профессор Николай Никанорович Глубоковский

Книга Деяний св. апостолов

Книга Деяний св. Апостолов имеет

Положение и Значение в новозаветном каноне

соответственно объективным историческим требованиям. Она открывается таким вступлением: «первое убо слово сотворих о всех, о Феофиле, яже начат Иисус творити же и учити, даже до дне, в он же заповедав Апостолом Духом Святым, их же избра, вознесеся» (Деян. I, 1–2). Этим категорическим предупреждением «второе» писание св. Луки приводится в прямую связь с «первым», как непосредственное приложение к нему. Отсюда точно и безошибочно определяются его место и достоинство. Раннейшее повествование было посвящено подробному и всестороннему изображению дел и учения Христа Спасителя до завершения искупительной миссии в вознесении. Тут подвиг Господа был вполне законченным, достигшим своего всецелого обнаружения и безусловного исторического раскрытия. Созидание уже оказывалось фактом прошлого, не требующим и не допускающим какого либо фактического или историографического добавления, но наряду с этим не менее справедливо и необходимо, что если спасительное благовестничество Искупителя имело божественную силу и соответствующую действительность, – а это неоспоримо, – то у него непременно должно быть равное будущее в смысле продолжения, развития и утверждения. Доброе дерево не могло не принести плод – и, разумеется, – по роду своему. В таком случае для дальнейшего процесса обязательно по самому существу, что он идет в духе служения Христова, для чего нужны лица, которые бы усвоили его и были авторитетно уполномочены на эту миссию.

Таков неизбежный вывод, удостоверяющий, что «второе слово» к Феофилу занимается именно этою стадией христианского действия в истории и дает нам подлинную картину того, как закреплялось в мире основанное Господом избавление, получая свойственную ему реализацию на земле. Посему в книге Деяний мы находим историю возрастания уже созданного царства Божия в его нормальном и предначертанном течении, хотя бы и сверхъестественными средствами, достойными энергии и благодати Христовой. В этом своем качестве рассматриваемый труд является драгоценным звеном в цепи священных новозаветныхпамятников, поскольку захватывает важнейшую сторону подвига Христова. Последний не был бы совершенные и всецелым, если бы он замыкался в личности самого Искупителя и не обнаруживал всей своей возрождающей и обновляющей мощи среди людей, на которыхон и был рассчитан специально. Иначе получилось бы с несомненностью, что Христос туне умре(Гал.II,21). Подобно сему и письменное возвещение должно было представить фактическое применение основоположительных начал христианского возрождения. Все это мы полностью и находим в книге Деяний. Тут она прямо и органически примыкает к Евангелию и неразрывна от него, как и фактически эти моменты следовали один за другим. Естественно, что священный писатель называет свое новое творение „вторым словом», которое чрез это приобретает в новозаветном каноне место соответственно реальному ходу вещей, показывая нам распространение и возобладание во вселенной таинства искупления людей благодатью Христовой.

Эту идею должно прежде всего выражать

Наименование книги «Деяний Апостолов» адекватно ее содержанию

Спасительная жертва была принесена Сыном Божиим. Он есть единый устроитель благодатного примирения, а по тому самому и единственный собственник всех даров христианского наследования. Понятно теперь, что другие могли приобретать только от Него и через Него. По этой причине и сообщение благ Христовых предполагает лиц, уполномоченных Господом и наделенных специальными средствами. Таковыми были только ученики Христовы, которые – по предречению – восприяли обетование Духа, продолжающего искупительную миссию Сына на земле. Лишь Apostolorum erat proprium praedicare(Hilari in Matth. X, 9 ad vers. 30: M. lat. IX, 965). Значит, поступательное движение благовестия Христова непременно должно быть апостольским, как это необходимо в деле Божием.

Здесь и вполне законное основание для названия данной священной книги Πράξεις τῶν Ἀποστόλων. Неизвестно с точностью, когда именно оно появилось. Иоанн Златоуст как будто допускает его изначальность, говоря (in princ. Act. I, 3: M. gr. LI, 72): «Павел, имевший благодать Духа, не пропустил надписи на (Афинских) алтарях, а ты проходишь без внимания заглавия Писаний. Он не пропустил того, что начертали Афиняне – идолослужители, ты же не считаешь необходимым и то, что написал Дух Святый». Однако в цитованном пассаже мысль выражена слишком догматически – в применении к ходившему тогда тексту, а не в виде исторического известия, отголосков которого нигде не встречается у св. отца в других местах. Но, во всяком случае верно, что это есть древнее обозначение, вызвавшее очень ранние апокрифические подражания (напр. «Деяния Павла и Феклы» II в. и, может быть, от конца I-го) и иногда с буквальностию транскрибировавшееся в старинных переводах (сирийском, bohaїrica, армянском-эрпенианском) и даже у латинских комментаторов (in libro Praxeos vel Praxeon у Илария in Matth. XIV, 20: M. lat. IX, 1000).

Принимая этот факт, многие находят указанный титул не соответствующим содержанию, поелику в самой книге рассказывается только об Апостолах Петре и Павле, из которых второй не принадлежал к лику XII-ти, хотя и занимает Дееписателя преимущественно; о прочих упоминается кратко и о большинстве их сохраняется голое имя. Это недоумение достаточно серьезно, ибо – при его неразрешимости – мы должны будем согласиться, что или сам Лука не сумел справиться со своею задачей, дав вместо целого нечто фрагментарное, искаженно освещающее события, или Церковь неправильно поняла апостольское произведение, сообщив ему несвойственный смысл. Для устранения этих принципиальных затруднений обыкновенно ссылаются (Rud. Comely; И. П. Николин, Деяния святых Апостолов, Сергиев Посад 1895, стр. 172– 173), что в авторитетных кодексах читается не αί πρά ξεις τῶν αποστόλων, а лишь πράξεις αποστόλων: так В (в подписи), D и др., св. Афанасий (epist. fest. 39: М. gr. XXVI, 1177, 1437), Иоанн Златоуст (in princ. Act. I, 3: M. gr. LI, 71), Евфалий. Это название будет уже обозначать просто «Деяния апостольские» – без нумерического определения описываемых лиц, а апостольское достоинство окажется общим, нарицательным для всех «посланников» Евангелия, не ограниченным по приложению только к избранному сонму приближенных учеников Господних.

В этом толковании есть доля вероятности, но едва ли ее предполагали и ничуть не выражают прямо вышеприведенные вариации в греческих текстах. А затем подобное понимание совсем не исчерпывает всей глубины предмета и потому не отвечает предъявленному им требованию. Мы знаем, что «Деяния» изображают распространение царства Христова в мире чрез авторитетных по своему званию и уполномоченных служителей Господних, а таковыми были и оставались только и единственно XII-ть «предних». Св. Лука противоречил бы сам себе и набросил бы догматическое сомнение на весь этот величественный процесс, если бы – вопреки существу задачи

–  сосредоточился особенно лишь на второстепенных его двигателях, между тем принципиально изыскивалось, чтобы тут выступали не просто достойные продолжатели, а неоспоримые заместители Христовы. Посему историограф непременно должен был разуметь Апостолов в собственном и строжайшем смысле, дабы оградить ход развития христианской Церкви неотразимыми удостоверениями, что распространение и утверждение благовестия Христова совершались по его нормам, в его духе и силе. Заглавие книг и должно констатировать со всею категоричностью, что это – истинно «Деяния самих Апостолов», приближенных ко Христу и лично Им посланных на вселенскую проповедь. Сколько из них живописуются и какие подвиги рисуются? – тут совсем иной вопрос. Важность не в количестве, а исключительно в самом принципе, что дело Христово строилось руками верных рабов Христовых. Именно такая идея господственно занимала мысль писателя, почему он пунктуально сообщает о восполнении лика XII-ти и в кандидаты на место отпавшего Иуды допускает только «одного из тех, кто находились при них во все время, когда пребывал и обращался с ними Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от них, был вместе с ними свидетелем воскресения Его» (Деян, I, 21–22). По этой причине и самое избрание совершилось изволением Духа по жребию. Но раз тут все сводится к наглядному оправданию принципиального тезиса, то в его конкретном фактическом раскрыты состояла и вся историографическая задача. Для нее нимало не требовалось, чтобы зарегистрированы были все деяния всех, как этого не нужно было и для Евангелий, по заявлению св. Иоанна Богослова (XXI. 25; XX, 30). Необходимым оказывалось единственно то, чтобы апостольская история была изображена соответственно внутренней ее цели, а последняя сводилась к Евангельскому возвещению в Иерусалиме, во всей Иудее и Самарии и даже до края вселенной (Деян. I, 8). поелику в начале особенно выделяется Апостол Петр, – отсюда вполне естественно, что ему и посвящено здесь наибольшее внимание, при чем молчание о других достаточно убеждает, что они тоже подвизались в одинаковом духе, хотя бы менее заметно и не столь ответственно; рассказ о них не прибавлял бы ничего существенного, загромождая книгу разнородным фактическим материалом и этим даже затемняя несколько доминирующую идею. Во второй и большей части Деяний всюду рисуется пред нами св. Павел, не принадлежавший к сонму XII-ти. Устроением Божиим ему суждено было достигнутьдо «последних земли», – и в этом вполне законная причина, что дальше мы читаем у Луки только почти о Павловом благовестничестве. При всем том деятельность Апостола исходит от «предних», регулируется ими и утверждается на согласии с их авторитетом, как и сам Павел лишь единением и тожеством с ними ограждает свое полноправное достоинство. Будучи «сосудом избранным» (Деян. IX, 15) «ни от человек, ни человеком, но Иисус Христом и Богом Отцем» (Гал. I, 1), он все-таки исполнял всю свою великую миссию во всецелой солидарности со столпами Церкви, от них получил санкцию «свободного» служения у язычников и им же доставлял отчеты, подчиняясь общецерковной дисциплине в интересах христианского блага. Значит, и тут мы имеем деяния собственно апостольские, ибо они идут от апостольского источника и совершаются мужем, несомненно, апостольским, хотя он и не был «самовидцем» Господа в течение Его земной жизни.

При таком понимании, обоснованном принципиально и фактически, наименование книги будет точно совпадающим с ее содержанием и снова показывает нам, что в ней автентично воспроизводятся труды полномочных преемников подвига Христова в смысле непосредственного применения спасительного искупления при созидании царства Божия в мире. В подвигах посланников мы должны находить и видеть осуществление заветов Пославшего, поелику они бесспорные Апостолы Христовы. Посему и «второе слово» Луки – изображением апостольской проповеди в лице ее главнейших носителей – представляет нам дальнейшую стадию в историческом раскрытии благодатного избавления Христова. Этим определяются

Цель и характер апостольской историографии

Если вышесказанное несомненно теперь с разных сторон, то и самая задача являлась исчерпанною, когда дело Христово получало совершенное развитие и обеспеченную прочность. По существу предмета, тут нужно было всецелое фактическое закрепление заветов Господних, их неискоренимое внедрение в строй мировой жизни. Раз это достигнуто, – тогда нормальный процесс христианского процветания оказывается обеспеченным по своей непрерывности и возрождающему влиянию на умы и сердца людей. Раскрыть это движение от силы в силу – такова только и была главнейшая цель Дееписателя. Он берется за труд лишь потому, что тут вопрос идет о спасительном оживотворении вселенной благодатью Христовой, которая по самой своей природе не могла оставаться замкнутою в себе и обязательно должна была обнаруживать свое божественное действие. Естественно, что фактическое напоминание об этом являлось всего менее холодным и бездушным фотографированием, но направлялось к тому, чтобы посредственно воспитывать читателей в благотворном смысле. История евангельской проповеди сама переходит в проповедь и призывает к подножию креста. И св. Лука ясно выражает это внутренние намерение, когда книгу Деяний называет «вторым словом» и приравнивает к «первому», где точным и беспристрастным воспроизведением событий он желал достигнуть, чтобы «Феофил узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен» (Лк. I, 4). Здесь историческое изображение приобретает глубоко назидательный характер, а частное посвящение гарантирует распространение чрез верные руки надежного и авторитетного сановного магната. Разумеется, и для сего не требовалось хронографической пунктуальности, поскольку убеждения утверждаются не на количестве фактов, а на их принципиальном достоинстве. Тоже вполне Бесспорно и для апостольской историографии – лишь с перенесением персональных применений на всю читающую массу. В этом пункте увещательно-миссионерские стремления Луки органически сходятся с его объективно-историческими планами. Последние для нас совершенно очевидны и бесспорны. «Деяния» прямо считаются вторым творением по сравнению с Евангелием и по тому самому должны продолжать его, давая нам картину распространяющаяся искупления Христова. А оно было рассчитано на спасение всего мира, почему и повествование не имеет нужды распространяться дальше момента утверждения христианства в господствующем центре тогдашней «вселенной». Но, будучи исключительно делом Божиим, это избавление -соответственно своему началу- может созидаться только по божественному полномочию чрез богоизбранных совершителей. Понятно, что эта история является всецело апостольскою, поелику именно Апостолы были преемниками даров и служения Господа, исполняя свою благовестническую миссию осуществлением заветов Христовых. Как фактически строилось на земле царство Божие средствами божественными чрез богопосланных вестников? – на этот вопрос и отвечает нам обстоятельно Дееписатель своим историческим рассказом, в чем неотразимо убеждает

Содержание книги Деяний

Она имеет свое оправдание в том, что воскресением. Господа еще не закончилось спасительное промышление Божие о человеке, – и на трепетное ожидание, «не в сие ли лето восстановляет Он царство Израилево», слышится от Него решительное отклонение подобных нетерпеливых надежд: несть ваше разумети времена и лета, яже Отец положи во своей власти (Деян. I, 6 –7). Это скрыто в неведомых глубинах премудрости Божией; ученикам же предлежало пока продолжать дело Учителя, – конечно, в Его духе и силе. Поэтому-то в начале мы и видим их неотступно пребывающими при Господе и до самого момента вознесения поучающимися касательно судеб царства Божия, которое они должны были распространять и утверждать в мире. Для сего Апостолы были ранее призваны самим Иисусом Христом и ныне получили в этом смысле прямые повеления от Него, но с решительным условием – ждать в Иерусалиме «обетования Отчего» для открытия своей благовестнической миссии (I, 2–11). В этом сознании своего предназначения они со смиренною молитвой приготовляются к столь великому подвигу и, не предвосхищая своевольно намерений Божиих, по слову Апостола Петра, заботятся лишь о восполнении своего сонма избранием – вместо Иуды-достойнейшего заместителя, какой будет указан свыше. Это был Матфей (I, 12 – 26), удовлетворявший всем предъявленным «знамениям Апостоловым» (2Кор. XII, 12). Но и теперь они не активны, потому что еще не восприяли обетованного Духа. Только в день Пятидесятницы в обильном Его излиянии им сообщены были все потребные средства, – и отселе открывается их благовестническое служение чудодейственно – успешной проповедью св. Петра, а внутреннее созидание формирующейся Церкви обнаруживается всецелым единением ее членов во всем (II-я гл.). Внешнее расширение ничуть не идет за счет внутреннего укрепления и органического развития, – и христианская жизнь – покоряющим благоуханием чистоты, святости и любви – фактически способствует благовестническому слову. Неудивительно, если затем и сила Божия совершается в немощи человеческой при исцелении хромого в храме; не менее понятно, что Апостолы стараются привлечь к ней соплеменников, рекомендуя им путь покаяния за свое отречение от Праведного и за богоубийство, для чего они должны возвратиться к великим обетованиям пророческого прошлого, исполнившимся на воскресшем Христе (III-я гл.). Но благая воля Божия требует доброй воли человеческой и вызывает инстинктивную оппозицию злой. Синедрион налагает запрет на уста Апостолов, а они с сугубым дерзновением взывают к Богу и преуспевают великою благодатью (IѴ40;-я гл.). Не задерживает этого роста и единичное уклонение Анании и Сапфиры, поелику немедленно пресекается судом апостольским, который свидетельствовал, что идеал Христов сохранялся в неприкосновенности и теоретически и практически. Благодатный прогресс идет быстрыми шагами и преодолевает все преграды уз и бичеваний (V я гл.). Отныне дело Божие становилось и человеческим, приобретая прочную организацию в институте «семи», которые и сами принимают плодотворное участие в Евангельской проповеди (VI-я гл.). Так из немногих членов постепенно составляется христианская община с определенным устройством, гарантирующим ее земное процветание и неослабное возрастание. По своему божественному существу она является грозною и опасною величиной для всего наличного, глубоко фальшивого уклада, потому что желает уже не просто уживаться с ним, а стремится вытеснить устаревшее разложение, заместить и поглотить его. Ревность Стефана, громко выразившего эти намерения, открывает глаза начальникам иудейским, и лютою смертью платят они за свою неминуемую беду, ничуть не отвращая ее (VII-я гл.). Основание положено твердое, и разрушить его невозможно. Посему и злобное противодействие фактически сопровождается экстенсивным распространением благовестия по Иудее и Самарии. Для христианства начинается новая эра обширнейшего служения по Евангельскому рвению Апостолов и «диакона» Филиппа, приобщающего к избранному стаду вельможного евнуха из далекой Эфиопии (VIII-я гл.).

Все предуказывало, что скоро благовестие должно открыться пред лицом всего света, не стесняемое национальными и географическими рамками. И в это время Господь предуготовляет Себе достойный сосуд благодати обращением к своему имени «гонителя» Савла (IX, 1–30) и обеспечивает простор для его вселенской миссии предварением ее в провозглашении Евангелия в Палестине (IX, 31 – 43) и – особенно – чрез призвание Корнилия (X-я гл.). Крещение язычника – помимо врат прозелитизма было тогда необычайным фактом, возбудившим большие недоумения даже во св. Петре, но тут была такая принудительность божественного повеления, что всем пришлось согласиться: убо и языком Бог покаяние даде в живот (XI,1–18). Так открывалось место для создания чисто языческой Церкви, которая и действительно возникает скоро в Антиохии Сирийской и – трудами Варнавы и Савла – достигает такого влияния и настолько цветущего состояния, что входит в общение с Иерусалимскою и помогает ей в материальных затруднениях (XI, 19–33). Между тем и там, несмотря на тираническое преследование светской власти, слово Божие росло и множилось, (XII-я гл.), – и это служило явным знамением его всепобеждающей благодатной мощи. Понятно, что теперь и нужно было предоставить ему всецелый простор, почему, согласно божественному внушению, в Антиохии составляется план обширного миссионерского путешествия, официально возложенного на Варнаву и Савла. Они, «быв посланы Духом Святым», проходят Кипр, Памфилию и Ликадонию и – с радостным чувством благословенного успеха – возвращаются обратно (XIII – XIV-я гл.).

Опыт этой миссионерской практики был поразительный. Благовестники неизменно держались принципа, что спасение предлежит первее всего Израилю, а потому всегда и преимущественно апеллировали к иудеям и старались действовать через синагогу. Но при этом со всею неотразимостью выяснилось, что «огрубело сердце людей сих и ушами они тяжко слышат». Евангельская проповедь чаще вызывала в них раздражение и злобу, язычники же принимали ее с пламенною готовностью и всюду обнаруживали плоды веры. Не предрешая судьбы народа Божия, можно было с несомненностью утверждать, что – пока и в массе – эллинская почва и больше нуждалась и лучше приспособлена для Евангелия. Эго был величайший факт христианской истории. Его исключительная важность несомненна уже по самому принципиальному смыслу. Оказывалось, что иудейские прерогативы нимало не способствуют скорейшему усвоению христианского искупления, а языческое «безбожие» не мешает глубине и стремительности в восприятии этих благ. Отсюда вытекало с неизбежностью, что нет необходимости налагать на эллинов иго иудейского законничества и польза евангелизации скорее требует обратного метода. Приближался радикальный и решительный кризис, – и христианская мысль, естественно, останавливалась перед ним в раздумье. Сомнения немощных и возражения упорных были лишь внешним поводом к авторитетному и окончательному рассмотрению этого вопроса, который и был подвергнут обсуждению на Апостольском соборе (XV, 1–34). Результат был благоприятный для язычников, ибо Апостолам угодно было не возлагать на них стеснительного законнического бремени.

Здесь заключалось прямое благословение языческой миссии, которая и раскрывается теперь во всей своей силе. Но еще ранее на этом поприще особенно выдвигается св. Павел, и успешность его благоплодного делания была ярким знамением божественного избрания данного лица на этот Евангельский подвиг со всеми правами апостольства Христова. Естественно, что дальше именно на нем и сосредоточивается все внимание Дееписателя, поелику «свидетельство» Палестинское считается законченным и обеспеченным в той мере, насколько это предопределено Господом. Однако допущение в Церковь язычника не равняется еще изгнанию иудея и всего менее позволяет забывать о последнем в миссионерской работе. Поэтому и св. Павел сначала направляется в прежние области и старается не выступать за пределы Малой Азии и вообще держаться Эгейского побережья309. Его заветным пунктом была Асия с знаменитым Ефессом. Но Дух не допускает благовестника даже в Вифанию и приводит в Троаду к берегам желанного моря, за которым находится центр эллинского блеска и языческого мрака. Оставалось сделать еще один шаг, – и все-таки великий миссионер только после особого указания садится на корабль, плывущей в Македонию. Впрочем, и на этой чисто эллинской почве он, прежде всего, взывает к своим соплеменникам и лишь при упорстве их переносить свое слово к язычникам. В Филиппах, Фессалонике, Верии – везде он встречает оппозицию иудаизма и пожинает богатые плоды среди эллинов. Афиняне не были ни исключением из этого правила, ни опровержением такого опыта. Своим скептицизмом и индифферентизмом они показали не более того, что утонченный ум и высокое знание – подобно еврейской привилегированности – не служат благоприятным условием к получению спасения и по своей самодовлеемости иногда являются препоной, хотя сами по себе и не содержать чего либо эссенциально враждебного. Это видно с отчетливостью на примере просвещенного Коринфа, где около двух лет с успехом трудился св. Павел. Он с радостью усматривает в этом великое благословение Божие и, не останавливаясь в Ефессе, спешит в Иерусалим на праздник, чтобы поделиться своими вестями с церковью материю (XV, 35-XVIII, 22). Подкрепленный и ободренный братьями, св. Павел устремляется теперь в Асийскую митрополию, дабы возжечь там немерцающий и неугасающий светоч для всей Малой Азии. Его трехлетняя деятельность имела чрезвычайное влияние и в корне потрясла там все исконное богопочтение. Неистовый бунт, поднятый среброковачем Димитрием, не мог уничтожить следов благовестнической энергии, ибо удаляющийся Апостол оставил после себя верных и испытанных учеников, способных и достойных продолжать спасительную миссию. Сам же он совершал благовестничество в Елладе и Македонии, из Филипп возвратился в Троаду и чрез Милит морем достиг Птолемаиды, откуда отправился в Иерусалим (XVIII, 23 – XX, 16).

Радушный прием братьев укрепил его дух, и он не без удовлетворения мог окинуть испытующим взором все свое благовестническое течение. Пред ним восставали отрадные картины повсюдного оживотворения лучами восшедшего солнца правды, которое, разливаясь повсюду, не допускало и не терпело ослабления в силе и благотворности своего света. В этом отношении были все ручательства счастливого будущего с полною надеждой на возрастающую экстенсивность благовестия Христова. С другой стороны, и почва оказалась весьма благодарною. Она охотно и глубоко принимала христианские семена, которые, естественно, должны были приносить плод по роду своему. Следовательно, и с этой точки зрения не предвиделось опасности, а в таком случае было несомненно, что здесь Евангелие насаждено прочно, и все дело теперь в продолжении, достаточно Бесспорном по множеству верных учеников. Нужно было искать нового поприща и при том в специальном месте, чтобы оно было центральным для обширнейших областей и служило удобным средоточием для христианской миссии. В этих интересах св. Павел уже давно решил, что ему подобает и Рим видети (XIX, 21). Это значило обратить гражданскую столицу тогдашнего мира в митрополию христианской евангелизации, воздействовать чрез вечный город по всем концам земли и постепенно преображать весь порядок жизни. Тогда наступило бы всецелое увенчание апостольского подвига. Но если и прежде всякий момент миссионерского расширения совершался по воле Божией, то тем более подобное грандиозное предприятие не могло строиться на одних человеческих соображениях. Так и вышло фактически – вопреки всем обычным расчетам. По совету предстоятеля Иерусалимской церкви, Апостола Иакова, и для устранения иудаистических подозрений и злоупотреблений – св. Павел принимает участие в назорейском обете; однако этот акт благожелательного снисхождения вызвал лишь бурный мятеж. Критическое напряжение уже достигало крайней остроты, и христианские вожди стремились разрешить его в пользу независимого Евангелия, показав на примере его глашатая, что они ничуть не ведет к ренегатству и отвержению Израильских обетов и благочестивых религиозных обычаев. Этим у врагов отнималась последняя опора для благовидной борьбы, и они, предвидя свою гибель, поспешили устранить ее бунтарским способом. В этом вся разгадка неожиданного и рокового эпизода. Апостол попадает в крепость и мужественно защищается пред синедрионом, причем Бог открывает ему, что таким именно путем осуществится его великое намерение «свидетельствовать и в Риме». Преступный замысел иудеев вынуждает тысяченачальника препроводить арестованного из Иерусалима в Кесарию, где из-за проволочек алчного Феликса он томится два года. При Фесте процесс повернулся быстрее, но св. Павел, как римский гражданин, потребовал непосредственного суда Кесариева и, исповедав свою веру пред Агриппой и Вереникой, был отправлен в Италию. Узы тяжелые содействовали Апостолу к обнаружению нечистоты его врагов и дали ему немало случаев и поводов возвестить имя Христово пред теми, кто фактически не мог, или не хотел и не расположен ь был слушать об этом. Долгое и опасное плавание тоже не лишено было проявлений силы и милости Божией чрез св. Павла, почему он прибыль в Рим не без доброй для него рекомендации со стороны сотника пред высшим начальством. И «воевода» сразу позволил узнику жить особо при охране одного воина. Свобода слова осталась за ним всецело, – и он немедленно делает попытку привлечь иудеев к «надежде Израилевой». Косность соплеменников снова обнаружила пред Апостолом, что «спасение Божие послано язычникам». И, без сомнения, эта уверенность его вполне оправдалась, когда в течение двух лет он всем приходящим проповедовал царство Божие и учил о Господе Иисусе Христе со всяким дерзновением невозбранно (XXI, 18-XXVIII, 31).

Заветная цель стремлений св. Павла была достигнута, а вместе с этим естественно прерывается и повествование о нем, показывая своею идейной и литературной закругленностью

Фактически-художественный объективизм изображения и законченность книги Деяний

Всматриваясь в движение дееписательского рассказа, мы не можем не заметить в нем строгой последовательности и гармонической преемственности в расположении отдельных моментов при единстве основной идеи, проходящей через все писание. Речь идет о влиянии христианства, как возрождающей и всепобеждающей силы, – и мы с необходимостью ожидаем изображения источников и свойств ее, внутреннего строения и внешнего облика. Это и дается нам на самых первых страницах книги Деяний. Но эта сила – абсолютно спасительная и потому органически требует приложения к другим для проявления своей мощи и для сохранения своего природного достоинства. Соответственно сему она и фактически сразу же начинает работать в указанном направлении. Ближайшее и наиболее сродное, конечно, бывает первейшим объектом ее активности, а спасительность предохраняет от насильственного притеснения и нагнетательного подчинения. И мы знаем, что христианство прежде всего обращается к иудейству и все время старается не прерывать связей с ним. Однако упорное противоборство всегда вызывает отклонение энергии в иную сторону, где она находит подходящий материал, чтобы в благоприятной сфере развернуться во всем блеске и величии. Натурально, что – по причине оппозиции Израиля – Евангелие переходит за черту Иерусалима и постепенно прокладывает свой путь в мир языческий, дабы потом приобрести там исключительное господство. В общем и существенном – пред нами рисуется картина проповедания иудейского и языческого, и отсюда две главнейшие части повествования, живописующие 1) борьбу за иудеев, ради обетованно обеспеченной им евангелизации (I-XV, 34), и 2) победу благовестия в язычестве (XV, 35 сл.). Если же обоснованный разрыв с родною средой невозможен без усердного, хотя бы и горького, опыта и если успешного перенесения на чужую почву не бывает без предварительной подготовки, то эти стадии не менее необходимы в изображении, чем и в жизни. Так получаем в первой половине два отдела, представляющие устроение церкви Палестинской (I – VIII, 4) и постепенное перенесение христианской проповеди к народам языческим (VIII, 5 – XV, 34). Последнее случилось, разумеется, потому, что эллины оказались особенно восприимчивыми к Евангельскому слову и его благодатному влиянию. Тогда именно между ними благовестие и развивается с поразительною напряженностью, которая – при данных условиях – обязательно достигает свойственного торжества. Понятно теперь, что и языческая миссия раскрывается в двух периодах 1) утверждения (XV, 35 – XXI, 16) и 2) окончательного торжества (XXI, 17 сл.). Течение христианской истории до точности совпадает с заповедью Спасителя, чтобы Апостолы были свидетелями Ему в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли (I, 8). При всем том это не есть намеренное и тендециозное приспособление писателя ко взятой формуле, поелику все покоится на самом свойстве рассматриваемого явления, в котором все моменты непременно должны следовать именно в этом порядке. Можно сказать, что исторические события располагались согласно обетованию Господа и смотреть на это с разных точек зрения, но решительно нельзя отказать историографу в полнейшем и нелицемерном объективизме. В этом отношении св. Лука всячески безупречен, раз он только раскрывает и показывает истинную сущность предмета. Таким способом с безусловною бесспорностью оправдывается и его специальная цель, коренящаяся во внутреннейшей глубине воспроизводимого исторического события. Спасение Божие совершается лишь волею и силою Божией: – этот тезис с ослепительною яркостью освещается у Дееписателя, поскольку у него мы с наглядностью видим, что все происходит сообразно верховным планам. Божественное в своем основании и Основатель, – христианство оказывается одинаково божественным и в своем распространении, как несомненно и то, что оно чуждо всякого эгоизма – даже в смысле самосохранения, преисполнено безграничной благостности и потому немедленно начинает функционировать везде со свойственною животворностью.

Но в таком случае должно быть здесь и повсюдное божественное посредничество, потому что человеческое, само по себе, не в состоянии создавать и нормировать Божие. В равной мере очевиден и этот фактор по достоинству самых деятелей на всех ступенях первохристианского развития. Преемство искупительного служения было вручено Апостолам, а им предстояло привлечь к благодати иудейство и язычество. Значит, в обоих пунктах требуется апостольское верховенство. И на первых порах всюду предносится нам величественная личность св. Петра, сильного в слове и в деле, полагающего основание, обеспечивающего продолжение, отыскивающего новые пути, направляющего и благословляющего подвиги других. Без его соизволения не совершается ничего, и вместе с Иоанном он низводит Духа Св. на обращенных Самарян и обходит окрестные области. О прочих Апостолах мы слышим мало, но для нас принципиально и единственно важно, что не отмечается ни малейших разногласий, почему мы вынуждены думать, что благовестники работали солидарно, усердно и успешно. Итак: исключительное апостольское участие в этой сфере удостоверено с фактическою неотразимостью. Тоже истинно и для эллинской евангелизации. Она предваряется в крещении Корнилия св. Петром и зарождается в Антиохии по авторитету и под контролем Иерусалимского братства (Деян. XI, 22 сл.). Очевидно, его одобрение необходимо мыслится и в развитии языческой миссии чрез Варнаву и специально приглашенного Савла и громко сказывается в соборно-апостольском признании ее совершенной равноправности с Палестинско – иудейской. Потом она почти целиком переходит в руки св. Павла, для которого уже самые обстоятельства призвания свидетельствовали о его божественном посланничестве, тожественном по достоинству с апостольством «предних». Поэтому-то и de facto у него существовало непрерывное и тесное общение с «самовидцами», – и душей и сердцем они участвовали в его подвиге. Следовательно, и с этой стороны Бесспорно божественное посредничество в эллино-христианском благовестии чрез апостольство Христово. Действительность гармонически отвечает своей внутренней идее и раскрывает ее, сама утверждаясь на этом в своей нормальной реальности.

Здесь опять находит свое незыблемое оправдание главнейшая тенденция св. Луки – показать апостольское строение христианской истории в ее распространении по миру языческому. И опять эта законченность приобретается совсем не искусственно, ибо не идет в разрез с фактическим положением вещей, а прямо и всецело вытекает отсюда. В этой истине наглядно убеждает самое свойство событий, что они во всем верны себе, всегда выражают свою норму, бывают именно тем, чем должны быть. Правда, весь рассказ группируется тут около двух лиц – Апостола Петра и св. Павла, – и они доминируют над всем и в жизни, и в ее изображении. Таков обычный прием всей древней и наилучшей историографии, что она преимущественно сосредоточивается на отдельных выдающихся фигурах и к ним стягивает все многостороннее движение во всех его фактических перипетиях. Своим повествованием такого характера Дееписатель только лишний раз подтверждает свою исконную славу широко просвещенного и литературно образованного человека, владеющего достаточными запасами и хорошею техникой историографического творчества, высокого по изящно-правильному стилю и по научной обработке материала. Впрочем, и в этом отношении он далек от искусственной тенденциозности и значительно превосходит своих «светских» предшественников: у последних не редко замечается насильственность повествовательной концентрации с незаконным возвышением одних героев и несправедливым унижением других до бесследного вытеснения народных масс, играющих лишь безличную арифметическую роль, а у Луки нет ничего подобного даже в приблизительной степени. Мы видим там верующих (Деян. II, 44. III, 32. V, 14), которые взаимно бывают «братьями» между собою, не исключая Апостолов (VI, 3. XI, 1, 29. XII, 17. XV, 7, 13, 32, 33, 36. XVII, 10, 14. XVIII, 27. XXI, 7, 17, 20. XXVIII, 14, 15), крайне редко слышим об учителях (XIII, 1), как и о друзьях (XXVII, 3), затоο постоянно встречаем собрание учеников (I, 15 – 16. VI, 1, 2. IX, 26. XI, 26, 29. XV, 10. XVI, 1. XVIII, 27. XIX, 1, 9, 30. XX, 1, 7. XXI, 4, 16), которые во всех церковных делах активны не менее пресвитеров (XI, 30. XV, 2, 4, 6. XXII, 23). Это – органически сплоченное и неразрывное братство, служащее не просто фоном или механическим орудием для руководителей, а их основою и опорой. В этой перспективе, Петр и Павел являются лишь primi inter pares, ибо не имеют своей собственной силы или благочестия (III, 12), но одинаково получают все из общего источника в Боге. Поэтому, выступая вперед по своему ответственному подвигу, они ничуть не занимают всей картины и рисуются на ней среди равно святых по благодати (IX, 13, 32). И фактически мы повсюду находим их в свите единогласных и активных помощников на ниве Христовой. Тут – характерно иллюстрирующие типы, тем самым удостоверяющие наличность во всем церковном организме господствующего неизменного правила. В них наиболее рельефно отражается основной принцип апостольского созидания, соприсущий всем, – и вполне естественно, что их творческими подвигами св. Лука освещает свое коренное, догматическое воззрение, не требовавшее ни множества деталей, ни фотографической пунктуальности в воспроизведении каждой мелочи. И для сего были у него все фактические данные, поелику в самом ходе событий выдвигались зиждительными вождями Апостолы Петр и Павел. Через них Дееписатель показывает нам первохристианскую историю именно потому, что сама она реально сияла в них по своему чисто апостольскому строению в духе священных заветов и истинных начал Христовых, если все это особенно воплотилось в этих двух столпах, заставляя предполагать подобное и во всех остальных в качестве главнейшего свойства достойного христианина. Опять получается строгое совпадение цели и осуществления, причем историографический объективизм обязательно должен способствовать увещательным намерениям насчет утверждения через Феофила всех христиан в божественном учении.

В результате выходит, что христианство обрисовано у св. Луки с принципиальною и фактическою всесторонности. Будучи силою божественною, – оно и возрастает божественною мощью; поскольку же последняя спасительна и непреодолима, – ей покоряется вся вселенная в своих основах. В двухлетнем Римском проповедании св. Павла, без сомнения, точно оправдались его надежды, что – вопреки упорству иудеев – язычники услышат. Значит, теперь обнаруживалось здесь историческое торжество Евангелия и обеспечивалось непреходящее процветание благодати Христовой на земле. Достигнув этого предельного пункта, Дееписатель исчерпал свою догматическую задачу и немедленно прерывает свой рассказ в самый удобный момент. По внутреннему смыслу взятой темы ему не зачем было идти дальше, и его труд оказывается совершенно законченными. В этом принципиальном наблюдении мы приобретаем прочную опору для беспристрастного суждения о предполагаемых литературных планах автора. Издавна высказывалась догадка, будто по образцу греческих историков св. Лука думал дать своим читателям повествовательную трилогию, и только неизвестные нам обстоятельства помешали задуманному ее окончанию310. В новое время эту гипотезу особенно старался аргументировать и сделать научною аксиомой проф. W. М. Ramsay311 не без успеха312. Он обращает внимание на термин (в Деян.I,1) τόν πρῶτον (λόγον), имея в соображении следующие особенности. По филологическим наблюдениям, санкционированным высоким авторитетом компетентного эллиниста Фридриха Бласса, в Κοινή и в новозаветном греческом языке почти совсем сгладилось различие сравнительной и превосходной степеней, почему первая стала выражаться положительной формой, и – значит – πρῶτος употреблялось вместо и с энергией πρότερος. При таком понимании Деяния будут просто позднейшей книгой по сравнению с предшествующей в Евангелии, как раннейшем труде св. Луки, и своим арифметическим счетом вовсе не требуют продолжения. В этом случае триадологическая идея падает сама собою. Но мы должны согласиться с Рэмсеем, что констатированное филологическое обобщение далеко не абсолютно и допускает значительные ограничения, а тогда и стиль Иоанна Богослова нельзя прямо применять к Дееписателю. Верно, что в речи Стефана τρῶτον (VII, 12) равняется πρότερον и по-славянски передано чрез «первее», однако это могло быть взято vertatim из евраистического источника. Наряду с этим не менее несомненно, что Апостол Павел, многократно пользующийся положительною степенью употребляет πρότερίν (2Кор. I, 15.) Евр. IV. 6. VII, 27), τό πρότερον (Гал. IV, 13.1Тим. I, 13), τήν προτέραν άναστροφήν(Еф. IV, 22). τάς πρότερον ήμέρας (Евр. X, 32), и его спутник утилизирует порядковое πρῶτοςв обычном смысле как в Деяниях (см. особенно XII, 10 διελθόντες δέ πρώτην φολακήν καί δεοτέραν), так и в Евангелии (II, 2. XI, 26. XIII, 33. XIV, 18. XVI, 5. XIX, 16. XX, 29). Тогда ничто не препятствует видеть в τόν πρῶτον λόγον «первое слово», которое по своему названию было бы непонятно, если бы не предполагало своего продолжения. Но последнее арифметически могло быть безграничным, а это в отношении литературной человеческой работы было бы совершенным абсурдом и фактически немыслимо. Посему необходимо признать общепринятую для подобных произведений продолжаемость, и такой для исторических трудов была трилогия. В этом случае Деяния оказываются второю книгой, которая следует за первой и отсылает к третьей, согласно историографической практике и норме. Все это правильно теоретически, но ничуть не принудительно для Луки313, поскольку не было абсолютным, для каждого непременным законом. По этой причине мы должны уступить, что филологически совсем не утверждается, будто автором сразу задумано было третье слово в качестве обязательной части. Τόν πρῶτον (λόγον)всецело смотрит назад, а не вперед, и делает единственно вероятным, что историческое повествование Луки было надписано Ό δεῦτερος λόγος. Несомненно, что рассказ Дееписателя прерывается для нас неожиданно, и мы ждем и страстно желали бы дальнейших сообщений о судьбе св. Павла. Должно прибавить к сему, что это лишь наше субъективное влечение естественной любознательности, но ею мы не вправе соизмерять богодухновенную новозаветную письменность. В этом отношении, она представляет чрезвычайно характерные особенности, устраняющие все наши нетерпеливые запросы. Настоящей биографии мы не имеем ни об одном из Апостолов, и отрывочные сведения передаются сухо и мимоходно по разным случайным поводам. Кроме Иакова Зеведеева – нет хотя бы беглой заметки о кончине их во всех новозаветных памятниках, и даже об Иоанне Богослове не сказано, где, когда и как он «прославил Бога» тою смертью, какая была предвозвещена ему самим Господом. Глухое и – часто – темное и противоречивое предание: – вот наш главнейший, почти исключительный источник в данной области. По всему видно, что в апостольскую эпоху мало интересовались личными событиями в жизни благовестников, так что и рано возникшая пытливость по этому предмету (напр., у Папия и Игизиппа) уже была не в состоянии восполнить громаднейших пробелов на этот счет определенными штрихами. В общем, традиция всегда опирается на новозаветные намеки и только развивает и разукрашивает их. В решительный контраст сему апокрифическая литература изобилует биографически-легендарными подробностями и иногда всецело исчерпывается ими. Ясный знак, что биографическая детальность совсем не интересовала священных писателей. И не трудно, кажется, угадать существенную и благословную причину. Новозаветные авторы изображают основание, распространение и утверждение на земле царства Божия. И фактически и по своей идее – последнее было всецелым делом Божиим, где всякое человеческое участие являлось вторичным, посредствующим и способствующим, творящим повеленное, но ничего не производящим своими силами и заслугами. Индивидуальный элемент необходимо и неизбежно стушевывался чуть не до полного устранения, чтобы тем ярче выступала во всем воля Божия, совершающаяся в немощи человеческой. Последняя служит только агентом силы Божией и захватывается лишь по связи с нею, а никак не более и не далее. С этой точки зрения, продолжение рассказа о великом Апостоле языков было и излишне и не нужно для благовестнического дела. Сколько мы знаем по Пастырским посланиям, – последующее служение его было посвящено охранению и расширению прежнего, которое раскрылось вполне и заложило прочные и незыблемые основы для нормального развития жизни церковной по заветам Христовым. В таком случае этот период носил больше личный характер и прямо подпадал формуле св. Иоанна Златоуста: εί καί Παῦλος ήν, αλλ᾿ ἄνθρωπος ῆν.

Понятно теперь, что своею богодухновенной мыслью Дееписатель всего менее располагался к изданию воображенной третьей книги, – и ее, вероятно, не существовало даже в проекте314. Тогда будет несомненною и законченность Деяний. Они имеют целью изобразить повсюдное распространение божественного спасения по плану божественному и в совершенстве достигают этого результата чрез объективное воспроизведение апостольской проповеди до мирового центра в Риме, Господу поспешствующу, и слово утверждающу последствующими знамении (Мрк. XVI, 20).

Это гармоническое совпадение идеи и осуществления лучше всего удостоверяет

Единство автора книги Деяний с устранением гипотез о механической компилятивности писания из разных источников315.

Самая мысль о последних не должна казаться странною или произвольной. Свящ. автор не раз оттеняет свое непосредственное участие в событиях чрез форму «мы»316, и тут невозможно усматривать (вместе с Baur, Zeller, Overbeck и др.) простой литературный прием в виду живости этих повествований и бесспорной добросовестности составителя. Этим, как будто, выделяется его личное знакомство от вторичного, приобретенного чрез разные пособия. Да и само по себе недопустимо, чтобы повествователь присутствовал при всех обозреваемых актах, почему вопрос о соответствующих поручителях возникает с необходимостью. Затем и в обработке материала легко усмотреть различную его группировку около нескольких выдающихся личностей, откуда непроизвольно рождается догадка об отдельных биографических опытах, своеобразно скомбинированных компилятором. Легко понять, что это было чрезвычайно удобным орудием для критики в ее тенденциозных построениях первохристианскую эпохи, и она поспешила воспользоваться столь благодарным средством с таким усердием, что ее история в отношении книги Деяний кажется страшной историей страданий317. Приведем главнейшее, чтобы обрисовались основные линии и существенные течения.

Уже Königsmnann (в Pott’s Sylloge commentt. III: De fontibus commentarium sacrorum, qui Lucae nomen praeferunt etc. 1798) – по аналогии с первой частью старался расчленить и вторую, a J. С. Riehm (De fontibus Actuum apostolorum, Trajecti 1821), усвояя последнюю Луке, находил в той многочисленные источники. Наука вступала чрез это на соблазнительно скользкий путь гипотез и мечтаний когда Schleiermacher (см. у Prof. Т h. Z a h n, Einleitung in das N. Т. II, S.2441:1) под «мы» предположил Тимофея, не совпадающего с редактором, который сводил воедино разные известия, о

чем он догадывался по пропускам в рассказах, по недостаточности связи и некоторым противоречиям, отражающим дисгармонирующие пособия. Е. Th. Mayerhoff (Hist. – krit. Einleitung in die Petrinischen Schriften I, Hamburg 1835) распространил авторство Тимофея на все писание и тем открыл простор для отыскивания материалов при работе этого позднейшего спутника Павлова. Нечто подобное видим у Е. A. Schwanbeck’a (Ueber die Quellen der Schriften des Lukas 1, Darmstadt 1847): «мы» он отожествил с Силой и окончательному издателю усвоял биографию Петра, риторическое сказание о Стефане и заметки о Варнаве (IV, 36 сл.; IX. 1 – 30 и XII, 25 – XV, 4). Fr. Bleek (в «Studien

und Kritiken» 1836), Ulrich (ibid. 1837, 1840) и W. M. L. De Wetle (Kurze Erklӓrung der Apostelgesfhichte, 1841) возвратились к идее Шлейермахера и прокладывали дорогу для Тюбингенских реконструкций с отнесением книги Деяний ко II-му веку. Даже непричастный к этому разрушительному направлению Heinrich Ewald принимал «иудео – христианские источники» в виде истории Петра (I -V. VIII, 5 – 40. IX, 32 -XI, 32) и истории Стефана-Савла (VI, 1 – VIII, 4. IX, 1– 31). Первое признал и Bernhard Weiss, который производил частнейшие расчленения и выделения на основании критерия вероятности и достоверности (см. Einleitung in das N. Т.). Η. H. Wendt (в Kritisch exegetisches- Handbuch – zur Apostelgeschichte – von H. A. W. Meyer, 7-te Aufl.) засчитывает за «мы» или Лукою все содержание с XIII-й главы и XI, 19 – 21. 27 – 28 и в раннейшем допускает письменный материал только для эпизода о св. Стефане. В общем, двойственность источников сначала проектировала и Голландская школа в лице, напр., W. Е. van Manen’a (PauIus, I: De handelingen der apostelen, Leiden 1890), который утверждал, что долгое время особо ходили "ДеянияПетра» (Ad. Hilgenfeld) и выросшие из путевого дневника «Деяния Павла», пока они не были слиты в компактное целое около 150 года. Martin Sorof (Die Entstehung der Apostelgeschichte, Berlin 1890) реишился ближе характеризовать разумеемые пособия: один-древнейший эллино-христианский, обязанный Луке и из первой части обнимающий I, 1 сл., рефераты о Стеране, о возникнозении Антиохийской церкви, о южно малоазийских путешествиях и восполнения к отрывкам с «мы», которые принадлежат уже Тимофею и носят иудео – христианскую окраску, отразившуюся и на всей композиции книги. Такое свойство «Деяний» Paul Feine (в «Jahrbücher für protestantische Theologie» 1890, I; Eine vorkanonische Ueberlieferung des Lukas in Evangelium und Apostelgeschichte, Gotha 1890) объясняет вторжением посвященного Петру иудео – христианского Иерусалимского сказания в цепь эллино – христианской повести, которая вполне не нарушается лишь с Xlll-й главы. Однако и теперь оставалось неопределенным точное взаимоотношение обоих течений. Эту задачу взял на себя Friedrich Soitta (Die Apostelgeschichtë ihre Quellen und ihr geschichtlicher Wert, Halle 1891). По его мнению, почти две трети всего состава падают на А, отличающийся живостью и правдоподобием и не без права почитаемый произведением Луки. Но он сильно пострадал от внесения иудео – христианских элементов из В с его пристрастием к чудесному и легендарному и стремлением приравнять Петра к Апостолу языков. Эта стихия преобладает в первой части (I, 4 – 14, 18 – 19. II. 1 –3, 5 – 6, 9 сл.. 43. IV, 35 сл. V. 1 – 11, 17 сл., 21 сл. VI, 8b – 15. VII, 1, 55 сл., 58b – 60. VIII, 1–3. IX, 3–31. VIII, 5 –40,36 – 43. X. 1 –43. XI, 1 – 18, 22 – 26. XII, 1 – 24), но довольно заметна и во второй (XIII, 6 – 12, 44 – 49. XIV, 3, 8–20. XV, 1 –4, 13 – 33. XVI, 20 сл.. 24–34. XVII, 6–9.XIX, 1b – 7, 11 – 19, 24 –41. XXI, 10 сл., 20b –26. XXII, 30 – XXIII, 10. XXVIII, 17 – 23). Такое переплетение обязано R = Redactor’y произведшему свою работу не без искусства, пожалуй, еще до конца 1-го века. Эта попытка только яснее показала, что с литературно критической точки зрения двух источников для нынешней композиции Деяний совсем мало, ибо позднейший редактор со своими привнесениями оказывается без руководств и материалов. Carl Clemen (Chronologie der paulinischen Briefe, Halle 1893, S. 58 – 161) изобретает уже целых четыре пособия: 1)Н. Η. = Historia Hellenistarum с известиями о Стефане (VI, 9 -VIII, 1b, не чуждыми позднейших интерполяций) и об основании Антиохийской церкви (XI, 19 – 21, 24а, 26); 2) Н. Ре = Historia Petri, обнимающая главы I – V. вводные в Н. Н. замечания (VI, 7 – 8, 11 – 15. VII, 37, 60. VIII, 2), сведения оСимоне маге (VIII, 4– 13, 18 – 24) и обращении эфиопского евнуха (VIII, 24 – 40); 3) Н. Ра = Historia Pauli с XIII-й главы, (впрочем, с редакторскими прибавками), опирающаяся, главным образом, на 4)I. Pa – Itinerarium Pauli, выступающий (в XVI, 10 сл. XX, 5. сл. XXVII, 1 сл.) под формулой «мы». Из этой реконструкции необходимо вытекает, что отдельные законченные повествования не могли сплотиться сразу в теперешнюю книгу, а должны были испытать много операций со стороны трех редакторов: a) первый R вставил в «истории Павла» фрагменты с «мы» и по местам приукрасил ее эпизодами чудесного характера (XIV, 8 – 18. XVI, 23b – 34. XVII, 19 – 33. XVIII. 12–17. XIX, 11 – 1 , 15–41. XX, 17 сл.); b) второй R) (Redactor judaicus) – между 93 и 117 годами – приложил немало старания в иудаистическом перекрашивании бывшего текста и довольно данных присоединил к нему в этом смысле (IX, 32–43. X, 1 -XI, 18, XV, 1 – 4, 13 – 18, 20 – 22. XVI 1–3. XXI. 20b – 22. XXII, 1–16, 19 – 21. XXIII, 1–10. XXIV. 10–21. XXVIII, 16 – 24); c) на долю третьего R (Redactor anti judaicus), подвизавшегося при Адриане (117 – 138 г. г.), выпало ослабить козни своего предшественника уравновешивающими вставками (к ним относятся IX, 1 –31; XII 1–25; нечто в главах XIII и XIV-й; XV, 5– 12,19, 23 – 33, 41; XIX, 4, 6, 14. XX, 19b, 25 – 35, 33а. XXIII, 25 – 30). Крайняя запутанность этой «чудовищной гипотезы»318 необходимо побуждала к упрощению, чтобы спасти, по крайней мере, основную критическую тенденцию, – и вот Johann jüngst (Quellen der Apostelgeschichte, Gotha 1895) снова берется за построение двух источников – Павлинистического А и эвионитского В, которые при Траяне – Адриане, в промежуток времени с 110 по 125 г., были обработаны неизвестным R в смысле «иудаизации Павла». Тем не менее и в этой игре с тремя иксами было слишком много искусственности, почему Ad. Hilgenfeld (в „Zeitschrift fur wissenschaftliche Theologie» 1895, I, S. 65–115; II, S. 186 – 217; II, S. 384–447 и далее) продолжал – в существенном настаивать лишь на Петринистическом пособии первой части, Johann Weiss (в «Studien und Kritiken» 1893, S. 480 – 540; 189, S. 252 –296) зло разносит Клеменовскую систему разных редакторов, из которых одинпоправляет и искажает другого. Н. J. Holzmann (в Handkommentar zum N. Т., 2-te Aufl., I, S. 311 – 312; Jahresbericht 1893, S. 129 – 131; «D. Lit. – Zeitung» 1895, Nz. 18) прямо называл неудачными все эти опыты, филолог A. Gercke («Hermes» III, S. 373 – 392; «Göttingische Gelehrte Anzeigen» 1894, S. 77 ff.) считает их «покоящимися на песке», хотя сам приурочивает книгу Деяний к моменту не ранее 100-го года и ценит ее очень низко.

Поэтому конспективно сжатому изложению видно, насколько затемнен и осложнен вопрос об источниках Дееписателя. Не менее ясно и то, что все пробы на этом поприще были безуспешны и остаются эфемерными доселе. Входить в подробный их разбор было бы совершенно напрасным трудом, так как конкуренты в истязаниях книги Деяний поедают сами себя, поскольку, напр., Юнгст называет «сверх искусственною» систему Клемента, а последний объявляет построение своего критика «истинно сверх искусственным». В конце концов, получается разве тот результат, что все отмеченные эксперименты фантастичны по самому замыслу и в своем исполнении лишены наиважнейших свойств исторического вероятия, почему нам нет надобности беспокоиться насчет их участи. Голландская ультра-критическая школа с ее произвольными микроскопическими выделениями и расчленениями новозаветных текстов есть живая обличающая совесть подобного направления, раз его буйные наскоки сопровождаются чудовищными уродствами.

Для нас важна лишь одна принципиальная идея критического натиска по литературному достоинству. В ее оценке обязательно устранить все субъективные желания и симпатии с наклоном к предзанятому отрицанию предания вообще и сохранившегося текстуального типа в частности;

–  напротив, должно брать все писание в его подлинном объеме и действительном значении. Тогда мы найдем, что главнейшею опорой всех критических реконструкций служат, якобы, отсутствие единства и связности в целой композиции, случайность в расположении частей, механическое нагромождение фрагментов неоднородных и разнохарактерных. Если это справедливо, – нам пришлось бы заняться более упрощенным анализом, коль скоро мы не согласны со своими предшественниками. Но этой принудительности пока совсем не усматривается. Здесь чрезвычайно характерно то наблюдение, что все критики безизъятно допускают, будто у Дееписателя Павлинистический источник переплетается с Петринистическим, и оба окрашиваются смешанным колоритом. В таком случае является неизбежным вывод, что – в существе своем – они одинаковы по тону и совпадают между собой по настроению. А ведь это будет уже единством материи и освещения и скорее требует единства составителя, исключая множество авторов с диспаратными и, пожалуй, диаметральными тенденциями, поелику наличные дисгармонии легко объясняются различием описываемых предметов и бывших под руками данных. В этом пункте критический скептицизм побивает сам себя, своим собственным крушением и косвенно подтверждает традиционную теорию. В его распоряжении остается теперь лишь факт группировки событий около личностей Петра и Павла и разности в их индивидуально-благовестнической обрисовке. Но последнее совсем несогласно с критическою догмой о нивелировке обоих Апостолов и свидетельствует о внутренней противоречивости всего направления. Вообще же отмеченный момент литературно – фактической двойственности неоспорим, и его никто не отвергает. Вопрос весь в том, почему именно следует отсюда – по крайней мере – двойство источников, идущих от двух авторов и выражающих два первохристианские течения? Нам говорят, что в начале преимущественно выдвигается фигура Петра, а это допустимо лишь в специальной его биографии. Тоже свидетельствуется и о второй части в отношении Павла. Но пусть это будет искусственным литературным приемом:- мы знаем, что, будучи тогда общепринятым научно, он вполне объясняется и оправдывается господствующей идеей книги, где раскрывается принцип неизменного и повсюдного апостольского верховенства при распространении христианства в иудействе и в язычестве. В этих интересах сам писатель мог таким образом расположить свой материал, потому что это было нужно ему по существу задачи. Что касается искусственности, то и она будет совершенно сомнительным предубеждением до тех пор, пока не аргументируют с неотразимостью, что Апостол Петр не был главнейшим двигателем первохристианской общины и что эллинская миссия не обязана подвигам св. Павла, потрудившегося здесь больше всех собратьев. Критика и тут обличает свою неправоту, резко оттеняя контраст между этими благовестническими столпами и тем удостоверяя, что – каждый на своем поприще – они действительно были впереди всех и в слове и в деле. По силе этого бесспорно, что явления изображаются у Луки исторически объективно, а это предполагает одного беспристрастного составителя, пользовавшегося надежными сведениями и собственными наблюдениями.

Вместе с этим подрываются все опоры для критической фантастики, неудачные построения которой только убеждают в единстве книги Деяний. Наглядное и неопровержимое тому доказательство представляет ее

Язык книги деяний

Язык специально рассмотренный со стороны отношения к третьему Евангелию у J. Friedrich’a319 и филологически освещенный у проф. Фр. Бласса320 . в Деяниях повсюду господствует у самого автора Κοινή) или Ἐλλινική δι λεκτος, не совпадающий с аттическим древним и позднейшим, но и не безусловно чуждый им, а последний является даже главнейшим его

элементом321. Эта эллинистическая речь знаменует собою немалое падение по сравнению с аттическою. Все тонкие штрихи были утеряны, и детальная композиция не могла быть скрупулезно-художественной при отсутствии прежнего богатства всяких тонов для самых мельчайших переливов.

На этом фоне заметно выделяются большим совершенством третье Евангелие и книга Деяний и из них вторая – по суждению проф. Фр. Бласса (р. 18) – έλληνικώτερος, что аргументируется ad exempla ссылкой на изящную комбинацию частиц τέ καί δέ 322. В этом смысле филологически подтверждаются тожество обоих писателей и единство языка у священного историографа. Стараются ослабить последнее заключение указанием на различие слога в первой и во второй части, но это несомненное явление имеет свой корень в отличительных особенностях самых изображаемых вещей, поскольку вначале повествователь ближе держится чисто еврейской сферы, потом все больше удаляется и разобщается от нее. Естественно, что там значительнее евраистический элемент, здесь менее и слабее, поскольку не мог же писатель рассказывать о морских путешествиях и приключениях терминами и стилем Ветхого Завета и справедливо пишет (в Деян. XXVII, 41) έπέκειλαν τὴν ναῦν («увязиша корабль"=засадили корабль – на косу, на мель) вместо ожидаемого έπῶκειλαν τὸ πλοῖον. Соответственно этому предметному раздвоению были у него, конечно, и неоднородные источники: для реферата об Иерусалимско-палестинской миссии и ее деятелях таковыми служили арамейские документы или их евраистические перифразы по-гречески и непосредственные рассказы евраистических участников, при описании же трудов и подвигов Павловых Лука передавал собственные наблюдения и восприятия и самостоятельно перерабатывал сообщения других поручителей, более эллинистических, хотя бы, в силу миссионерской практики в эллинских областях. При этих условиях чрезвычайно знаменательно, что языковой тон, тембр речи в обоих отделах остается сходственным. Затем еврастические termini technici, в роде τὸ ἔθνος в смысле «язычник», были неизбежны в христианском изображении библейско-новозаветных фактов и актов и разбросаны на пространстве всей книги, где по необходимости варьируется и язык со сменою различных по содержанию и по окраске картин. Поэтому-то рассмотренные языковые стихии нельзя разграничивать по особым авторам, если, напр., эллинистический «пролог» третьего Евангелия сразу сопровождается густо-евраистическими отрывками. У Луки были разные сказания, и он лишь пользуется ими, применяя и передавая их применительно к исторической обстановке самых событий и лиц. Везде это – самобытный повествователь, для которого верным будет только то, что его язык – священно эллинистический и принудительно указывает в нем человека, живущего в атмосфере созидающейся еврейско-греческой церкви, говорящего сходно с нею и однозвучно. Аттическое преимущество свидетельствует просто о его типической индивидуальности и устраняет все фантастические догадки о безличности предполагаемого темного компилятора. Они ниспровергаются и многими общими свойствами книги. Это заметно, прежде всего, на вокабуляре. Так, характерных слов имеется у Луки до 140, в числе коих встречается до 94 у Павла, из писаний которого он ближе сходится с посланиями к Колоссянам и Ефесянам323. Для бесспорно подлинных посланий Павловых оказывается общих с ними терминов – в третьем Евангелии 83324, в Деяниях исключительно свойственных им и этому писанию до 49325. Значит, тут словарь достаточно Павлинистический, но есть немало (по сравнению с другими новозаветными авторами) слов редких и даже ἄπαξ είρημένα. В изложении проглядывает распространенность речи в ущерб ее сжатости: ώς δέ τινες έσαληρύνον ο καί ήπείδουν, κακολογοῦντες τήν δδὸν ένώπιον τοῦ πλήθους (Деян. XIX, 9), когда достаточно было бы более краткой редакции (в XVIII, 6) άντιτασσομένων δέ τινων καί βλασφη ούντων (ср. еще XIV, 3); διά τῶα χοιρῶν αυτῶν (XIV, 3) вместо διαύτών; излишнее άναστά; при έξηλθεν (X, 23) и т. п. В употреблении частиц историограф заметнее других избегает механического их нагромождения, внимательнее наблюдает хронологическую преемственность времен (participium aoristi ставя прежде parfecti verbi finiti или partkipii praesentis:I,24), удачнее в применении причастий и в пользовании μέν и δέ. Впрочем, в последнем пункте не выдерживается везде строго антитетическое строение: в первой речи св. Петра один раз αλλά (11, 16) и нет соответствующего μέν, но во второй оно встречается трижды (III, 13, 21, 22) при отсутствии άλλά, которое четырежды употреблено в обращении пред Агриппой (XXVI, 16, 20, 25, 29) при двойном μέν (XXVI, 4, 9) без координирующего δέ.

Здесь как будто капризна и смена регулярности уклонениями от нее и игра в комбинировании частиц. Но в этих особенностях единство литературно-языковой основы приобретает своеобразный и неизгладимый отпечаток индивидуальной творческой мысли, всегда одинаково характерной; – в своем выражении она играет неуловимыми переливами на всем протяжении труда и везде выступает с резкою отчетливостью своей самобытности, не допускающей ни многоличности, ни случайности. Это – типичность целостной и уравновешенной персональности, и лишь в ней находит свою мотивирующую и производящую причину отмеченная стилистически-языковая особенность.

С этой стороны филологически компетентные наблюдения точно совпадают с прежними заключениями о руководящей идее и внешнем строении Деяний и снова подтверждают литературное их единство. В свою очередь стремление к отысканию разных источников – скорее всего – свидетельствует о том, что рассматриваемая книга имеет всю

Историческую достоверность326,

убеждая в полной осведомленности писателя. С фактической стороны этот тезис, конечно, нуждается в детальных разъяснениях, но по существу он не оспаривается даже и теми, которые отодвигают анализируемую книгу в глубь ll-го века, потому что утилизируемые пособия были древние. Но здесь встречается тревожное затруднение в сильном колебании текстуального предания, в раздвоении его течений327. Так, греко-латинский кодекс D или Bezae Cantabrigiensis sec. VI328 весьма уклоняется от обычного текстуального типа и содержит в себе важные отличия, для которых нет подходящих аналогий во всей массе новозаветных вариантов. И голос его не одинок. С ним немало совпадают Е (cod. Laudianus Oxoniensis) от конца VI века, тоже греко-латинский, обнимающий только Деяния, и М от XI в. (манускрипте Амвросиевской библиотеки в Милане № 137); из латинских: f (cod. Floriacensis) века VII, находящийся ныне в Париже; р (Parisinus, n. 321) saec. XIII и W (Wernigorodensis) saec. XV. Затем сюда же присоединяются со своими особыми чтениями переводы сирийские (пешитта и филоксеновский) и коптско-саидский, а из патриотических авторитетов – Ириней, автор „ Апостольских Постановлений», Киприан, Августин и – частью – Тертуллиан329.

В своей совокупности все эти источники дают крайне своеобразный текст оригинального характера330. Существенные его черты можно классифицировать по следующим рубрикам.

I) В этой группе часто встречаются примеры распространенности в выражениях, III, 1 заметка о девятом часе предваряется в D внесением τό δειλινόν – «в послеобеденное время». IV, 1 τά ἡματα ταῦτα. IV, 3 έ ράτησεν αύτούς, IV,24 καί έπιγνόντες την τοῦ θεοῦ ενέργειαν, IV, 32 καί ούκ ήν έν αύτοίς διάκ ισις ούδεμία. V 18 καί έπορεύθη είς ἔκαστος εις τά ἴδια, VI, 8 (после λαῷ διά τού όνόματος Κυρἰου). VII, 29 καί οῦτως έφυγάδευσεν Μωσῆν – все это добавления D. В рассказе о видении Савлу дается (в F) такая подробность (IX,8): sed ait ad eos: levate me de terra. Et cum levassent ilium, nihil videbat apertis ocules331. He менее новых деталей в известиях о деятельности Апостола Петра в Кесарии, а равно и по удалении оттуда, напр., о его проповедничестве по разным местам (διά τῶ χωρῶν διδάσκων αύτούς), причем он наперед καί προσφωνήσας τούς άδελφοίύς καί έπίστηρξας (αύτούς) έξή ἴεν πολύν λόγον ποιούμενος (XI, 2). О событии в Антиохии и Писидии за период первого путешествия св. Павла сообщается, что, несмотря на раздражение Иконийских иудеев, δ δέ κύριος ἔδωκεν ταχύ είρήνην (XIV, 2) и что враги пришли оттуда в Листру еще в то время, когда благовестники (XIV, 19) «пребывали там и учили» (διατριβ ντων δέ αύτῶν και διδασκόντων)332. XVI, 19 ώς δέ εζδαν οί κύρ οι τ ,ς παιδίσκης ὄτι άπεστερησθαι (άπεστέρηνται) τῆς έργασί ς αύτῶν, ῇς εζχ ν διαύτῆς и XXI, 39 έν Τάρσφ δέ Κιλι κίας γεγεννημένος замечательны лишь по растянутости фразы для одинаковой мысли, которая в XXII, 26 усиливается повторением, что сотник услышал, δτι Ρωμαίον έαυτόν λέ γει. В XVII, 12 и 15 вера многих Верийцев противополагается неверию других и упоминается о прохождении через Фессалию с воспрепятствованием проповеди здесь от Духа.

Уже и в этих добавлениях обнаруживается несколько больная точность, но она еще отчетливее выступает

II) в хронологических указаниях. В I, 5 имеем ἔως της πεντηκοσ ῆς, а в II, 1 καί έγενετο έи ταίς ήμέραις έκείναι; τοῦ συ ᾿πληροῦσθαι τήν ῆμέραν τῆς πεντηκοστῆς, ὄντων αύτων πάντων έπί τὀ αύτὀ ..., так что собрание было пред днем пятидесятницы, излияние же Духа в самый праздник утром (ср. II, 15). В XV, 30 поясняется, что посланные с апостольским определением в Антиохию έν ήμέραις όλίγαις κατῆλθον и, очевидно, спешили с радостной вестью, между тем путешествие в Иерусалим было далеко не быстрое (XV. 30, 33). XVI, 11 отмечает, что отправление из Троады было τῆ έπαύριον. XVII, 19 своим μετά δέ τινάς ήμέρας κτλ раскрывает, что Афиняне не сразу заинтересовались учением св. Павла и не тотчас пригласили его в Ареопаг. В XVIII, 19 подчеркивается, что Апостол вошел в Ефесскую синагогу τῷ έπιὀντι σαββάτῳ, а в XIX 9 присовокупляется, что он проповедовал в школе тиранна άπὀ ώρας πέμπτης ἔως δέκατης. XX,18 определяет его Ефесское пребывание – согласно XX,31 – ώς τριετίαν ῆ καί πλείον и отправление на суд в Рим назначает (в XXVII, 1) τῆ επαύριον, как и все описание плавания гораздо обстоятельнее.

III) Та же тенденция проявляется и в точнейших отметках насчет топографии, разных фактических отношений и действующих лиц. В XI, 27 – 28 читается: ήν δέ πολλή άγαλλίασις συνεστραμμένων δέ ήμῶν φη εις᾿έξ αύτών όνομάτι γαβος σημαίνων..., откуда следует, что Дееписатель был одним из участников этого Антиохийского собрания. Из XII, 1 сказано, что гонение Ирода сосредоточивалось έи τή Ίο.δα ᾳ. XII, 10 восполняется в том смысле, что – по освобождении из темницы – Ангел и Петр сначала κατέβησαν τοιύς έπίά σταθμούς. В XVI, 35 редакция ήμέ,ας δέ γενομένης, συνῆλθον οί στρ τηγοί έπί τό αύτό είς τήν άγοράν, και άναμνησθέντες τόν σεισμόν τόν γεγονότα εφοβήθησαν και άπέστειλαν τους αβδούχους κτλ. раскрывает нам ближайший мотив в перемене политики Филиппийских военачальников. В XVIII, 18, 21 сл. и 27 имеются некоторые дополнительные сведения об Акиле, Прискилле и Аполлосе. В XIX,4 сл. количество сынов Скевы низводится до двух (XIX, 16 άμφοτέρων). В XX, 15 упоминается о Трогиллии (как еще в слав. пер. согласно text, rec) и в XXI, 1-о Мирах после Патары. О пути из Кесарии в Иерусалим говорится (XXI, 10): ούτοι δέ (провожавшие Апостола) ῆ αγον ήμς πρός ους ξενισθώμεν, καί παραγενόμενοι εῖς τινα κώμην έγενόμεθα παρά Μνάσωνι Κυπριῳ, который в этой рецензии считается жителем не Иерусалимским. XXIV, 27 объясняет, что Феликс задерживал Павла в узах не без влияния своей жены Друзиллы (διά Δρούσιλλαν). В XXVIII, 16 и 19 пространнее и раздельнее сообщается: δ εκατοντα᾿ρχης παρέδωχεν τούς δέσμίους τῷ στρατοπεδάρχη, τῷ δέ Παύλεπετράπη μένειν καθεαυτόν εςω τής παρεμβολής..., καί έπ κραζόντων (τῶи Ίουδαίω). Αίρε τόν έχθροv ᾑμῶν..., άλλἴνα λυτρώσωμαι τήν φυχήν ου εκ θανάτου.

Все эти конкретные иллюстрации достаточно убеждают, насколько глубокие и существенные различия заключает в себе эта своеобразная редакция, между прочим послужившая основой для гипотезы о «западной» рецензии новозаветного текста, которая возникла на Востоке (и, всего вероятнее, в Малой Азии), но была в распространены и имеет больше представителей на Западе. Значит, самый факт этой безпримерно-индивидуальной типичности вполне неоспорим, и дальше все дело лишь в его научном истолковании. Здесь издавна и обычно старались свести все особенности D к простым вариантам, а их обилие объясняли либо произволом, якобы понятным для книги исторической, либо специальными тенденциями, напр., Иудаистическими (Credner; A. Resch). Не может быть сомнения, что все такие толкования по своей мотивировке принципиально ложны, ибо Деяния были для Церкви писанием не менее каноническим, а вообще остается непостижимым и не может быть объяснено удовлетворительно на самых вариантах, почему, зачем и для чего допускались все эти изменения и дополнения в чисто фактических данных. Последнее решительно говорит и против иудаистической тенденциозности, которую и провести и уловить в таких индифферентных подробностях совсем немыслимо без заранее принятой и упорной предзанятости, всецело опровергаемой нейтральной объективностью самого документа, как чисто исторического реферата. Наконец, важно и то, что D-вовсе не единичный авторитет и имеет немалую свиту солидарных свидетелей, конечно, не могшую возникнуть по случайному капризу неведомого и непостижимого глоссатора. F. Н. Chase – при сочувствии J. Rendel Harris’a333 – думает объяснить все эти особенности влиянием сирийской интерпретации, но весьма неубедительно, поелику 1) едва ли она могла захватить своим влиянием столь широкий район, какой удостоверен для рассматриваемой редакции, и 2) обнаруживает тесное сродство с D лишь в позднейшем филоксеновском переводе, где допустимо совсем обратное взаимоотношение. Проф. W. М. Ramsay334 видит в этих распространительных уклонениях хороший реальный комментарий от II века Малоазийского происхождения и пользуется его сведениями с доверием и усердием. Равно и проф. Ad. Harnack крайне не расположен к D335 и утверждает, что D – не единый текст, а «комплекс корректур и глосс, который принадлежит уже первой половине II го века»336. С. фактической стороны и эта гипотеза не применима ко всей совокупности оригинальных текстуальных отличий, потому что они касаются совсем не только Малой Азии, простираются далеко не на одну топографию и хронологию и не ограничиваются лишь книгою Деяний, но – частью – захватывают и третье Евангелие. При подобном размахе компилятора, чувствовавшего за собою право на всякие корректуры, естественно было бы ожидать от него более существенных и систематических добавлений и изменений.

В результате находим, что D со своими союзниками представляет слишком резкое исключение, которое и в самой слабой степени не подкрепляется текстуально другими новозаветными писаниями. Очевидно, это есть явление совсем необычное, а потому и причина для него должна быть тоже особая. При этом все варианты имеют видимость исторически-фактического вероятия и тем самым невольно вызывают догадку об их возможной первоначальности, восходящей к самому автору. В этом смысле уже около 25 3 лет тому назад известный Голландский критик Johannes Clericus (Jean Leclerc, род. в Женеве 1657 г.) предполагал, что Lucam bis edidisse Actus337. Полное и точное обоснование этой идеи принадлежит новым временам и дано в трудах Галльского профессора филолога-эллиниста Фридриха Бласса338. Его энергии и компетентности мы обязаны законченной и прочно аргументированной теорией, которая обнимает все факты и рассчитана на все возможности. Посему она вполне заслуживает несколько более специального рассмотрения.

Установив группу родственных памятников класса D, Бласс анализирует их уклонения от обычного, преобладающего текста. При этом открывается, что все они вовсе не напоминают внешних и чуждых наслоений, а находятся в живой органической связи с целым и по языку совершенно отвечают стилю Дееписателя. Так, в рассказе о пребывании св. Петра в Кесарии поясняется, что Корнилий мог встретить Апостола при вхождении в город потому, что был предупрежден о его приближении посланным навстречу рабом (X, 25 и ср. ст. 8), а употребленные тут (в стт. 24 и 25) глаголы τεριμένειν (ср. Деян. I, 4) и έκπηδν (ср. Деян. XIV, 14) свойственны именно нашей книге. Слух Иерусалимских братьев о принятии язычниками слова Божия имеет свое фактическое основание в том, что св. Петр проповедовал не краткое время (διά ίκανοῦ χρόνου = per tempus non modicum), образовал немалую общину и по пути благовествовал по окрестным странам (διά χωρῶν); терминология и здесь опять Дееписательская, сходная в тонких оттенках и сообразная со всеми обстоятельствами (для κατάντησεν ср. Деян. XVIII, 19 и др.). В этом же роде и большинство всех существенных отличий того текстуального типа, который – во избежание недоразумений – обозначается у Бласса через β.

Раз все отмеченное верно, – мы научно вынуждаемся принять, что все данные особенности запечатлены характером подлинной первичности и, следовательно, принадлежат самому «автору» или составителю книги Деяний. Ничто иное недопустимо и немыслимо, ибо подобный подлог был бы феноменальным исключением, – почти чудом, а его нельзя допускать без неустранимой необходимости, которой в нашем случае совсем не усматривается.

При указанных предпосылках вся текстуальная история рисуется -примерно-в таком виде. «Второе слово» было предназначено для вельможного сановника Феофила, и естественно, что писатель постарался представить ему экземпляр исправный и лучший даже по внешности, как это всегда и везде бывает при аналогичных условиях. Но с другой стороны трудно предположить, чтобы автор сразу мог достичь желанного совершенства во всех от. ношениях и должен был изготовить предварительную редакцию. Посему вероятно, что – по условиям тогдашнего книжного дела339 – Деяния были написаны первоначально на дешевом папирусе (в роде хранящихся в Лондоне Аристотелевских фрагментов) и были испещрены вносками, поправками, ремарками и т. п. Уже из этого чернового корригированного текста могли образоваться разные «изводы» по невнимательности или вольности копиистов, о чем говорят свидетельства древности, напр. Галена (XVII, 1). Мало того: – из показаний Катулла (XXII) о поэте Суффене мы знаем, что последний не раз переписывал свои стихи и окончательно выпускал их на charta regia340; тоже вероятно и для открытого в новое время сочинения (псевдо-) Аристотеля Περί πολιτείας θηναίων. Но тогда справедливо возникает Цицероновский вопрос (epist. ad fam. VII. 8:2): quis solet eodem exemplo plures (epistulas) dare qui sua manu scribit? А Лука, скорее всего, быль человек небогатый и, не имея при себе servus et area, должен был переписывать «набело» сам и при этом опять дозволил себе достаточно всяких корректур, как это и доселе бывает с каждым из нас, дающим при переписке несколько вариаций разнообразного свойства. Отсюда естественно получились две формы одного произведения и неизбежно пошли два текстуальных течения. Явление это не заключает в себе ничего необычного или странного даже по новейшей литературной практике, а из древнейшей уместно напомнить об особой редакции третьей Демосфеновской филиппики. Но вот и более близкие – предметно – иллюстрации341. По блаж. Иерониму, – Акила выпустил свой греческий перевод В. 3. в двух изданиях. По собственному признанию Тертуллиана, его Adversus Marcionem испытало три переработки, а книга «Против иудеев» дошла в двух изводах – Adv. Judaeos и в Adv. Marc. III, 7–24. lnstitutiones Лактанция распространялись и в первоначальной форме и в «императорской» – с посвящением и обращением Константину (Constantine imperator!) при соответствующих текстуальных изменениях. Сочинение Περί τῶν έν Παλαιστινμαρτυρησάντων Евсевий написал около 311 – 314 г. г. кратко, присоединив к VIII-й книге «Церковной Истории», но между 319–324 г. г. изложил более пространно в отдельном самостоятельном труде. Сходное принимается и для речи Иоанна Мавропода (около 1050 г.) в похвалу Василию В., Григорию Б. и Иоанну Златоусту. Пасхазий Радберт составил свой трактат De corpore et sanguine Christi еще в 831 году, но через 13 лет приспособил его для царственного адресата, Карла Лысого. Проф. Фр. Бласс напоминает еще о двух изданиях Аполлодоровых χρονικῶν, а Свида сообщает об Ἀττικῶν ονομάτων έλδώσεις δύο. Для позднейшей эпохи достаточно указать на пять редакционных вариаций английской поэмы Piers the Plowman342, из коих три обязаны самому автору. А сколько подобных примеров в славянской письменности?

Ясно теперь, что разбираемая гипотеза вероятна теоретически и правдоподобна исторически. Неудивительно, что в ученом мире она большинством была встречена с сочувствием343, причем некоторые провозгласили ее открытием (Eb. Nestle) почти прямо гениальным (О. Zockler). Разумеется, нет недостатка и в оппонентах, не менее решительных в своих суждениях344. Сила их возражений должна служить к определению действительной ценности отмеченной теории. Ее стараются подорвать и в общих основаниях и в частных приложениях. Обыкновенно ссылаются, что проектируемая рецензия в своих текстуальных поручителях часто совпадает с господствующею, сливается с нею даже в самых характерных особенностях и потому исчезает в своей типичности, оказывается несуществующею отдельно. Это, разумеется, справедливо в значительной степени, но и за всеми подобными изъятиями получается немалый остаток, который нельзя свести к простым вариантам, а все прочее говорить лишь о том, что обе теперешние разновидности идут от общего первотипа345, откуда вполне естественно, что в историческом течении эти рецензии взаимно переплетались и перемешивались текстуально, и ни один список не представляет их в оригинальной неприкосновенности346. Не менее верно, что β не во всех своих отличиях выдержана до конца и, будучи более пространною, иногда передает дело сокращеннее. Это затруднение сохраняет всю свою силу и для оппонентов Бласса. Весь вопрос в том, где и кем оно устраняется легче, проще и рациональнее? А приведенное наблюдение прямо показывает, что тут видна опытная и властная рука, распоряжающаяся свободно и – на посторонний взгляд – даже капризно, между тем позднейший комментарий механически давал бы сплошные addenda et corrigenda. Авторские исправления никогда не бывают только сокращениями или расширениями, всегда допуская то и другое. Посему контракции вполне возможны и в литературных работах Луки, и вся задача науки заключается в том, чтобы угадать ближайшие побуждения и объяснить конкретные случаи сжатого воспроизведем (напр., в IX, 12. XV, 20, 29 [ср. XXI, 23]. XVII, 18 и 31. XX, 6. XXVII, 11 – 13), наличность коих совершенно возможна, как и резонное их истолкование.

Из фактических данных Prof. W. М. Ramsay подвергает разбору два важнейших примера347. О возвращении Павла – после третьего благовестнического путешествия сказано (XXI, 16 –17): «С нами шли и некоторые ученики из Кесарии, провожая нас к некоему давнему ученику, Мнасону Кипрянину, у которого можно было бы нам пожить. По прибытии нашем в Иерусалим, братия радушно приняли нас». Непосредственный смысл фраз как будто такой, что Мнасон находился во святом городе и устроил там путников по рекомендации проводников, но тогда будет крайне странным, что Апостол со своею свитой не имел в Иерусалиме надежного пристанища и нуждался для сего в двойственном посредничестве. Разгадку находим в D, откуда видно, что речь идет о промежуточном селении, а присутствие в нем Киприота ничуть неудивительно после раннейших известий о благовестнических хождениях по окрестным странам Кипрян и Киринейцев (XI, 20). Такое понимание необходимо и фактически. Расстояние от Кесарии до Иерусалима достигало 86 millia passuum, по 639 русских саженей каждая, или всего около 110 наших верст, 115 километров. Это пространство трудно совершить в один дневной переход, и в D полагается на весь путь два дня с ночлегом у Мнасона. Такое представление дела настолько естественно и разумно, что проф. W. М. Ramsay (- вместе с J. Rendel Harris’ом -) влагает его и в обычную редакцию, которой оно чуждо и может усвояться лишь при пособии D, почему этот текст и является более первоначальным. И если в нем аорист ῆγαγον (ήγον) выражает достижение цели, то последней была именно промежуточная остановка, а вовсе не предшествующая ей, как утверждает W. М. Ramsay, напрасно ссылающийся на невероятность столь долгого путешествия. Правда, в D речь оказывается не вполне стройной, но ведь она и была потом исправлена, а это вполне согласно с Блассовой теорией.

В XXI, 1 в морском маршруте из Ефеса после Патар называются еще Миры (κάκείθεν είς Πάταρα καί Μύρα), и пред нами оказывается новый географический пункт, который после был автором устранен. По W. М. Ramsay’ю подобная фраза совершенно немыслима в устах Луки, потому что выходило бы, что путники нашли корабль в Мирах, а остается неизвестным, как они попали туда чрез Патары. Выводится это заключение по аналогии с упоминанием о Тимофее (XVI, 1), которого prof. Ramsay считает Листрийцем; однако, тут грамматическое строение иное – εις Δέρβην καί είς Λύστραν – и явно отмечает, что города мыслятся раздельно и последовательно. В виду сего естественнее заметку о некоем ученике связывать со вторым, как ближайшим к ней, хотя нельзя забывать, что это вовсе не несомненно, и, напр., Бласс признает Тимофея Дервийцем. Если же и здесь возможны разногласия, то тем менее справедливо усвоять безусловную категоричность слишком общей редакции είς Πάταρα καί Μύρα, где нет топографически-хронологической отчетливости и дается лишь суммарное описание, как и дальше (XXI, 2) сказано неопределенно: καί εύρόντες πλοίον διαπερῶν είς Φοινίκην, έπιβάντ ς άνήχ θημεν, без указания самого места. Значит, D ничуть не отрицает, что корабль был найден в Патарах, а позднейшее внесение Мир было бы совсем непонятно, так как с ними ровно ничего особого не связывается. Поэтому и законно было потом опустить их во избежание недоразумений и по ненужности для повествовательного изображения. Миры были важным портом, о котором все знали без всяких пояснений, что попутные суда в него обязательно заходили, чтобы запастись всем необходимым для дальнейшего плавания уже в открытом море и для снискания небесного благоволения принесением жертв «морскому богу»; роль последнего перешла в христианстве на св. Николая Мир Ликийского, и отсюда позднейший культ Николы Морского или Мокрого, покровителя флота и мореплавания. Все изложенное достаточно разъясняет, почему Миры были названы в первой редакции и изъяты из второй, делая обратный процесс неправдоподобным.

Разбор возражений дает, по нашему мнению, прочный результат, благоприятный для гипотезы Бласса, а сама она весьма удачно и всесторонне раскрывает все редакционные разности Дееписательского текста. Равным образом и фактическое взаимоотношение обеих рецензий с достаточной убедительностью говорит в ее пользу. По бесспорному голосу традиции, первое Евангелие сначала написано было «по-еврейски», но скоро подлинник был заменен греческим переводом, который, как более пригодный для употребления, и вытеснил свой оригинал совершенно. Подобно сему и окончательная литературная форма Деяний получила преимущественное значение, преобладающее влияние и почти исключительное распространение, а первоначальная сохранилась у немногих и может служить лишь руководящим пособием для конкретного истолкования господствующего, сокращенного типа. Аналогия эта, конечно, весьма неполная, но она будет чрезвычайно внушительна, если мы прибавим и взвесим, что «еврейский» подлинник был крайне неудобен для широкой публики, скоро скомпрометирован сектантскими искажениями и необходимо устранялся жизненными интересами всемирной христианской миссии, между тем этих затруднений в отношении книги Деяний не существовало, и не было необходимости в совершенном вытеснении первичного, пространного изложения.

Мы исчерпали все важнейшее в текстуальном предании Дееписательского рассказа и можем теперь констатировать, что последний и с этой стороны не возбуждает сомнений в своем содержании. Вместе с этим открывается путь к признанию

Фактическая достоверности книги Деяний Апостольских

по самому источнику сообщаемых в ней сведений.

По этому предмету имеются безусловно убедительные основания в самых особенностях повествовательной речи. Она ведется в форме объективного реферата, который не раз прерывается субъективно-индивидуальными вторжениями со стороны автора. В рассказе о событиях в Троаде во время второго апостольского путешествия св. Павла употребляется фраза (XVI, 10): "мы положили отправиться в Македонию», и ее нельзя понять иначе, как в том смысле, что в благовестнической свите был и сам писатель. Он же является в такой форме в известиях по прекращению Ефесского мятежа, когда читается, что вышедшие вперед «ожидали нас в Троаде» (XX, 5). Это «мы» опять встречается в речи об отплытии из Кесарии в Рим (XXVII, 1: «когда решено было плыть нам в Италию») и отчетливо выступает в заметке о прибытии в вечный город (XXVIII, 16: «когда же пришли мы в Рим»).

Все подобные указания случайны и не дают твердой опоры для выяснения ближайших подробностей сопровождения историографом великого миссионера. Естественно, что на этот счет возможны большие колебания и немалые споры. Несомненно однако, что если даже рассказ в третьем лице не исключает непременно таинственного спутника из числа бывших при тех или иных эпизодах, то «мы» прямо требуем его присутствия. А такие пассажи составляют около 1/10 части книги Деяний (97 на 1007 стихов)348. Посему чрезвычайно важно для нас, что очень большое количество знаменательных событий истории Павловой и происходило на глазах писателя, наблюдалось им непосредственно. Пусть это не был Лука, но ведь и критика соглашается, что тут заметки очевидца, хотя бы и внесенные в целостный труд позднее из безыменного дневника, а для оценки достоверности сообщений ничего больше и не требуется. Здесь констатируется тесная близость к св. Павлу самого Дееписателя, или его неведомого поручителя. Этим мы необходимо вынуждаемся думать, что Апостол языков сам передавал своему доверенному спутнику о выдающихся фактах и актах своих миссионерских подвигов. По примеру Тимофея мы хорошо знаем, с какою осмотрительностью выбирал он своих сотрудников, а по обострению принципиального вопроса об эллинском благовестничестве из-за Тита в Галатии (Гал. И, 3) видно его ближайшее, чисто апостольское взаимное соотношение с помощниками. Понятно, что при подобных интимно-внутренних связях и натуральна, и обязательна точная осведомленность в апостольской работе всех ее призванных участников, поскольку они совершали ее с личной апостольской ответственностью.

Отсюда получаем, что значительная часть книги Деяний является почти рефератом очевидца – прямо или косвенно. Но тут вызывает сильное удивление столь неожиданное и ничем не мотивированное применение формы «мы», причем это лицо появляется в роде Deus ex machine, ничуть не будучи необходимым для развязки запутанной коллизии, поскольку таковой не было ни в одном из разумеемых случаев. Фактически этого не было, ибо не могло быть таких внезапных и отрывочных сближений. Тимофей – не образец и не оправдание для более решительного повторения, потому что там и рекомендацией братьев и потребностями миссии удовлетворительно раскрывается, почему и зачем он ex abrupto был взят на великое служение. Здесь нигде не отмечается и не предполагается ничего подобного, а потому для разумного понимания мы должны допустить раннейшие соприкосновения между благовестником и учеником. И D свидетельствует, что пророк Агав в Антиохии предрек предстоящей голод, συνεστραμμένων δέ ῆμῶν (XI, 27 – 28), между коими будет и пишущий, как член данного собрания. Тогда Антиохийские события оказываются происходившими пред его взором, а через других Антиохийцев он получает надежный доступ к основательному осведомлению с разными движениями в этой важнейшей первохристианской церкви.

Едва ли нужно аргументировать специально, что такое двойственное посредство – Антиохийской общины и Апостола Павла – открывало широкую и верную возможность собрать хороший и обильный материал касательно исторических судеб возрастающего христианства. Так, насчет обращения Савла заимствовано, конечно, из уст его самого, а это величайшее событие было тесно связано с деятельностью Стефана, речь которого должна была глубоко запечатлеться в душе молодого фарисея и иногда тенденциозно считается первоосновой богословия Павлова, но, несомненно, слышится известными созвучиями в апостольских посланиях. Следовательно, и по этому предмету источник ясен и безупречен. В остальном проследить его труднее, хотя и там достаточно опорных пунктов. Отмечается, что вместе с Павлом референт был в Кесарии у Филиппа (XXI, 8), и этот последний, активно участвовавший в первохристианских движениях (VI, 5.VII,5 сл.), – разумеется, – не замедлил посвятить во все тайники славного прошлого касательно провозглашения имени Распятого349. Не маловажно, что в это время приходил сюда и Иерусалимский пророк Агав (XXI, 10), имевший прочную и обширную информацию о первенствующем христианстве. За сим достойно внимания, что огорчивший некогда св. Павла Иоанн Марк снова снискал его отеческое благоволение и был с ним в Риме (Кол. IV, 10; Филим. 24 и ср. 2Тим. IV, 11), где находился и Дееписатель. Такая встреча и содружество гарантировали многое. Племянник Варнавы (Кол. IV, 10) был сыном Марии, владевшей в Иерусалиме собственным домом, который, видимо, был давним и обычным, общепринятым прибежищем для верующих (Деян. Xll, 12). Само собою понятно, что в этой благочестивой семье тщательно собирались и заботливо сохранялись дорогие христианские предания и светлые воспоминания. Их известность Марку бесспорна, но не менее несомненно, что он в точности сообщил о них своему сотоварищу, если мы видим, что последний с наглядной пунктуальностью и яркою живостью говорит об избавлении св. Петра, не забывая даже «отроковицы» Роды, с ее опасениями, радостями и пр. Наконец, имя Марка встречается в первом Петровом послании (V, 13), и все древние авторитетные данные удостоверяют его теснейшую связь с этим Апостолом, почему он был носителем и «истолкователем» традиций Петровых, т. е. древних, полных и бесспорных. Возможно еще участие Аристарха, Гаия350 и Силы351.

Если мы сообразим все изложенное, то получится, что почти все содержание рассматриваемого творения сводится к свидетельствам участников и очевидцев и не требует иных, темных источников и пособий, какие столь напрасно отыскивает критика другими рискованными способами. Для первой части бесспорны и письменные352 и устные материалы353, для второй – это сам Лука354. Затруднения и вопросы разрешаются простым фактом, обеспеченным самою книгой, что

Дееписатель был спутник св. Павла

и чрез него и с ним находился в близком общении, с кругом апостольским и с теми, кто изначально подвизался на поприще созидания христианской церкви. Истинность этого тезиса стоит весьма твердо и не поддается критическим атакам, так как непосредственность описаний отчетливо сказывается даже в посторонних, технических подробностях355. Не будем говорить о суетности тенденциозных гаданий, будто «мы» есть только искусственный литературный прием и, будучи чистейшею фикцией, не предполагает никакой конкретной личности, кроме фальсификатора. Это решительно опровергается самим характером соответствующих рассказов с их пластическою наглядностью и пунктуальною отчетливостью. Равным образом подобное самозванство было бы чудесною необычайности во всей новозаветной литературе, где нельзя указать ничего аналогичного для такого темного употребления формы «мы», – тем более что этот подлог был бы совершенно бесцельным, ибо данный оборот применяется довольно редко и не связывается с какими-либо особыми интересами, а самая личность остается в безвестной тени. Древние литературные фальсификаторы умели действовать смелее и прямее.

Гораздо серьезнее возражение, якобы книга Деяний противоречит посланиям св. Павла, а в его спутнике это совсем немыслимо. Мы навсегда были бы разбиты на голову, если бы столь убийственное утверждение оказалось справедливым хотя в самой малой степени. Но должно наперед заметить, что критика исходит здесь из субъективно-тенденциозного понимания личности эллинского благовестника и искажает подлинный апостольский образ, как он представлен в собственных писаниях Павловых и в Деяниях. Рисуют Апостола свирепым антиномистом и фанатичным врагом еврейства. Понятно, что такой монструозный тип не мирится с исторической реальностью и отрицает ее, доказывая тем, что в ней он просто невозможен и – значит – никогда не существовал фактически. В своих посланиях св. Павел выступает в качестве осаждаемого полемиста, сосредоточенного исключительно на догматически-отвлеченной защите штурмуемых основных позиций, и – следовательно – открывается односторонне. Поэтому и в кафолической церкви он сохранялся больше в Дееписательском изображении, чем в эпистолярном356, ибо второе было узко теоретическим и лишь первое явилось жизненно-целостным, хотя бы и не столь выдержанным, как реально многосложное. Правда, «протестантское сознание» не желает знать ничего о таком Павле357, но тут лишь застарелое предубеждение, лишенное научной солидности. Беспристрастный в этом вопросе проф. Ад. Гарнак даже о ритуализме апостольском свидетельствует, что Павел, будучи природным евреем, мог исполнять с чистой совестью обрядовые и подобные акты по влиянию момента, но делал это добровольно и с исконным благочестием везде, где не мешали сему миссионерские интересы в отношении иудеев. Павел не просто «становился» евреем для евреев, а фактически был и оставался также и иудеем. Ничто в его посланиях не говорит против того, что, бывая во святом городе, он участвовал в храмовом культе наряду со своими Иерусалимскими братьями. По посланиям к Римлянам и Галатам, это как будто невозможно, однако данное толкование вовсе не обязательно. Не менее допустимо расширенное понимание благовестнической личности Павловой, и сопоставление с другим убеждает в его прочности358. Тут самый критический базис оказывается зыбким, и естественно, что согласно сему принимаются лишь соответственные по содержанию аргументы, которые почитаются сильными именно своей слабостью.

Об этом говорят и все приводимые примеры. По словам Дееписателя (IX, 8 сл.), по видимому, выходит, что – после своего обращения – Савл все время пребывал в Дамаске и оттуда – по козням иудеев – удалился в Иерусалим, где был рекомендован Варнавою «учеником», а в послании к Галатам эти моменты разделяются тремя годами – с путешествием в Дравию, после чего новопросвещенный отправился во святой город прямо для «соглядания» Петра и – кроме него – видел там только Иакова, брата Господня (Гал. 1, 15 – 19). Разница в этих рефератах несомненна, но они ничуть не исключаются взаимно. Их вариации и особенности понятны и неизбежны, поскольку цели тут не тожественные: один следит за внешним ходом событий и отмечает внешнюю смену главнейших стадий, – другой проникает во внутренний мир корифеев и обнаруживает сокровенные движущие причины явлений. Натурально, что совпадения в деталях нет, – и там говорится о покушении иудеев, здесь определяется, по каким побуждениям и для чего Савл направился именно в Иерусалим. Сообразно своим намерениям св. Павел передает лишь о преднамеченном свидании, а Дееписатель упоминает о внешних условиях Иерусалимского пребывания, причем его неопределенное «Апостолы» (Деян. IX, 27) нимало не противоречит двойству таковых в лице Петра и Иакова. Что до Аравийского эпизода, то хронологические термины Деяний (IX, 19, 23) – «дни некие» и «дние доволни» – по свойству библейского языка совершенно допускают применение к целому трехлетию, хотя сами по себе и не предполагали бы его. На промежуточное удаление не имеется прямого намека, и все-таки места для него достаточно. Мы думаем так. Сначала христианская проповедь Савла была почти совсем бесплодна и вызывала неблагожелательное удивление, но затем он более и более укрепляется и приводит иудеев в замешательство самою христианской аргументацией (Деян. IX, 21 – 22). Едва ли тут допустима теснейшая хронологическая преемственность, которая маловероятна и психологически и фактически. По нашему мнению, в этом случае обязателен связывающий оба момента перерыв, каковым исторически и было Аравийское уединение Павлово. Значит, соглашение по этому пункту-далеко не невозможно, и безупречность Дееписателя защитима удовлетворительно359. Это справедливо и для другого примера. По сообщению Павла (в I Фесс. 1, 2, 6), он восхотел остаться в Афинах один и – для утешения Фессалоникийцев – послал к ним Тимофея, с которым встретился потом уже в Коринфе. По отчету Деяний (XII, 14 – 15. XVIII, 5), – Сила и Тимофей остались в Верии, когда Апостол отправился в Афины, распорядившись о скорейшем прибытии их, хотя фактически они пришли к нему даже не в начале его Коринфской жизни. Из самых этих сопоставлений ясно, что заповеданная поспешность была относительная и фактически могла ограничиваться непредвиденными условиями, а потому

совместима и с путешествием Тимофея в Фассалонику. Нам не сказано, где и откуда именно было повелено и устроено данное отправление, и здесь допустимы разные вероятные комбинации. Вполне мыслимо, что – рассчитывавший прежде на Афинское сотрудничество названных лиц – св. Павел на месте, сообразуясь со всей обстановкой, нашел его не столь необходимым и предпочел отправить их в Фессалонику в виду рьяной и ожесточенной агитации членов Фассалоникийской синагоги (Деян. XVII. 13), о чем и дал наказ бывшим в Верии помощникам через сопровождавших его до Афин Верийцев. Эта гипотеза удовлетворяет всем запросам объективной научной пытливости и кажется самою правдоподобной, ибо Дееписатель упоминает об ожидании Апостолом в Афинах Силы и Тимофея (XVII, 16) и их краткий приход, конечно, отметил бы с пунктуальностью. Вся неясность создается лишь сжатостью Павловой фразы, но иногда тоже вызывается и Лукой, который отличается строгой экономностью языка360. Сюда относится третий случай сдержанности Дееписателя (XVI, 6. XVIII, 23) в известиях о Галатийской церкви, где, судя по посланию к ней, благовестник трудился не кратко и немало. Но ведь всегда об одном событии можно передавать и сжато и пространно, ничуть не искажая истины и даже служа ей с равным усердием. Требуется только, чтобы для сего были оправдательные мотивы, резонно объясняющие подобные уклонения. Для Апостола они понятны и заключаются в том, что он адресуется к самим Галатийцам и, естественно, воспроизводит с полнотой сцены своего пребывания у них – не в качестве объективной справки, а по непосредственной реминисценции. При изображении малоазийского периода второго апостольского благовестия Павлова историограф следит преимущественно за осуществлением велений Духа и потому не останавливается долго на Галатии, которая не входила в предначертанный благовестнической план, как и действительно св. Павел сначала задержался там чуть ли не прямо по болезни (Галл. IV, 13). Но что и по Деяниям первое посещение данной области было не мимолетным, – об этом мы должны догадываться по решительной заметке (Деян. XVIII, 23), что при вторичном визите Галатии Апостол «утверждал там всех учеников» (έπιστημίζων πάντας τούς μαθητάς), а это предполагает далеко не мгновенную раннейшую его деятельность миссионерски – просветительного характера.

Не будем входить в излишние подробности по данному, симфонистическому вопросу. Для конкретного суждения довольно и приведенных иллюстраций. Охотно и открыто констатируем, что соглашение Деяний с Павловыми посланиями не совсем легко и часто покоится на гипотетических предпосылках. Однако все это возможно без всякого пожертвования научными приемами361 и с несомненными приобретениями для научного познания. Тогда нам нет надобности ни смущаться, ни утруждаться тенденциозными возражениями, будто Дееписательский тип Апостола Павла не совпадает с его самоизображением. Мы спокойно можем ограничиться встречным требованием, чтобы критика сначала исчерпала все научные средства к воссозданию целостной биографии на основании данных этих двух классов и с неотразимостью раскрыла абсолютную неосуществимость подобной задачи по коренному взаимному противоречию между ними. Такова обязательная критическая норма в отношении всех аналогичных литературных памятников. Раз в нашем случае она не выполнена, – мы получаем неоспоримое научное право принимать наиболее вероятное, что Дееписатель был близким спутником Павловым362. Отсюда в дальнейшем вытекает с необходимостью, что «второе слово» к Феофилу произошло от того же лица, что и первое, а это последнее – по твердому преданию – составлено св. Лукой. Поэтому должно думать, что

Дееписатель – это Евангелист Лука

Кто со скептицизмом упорного отрицания отвергает эту формулу, – тот, прежде всего, обязан убедить, что св. Лука не включается в «мы» и не был разумеемым тут спутником Павловым. В этом смысле высказано было несколько предположений, и разбор их должен служить к косвенному освещению подлинного предмета.

Со времен Шлейермахера многие (De Wette, Ulrich, Davidson, Bleek, Meyerhoff, Sorof) пробовали убедить, что это был Тимофей. С теоретической точки зрения в этой догадке нет ничего несообразного, но фактически она устраняется прямыми словами книги (Деян. XX, 4–5), что при возвращении Апостола из Еллады в Македонию его сопровождали до Асии Сосипатр Пирров, Вериянин, и из Фессалоникийцев Аристарх и Секунд, и Гаий Дервянин и Тимофей, и Асийцы Тихик и Трофим, причем «они, пошедши вперед, ожидали нас в Троаде». Здесь Тимофей со всей ясностью отличается от «мы», и критика вынуждается считать двинувшимися заранее лишь Тихика и Трофима, но δέ (Ἀσιανοί δέ, Τυχικός καί Τρόφιμος) отмечает распределение упоминаемых лиц по местным группам и заставляет относить ούτοι ко всей их совокупности со включением Тимофея, который и при другом толковании ничуть не предполагается в числе «нас». Догадка (Scwanbeck’a) насчет Силы (Силуана) устраняется не менее легко и бесповоротно, поелику форма «мы» исчезает именно там, где он оказывался один с Павлом, отличаясь от «нас», бывших специально при Апостоле (XVI, 17: ατη κατακολουθοῦ(ήσα)σα τῷ Παύλκαί ήμίν. 19; ἑπυλαβόμενοι τόν Παύλον καί τόν Σίλαν), и во всяком случае не покрывающихся особо названным лицомСилы. Мысльо Тите зародилась в критических кружках (Horst, Kneucker, Krenkel, Jacobsen) вследствие неудовлетворительности всех других и – по существу своему – поддерживается только этой искусственной комбинацией. Опровергать ее столь же трудно, как доказывать, потому что совсем не имеется реальных данных для этой гипотезы. Тем не менее, беспочвенность ее несомненна, что понятно хотя бы по единичному соображению. Из послания к Галатам (II, 1 сл.) ясно, что во время «вторичного» посещения Иерусалима св. Павлом при нем был Тит, как его доверенный личныйпредставитель, присутствие которого вызвало напряженные осложнения и грозило крайне опасными, почти роковыми затруднениями. Для нас здесь абсолютно безразлично, какой собственно визит разумеется у Апостола: был ли он по причине голода (Деян. XI, 30. XII, 25), на Апостольский собор (XV, 2 сл.), или по завершении второго миссионерского путешествия, – это все равно и нашего вопроса не касается. Важно и существенно лишь то, что нигде тут не встречается характерное «мы», а это невероятно, если бы Дееписателем был Тит, потому что автор в своем историческом реферате опустил бы самый выдающийся момент своего участия в благовестнической работе учителя и подчеркивал бы свое имя при тех эпизодах, где не играл особенной роли. Вот это действительно недопустимое contradictio in adjecto, освобождающее нас от всяких дальнейших споров!...

Теперь достаточно сопоставить два ряда, чтобы получился прочный итог. Нам предлагают разных лиц, которые не называются преданием, а одно определенное прямо указывается первым и вполне согласно со вторым: – можно ли здесь колебаться в убежденном выборе? Значит, не имеется ни малейших побуждений и достаточных извинений к тому, чтобы считать Дееписателем, спутником Апостола Павла, не Луку, а какого либо неведомого и невероятного литературного икса. В равной мере нельзя различать его и от третьего Евангелиста, о чем столь много хлопочут безнадежные и неисправимые критики.

Мы не будем говорить о «филологическом» сходстве обеих книг, ибо близкое совпадение их по языку достаточно раскрыто и почти общепринято. Мы остановимся на том существенном свойстве всякого исторического труда, что для него обязательна хронологическая пунктуальность. Ею не блещет в изобилии и трети синоптик, однако для начала проповеди Иоанновой, тесно связанной с открытием общественная служения Христова, даются многочисленные и точные хронологические указания синхронистического свойства (Лк. III, 1–2; ср. ст. 23). Ничего подобного не усматривается в книге Деяний, и отсюда рождаются сомнения и возражения. На первый взгляд отмеченное явление, действительно, кажется неожиданным и непостижимым в специально историческом труде, но прежде всяких изумлений и отрицаний нужно вдуматься в самый предмет и тщательно взвесить все данные. Тогда мы поймем, что в первоапостольской истории не встречается и отдаленно равного события, напоминающего фактическое наступление спасительного избавления Христова. В нем был поворотный момент всего мирового течения и источник христианской жизни, из него возникающей и с ним безусловно обеспеченной в своем существовании. Посему в последнем допустимо лишь непрерывное развитие при внутренней преемственности всех стадий, из коих все – принципиально – одинаковы, поелику равно держатся на общей для них божественной первооснове С этой точки зрения было бы субъективным произволом намеренно выдвигать те или иные отдельные пункты, которые в этом случае потребовали бы в большинстве своем хронологической датировки, а эта погодная летописность совсем не соответствовала задачам священной историографии с доминирующими в ней сотериологически практическими интересами. Этим вполне удовлетворительно объясняется отсутствие в Деяниях синхронистических сближений, хотя нельзя не напомнить, что Иерусалимский голод называется бывшим επί Κλαυδίου (IX, 28).

Затем несомненно, что во «втором слове» к Феофилу хронологических терминов все-таки больше. Не все они отчетливы для нас, но первейшая причина сему в том, что наши сведения в этой области недостаточны, и мы не знаем всех фактических отношений и действительного положения вещей, где все должно разрешаться с бесспорностью в ту или другую сторону. За этими ограничениями и изъятиями, у нас остается достаточно опорных пунктов для вероятных хронологических вычислений. Важнейшим для общей хронологии надо признать прямое свидетельство Дееписателя (XXV, 12. XXVI, 32), что св. Павел был отправлен в Рим при игемоне Порцие Фесте. О его предшественнике Феликсе говорится, что – по своем отозвании – он был обвинен иудеями пред Нероном (13 октябри 54 г. – 9 июня 63 г.) весьма серьезно и спасся от жестокой кары только по заступничеству своего брата Палланта (Jos. Flavii Antiqu. XX, 89), который был отравлен этим императором в 62 году (Tacit. Annal. XIV, 65), почему смена «правителей» Иудеи должна быть раньше этой даты. Солидарно и другое указание, что Иосиф Флавий, родившийся в первый год Кая (Калигулы: 16 марта 37 г. – 24 января 41 г.), или в 37–33 году по р. Хр., рассказывает, что в двадцатилетнем возрасте он ездил в Рим хлопотать за осужденных Феликсом родственников-священников (Vita 3, 1), а это приводит к 60-м годам. Трудно допустить, чтобы иудейский историк слишком замедлил со своею защитительною миссией, открывавшйся лишь с увольнением Феликса, а в таком случае имеется достаточно времени до 62 года. Посему не без основания принимается для назначения Феста 61-й год363. Вычитая отсюда двухлетнее Кесарийское заключение (Деян. XXIV, 27), – для ареста Павлова будем иметь 59 й год. Это точно согласуется с историческими сведениями о Феликсе. По словам Тацита (Annal. XII, 54), он – в качестве правителя Самарийского – и Куман Галилейский были вызваны к Сирийскому наместнику Квадрату в 52 году, но первый оправдался и, по-видимому, вскоре получил власть над Иудеей364. Неудивительно теперь, если в 60 году Апостол говорит Феликсу (Деян. XXIV, 10): έκ πολλῶν έτῶν δντα σε κριτήν ίῷ θνει τούτφ έπιστάμενος . Все эти сопоставления и совпадения позволяют думать, что св. Павел был арестован в 59 году, пробыл в заключении до 62 года и находился в Риме под надзором до 64 года.

Эта хронология, конечно, лишь приблизительная и не гармонирует с древними определениями (Евсевия в Chron. по ed. Л. Schone II. 148 sqq.; блаж. Иеронима De viris iilustr. VII; ср. Евфэлия у Zacagnius, Monum. vet., p. 529, и Cramer’a в Caten. ad Ret. Rpost.), которые назначают иные термины: Феликс послан в Иудею в 10–11 й год Клавдия (в январе 50/1 или 51/2 г. по р. Хр.), Фест – во второй год Нерона (в октябре 55/6 г.), Альбин – в 7-й (61 й) г. Эту схему разделяют и некоторые современные авторитеты365, и – сама по себе – она не колеблет компетентности Дееписателя, а только сомнительна безотносительно и совсем напрасно создает коллизии между историческими показаниями документов, для чего нет ни поводов, ни оправданий. Евсевий почерпает свои сведения из Юлия Африканского366, который примыкает здесь к Иосифу Флавию, но именно за обсуждаемый период последний недостаточно информирован и пунктуален367 и далеко не всегда подтверждает церковного историка, как это ясно по ближайшему к нашей речи примеру: по Иосифу

Фл. выходить, что Египтянин-возмутитель, пред днями ареста Павлова увлекший в пустыню четыре тысячи разбойников (Деян. XXI, 33), действовал при Феликсе (Antiqu. XX, 8:6) в царствование Нерона – и это согласно с Дееписательскими данными и спроектированной выше хронологией, между тем по Евсевиевой системе св. Павел пришел в Иерусалим при Клавдие (24 января 41 г. – 13 октября 54 г.). Значит, все эти разногласия вовсе не подрывают хронологической осведомленности Дееписателя, аесли его упоминания, сделанные случайно и неопределенно, вызывают разные толкования, то это не противоречит авторской личности третьего Евангелиста, потому что ведь и более специальная заметка последнего о Квириниевой переписи продолжает плодить много споров и гипотез. В этом пункте скорее подтверждается их литературная солидарность, вполне понятная при персональном тожестве.

Это заключение оправдывается и другим свидетельством Дееписателя (XII, 19 – 23) о смерти царя Ирода Агриппы I (37, 40, 41–44 г. г. по р. Хр.), который – по Иосифу Флавию (Antiqu. XIX, 8:2)- скончался в Кесарии в четвертый год Клавдия, или в 44 году368, а по книге Деяний (XII, 25) это было около времени пребывания Варнавы и Савла в Иерусалиме в качестве Антиохийских посланников туда для помощи по случаю голода (XI, 27-З0). Вот тут и высказываются369, что последнее событие рисуется невероятными чертами, как бывшее «по всей вселенной» (XI, 23), почему и весь реферат о благотворительной миссии из Антиохии является фальшивым. Но Дееписатель не говорит, что все это происходило со строжайшей одновременностью370, а лишь «в то время» (XII, 1), обнимавшее несколько эпизодов и ничуть не покрывавшееся только фактом голодовки. Тогда нельзя никоим образом утверждать, что последняя мыслится ставшей «вселенским» несчастьем в один год позорной смерти Иродовой. Это есть совершенно произвольное перетолкование, якобы бедствие разом и в краткий срок охватило orbem Romanam, ибо рассказ допускает понимание в смысле разновременности поражения по различным местам империи. А в этом смысле имеется достаточно исторических оправданий. Светоний (Claud. 18) констатирует assiduae slerilitates в правление Клавдия, другие свидетели упомиинают о голоде в Риме в начале его (Dio Cass. LX. 11. flurel. Victor. Caes. 4), в 9 –10 м или 11 м году (Euseb. Chron. ed. Schoene II, 152–153, по армянскому тексту и по блаж. Иерониму; Oros. VII, б, 17; Tacit. Annal. XII, 43), а в 8–9 м и в Греции (Euseb. Chron. 1. cit.), затруднения же столицы решительно убеждают в хлебном оскудении богатых поставщиц зерна по Средиземному морю. Таков прежде всего Египет, но нет препятствий относить сюда и Иудею. Именно при Клавдие (около 45 г.) иудейская прозелитка Елена, мать Адиабенского царя Изата, помогала жизненными продуктами страждущим Иерусалимлянам, закупая в Египте хлеб и на Кипре фиги (Jos. Flav. flntiqu. XX. 5: 2). Разве это не соответствует Дееписательской фразе по ее разумному значению, что голодание захватывало разные местности Римской империи? И мог ли кто-нибудь говорить и понимать ее иначе, если всякому была очевидна явная абсурдность подобной интерпретации, обрекавшей на вымирание целое богатое государство? Но о многократных голодовках в отдельных его провинциях по свойственной древним преувеличенности вполне дозволительно было говорить, как о «вселенском» голоде. В отношении Иудеи (и Иерусалима) мыслится, конечно, бывший при Елене Адиабенской голод около 45 г. Если мы даже допустим, что Варнава и Савл во все продолжение его оставались во святом городе, – и тогда возвращение их в Антиохию упадет на 45 г., поелику двухгодичная длительность голодания едва ли возможна.

В результате находим, что Дееписательская дата вполне приемлема фактически и представляет достаточную опору для приблизительных вычислений, а разве это дисгармонирует с историографической манерой третьего Евангелиста? Не правильнее ли будет совсем противное? С обратным приходом Антиохийских посланцев связывается наиважнейшее решение Антиохийской церкви о специальном развитии и расширении христианской евангелизации (Деян, XII, 1 сл.). Этот момент был разделяющей гранью для новой, всемирной миссии и хронологически квалифицируется вполне резонно, как поворотный пункт в движении апостольской истории, т. е. в духе св. Луки. Равным образом и после хронологические отметки приводятся весьма удачно, потому что арест Апостола сопровождался распространением до центра всей Римской державы самого благовестия Христова согласно эссенциальному его требованию и божественному предназначению (Деян. XIX, 21. XXIII, 11. XXVII, 24). Частные хронологические расчисления – соответственно постепенному ходу Дееписательского рассказа – сопряжены с большими трудностями и подлежат особому изучению, но для нашей ближайшей цели этого здесь не требуется. Заслуживает внимания только общее заключение, что – не щедрый чрезмерно на хронологические справки, – историограф пользуется ими умело и применяет, кстати, в самых удобных случаях. Это характерный метод третьего синоптика, и-по несомненному сходству с ним вданном отношении-Дееписатель естественно отожествляется с Евангелистом.

Такое научное наблюдение снова удостоверяет истинность изначального предания, что апостольский век обрисован опытной рукой св. Луки. Древнее общепринятое мнение371 – помимо его исконности и повсюдности – обладает всеми свойствами фактической авторитетности. Оно называет его Антиохийцем, и кодекс D прямо причисляет Луку к членам Антиохийского братства. Свящ. летописец был спутником эллинского благовестника, не редко соучаствуя в известных исторических событиях и образуя с ним объединенное «мы»,– и по посланиям апостольским Бесспорно, что Лука находился при Павле в Риме и в первые (Кол. IV, 14. Филип. 23) и во вторые (2Тим. IV, 10) узы. Ясно по этому, что он действительно сопровождал Апостола языков и находился в тесных и длительных связях, был для него «возлюбленным» «споспешником», сохранившим сомоотверженную верность своему учителю в тяжкие времена измены других. Этот Лука был по образованию и по профессии врач и, конечно, обладал сравнительно высокой научной просвещенностью, а это опять же совпадает с несомненными литературными достоинствами третьего Евангелия и книги Деяний. Не менее понятно, что муж человеколюбивейшей специальности был привлечен к спасительному врачеванию изболевшего языческого мира и присоединился к великому миссионеру именно в тот момент, когда он решил перешагнуть на почву Греции.

Со всех сторон и при всяких точках зрения блестяще оправдывается древнехристианское и непрерывное убеждение, как будто имеющее слабые отголоски и в текстуальных вариациях372, что Дееписателем был св. Евангелист Лука. В таком случае не видится ни оснований, ни побуждений отвергать

Подлинность книги Деяний

Подлинность книги Деяний, засвидетельствованной весьма прочно и отчетливо. Уже в Климентовом послании цитируются (1 Сог. 2) слова Господа «приятнее давать, чем принимать», а они встречаются лишь у Дееписателя (XX, 35), труд коего явно предполагается у Варнавы (epist. 19) и в Διδαχή (4), в посланиях (Smyrn. 3 и Деян. X, 41; Magnes. 5 и Деян. 1, 26) и в мученических актах св. Игнатия Богоносца (5 и Деян. XXVIII, 13–14), у Поликарпа Смирнского (Phil. I, 2 и Деян, II, 24. X, 42), в письме (усвояемом J. Quarr в «Hermathena» XXII, р, 318 –357 Ипполиту Римскому) к Диогнету (3 и Деян. XVII, 24 сл.) и у Иустина Мученика (Apol. I, 50 и Cohort, ad Graec 10 ср. Деян. VII. 22; Dial. с. Tryph. 36 и Деян. XXVI, 22). У Тертуллиана (adv. Marc. V, 2) прямо упоминается книга Деяний, которая была в обращении у эвионитов (Epiphan. baer. XXX, 16), севериан (Euseb. h. e. IV, 29), маниихеев (August, de utilit. credent. 7; contra Adamant. XVII, 5; contra Faust. XIX, 31) и у Феодога (Epiphan. haer. LIV, 5), известна компилятору апокрифа «Заветы XII ти патриархов» (Test. Beniam. 9, 11) равно язычнику Лукиану и – в качестве писания священного – изъясняется у И. Златоуста. Свидетелями западной традиции служат Мураториев фрагмент, послание Лионских и Вьеннских христиан и Ириней, из Африканцев имеем Тертуллиана и от Александрийцев – Климента и Оригена. Не удивительно, что у Евсевия (h. е. III, 25) Деяния причисляются к τά όμολογούμενα, и его утверждение гласит, что это благоприятное суждение покоилось на всеобщем согласном признании всех по причине непрерывности христианского предания, или по его исконности.

С этой точки зрения не особенно важны и критические сомнения насчет подлинности и древности соответствующих патриотических памятников, потому что они – принципиально – ничуть не ослабляют их истинной свидетельской силы. Дело в том, что там не просто констатируется голый факт наличности той или другой новозаветной книги, но каждая принимается в достоинстве апостольской и рекомендуется по обязательной для всех священности, а это указывает на ее раннейшее существование и церковное санкционирование. Фальсификат недавний, конечно, не мог сразу приобрести подобного исключительного авторитета, и одна повсюдность последнего несовместима с мыслью о подлоге. Разумеется само собою, что для появления литературных контрафакций должен быть основательный мотив в настойчивых запросах жизни, чтобы они не возникали ex abrupto и казались не чудесными, а натуральными продуктами для удовлетворения фактических потребностей. Обыкновенно думают и рекламируют, что в данном случае этим возбудителем было примирительное стремление, желавшее сгладить крайности петринизма и павлинизма и сблизить оба эти направления, почему образ эллинского миссионера приспособляется к Апостолу обрезания, который в свою очередь подгоняется к стилизированной личности Павловой, чтобы получилось нечто среднее, усвоенное и увековеченное «кафолическою» церковью. Едва ли такие тенденции соответствовали настроениям той эпохи, когда, напр., из Климентин нам слишком известно, что теперь приходилось не Павла уравнивать с Петром, а – напротив – Петра наделять речами и актами Павловыми. Всякое иное понимание и построение будет не историческим и, следовательно, не реальным, или фальшивым.

Наконец, должно отметить и то, что книга Деяний усвояется не какому-нибудь христианскому светилу апостольских времен, а скромному спутнику Павловому с именем совсем не громким. Эта черта является наилучшим удостоверением фактической истинности традиции, которая иначе-подобно всем апокрифически-апокалиптическим современным произведениям – сумела бы украсить себя более блистательным ореолом. Критика же должна с научною солидностью раскрыть, почему Деяния приписаны невидному апостольскому мужу Луке, и не может объяснить этого с приблизительной убедительностью, почему наиболее трезвые представители ее не усматривают иного исхода, как согласиться, что он фактически сопровождал эллинского миссионера и ему принадлежат отделы с «мы» и все связанные с ними части в виде целой историографической книги, которая и будет его авторскою литературною собственностью.

Но если пред нами подлинное творение спутника Павлова Луки, то и

Время издания книги Деяний

нельзя отодвигать за границы апостольского века373, хотя точнейшую дату отыскать нелегко. Дееписательский рассказ прерывается на упоминании о двухлетнем пребывании Апостола Павла в Риме, и отсюда многие – еще со времен Евфалия – утверждали, что тогда именно и было составлено это Павлинисгическое творение, в наибольшей части посвященное жизнеописанию эллинского миссионера. Но это мнение опирается на шатком предположении об одновременности событий с их письменным изображением что всячески и всегда несправедливо принципиально и фактически. У новейших ученых присоединяется еще вспомогательный аргумент, будто – иначе – Лука не умолчал бы о дальнейшей судьбе своего учителя. Такое гадание созидается на фальшивом понимании книги Деяний в качестве чисто исторического труда, между тем она преследует совершенно идейные интересы и выдвигает отдельные личности лишь в меру соответствия им, почему индивидуальные подробности были для нее не нужны во всех реалистических чертах. Деяния – вовсе не биография двух первохристианских корифеев374 и ничуть не возвышает ни того, ни другого375, а рисует историческое осуществление спасительного божественного плана, – и когда последний оказывается исполненным – писатель немедленно кончает по благочестивому убеждению, проникавшему всю работу: soli Deo gloria!376. Более точную дату находят, у Иринея (Contra haer. III. 1у М. gr. VII, 244, и Eusab. h. е. V 8:3) в словах о Петре и Павле, что μετά δέ Τήν τού των ἔξοδονопубликовали свои Евангелия Марк и Лука, а ἔξοδοςобычно означает exitum vel excessum е vita (ср, Лк IX, 31. 2Петр. I. 15)377. Однако подобное толкование этого конкретного выражения встречает некоторые затруднения и не является безусловно несомненным и повсюдно обязательным (см. Евр. XI, 22: περί τής ἔξόδου των υιῶν Ίσραήλ из Египта). Напротив, в латинском фрагменте этого ересеолога читается, что после известного промежутка Апостолы exierunt in fines terrae (M. gr VII, 844) для благовестнической проповеди согласно Маркову свидетельству о них (XVI, 20), что έκεῖνοι δέ ξελθόν ες έκήρυξαν πανταχοῦ . По этим соображениям термин έξοδοςв нашем случае может отмечать «уход» учеников Господних из Палестины в разные страны для миссионерского служения. Но если даже понимать его в общепринятом смысле, – это не решает бесповоротно нашего вопроса, поскольку не без права догадываются (Prof. Fr. Blass), что рассматриваемое свидетельство явилось ex conjecture в виду фразы 2Петр. I, 15, где благовестник говорит: σπουδάσω δέ καί έκάστοτε έχει ύμς μετα τήν έμή ἔξοδον, τήν τούτων μνή ην ποιείθαι, и не имеет независимой фактически-исторической ценности.

Гораздо важнее другое обстоятельство, ближайшее к предмету нашей речи и достаточно несомненное научно. Не без основания полагают, что книга Деяний была задумана вместе с третьим Евангелием378. Допускается хоть то, что при заключении Евангельской историографии у автора был готов план и апостольской379. Поэтому расстояние между ними по времени происхождения могло быть лишь небольшое. А о первой формулировано, что она издана до разрушения Иерусалима380. На стороне сего вся научная вероятность. Дееписатель изображает всемирное распространение христианства и его царственное утверждение в языческой Римской империи. При этом он не скрывает, что такое расширение благовестнической миссии было связано фактически с немалыми осложнениями и затруднениями для самой безупречной совести исповедников Распятого, придерживавшихся форм и норм иудейского богопочтения. Крушение Иерусалимских святынь развязывало этот запутанный историко догматический узел и прямо освобождало всех от иудейско-религиозных привязанностей и соподчинений. Едва ли мыслимо, чтобы св. Лука не отметил этот кардинальный момент, столь существенный для его принципиальных целей, если он продолжает ограждать права и практику эллинского благовестия систематическими ссылками на косность и противление Израиля. Посему законно утверждать, что писания Луки вышли раньше падения Иерусалима381·

Задолго ли до этой роковой катастрофы? – мы не можем определить даже по конкретным указаниям третьего Евангелиста, в которых как будто слышатся военные громы со всеми их ужасами. Но вся атмосфера тогда была насыщена ясными предвестиями и всеобщими предчувствиями неминуемой беды, отчетливой во всех своих главнейших очертаниях, а христиане знали о ней со всею точностью по прямым предречениям Христа, отметившего многое с конкретною детальностью (Мф. XXIII, 32 сл. XXIV, 1 сл. и паралл.). При подобных условиях наглядность Луки ничуть не удивительна и вовсе не требует непосредственного наблюдения, если мы знаем по надежным примерам, что по особому прозрению иногда ясно предусматривались вперед даже мелкие исторические факты382.

Мы скорее приблизимся к искомой грани по соображению с тем, постулируют ли писания Луки к смерти Павловой? И в этом пункте возможны и имеются разногласия, но мы лично вполне отрицаем эту предпосылку. Для нас абсолютно непостижимо и недопустимо, чтобы благовестнически преданный ученик ограничился констатированием, что Апостол проповедовал в Риме царство Божие и учил о Господе Иисусе Христе со всяким дерзновением невозбранно (Деян. XXVIII, 31), когда ему было известно, что уста Павловы были скованы смертными узами в Римской столице именно за миссионерскую дерзновенность, и всякая проповедническая учительность смолкла навсегда383. Это психологически немыслимо и невероятно в виду бодрого тона Дееписатепьской речи, которая явно внушает, что двухлетие закончилось благополучно, открывая более отрадные перспективы полного освобождения.

По этим резонам мы принимаем, что книга Деяний издана до смерти Павлова384 в начале 60-х годов385– около 65 года.

Такая датировка оправдывается и некоторыми общими соображениями касательно новозаветной письменности, которая в своем достоинстве обеспечивалась лишь апостольским происхождением, потому что только апостольство уполномочивало на благовестничество386. Христианское предание прекрасно понимало то принципиальное неудобство, что некоторые произведения составлены не «самовидцами», и посему старалось оградить их санкционирующим одобрением последних, когда второе Евангелие утверждало согласием Петра, третье – соизволением Павла, а труды всех трех синоптиков – благословением Иоанна Богослова. Эта аппробирующая надобность, без сомнения, еще яснее сознавалась и живее чувствовалась во время издания новозаветных писаний – среди ожесточенных волнений еще не сформировавшихся христианских общин. Недаром же св. Павел, несмотря на неисчислимые миссионерские тяготы, тщательно устранял своих помощников от активного участия в его литературных сношениях и всегда действовал здесь от своего личного имени. Поэтому уместно и законно допустить, что и «второе слово» к Фаофилу было обработано под надзором великого Апостола языков. Он безошибочно предвидел свое отшествие ко Господу и, конечно, передал эту грустную весть не одному Тимофею (2Тим. IV, 6 сл.), и единственный его «соузник» Лука (IV, 10) знал об этом в точности. Приближение этой тяжелой катастрофы естественно вызывает неотложную потребность оглянуться назад и воспроизвести все подвиги доброго течения апостольского, сохранить их для потомства в назидание и побуждение к соответствующему подражанию. С этой точки зрения книга Деяний, удовлетворявшая данным запросам, в совершенстве совпадает с известной нам благовестнически-пастырской попечительностью св. Павла о христианских братьях и приобретает авторитет последнего апостольского завета.

Вопрос о месте издания книги Деяний

При такой хронологии и решается в пользу Рима, на который указывал блаж. Иероним (De viris illustr. VII). Другие древние известия приурочивают апостольскую деятельность Луки – больше всего – к Ахайи, но они относятся к позднейшему периоду его самостоятельного благовестничества и не колеблют нашей догадки, неизбежной по фактическому сцеплению исторических событий. А то обстоятельство, что Дееписатель не определяет самых незначительных Италийских местечек, в роде «Аппиевой площади» и «трех гостиниц», может косвенно говорить, что работа совершалась при непосредственном их наблюдении и в отдалении от сцен Палестинских, как и первоначальные читатели были детально знакомы с Итальянской топографией, т. е. были Римскими христианами. Тверже предание текстуальное, и оно служит хорошим свидетелем по рассматриваемому вопросу. Его серьезные колебания раскрываются гипотезой двух рецензий, из коих частная возводится к первоначальной копии, написанной в Риме, здесь оставшейся и отсюда распространявшейся, почему – при β – она называется еще «Римской» в отличие от исправленной, которая именуется «Антиохийской». И все достоверные факты точно согласуются с данной мыслью, поскольку поручители пространного текстуального типа – почти исключительно – западного происхождения, применения и употребления. Ясно, что первоисточник их находится в центре Запада, каковым был Рим, где, очевидно, он получил свое реальное бытие в первичной редакции Дееписательского труда. Наконец, формулированное мнение освещает и условия образования литературной двойственности книги Деяний, если мы примем, что первые записи своего ученика просмотрел Апостол Павел и сделал свои замечания насчет изменений и исправлений, которые и совершены Лукой после (в Антиохии) в связи со всеми дачными. Естественно, что ревизованный текст получил особенный авторитет, а первичный сохранил за собою частный интерес детальных показаний соучастника.

Совокупность всех изложенных оснований и соображений невольно наклоняет в пользу Рима, как места написания, и самую книгу Деяний приводит под контроль, и благословение великого благовестника.

Этим принципиально гарантируется

Достоверность сообщаемых в ней речей

I) Речи Апостола Павла 387

Вопрос этот отличается литературно критическою сложностью и не может быть решен теоретически. Причины сему следующие.

Все согласны, что Лука имеет большие историографические достоинства, как исторический повествователь, как мастер слова, тонкий стилист388 с литературным искусством эллина389 почти несравнимым390, с великим даром стилистической подражательности самым разнообразным лицам и компликициям391. Но именно отсюда и возникают законные сомнения и подозрения. Языковое мастерство отличается чисто эллинскими особенностями и связывается с писательской небрежностью в отношении историко-фактической, реальной точности392, Мы знаем, что св. Лука умеет глубоко и интимно входить в существо действующих лиц и чрезвычайно удачно по содержанию и форме усвояет им те или иные речи. Естественно спрашивается теперь, не были ли эти последние ловким изобретением самого писателя и не ретушированы ли им по своему, даже вопреки разумеемому оратору, хотя бы и на основании некоторых документальных материалов? В случае утвердительного ответа весь дидактический материал третьего Евангелия и Деянийутрачивает всякую объективно-историческую ценность, а об изображаемых персонажах мы должны будем думать, что они рисуются по субъективному авторскому шаблону – с известной тенденциозностью и индивидуальным пристрастием.

Подобные предположения тем допустимее, что все такое было свойственно древней историографии, которая вовсе не культивировала реализма, любила творить типы и наделять их желательными речами и манерами. Это мы видим уже у раннейшего из специальных историков, Геродота, когда он, говоря о междуцарствии в Персии (III, 80–82), вывод сановников с рассуждениями о преимуществах демократии, олигархии – в духе греческих софистов и с явным расчетом оправдать защитника последней Дария. Тут не столько историческое повествование, сколько прозаическая драма, где вместо живых фигур – характеры, вместо исторического действия – сценические представления. Нам даются как бы «небылицы в лицах». У Фукидида прямо преобладает риторика – в длинных и обработанных речах, которые отражают более специально-политические взгляды писателя, чем подлинную историю. Саллюстий в рассказе о заговоре Катилины сам присочинил фразистые орации римских сенаторов, хотя был при данных событиях и мог непосредственно слышать и пунктуально воспроизвести все, что там говорилось в то время. Одинаковые особенности наблюдаются у других классических историков (напр., Диона Кассия и Тацита) и этим самым удостоверяются в своей общепринятой нормативности.

Необходимо ожидаются аналогичные приемы и у Луки, который по своим дидактическим частям стоит в середине между Геродотом и Тацитом, с их этически – драматическими тенденциями, и между сторонниками риторических интересов, Фукидидом и Саллюстием. Всюду у него господствует идея над фактами, к которым он довольно невнимателен и, не соблюдая точности, часто впадает в дисгармонии. Медицинская тренировка, признаваемая за Лукой, не спасала его от указанных дефектов, ибо не имела современной пунктуальности, за отсутствием физиологически анатомического фундамента, и не полагала строгого различия собственно медицины и всяких вероисцелений. И нельзя отрицать, что Луке не чужд был этот взгляд на христианство, как чудотворную врачебную силу393, для которой лица служили только объектами применения. Все убеждает, что у Луки царит дух греческой историографии, небрежной в отношении фактической детальности, но пристрастной к типологическому методу, причем люди и события просто олицетворяют известные истины своими словами и поступками. А Лука находится под обаянием своих великих идей, которые были для него реальнее самых фактов. Эта духовная склонность должна была особенно обнаруживаться в сообщаемых речах, – и в книге Деяний они, яко бы, носят такие черты, что ими явно лишь иллюстрируются разные стороны и направления первенствующего христианства в его развитии ко всемирному распространению и всецелому возобладанию. Фактические случаи всегда слишком тонко подходят к дидактическому содержанию, а оно вполне оправдывается ими, но это сплошное и гармоническое соответствие выглядит крайне искусственным.

В итоге констатируется, что у Луки художественный литературный мастер, как будто, поглощает и топит реалистически-точного историка, много отнимая у его трудов объективной значимости. Так достоинства разрешаются недостатками, а мы существенно ограничиваемся в драгоценных материалах для первохристианской эпохи. С такими печальными результатами нельзя примириться без самой тщательной проверки, которую и произведем сначала по отношению к речам Павловым в книге Деяний.

1)Речь в Днтиохии Писидийской (Деян. XIII, 16–41) является первым сохранившимся опытом специального миссионерского опыта св. Павла, и по ней тем резоннее судить об исторической точности Луки, что там он не присутствовал, а значит, если эта речь исторически приемлема, – это еще более бесспорно для других, где Дееписатель был сам; если она сомнительна, – тогда дозволителен скептицизм и касательно всех остальных, раз он не постеснялся допустить измышления в самом невыгодном для него случае.

И нам энергически подчеркивают сходство с речами Петра и Стефана, которые своей общностью могут внушать, что тут мы имеем авторские loci topici, а вовсе не слова живых лиц. Но теории о принципиальных догматических различиях между Павлом и «предними» и о радикальном перевороте, произведенном проповедью Стефана в сторону подготовленного им павлинизма, суть лишь критические фикции, и мы не менее законно можем выводить из отмеченной общности, что у Апостолов была независимая, объективная основа в одном и обязательном для всех предании.

Для подрыва Антиохийской речи требуются точные конкретные данные, а таких нет. Речь эта носит ветхозаветно-библейский колорит и, изложив кратко судьбу богоизбранного Израиля, констатирует совершившееся смертью Христовой спасение, к которому и призывает «детей рода Авраамова» и боящихся Бога. Библейский колорит вполне понятен для «слова наставления» в синагоге после чтения закона и пророков при обращении к иудеям и прозелитам. Библейские места цитируются и комментируются Павлинистическим способом. Не совсем ожиданное упоминание Иоанна Крестителя объясняется тем, что его ученики встречались и, очевидно, имели влияние в Малой Азии и по эллинистическому миру (Деян. XVIII, 25, XIX,3). Содержание и характер речи – достаточно Павлинистические и соответствуют ее цели. Желая привлечь доверчивое внимание слушателей, св. Павел, как иудей к иудеям, говорит о дорогой для всех их национальной истории, затем от рассмотрения Ветхого Завета переходит к обетованному в нем Избавителю, свидетельствует о Его смерти и небесном превознесении и оканчивает увещевательными предостережениями: – разве все это не было самым натуральным в разумеемых исторических условиях? Конечно, тут не находится специально Павлинистических доктрин, но последние в своей острой исключительности изобретены критикой, а с другой стороны, мы не видим их, напр., в посланиях к Фессалоникийцам, ибо св. Павел знал и умел сообщать и умалчивать важнейшие догматические пункты своевременно и уместно по своим миссионерским интересам.

Следовательно, для Ангиохийской речи вполне понятно Павлинистическое ее происхождение по материалу и по способу обработки.

2)Труднее для подобной оценки речь Апостола Павла в Афинах (Деян. XVII, 22–31), потому что она специально приспособлена не к язычникам вообще, а лишь к определенной Афинской публике, для которой могла быть вполне удачной заметка о «неведомом Боге». Правда, для нас она связана с некоторыми неясностями, но в ораторско-миссионерском отношении конструирование речи на тезисе о неведомом Боге, который не должен быть превращаем в неведомых божеств, есть мастерской прием, и проф. Ап. Гарнак справедливо не видит оснований, почему бы его надо непременно усвоять Луке, а не самому Павлу394. Ведь по существу задачи, проповедник для своего успеха должен был в самой скептической аудитории найти убедительную для слушателей точку опоры. Для иудейства служила такой ветхозаветная почва, а в язычестве ее представляло лишь чувство неудовлетворенности при искании «неведомого» и – следовательно – с готовностью принять открываемого и познаваемого. Ясно, что пункт отправления взят правильно, но тогда прямо предначертывался и дальнейший путь – решительного обличения идольства и неизбежной ответственности за приверженность к нему пред судом Предопределенного Мужа, по воскресении Его. Все развитие мыслей и натурально и логично, как и фактические материи безусловно вероятны, ибо образованные греки, – даже при теоретическом отрицании народного культа, – готовы были оправдывать последний посредством аллегоризации и слишком мало ценили эсхатологию, в крайнем случае допуская разве поглощение человеческого бытия на лоне природы. Посему была существенная необходимость напомнить об этой важнейшей религиозной истине, а она показалась слушателям больше курьезной, чем серьезной. Все это должно было внушить, что в этой среде пока нельзя было рассчитывать на сколько-нибудь солидный успех, почему единственная плодотворная задача могла теперь заключаться лишь в том, чтобы разбудить дремлющие души от духовной спячки, зародить в них сомнение насчет своего квиетизма, расшевелить и оживить высшие влечения. Это вызвало некоторую общность содержания, сходную по характеру с аналогичным обращением Павла к язычникам в Листрах (Деян. XIV. 15 –18). В силу этого понятно, что в Афинской речи нет Павлинистической доктринальной отчетливости, и проповедник не касается человеческих обособлений, уничтожаемых только во Христе, но выразительно говорит о его натуральном единстве, чтобы обеспечить влияние для благодатного примирения, а последнее утвердить на природных взаимных связях всех людей и на врожденных стремлениях их к Богу.

Эти концепции, не воплощая всецело павлинизма, вполне согласны с ним. Общность материй не давала удобства для детального построения, и отсюда не удивительно, что Афинская речь не отличается картинной экспрессией, но этим удостоверяется и ее фактическая историчность и совершенная пунктуальность Луки. Дееписатель, конечно, был способен «сочинить» более блестящий образец, однако предпочел умеренность по вниманию к документальным известиям о том, где он, по-видимому, не был. На то же указывает и объективная заметка о малом успехе Афинского проповедничества395, ибо зачем было изобретать целые эпизоды и украшать их ораторскими цветами вопреки основным тенденциям о победоносном распространении христианства, когда оно здесь рисуется потерпевшим чуть не фиаско? Между тем тут приложено немалое стилистическое усердие, так как по своей эллинской форме Афинская речь является классической и одна она способна создать самую высокую литературную репутацию396. В ее подлинности убеждает и вся дикция – очень своеобразная, но не специфически Лукина, поскольку имеется лишь одно слово, свойственное Луке (καθότι), при 19 нелуканистических. По формальной обработке ее нельзя назвать и прямо Павлинистической ввиду наличности 14-ти непавлинистических терминов, но все-же бесспорно, что в ней одно слово – специально Павлово (σέβασ а) и два характерных для Павлова вокабуляра (εύκαρπείν и άνθρώπινος) нелуканистических слова. Во введении к речи (Деян. XVII, 16 – 21) – совсем иная пропорция: 9 нелуканистических речений при трех явно луканистических: διαλέγεσθαι, είς τάς άκοάς, σταθείς. Все эти особенности требуют согласиться, что у Луки был документальный отчет, в котором он немного редактировал вступление, а реферат речи оставил в возможной неприкосновенности. И если еще дозволительны какие-либо сомнения, то, простираясь исключительно на качества источника, они тем сильнее оттеняют историческую объективность Луки. Отсюда и общий вывод формулируется у проф. Ад. Гарнака так: «что касается речи в Афинах с ее прелюдией в XIV, 15 слл., то, – если критика когда-нибудь снова найдет глазомер и вкус, – никто больше не станет отвергать, что здесь гениальность в подборе мыслей столь же велика, сколько и историческая верность, хотя бы она в немногих словах обобщала то, что Павел, вероятно, предлагал язычникам в основоположительных миссионерских проповедях»397 .

3)Речь св. Апостола Павла в Милете к Ефесским пресвитерам (Деян. XX, 18–33), будучи весьма знаменательной по обстановке и по случаю произнесения, должна была твердо запечатлеться в душе присутствовавшего там Луки и имеет все данные в пользу своей исторической подлинности398, будучи обобщением подлинных слов Павловых399. К этому заключению принудительно наклоняет сильное созвучие ее с Павловыми посланиями, почему она иногда (Schulze в „Studien und Kritiken» 1900. S. 123) считается прямо скомпилированной из 1 Фесс., как другие (напр., W. S oltau в «Zeitschrift für die neutestamentIiche Wessnschaft» 1903, S. 123 – 154) применяют это наблюдение в подрыв достоверности всех Павловых речей в книге Деяний. Но это есть уже одностороннее и тенденциозное толкование, а бесспорен собственно факт частых и характерных совпадений.

a)  Деян. XX, 19: «... работая Господу (δίλεύων τφ Κυρίφ) со всяким

смиренномудрием и многими слезами».

Ср.

Рим. I, 1: «Павел – раб (δοῦλος ) Иисуса Христа».

1Кор. II, 3: «и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете».

2Кор. X, 1: «я же лично между вами скромен»

b)  Деян. XX, 20: «я не пропустил ничего полезного, о чем вам не проповедовал бы».

Ср.

1Кор. X, 33: «и я угождаю всем во всем, ища не своей пользы, но пользы многих».

c)               Деян. XX, 24: «...разве еже скончати течение мое (τον δρόμον μου) с радостию».

Ср.

Гал. II, 2: «да не како вотще теку, или текох» (τ έχω ῆ ἔδραμον).

d)               Деян. XX, 32: «и ныне предаю вас Богу, могущему дать вам наследие со всеми

освященными».

Ср.

Кол. I, 12: «благодаря Бога и Отца, призвавшего нас к участию в наследии святых во

свете".

e)               Деян, XX, 33 – 34: «Ни серебра, ни золота, ни одежды я ни от кого не пожелал. Сами

знаете, что нуждам моим и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии».

Ср.

1Фесс. II, 9: «вы помните, братия, труд наш и изнурение: ночью и днем работая, чтобы не

отяготить кого из вас, мы проповедывали».

1Кор.IV,12: "и трудимся, работая своими руками».

2Кор. XI, 9: «…да и во всем я старался и постараюсь не быть вам в тягость».

f)               Деян. XX, 35: «так трудясь, надобно поддерживать слабых».

Ср.

Рим. XV, 1: «мы, сильные, должны сносить немощи безсильных».

Этими сопоставлениями вполне подтверждается давно известная истина, что «никакой другой отрывок в книге Деяний не соприкасается с Павловыми посланиями ближе, чем именно эта (Милетская) речь», причем важно, что «и самые темы ее не встречаются больше во всей книге»400 и, следовательно, являются действительно вызванными описанными историческими условиями, к которым точно подходят.

Приведенные параллели, склоняющие в пользу Милетской речи, находят подкрепление и в некоторых ее особенностях. К ним относится, напр., не вполне выдержанная обработка ее, неестественная в литературной компиляции, и совершенно понятная в устном изложении: так, на стихе 32-м все развитие, достигнув логического завершения, должно бы прерваться, между тем дальше следуют еще мелкие указания. Возражают, что стих 28-й постулирует к епископальному устройству в форме неизвестной св. Павлу, но этот предмет – крайне темный и не может служить решительным аргументом в какую либо сторону уже потому, что в данном пункте никакого противоречия с апостольскими воззрениями не усматривается и не отыскивается. А затруднительность в стихе 28-м сочетания, по которому искупительная кровь провозглашается Божией, хотя разумеется Христова, скорее говорит о пунктуальности воспроизведения, ибо фальсификатор не допустил бы подобной неловкости. Едва ли серьезна ссылка и на стих 29-й, поскольку Апостол Павел по опытам своей жизни должен был предвидеть опасности для своих общин от проникавших туда лютых волков, о чем слишком мучительно свидетельствовали, напр., Коринф и Галатия. Самый язык носит чисто Павлинистическую типичность, ибо мы имеем специально Павловы речения πλήν τι, καί νῦν ίδού, δεσμά καί θλίψεις, νουθετεῖν, или характерно Павлинистические, но чуждые Луке: μή φείδεσαι, ταπεινοφροσύνη, ύποστέλλεσθαι, νυκτά καί ήμέραν, ό συμφέρov. Глагол περιποιείσ αι свойствен Павлу (1Тим. III, 13) и Луке (Еванг. XVII, 33), однако употребляется у них в разных смыслах, а в Милетской речи (Деян. XX, 28) имеет строго Павлинистическое применение.

4)Речь пред прокуратором Феликсом (Дян. XXIV,10 – 21) служит образцом судебно-юридической апологии и с этой стороны является единственной в своем роде, драгоценнейшей для нас и потому, что дает нам некотороепонятие о защите Апостола в Риме пред судом Кесаря, а в посланиях св. Павлу не приходилось становиться на такую юридическую точку зрения. Посему ее можнооценивать лишь по внутренним признакам. Здесь преждевсего примечательно строгое соответствие содержания с целью и положением вещей. Пред языческим правителем,формально смотревшимна все "дело Павлово», было совсем бесполезно дебатировать догматические вопросы, но требовалось только доказать отсутствие «состава преступления» в гражданско-юридическом государственном смысле. К этому именнои направляется вся аргументация, которою Апостол старается убедить, что он совершенно неповинен в происшедших беспорядках, к чему не имелось повода у фарисеев и догматически, ибо оратор был и остается солидарен с ними касательно воскресения мертвых. Во всем этом получается впечатление непосредственного воспроизведения, которое обеспечивается и (вероятной) наличностью Луки при данной речи. Достаточное искусство юридического построения согласно с известным нам образом Павла – миссионера, умевшего прекрасно приспособляться ко всякой обстановке (ср., напр., 1Кор. IX, 18 слл.) и здесь – в качестве римского гражданина пред римским сановником – судьей – удачно и уместно пользующегося приемом captatio benevolentiae. но последнее не было простой лицемернойловкостью льстивого говоруна, а миссионерски мудрым и фактически обоснованным склонением слушателей в пользу великих и спасительных истин: это верно для речей настоящей, Афинской (Деян. XVII. 21), пред синедрионом (XXIII, 6) и пред Феликсом (XXIV.10)401. И едва ли приемлемо для чистой науки и убедительно для кого-либо голое предположение, что анализируемую речь скорее мог составить Лука, когда мы видим, что она вполне натуральна и в устах св. Павла. И если эксплуатируют (Prof. H. H. Wendt), что недостойно Апостола выдвигать единственный пункт сходства своего с фарисеями, умалчивая о множестве различий, то как же иначе он и мог действовать в интересахсоздания благоприятной атмосферы для обсуждения? А о принципиальных разногласиях фарисеи хорошо были осведомлены и св. Павел нимало не скрывал этого пред ними, теперь же (Деян. XXIV, 21) просто применяет бывший случай при рассмотрении в синедрионе данного дела (XXIII. 6 сл.), в котором доктрина воскресения мертвых вообще привлекала большое внимание (XXIV, 15). Заявление о приходе Павловом в Иерусалим для доставления милостыни народу своему оспаривают тенденциозно, поскольку это вероятно и фактически и по исторической Важности. Идея всеобщего воскресения – праведных и неправедных – напрасно считается непавлинистической, и потому на нее нельзя с неотразимостью опираться в полемике против подлинности обозреваемой речи. Если в литературной шлифовке и усматривают следы Лукиной ретуширующей руки, то нельзя все-же забывать несвойственных для нее, но характеристичных для Павла речений άπρόσκοπος , συνε δησις, διτῶν при вероятности для него ἂπαξ λεγο ένων вроде ευθύμως и ασκείν.

5–6). Речи в Иерусалиме при аресте (Деян. XXII, 1–21) и в Кесарии пред Агриппой(Деян. XXVI, 2–29) имеют много общего, и это оправдывается общностью положения Павла, который в обоих случаях говорил перед иудейской аудиторией и должен был апеллировать к иудейскому религиозному сознанию. Не менее естественно и законно, что в этих речах преобладают автобиографические детали. Апостол стоял пред лицом непосредственной опасности, когда требовалось только устранить роковой взрыв и было бы совсем некстати входить в отвлеченные догматические словопрения. Нужно было просто успокоить взволнованные страсти, и воспаленные предубеждения оскорбленного религиозного чувства, а для сего важно было лишь доказать, что он – не изменник, не предатель и не богохульник. Разумеется, тут ссылки на очевидные для всех факты жизни были самыми уместными и убедительными. Правда, пред Агриппою II-м св. Павел касается мессианских чаяний и доктрины воскресения мертвых, но столь коренные истины веры, конечно, не чужды были уму этого развращенного царя и напоминание о них могло служить к пробуждению его национально – религиозной совести в пользу обвиняемого носителя национальных еврейских идеалов. С этих сторон все в обеих речах натурально.

Верное, в общем, – это суждение однако подвергается большим подозрением в частностях, ибо в фактических сообщениях встречается немало дисгармоний в самой книге Деяний и в посланиях Павловых. Это имеем по отношению к важнейшим моментам – истории Павла – о его обращении (Деян XXII, 6. XXVI, 12 и ср. IX, 3; 1Кор. XV, 8) и о поручении ему благовествования в языческом мире (Деян. XXII, 14. XXVI, 15 и ср. IX, 13; Гал. I, 11, 15). Бесспорно, что по этим пунктам есть некоторые диссонансы, но неужели их совсем не замечал Дееписатель? А если, «да», то зачем ему было «сочинять» три, даже четыре (включая Римскую в главе XXVIII-й) речи и самому вносить в них заведомые несогласованности? Не вернее ли научно принять, что он имел надежные, авторитетные и обязательные для него источники, которые и воспроизводит с полной объективностью402? Засим, несомненно и то, что разумеемые несоответствия вовсе не столь существенны в рассматриваемом вопросе. Характерно уже то, что дисгармония с самосвидетельствами Павловыми весьма слабая и потому ничуть не исключает подлинности анализируемых речей. Наоборот, гораздо больше расхождений с другими указаниями самой книги Деяний, но это скорее говорит о добросовестности Луки, неприкосновенно цитирующего свои источники без искусственного взаимного приспособления их. При известном литературном мастерстве, ему, конечно, легко было избежать всяких контрастов между собственными композициями. И нельзя здесь ссылаться на его эллинистическую невнимательность к реалистическим деталям, ибо вопрос шел о наиважнейших фактах, с которыми Лука связывает все свои построения до того, что последние на них держатся и с ними падают. Тут авторская небрежность прямо немыслима, а точность тем более допустима, что несогласованность усматривается нами лишь потому, что самые события недоступны нам в подробностях, которые могли вполне примиряться realiter. Вообще, содержание не представляется невероятным в устах Павла, а древне-греческая пословица «жестокости есть противу рожна прати» (Деян. XXVI. 14), употребляемая у Эсхила (Agam. 1б24) и Пиндара (Pyth II, 173) с небольшими изменениями, для него не менее правдоподобна, чем присловие «несть во угле сотворено сие» (XXVI, 23), поскольку они были распространенными и могли ходить в Палестине по-арамейски.

В языке обеих речей находятся особенности, которые объясняются их свойствами. Апология пред иудеями есть перевод с «еврейского» и потому удерживает арамаизмы в XXII, 19– 20 и, вероятно, в XXII, 16. Естественно, что этот перевод принадлежит Луке и отражает его языковые качества (а не Павлинистические) – σύνειμι, εύλαβίς, έξαίφνης (еще у Мрк. XIII, 35), ὐττωρα έπιστάς. Вопреки сему, в речи пред Агриппой при 8 явно Луканистических речениях встречается не менее 12-ти, которые свойственны лишь Павлу, а не Луке. В двух терминах, общих обоим, сохраняется исключительно Павлинистический смысл: ἠγείσθαι­почитать себя (XXVI, 3) –10 раз (кроме Евр.) в таком значении у Апостола языков (2Кор. IX, 5. Филипп. II, 3, 6, 25. III, 7, 82. 1 Фесс. V,13, 2 Фесс. III, 15. 1Тим. 1, 12. VI, 1) и ни однажды у Луки; καταντν метафорически (XXVI, 7) лишь у первого (1Кор. X, 11. XIV, 36. Еф. IV, 13. Филипп. III, 11), между тем у второго всегда буквально (Деян. XVI 11. XVIII, 19, 24. XX, 15. XXI, 7. XXV, 13. XXVII, 12. XXVIII, 13). Употребляется (XXVI, 4) аттическая форма ῖσασιν (-вместо οῖδασιν -), но она применяется именно у эллинского благовестника в Ефес. V, 5.

Обзор Павловых речей в книге Деяний дает благоприятный результат в пользу возможной исторической точности Луки. Это заключение подтверждают и

II) речи Апостола Петра

Относительно их403 высказывается то общее убеждение, что они слишком сглаживают и смягчают характерную типичность образа Петрова и приближают его к столь же стилизованному портрету эллинского благовестника, а это свидетельствует об активном творческом участии примирительных тенденций, которые принадлежат позднейшему периоду созидания «кафолической церкви». Понятно, что вместе с последними и соответственные речи Петровы переносятся из апостольской эпохи и оказываются совсем измышленными или совершенно извращенными при литературной обработке их в компиляции книги Деяний.

Это принципиальное суждение далеко не столь категорически подтверждается частными замечаниями и постоянно требует экзегетических натяжек и текстуальных насилий. Значит, в самой основе тут есть нечто искусственное, которое легко разоблачается самыми простыми соображениями. Для устойчивости формулированного заключения необходимо, чтобы оно оправдывало себя во всех своих предпосылках и успешно достигало своей научной цели. Но мы видели, что речи св. Павла чужды всякой нереальности и – напротив – отличаются достаточной исторической подлинностью. В таком случае по параллелизму с ними должны быть признаны не менее автентичными и речи Петровы, ибо те и другие будут одинаково соответствующими запросам и настроениям века Павлова, т. е. апостольского, когда жили и действовали оба эти великие благовестники. В этом убеждают и бесспорные фактические аналогии. В древнехристианских литературных памятниках мы имеем немало фальсификаций предполагаемого критиками свойства, и все они проникнуты духом решительной прямолинейности, не допускающей иринической постепенности и идейных компромиссов. Ограничимся ссылкой на близкие к нашей теме «Климентины», где Апостол Петр рисуется с некоторыми Павлинистическими налетами, но за то от св. Павла, как такового, не остается ничего индивидуального кроме еретического злочестия. Там один вытесняет и поглощает другого, а в Деяниях находим совсем иное, что «Лука не предпочитает ни которого из них»404 и, следовательно, чужд самомалейших интересов намеренной аккомодации между ними, как и сама критика постоянно трубит о резком различии Петринистических и Павлинистических стихий у Дееписателя. Очевидно, во взаимном прилаживании не было надобности, поскольку именно таковы были подлинные исторические факты, вполне объяснявшие себя и поддерживавшие. В этом пункте критическая реконструкция терпит самое жестокое внутреннее поражение. По своим задачам она стремится к просветлению исторической примрачности, которая создается скудостью документальных свидетельств. От нее обязательно требовалось по самой цели, чтобы критика устранила наличную туманность и по возможности восполнила существующую недостаточность, а взамен этого предлагается безжалостно пожертвовать драгоценными материалами в виде Петровых посланий, которые отвергаются в качестве неподлинных. Получается ли что-либо особо полезное для веры и знания после такого героического самоотречения? Ведь тогда мы остаемся без всяких почти источников, а всем известно, что в безвоздушной пустоте свет не светит и ничего не освещает. . . Тоже неизбежно и в историческом познании, для обеспечения которого мы должны взять всю совокупность дошедших материалов в книге Деяний и в Петровых посланиях, не насилуя их заранее теоретическими предубеждениями.

Взглянем теперь на сохранившиеся «речи» Апостола Петра (Деян. I, 15 – 26. II. 14 – 36, 38 – 40. III, 4 – 6, 12 – 26.IV, 8–12, 19, 20; 24 – 30. V, 3–9. V, 29 –32. VIII, 20 – 23. IX, 34; 40; X, 26; XI, 18. XV, 7 – 11) при этих предположениях, которые ограждаются имеющимися документальными данными и должны быть проверены вытекающими применениями. А они в существе своем таковы.

Детальный анализ наглядно показывает, что по своему специальному содержанию Дееписательские речи Апостола Петра строго совпадают с его посланиями405 и могут служить к ограждению или провалу последних. Во всяком случае взаимоотношение таково, что подозрения против посланий нельзя прямо переносить на речи, а признаки их вполне законно и справедливо распространять на первые, потому что апостольские речи сообщаются во всей их доскональной исторической обстановке и – следовательно – допускают конкретную проверку своей подлинности.

Тщательное сличение с изображаемыми Дееписателем условиями наглядно убеждает, что речи Петровы точно отвечают им по содержанию и тону, а – значит – и не должны возбуждать объективных сомнений в своей историчности. Иначе мы вынуждены будем отбросить и историческую часть Деяний и тем самым совершить научное самоистребление ради школьных теоретических фантасмагорий.

Можно ли понять и оправдать подобный сокрушительный разгром в полученном по законному наследству богатом достоянии? Пожалуй, это было бы несколько извинительно, если бы последнее оказалось фальшивым и фиктивным, ложно присвоившим неподобающую ценность. В этом смысле и говорят, что Дееписатель дает искусственно подделанный образ Петра, как иудаиста, но стилизованного по типу Павла, которому он был идейно противоположен и практически враждебен. Но что мы должны с необходимостью ожидать от Петра исторически? Он был еврей по роду и иудей по воззрениям, а принятие им христианства совершилось без тяжелых катастроф, предварявших обращение Савла. Справедливо заключать отсюда, что Петр усмотрел во Христе совершенную реализацию ветхозаветных иудейских чаяний и потому Господа Спасителя почитал окончательным их истолкователем, обязательным для всего Израиля по искупительному достоинству и по догматическому авторитету. Для него вполне натуральна апостольская миссия благовестника у обрезания, а в этой миссии не было ли самым естественным , что проповедник будет отправляться от священных иудейских традиций и разъяснять их в духе христианства, как божественного завершения всего спасительного промышления? С этими нормами, безусловно, гармонируют все Дееписательские речи Петра, являясь исторически совершенно уместными в его устах. Нет ни малейших уклонений в принципиальном отношении ради крайнего павлинизма, изобретенного и защищаемого критической тенденциозностью. Все подобные случаи освещаются неверно и пристрастно. Если сам Христос и Евангелие – эссенциально божественны, то Его лицо и дело тоже божественны и не могут быть скованы временными приспособительными рамками. Искупление и благовестие – универсальны и, безусловно, требуют соподчинения прежних аккомодативных методов, санкционированных, но преходящих и практически приспособленных к определенной национальной среде. И разве речи Петровы не подтверждают этого или дают нечто большее и неприемлемое идейно? Не скорее ли нужно сказать совсем обратное по документальным свидетельствам? В них весьма замечательно, что Петр мотивирует допущение язычников в Церковь Христову фактическими знамениями благодатного призвания и по причине их считает традиционные ограничения такими, которые теперь не могут препятствовать велениям божественного Духа (Деян. X, 47. XI, 17). Эту позицию фактического оправдания для универсального применения благовестия Христова св. Петр решительно держал и на Апостольском соборе (Деян. XV, 7 сл.), выражая свое исконное и принципиальное воззрение, что Евангелие в силу божественности своей необъятно по предназначению, но реально расширяется по прямым указаниям свыше. Есть ли это специфический «павлинизм», или обязательный «евангелизм», неотразимый для всякого при сознательном восприятии веры Христовой? И противоречат ли сему хоть сколько-нибудь данные Павловых посланий? В отчете о наиболее ярком эпизоде Антиохийского столкновения св. Павел раскрывает всецелое единство с Петром в принципиальном исповедании абсолютного господства спасительной веры, но решительно отмечает, что его великий собрат не сделал сразу и фактически не делал всех практических выводов, сообразуя их с повелительным голосом миссионерского опыта (Гал. II, 14 сл.). Не таковы ли по своей идейной стороне и все речи Петровы в книге Деяний и не ограждается ли их историческая реальность живым голосом Апостола Павла?

Дальше возможен разговор лишь о литературной обработке. А в этом отношении бесспорна Петринистическая оригинальность при несомненной Луканистической типичности406, но это сочетание наиболее вероятно исторически, и5о св. Петр говорил, конечно, по – арамейски, а. Лука хорошо знал этот язык и умел переводить на греческий удачно407, т. е. своим стилем, но с сохранением отличительных особенностей оригинала.

Внимательное рассмотрение убеждает в исторической подлинности речей Петровых и в точности воспроизведения их Дееписателем408. То же заключение оправдывает и

III) речь архидиакона Стефана409

О ней говорится, что она была предвосхищением и первоисточником павлинизма и потому фактически невозможна в столь раннюю первохристианскую пору, или исторически нереальна и литературно измыслена. При такой формулировке все решение вопроса сводится к выяснению действительного соотношения проповеди Стефановой с начертанной Дееписателем перспективой. Существует ли между ними взаимно гарантирующая симфония, или односторонне уничтожающий диссонанс?

Содержание Стефановой речи (Деян. VII, 2 – 53) излагается в следующем резюме410: «Бог изначала сообщил истории Израиля развитие, которое вело к осуществлению данных Аврааму обетований таким, именно, образом, как это осуществилось чрез Иисуса Назарянина, и которое закончится упразднением храмового культа и изменением закона Моисеева, но Израиль... свое постоянное и упорное противление Духу Святому выразил отвержением Христа. Однако, как раньше Бог, не смотря на противление Израиля, всегда осуществлял в его истории свою волю, так и теперь Иисус Христос исполнит все, что пришел совершить для спасения человека, и неверующий Израиль, подобно своим отцам, за непослушание Богу и Христу подлежит отвержению, но уже – полному, так как во Христе-исполнение всех обетований Божиих Израилю».

Значит, основными пунктами проповеди Стефана служили те положения, что 1) христианство было увенчанием закона, заканчивающим и поглощающим его, а потому 2) принятие христианства легалистически обязательно и мессиански спасительно, отвержение же номистически греховно и индивидуалистически гибельно.

При каких условиях и по какому поводу развивались эти мысли?

Стефан был в тогдашнем Иерусалиме наиболее вдохновенный и энергичный благовестник словом и делом пламенного активного темперамента с большим наступательным характером в отношении своих прежних единоверцев. Естественно, что эта нападательная стремительность приводит к неизбежным столкновениям и жарким спорам, а ее сокрушительность побудила противников ликвидировать грозу в самом корне и навсегда. Стефан был арестован и предан суду по обвинению в богохульстве.

В этом ему и предстояло теперь защищаться, но был ли реально этот юридически вменяемый факт? Св. Стефан нигде не отрицает его категорически, почему необходимо предполагается неправильное перетолкование речей Стефановых против закона и культа, поскольку тут усматривалось хула на Бога (Деян. VI, 11). Отсюда ясно, что Стефан отвергал номизм в его истории и богопочтении не безусловно, но лишь в качестве божественного и потому вечного учреждения в спасительном промышлении Божием. Однако подобные мысли, будучи для иудеев равно отвратительными в устах язычников, не были со стороны их богохульными и становились таковыми лишь у номистов, делавшихся чрез это ренегатами и изменниками. Для совершенного оправдания в своей совести пред судьями Стефану нужно было доказать, что он не отступник и не предатель закона, а это возможно было лишь при том единственном условии, что он строго подчиняется последнему и в своей противоиудейской христианской полемике. Потребности личной апологии необходимо обращали оратора к объективному освещению номизма в историческом озарении.

Значит, историко – фактическая постановка защиты вызывалась конкретным положением дела и вполне вероятна. В самой речи требовалось обосновать, что переход в христианство и христианское комментирование законничества ничуть не были богохульными по существу. Для сего обязательно было раскрыть, что номизм всецело находится на стороне обвиняемого, а потому осуждает самих обвинителей. Поскольку же он – христианин, этим утверждается с неизбежностью, что закон по своей природе, цели и действию в истории был мессианским и завершается христианским исполнением, в котором и растворяется совершенно со всеми своими специальными институтами. Тут христианское обращение необходимо в силу самого законничества и доставляет все его спасительные блага, благодатно почерпаемые лишь в христианстве. По прямой пропорциональности, противление последнему будет не случайным актом, создавшимся недоразумениями насчет дела Христова и проповедью апостольской, а является неизбежным итогом непонимания самой души номизма с соответственным нарушением его во всей истории, которая разрешается безбожным и непоправимым убийством предвозвещенного Праведника, Христа-Спасителя. Категорический вывод теперь тот, что Стефан легалистически прав своим христианством, а его враги номистически преступны и легально неизвинительны в своем буйном антихристианском упорстве.

Задача речи оказывается достигнутой: – Стефан принципиально и фактически доказал свою номистическую правоту, обязательную и для всех слушателей. Можно сказать, что для интересов индивидуальной апологетики вся трактация представляется слишком длинной, между тем легко было закончить все короче, энергичнее и без напрасного раздражения аудитории резко обличительными пассажами. Но не надо забывать, что Стефан выступал в качестве христианского благовестника, защищающего не столько свое лицо, сколько пропагандируемое им дело, а последнее – по его пререкаемости для иудеев (Деян. VI, 9) – требовало убеждающего номистического оправдания, которое – в силу самой противоположности сталкивающихся взглядов – необходимо получало укоризненную формулировку.

Посему мы должны согласиться, что речь Стефана, являясь вполне оригинальной411, предполагает специальный источник412 и персонально и принципиально вполне обеспечивается в своей исторической реальности всей фактической обстановкой. Тут, отвержение первой неминуемо повлечет и отрицание второй. Но ... «чего ради гибель сия»? Для спасения разумной постепенности и прагматической связности христианского развития в апостольскую эпоху? А нарушается эта закономерность якобы тем, что речь Стефана проникнута позднейшим павлинизмом, невозможным в указываемое для нее время. Однако все в этом смысле ограничивается проповедью, что Евангелие завершает собою закон и христианство нормально сменяет номизм, будучи божественно неограниченным его исполнением. Но разве это было последующим приобретением теоретической мысли Павловой, и не служит эссенциальным выражением самого христианского факта? И разве всякий сознательный обращенец из иудейства не понимал этого в силу самого христианского исповедания, как божественно легализованного и универсального? В таком случае устранение фактических выводов, не потребует ли кассирования исторических христианских явлений? Нечто подобное и принимают некоторые со всею тенденциозной дерзостью, отрицая бытие и Христа и Апостолов – со включением Павла, но что же это за наука, которая – вопреки своему смыслу – ничего не созидает, а все разрушает и опустошает, оставляя после себя лишь теоретические миражи и субъективные фантомы?

И речь архидиакона Стефана, имеющая всю историческую вероятность, и все другие дидактически – репродуктивные части книги Деяний ничуть не ведут к столь печальным и страшным результатам. Беспристрастный анализ Павлинистических отрывков решительно убеждает проф. Ад. Гарнака, что «из свободы, какую усвояли себе древние историки вставлять в подходящих местах целые речи (- будут ли это рефераты о действительно сказанном, или собственные проекции – ), Лука сделал широкое, но счастливое употребление. Как в Евангелии сменяются дела и слова Христовы (Деян. I, 1), так точно оба эти элемента должны располагаться и во второй книге. Речи преобладают в первой и последней четвертях ее, во второй же и третьей пространственно отступают, но тем они значительнее здесь. По нашему восприятию и, может быть, равно и первых читателей, высшими пунктами являются речи в 15-й, 17-й и 20-й главах; однако начальные, как и речи Христовы, суть истинно основоположительные, а заключительные уверяют читателей, что их великий миссионер Павел был призванным от Бога посредником мессии и великим свидетелем за Христа пред правителями и царями»413. А изучение речей Петровых «утверждает, что Дееписатель пишет не как поэт ихудожник, а как точный историк, и в форме чужих слов, даже в отрывочных фразах передает не собственные мысли, а только то, что действительно когда-нибудь было сказано упоминаемыми у него лицами»414.

В конце концов, дидактическая стихия в Дееписательских повествованиях оказывается вполне гарантированной в своей исторической правдивости и литературной подлинности. Но тогда тем несомненнее

Фактическая достоверность книги Деяний

Писатель ее был апостольский муж живых традиций и изображает многое, где был прямым участником, двигавшим события и пережившим во всех перипетиях, почему для своей историографии он в значительной степени является и actor и auctor. В тоже время св. Лука был в тесных связях с самыми выдающимися личностями апостольской эпохи и через них имел надежный доступ к обстоятельному и точному осведомлению. Значит, его материал – фактически реальный и исторически бесспорный415. И это впечатление возможной достоверности столь неотразимо, что категорически рекомендуется «в отношении такого исторического труда, как книга Деяний, критическая сдержанность даже для тех частей, которые представляют нечто поразительное», ибо «лучшее познание известных источников и открытие новых изобличило несправедливость поспешных суждений о первохристианском предании»416. А если подойти к Деяниям с новейшими хронологическими требованиями, то они удовлетворяют даже высшим притязаниям насчет хронологических дат и в решающих пунктах, – насколько мы можем контролировать их, – оказываются прочными, хотя и прискорбно отсутствие непрерывности в хронологической нити417и можно утверждать, что и касательно хронологических неопределенностей эта работа является почтенным историческим трудом, а в целом – признание достоверности данной книги возвышается и детальным изучением хронографического метода автора во всем, где он говорит и где умалчивает; в общем, это есть подлинно историческое литературное произведение418, способное выдержать конкуренцию с аналогичными современниками и, напр., по хронологическим указаниям Лука иногда более надежен, чем Филон419. Не нужно забывать и то, что историографическая точность древних писателей была весьма условная, и тут сопоставление с ними новозаветных авторов прекрасно иллюстрирует их достоинства. «Если мы, – говорит проф. W. М. Ramsay – сравним новозаветные писания с наилучшими образцами классической литературы, то будем поражены гораздо более многочисленными затруднениями в последних, чем в первых» (ср. 144). Для конкретной наглядности достаточен один красочный пример. В 51 году до р. Хр. Цицерон путешествовал по Малой Азии, о чем имеется много его писем за данное время и за 2 – 3 дальнейших месяца. Несмотря на обилие и детальность сообщений и статистических отметок, – там масса неясностей, вызывающих разногласия и споры при истолковании. По О. Е. Schmidt’y, 126 миль (не менее 155 километров!) от Филомемия до Иконии Цицерон совершил в три дня т. е. по 42 мили (около 52 километров) ежедневно, но для человека сидячей городской жизни в 55 лет это невероятно, почему и сам Schmidt считает обычный дневной переход Цицерона в 30 миль, a W. М. Ramsay понижает до 25 ти. Однажды Цицерон говорит, что на своем пути он останавливался 2 дня в Леодикии, 5 – в Алами ,3 – в Синнаде, 3 – в Филомелие (epist. ad Atticum V, 20), в другом месте называет цифры 2, 4, 3, 3 (ер. ad Fam. XV, 4), в третьем – 3, 3, 3 (ер. ad Att. V, 16): – и такие разноречия встречаются в письмах на расстоянии лишь нескольких дней! Та же неустойчивость у Цицерона и в датах насчет планов будущего. За недолгое пребывание в Лаодикии он дважды писал своему другу Аттику, что оправится в Килилию около или после 15 мая (ер. adAtt. V, 21. VI, 1), другому приятелю тогда же назначал для сего время около 1 мая (ер. adFam. Xlll. 57), еще в двух письмах указывал 7-е мая (ер. adAtt. VI, 2; adFam. II, 13)420 .

Этот параллелизм, характеризующий основные свойства сравниваемых величин, позволяет нам резюмировать окончательный итог в том смысле, что Деяния содержат материал богатый и возможно достоверный как в дидактических, так и в повествовательных частях.

Пусть все это бесспорно, но ведь обработка даже документальных данных бывает весьма различная по качеству и формам, а – следовательно – и по достоинству. Значит, теперь необходимо рассмотрение дела именно с этой стороны, чтобы определить, сколь велика

Историко – литературная ценность книги Деяний

Тут, прежде всего, важно, что св. Лука не перегружает своего труда излишним материалом и не нагромождает его механически и беспорядочно, а – напротив – принимает со строгим разбором, применяет с разумной экономией и располагает по идейно выдержанному плану. Он проникает своим духовным взором во внутренне тайники разрозненных фактов и – в целом- созерцает в них предначертанную издревле величественную картину неудержимого возрастания христианского благовестия от славы Иерусалимской в силу Палестинскую ко свету во откровение всех языков. У него настоящее покоится на прошлом и предвещает будущее, как это свойственно истинным гениям, всегда витающим во всех трех направлениях и сферах421. Здесь история естественно бывает стройным пульсирующим организмом. Посему и у Дееписателя все детали оживотворяются и живут, как била животворным ключем самая апостольская жизнь. И если нет наибольшего поругания и тягчайшего посрамления для историка, что он мертвит в школьных схемах и схоластически убивает своей механической корректностью наличную действительность, то и для св. Луки наилучшей литературной рекомендацией служит простое объективное констатирование, что у него оживотворяются все фактические явления животворящим их зиждительным духом.

Это свойство одинаково применимо и к широкой группировке исторических данных, которые концентрируются вокруг личностей Петра и Павла. Такова была господствующая манера наивысшей и образцовой древней историографии, а у Дееписателя она развертывается во всем своем блеске, потому что особенно способствует рельефному оттенению и точнейшему уразумению исторического движения, которое вполне выражает и раскрывает. Понять это не трудно и доказать легко. Св. Петр наиболее выступает на первых страницах книги Деяний, и тут каждая строка проникнута его влиянием, прямо и косвенно сводится к нему. Но разве это не естественно, а искусственно? Ведь именно здесь рисуется нам созидание христианства на иудейской почве и в соприкосновенности со священными заветами Израиля, а св. Петр был Апостолом обрезания (Гал. II, 7, 9) и типическим выразителем принципа Израильского благовестия. Посему историк с ним связывает все нити непроизвольно, ибо они фактически сходились в Петре. Он был заправляющим, регулирующим и объединяющим центром, – и Дееписатель вполне законно смотрит отсюда по всем перифериям данного круга на апостольском небосводе. Однако, этот центр неизбежно должен был переместиться в согласии с предначертанным ходом Евангелия, вышедшего за границы иудейства и чрез эллинизм простершегося на весь мир. Натурально, что при столь необъятном горизонте изменяется вся перспектива, и на ней выделяются новые доминирующие фигуры. Пред нами теперь обширный простор языческой вселенной, покрытой вековым мраком со слабыми проблесками «светящего во тьме света». Их нужно было раздуть в живой пламень неугасимого огня, не мерцающего в своем блеске, всюду органически проникающего и все согревающего энергией возрождения. Само собою понятно, что совершивший этот исторический подвиг и должен был всего отчетливее сиять на озаренном фоне orbis Romani, а таковым был св. Павел. Неудивительно, что отселе почти безызъятно выдвигается его великая миссионерская личность, поелику в ней был и источник и фокус всемирной евангелизации, как и de facto он был Апостолом необрезания и служителем благовестия у язычников.

Во всех этих отношениях частнейшая, персоналистическая группировка совпадает с подлинным христианским прогрессом, раскрывая его со стороны внутренних мотивов и во внешнем конкретном обнаружении. И подобная гармония идейного с действительным, общего с индивидуальным есть прекраснейшее качество объективно-исторического изображения, если оно не хочет забывать, что жизни не бывает без принципиальных основ и что она успешно созидается ее лучшими носителями, которые покоряют косные массы и возбуждают их к активности. При такой композиции всего произведения – и частные эпизоды входят в целое, усиливая художественное впечатление, как тоны и полутоны на картине истинного мастера.

Все сказанное достаточно определяет научно-литературные достоинства историографии Деяний и вызывает справедливые похвалы компетентных авторитетов. Здесь наиболее отчетлив и внушителен голос проф. Ад. Гарнака, всесторонне и критически изучившего рассматриваемую книгу. Общая тема ее заключалась в том, чтобы исторически представить силу духа Христова в Апостолах422, поскольку Лука справедливо считает только их полномощными для христианской миссии423. Но для сего требовалось проникновенное постижение самой сущности Евангелия Христова во всех его неисчислимых и многообразных проявлениях, почему самая мысль целостного и точного воспроизведения событий именно в этом освещении была сколько простой, столько же и гениальной424. Но первохристианство было слишком густо окрашено иудаистическим колоритом, и нужно было непосредственное соприкосновение с ним и близкое знакомство425, чтобы верно угадать и раскрыть его истинную природу. С этой стороны самое предприятие описать дело в таком тоне являлось необыкновенным мужеством426, а плодом его было то, что Лука оказался первым историком Церкви, который в своем первоклассном по композиции и по стилю труде дал нечто совершенно исключительное и непреходящее427. Тут мы имеем правильно развивающийся исторический образ, где апостольско-церковная история органически связывается с евангельскою, и обе получают прочную устойчивость взаимной и собственной преемственности; в этом отношении

Дееписатель оказывается создателем апостольской традиции наряду с евангельской428, а его произведение есть не только действительный исторический труд в своей совокупности, но и надежный во множестве своих деталей429, удачно дополняющий Павловы послания430. Бесспорный специалист в области древне-классической греческой литературы, покойный профессор Фридрих Блясс категорически свидетельствует о Деяниях, что «эта книга непросто выделяется по своему прекрасному строению, но и обнаруживает такое искусство, которое было бы ничуть не недостойно писателя греческого или римского»431. Другой авторитетный светский профессор (of Humanity) W. М. Ramsay в своих многочисленных статьях и специальных исследованиях выражает искреннее удивление и глубокое почтение пред историографическим трудом св. Луки и ставит его чуть ли не выше всех однородных произведений, как по общей концепции, так и по литературной обработке деталей.

Присоединяясь вполне к этим заслуженным отзывам, мы со своей стороны должны прибавить, что высокое художество Дееписателя состоит собственно в строгой верности и вдохновенной яркости воспроизведения спасительных дел божественного Художника, мастерски собирая в литературной концентрации, живительно сияющие лучи солнца правды во Христе Иисусе. Этим и мотивируется и гарантируется в новозаветном каноне

Священно-догматическое значение книги Деяний

Священно-догматическое значение книги Деяний, что она точно и неотразимо показывает божественное строение Церкви Христовой на земле для искупительного обновления человечества во все роды века. Будучи сверхъестественным плодом бесконечной любви Божией, христианство обязательно требует божественного совершителя, независимого от космически стихийных ограничений, но преобразующего их верховной силой. Только в этом случае оно будет прочным по своему основанию и благодатным в своем влиянии. Само собою понятно, что этот элемент истинной божественности одинаково необходим и в дальнейшем развитии, поелику тут даже малейшее уклонение от этой нормы грозит превращением царственно властвующего начала в рабски приспособительное. Посему обязательно, что божественное на Голгофе должно быть таковым и в истории по всей вселенной.

Книга Деяний объективным повествовательным путем убеждает до осязательности, что это существенное требование соблюдалось в историческом процессе всегда и с неизменностью. Земная миссия Господа кончилась, и Он возносится к Отцу Своему. Тем не менее ученики не остаются сирыми и получают обетование об Утешителе, который пребудет с ними во век. Это – Дух Святый, равночестный и равносущный, имеющий и могущий продолжать дело Христово с адекватной божественностью. Отныне Он является главнейшим движущим фактором христианства, его возвращающей и сохраняющей силой. В этом отношении христианское процветание принципиально было вполне обеспечено и не могло колебаться фактически. И мы знаем, что Апостолы оставались в уединенном безмолвии до тех пор, пока не были озарены свыше, – и лишь теперь открывается их проповедническое благовестничество. Последнее чрез Духа было Христовым и свою божественную внемирность ярко обнаруживало сопутствующими знамениями и чудесами (ср. Мр. XVI, 20) во все важнейшие моменты исторической первохристианской жизни. Из этого уже прямо вытекало, что божественная энергия располагала орудиями и способными и достойными для воплощения ее планов И это несомненно до непоколебимости, раз всюду являются на страницах Деяний Апостолы Христовы, носители обетований Господа и истинные преемники Его земного служения. Поэтому и подвиг их не менее незыблем и содержит в себе все ручательства божественной спасительности. Вся важность здесь сосредоточивается именно в принципе апостольского строительства Церкви Христовой, – и он совершенно бесспорен для нее по верховенству св. Петра в первый период и по доминирующей активности богоизбранного Павла во второй. О всех частностях говорить не было надобности, потому что их солидарность предполагается самой стройностью движения. При таких условиях было невозможно, чтобы цель оказалась невыполненной или пострадала в своей чистоте при фактической реализации. И тут всячески непреложно, что заповедь Христова – об апостольском свидетельстве, силою Духа, в Иерусалиме и во всей Иуде и Самарии и даже до края земли (Деян. I, 8) – была определяющею нормой христианского благовествования, всецело проникала и неуклонно руководила им на всех стадиях поступательного шествования Евангелия Христова. Вот почему христианский рост идет с последовательной постепенностью, чуждой и вынужденного коснения и человеческой торопливости, ибо он нерасторжим от внутреннего самообладания и уверен в своем торжестве. Неудивительно, что христианство достигает полного успеха и в гражданском центре государственного господства приобретает владычество над вселенной (Кол. II, 23). Эго совпадение божественного осуществления божественными средствами соответственно божественному предначертанию было величайшей гарантией будущего, его вечной несокрушимости и неисчерпаемой жизненности. Церковь – Христова в своем основании и Основателе – была Христовою чрез своих провозвестников и в самом распространении, почему останется Христовой и во все течение земного миробытия: – вот незыблемый итог Дееписательской историографии в увенчании евангельского обоснования апостольским строительством и в божественном обеспечении его будущего абсолютного торжества, когда будет Бог всяческая во всех (1Кор. XV, 28).

София (Болгария). 1930, V, 12 (IV, 29) – понедельник.

* * *

309

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichtë Untersuchungen (Leipzig 1908), S. 87.

310

Так, напр., Credner, Ewald, Meyer, Jacobsen, Fr. Spitta, И. П. Николин (стр. 338).

311

St. Paul the Traveller and the Roman Citizen (London 1896), p. 27–28.

312

Cm. Prof. T h. Zahn. Einleitung in das N. T. II, S1 369–371; 2375 – 377. T h. Vogel, Zur Charakteristik des Lukas...,S248. Сходно и Privatdor. Arnold Rüegg, Die Lukasschnften und Raumzwang des antiken Buchwesens и „Studien und Kritiken“ 1896, I, S. 95, 101.

313

О πρώτος и πρότερος, сравнительной и превосходной степени у Луки см. и „The Expositor» 1904, VIII, p. 133.

314

См. еще Ant. Beck, Der Prolog des Lukas-Evangeliums (Amberg 1900), S. 42. Prof. Joh. Evang. Belser, Einleitung in das N. T, S. 2126–127. Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 50. Prof. James Moffatt, An Introduction, p. 286.

315

Сжатое изложение этого вопроса см. в статье проф. Otto Zöckler’a, Die Apostelgeschichte als Gegenstand hoherer und niederer Kritik в „Greifswalder Studien» (Gütersloh 1895), S. 109 ff. Ср. И. П. Николин, Деяния святых Апостолов, стр. 1 сл. Проф. Д. И. Богдашевский (архиеп. В а с и л и й), Опыты по изучению Священного Писания Нового Завета, вып. II: Книга Деяний Апостольских (Киев 1911), стр. 46 сл.

316

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte S. 302.

317

Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 9.

318

Так называет ее проф. Д. И. Богдашевский (архиепископ Василий), Опыты по изучению Священного Писания Нового Завета, вып. II, стр. 47, 6.

319

Das Lukasevangelium und die Apostelgeschichte Werke desselben Verfassers (Halle a. S. 1880), где основнойтезис аргументируется вполне убедительно, хотя статистика разных сближений не всегда исправна.

320

Acta apostolorum (Göttingen 1895), p. 14 squ.; его же Philology of the Gospels, London 1898. См. еще T h. Vogel, Zur Charakteristik des Lukas nach Sprache und Stil (eine Laienstudie), Leipzig 1897; zw. Aufl. ibid. 1899.

321

Cm. Prof. Friedrich Blass. Grammatik des Neutes- tamentlichen Griechisch, Göttingen 1895, S. 3 ff.; 2 Aufl. ibid. 1902, S. 3 ff.

322

E b. Nestle даже ниходил (в „Philologus» LIX за 1900, S. 46 ff.) у Дееписателя отголоски Еврипидовской речи, но Prof. А I bert Thumb высказал(Die grechische Sprache im Zeitaltez des Hellenismus, Strassburg 19Э1, S. 226), что в этих пунктах был обиций источник в языке народном, из которого индивидуально черпали оба – и Еврипид и новозаветный автор.

323

См. у Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S 206

324

Prof. Ad. Harnack ibid., S. 205.

325

Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 15 Anm.

326

Обзор новой литературы о достоверности книги Деяний(Chase, Selwyn, Benson, Bartlet, Backmam, Bernard) см в „The Church Quarterly Review» LV, 110 (January 1903), p. 388 – 403, а в пользу ее (против P. Schmiedel’я) см. ibid. LIII, 105 (October 1901), p. 8 sqq.

327

См. H. Coppieter s, De historia textus Actorum Apo- stoIoruTi. Lovani 1912, а к сему ср. „Revue d’histoire ecclesiastique» IV, 3 (15 Juillet 1903), p. 471–476.

328

О нем см. еще у Fг. Blass, Zur Codex D in der Apostelgeschichte в „Studien und Kritiken» 1898, III S.532–542, где чтение некоторых мест проверено по оригиналу сравнительно с типографским изданием (в 1864 г.) Scrivener’a; но в 1899 году в Кембридже выпущено (в двух томах, фототипическое воспроизведете кодекса Безы. См. и Pastor Ferdinand Graefe, Der Codex Bezae und das Lukasevangelium: textkritis he Bemerkungen zum Lukasevangelium в „Studien und Kritiken» 1898, I, S. 116 140.

329

См, еще M''scellanea Cassinense. . . per cura Dei P. Benedittini di Montecassino Tipografia di Montecassino 1897. Здесь в „Anonimi de prophetis et prophetiis» (p. 17 – 23 в patris tica) ex cod. Sangallensi 133 sacr. IX усматриваются совпадения с D August, p. в Деян. XI, 27–28 (p. 21: congregatis autem nobis, surgens ex illis nomine Agabus) и XIX, 2 –7. См. и у Prof. Ad. Harnack в „Theologische Literaturzeitung» 1898, 6, Sp.71 – 173.

330

Возможную – при наличном материале – реконструкцию его дает Acta Apostolo,rum sive Lucae ad Theophilum liber alter: secundum formam quae videtur Romanam edidit Fridericus Blass, Lipsiae 1895. См. и Prof. Theodor Zahn, Die Urausgabe der Apostelgeschichte des Lucas в Forsch mgen zur Geschichte des neutestamentlichen Kanons und der altchristlichen Litteratur, 9, Teil, Leipzig 1916.

331

Prof. F r. Blass 11, 28: ἕφη δέ προς αύτούς έγείρατέ με άπ ό τῆς γης“. Καί έγει άντων αύτόν, ουδέν εβλεπεν άνεωγμένων των όφθαλμων.

332

Так и по славянски в Actus Epistolaeque Apostolorum palaeoslavenice ad fidem codicis Christinopolitani saeculo XII scripti edidit Prof. Aemilianus Kaluzniacki (Vindo- bonae 1896), p. 33: „Прибывающема же и учаицема . . .”

333

Four Lectures in the Western Text of the New Testament, London 1893.

334

См. его труды: The Church in Roman Empire before A. D. 170 St. Paul the Traveller and the Roman Citizen.

335

Die Apostelgeschichte, S. 97 ff.

336

Lukas der ftrzt, S. 73. Prof. James Moffatt, An Introduction, p. 311: „Such phenomena (cases of desplacement due to со iyists) taken together with the fact that by the midil le of the second century (i. e. within fifty years of its compeo, sition) divergent recensions of the text were current, might suggest thaf Luke did not publish the book himself, whMelhe roughnesses of the extant text, which have set correctors early at work, prompt the conjecture that the author did not mange to revise his δεδτερος Λόγος for purposes of publication».

337

См. у Semler, J. J. Wetstenii libelli ad crisin atque interpretationem Novi Testamenti, Halis 1766, p. 8: „Clericus jam olim, nomine Critobuli Hierapolitani usus, fere fuit in haesententia, Lucam bis edidisse Actus. Nec Hemsterhusius alienus fuit ab hac sententia, forte bis Apostolus quaedam scripsisse».

338

Die zwiefache Textüberlieferung in der Aposteigeschichte в „Studien und Kritiken» 1884, 1, S. 86–119. De duplici forma Actorum в „Hermathena» XXI, p. 121 – 143. Ueber die verschiedenen Textformen in den Schriften des Lukas в „Neue Kirchliche Zeitschrift» 1895, IX, S. 712 – 725. Neue Textzeugen für die Aposteigeschichte в „Studien und Kritiken» 7896, 111, S. 436–471. Acta Apostolorum sive Lucae ad Theophilum lieber alter: editio philological apparatu critico, commentario perpetuo, indice verborum illustrata, Göttingen 1895. Acta Apostolorum sive Lucae ad Theophilum liber alter: secundum formam quae videtur Romanam, Lipsiae 1896. Philology of the Gospels, London 1898. Zu den zwei Texten der Aposteigeschichte в „Studien und Kritiken“ 1900, I, S. 5 – 28. О движении этого вопроса см. у Prof. Otto Zockler в “DerBeweis des Glaubens» 1896, S. 438 ff.; 1898, I, S. 28–35; Pastor Ferdinand Graefe, Die Doppelausgabe der Schriften des Lukas: Sonderabdruck aus der Kirchlichen Monatsschrift в Hefte für evangelische Weltanschauung und christliche Erkentnis, I. Serie, Nr. 6.

339

Об этом см. у Theodor Birth, Das antike Buchwesen in seinem Verhӓltniss zu Litteratur, Berlin 1889 (и в изложении проф. Ап. ГИ. Лебедева в Прибавлениях к Творениям св. отцев“ XXXVII т. за 1888 г., кн. 1, стр. 153–252: „Профессия церковного писателя и книжное дело в древне- христианское время»), а о значении сего в отношении писаний св. Луки см. Arnold Rüegg в „Studien und Kritiken» 1896, I, S. 94 ff.; cp. Prof. Ad. Harnack, Geschichte der altchristlichen Litteratur 11, 1, S. 247, i.

340

Ср. T h. В i r t h, Das antike Buchwesen, S. 57 ff.

341

Эти примеры см. у Prof. Fг. Blass, Acta Apostolorum I, p. 32; II, p. VI, 96; Joh. Drӓseke в „Zeitschrift fur wissenschaftliche Theologie» 1894, II, S. 192–206; O. Zöckler в „Greifswalder Studien», Gütersloh 1895, S. 132–133; Eb. Nestle, Philologia sacra, 1896, S. 43.

342

См. о The Vision of Piers Plowman у Edw. M. Thompson, Handbook of Greek and Latin Palaeography (London 1894), p. 290, и в диссертации О. Mensendiec k’a, Charakterentwicklung und ethisch-theologische Anschauungen des Verfassers von Piers the Plowman (Leipzig 1900).

343

См. Joh. Drӓseke в „Zeitschrift fiir wissenschaftliche Theologie» 1894, II, S. 192 – 206, и в „Wochenschrift für klassische Philologie» 1895, Nr. 23; Prof. Ad. Julicher, Einleitung in das N. Т., Freiburg i. Br. und Leipzig 1894, S. 271; G.Salmon, Introduction to the Study of the N. Т., Dublin 1894, p. 597 sqq., и в „Hermathena» XXI, p. 225–242; C. Weymann в „Historisches Jarbiicher der Görresge- sellschaft» 1894, S. 906 ff.; C. Holzhauer в „Evangelische Kischenzeitung» 1895, Nr. 17; E b. Nestle, Philologia sacra, S. 38 ff., 55–56, в „Christlische Welt» 1895, Nr. 13–15 (cp. „The Expositor» 1895, IX, p. 235 sqq.) и в „Studien und Kritiken» 1896, I, S. 102 ff.; O. Zöckler в „Greifswalder Studien» 1895, S. 109–145, и в „Der Beweis des Glaubens» 1896, XI, S. 438 ff.; Prof. Joh. E v. Belser в „Biblische Studien» I, 3 (Freiburg im Breisgau 1896), S. 140–145, и в „Theologische Quartalschrift» 1896, III, S. 493; H. Trabaut в „Revue de theologie et de philosophie» 1896, IV, p. 378–386; H.J. W h i t e в „The Critical Review» 1896, 111, p. 246; Prof» P. E w a I d в Realencyklopadie XI. S. 704; T h. Vogel, Zur Charakteristik des Lukas..., S.2 70; Prof. T h. Zahn, Einleitung in das N. Т. ll2, S. 341 ff., и в Forschungen zur Ge- schichte des neutestamentlichen Kanons IX, Leipzig 1916; Prof. Ad. Hilgenfeld, Nachwort zu Acta apostolarum graece et latine в „Zeitschrift fur wessenschaftliche Theologie» XLl (N. F. VII), 3 (1899), S. 382–399 (466).

344

Cp. „Theologischer Jahresbericht» XV. 1 (Braunschweig 1896), S. 122–125. Arnold Meyer, Die moderne Forschung iiber die Geschichte des Urchristentums (Freiburgi. Br. 1898), S. 26. ..Revue biblique international» Vll (1898),–2, p. 288. „The Church Quarterly Review» Lll), 105 (October 1901), p. 7–8. D. Heinrich Appel, Einleitung in das N. T. (Leipzig 1922), S. 170, 178. Prof. Dr. Paul F e i n e, Einleitung in das N. T. (Leipzig 1923), S. 78–79. Prof. James Moffat t, An Introduction, p. 309–311.

345

См. у F г. Blass в „Studien und Kritiken* 1909, I, S. 11, 19.

346

Отсюда легко объясняется, почему реконструкции обоих типов получаются рязличные, напр., у Ad. Hilgenfeld’a иFr. Blass’a, нa что специально – и напрасно-указывает Prof. James Moffat t, An Introduction, p. 3310.

347

Cm. -The Expositor» 1895, 111, p. 213 sqq.

348

См. Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 48, i,

349

Prof. Ad. Harnack: Lukas der Arzt, S. 111 – 112: Die Aposteigeschichte, S. 151 – 152, 185.

350

Prof. Ad. Harnack: Lukas der Arzt, S. 97; Die Apostelgeschichte, S. 122–123.

351

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 152, 157.

352

Prof. Ad. H a r n a с k, Die Apostelgeschichte, S. 119, 122.

353

Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 84–85.

354

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 131.

355

Таковы, напр., описания морского путешествия в Рим, о чем см. J a m е s Smith, The Voyage and Shipwreck ol St. Paul with Disserfations on the Life and Writings of St. Luke, and the Ships and Navigation of the Ancients (fourth Edition), revised and corrected by Walter E. Smith, with a Preface by the Lord Bishop of Carliste and a Memoir of the Autor), London 1880; Dr A. В r e u s i n g, Director der Seefahrtschule im Bremen, Die Nautik der Alten, Bremen 1886.

356

Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S 121.

357

Prof. A d. Harnack, Neue CJutersuchungen zur Apostelgeschichte, S 55.

358

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S.180–181.

359

См. иRev. P. Mordaunt Barnard в„The Expositor“ 1899, IV, p. 317–320. Note on Acts IX. 19 ff.

360

С. D. Chambers, срг.внивая Деяния с другими греческими, писаниями „священными» и светскими, – приходит к убеждению что „Luke imposed imn himself a strict economy in language»: см. „The Journal of Theologíal Studies» за март 1924 г.

361

См. для сего и G е о. W. С 1 а г k, Harmony of the Rets of the Apostles Philadelphia 1897.

362

Как известно, некоторые заходят в этом отношении столь далеко, что готовы усвоять самому Апостолу Павлу и книгу Деяний и третье Евангелие. См., напр., Howard Heber Evans, Saint Paul the Autor of the Acts of the Apostles and the Third. Gospels, London 1884.

363

В определении времени для отозвания Феликса существуют немалые колебания (о чем см. Prof. Е. Schurer, Geschichte des judischen Volkes l2, S. 483 ff.; I3. S. 577 ff. и cp. Prof. Ad. Harnack, Geschichte der altchristlichen Litteratur bis Eusebius. Zweiter Theil (Chronologie), erster Band: Die Chronologie der Litteratur bis Irenaeus nebst einleitenden Untersuchungen. Leipzig 1897. S. 233). Большинство принимают 60-й год, но некоторые предполагают раннейшие даты Kellner-ноябрь 54 г.. Val. Weber и О. Holtzmann – 55-й, Fr. Blass и fld. Harnack – 56-й.

364

Cp. Prof. Theodor Mommsen, Romische Geschichte V, S. 525.

365

Даты Евсевия, с которыми точно совпадают хронологические вычисления проф. Oscar Holzmann’a, всецело защищал и Ad. Н а г па с k (Geschichte der altchristlichen Litteratur bis Eusebius lb 1, S. 334 ff.), соответственно чему располагались у него и факты жизни Апостола Павла (S. 237 ff.): обращение в 30 году (по смерти Христовой или чрез год после нее), первое посещение Иерусалима – в 33 м, Апостольекий собор – в 47-м, арест – в 54 (53)-м, заключение в Кесарии – в 54(53)-м – 56(55)-м. Этот ученый базировался на том факте (S. 235), что Паллант (Pallas) лишился своего значения при дворе в феврале 56 г. (Tacit. Annal. XIII, 14–15). Но 1)эта датировка совсем не бесспорна, ибо получается путем произвольной поправки (см. Prof. Th Zahn, Einleitung in das N. Т. II3, S 618 –649) ХIV-й годовщины рождения Британника на ХV-ю (S. 238), и 2) сам Гарнак соглашается (S. 233), что Паллант не сразу потерял все влияние, которое (хотя бы и косвенно, чрез разные посредства) могло продолжаться и после, а тогда мы не имеем права утверждать, что он мог помогать Феликсу только и единственно около 56 года. Напротив, мы знаем, что Паллант был отравлен по приказу Нерона в 62 году и, следовательно, считался влиятельно-опасным лицом даже в это позднейшее время, почему его раннейшее заступничество могло сохранять свою силу в дружественных придворных кругах и после смерти, хотя в этом пункте у Иосифа Флавия, кажется, напутано. См. еще замечания у Prof. W. М. Ramsay в „The Expositor» 1897, III.

366

Ср. Prof. Ad. Harnack, Geschichte der altchristlichen Litteratur II, 1, S. 235, 241.

367

Ср. в нашей брошюре, О Квириниевой переписи по связи ее с Рождеством Христовым (Киев 1913), стр. 29–30.

368

Ср. к сему свящ. И. И. Добронравов, Гонение Ирода Агриппы I-го на христиан: исторический комментарий к XII главекниги Деяний, Сергиев Посад 1911.

369

См. Prof. Е. Schürer, Geschichte des jüdischen Volkes I2,S. 474; I3, S.S. 67–568.

370

Prof. W. M. Ramsay, St. Paul the Traveller and the Roman Citizen, p. 48 sqq.

371

Только у св. И. Златоуста (in Ascens. Domini et in principum Act. hom. II, 8: M. gr. LII, 780) и у патр. Фотия (ad Amphil. quaest. 123, ai. 145: M. gr. Cl, 716) отмечается колебание, что книгу Деяний одни усвояли Клименту Римскому, другие Варнаве, третьи Луке, но здесь несомненно смешение с посланием к Евреям, – смешение случайное и, может быть, даже не первоначальное, а обязанное позднейшей необдуманной корректуре или глоссе (у Златоуста) почему подлинность разумеемой гомилии иногда оспаривается), ибо никто и никогда ничего подобного о „втором слове» к Феофилу не высказывал.

372

Деян XX, 13, которое гласит, что „мы пошли вперед на корабль и поплыли в Асс, чтобы взять оттуда Павла“, у одного армянского комментатора читается так: ,но Лука и те, кто со мною, ношли на борт», а поелику фраза тут получается неясная и искомым лицом не мог быть Павел, которого надо было принять лишь потом, то Dr. .J. Rendel Harris вполне правдоподобно проектирует следующий текст· ..но Я. Лука, и те, кто со м н о ю“. См. „The Expository Times» XXIV, 12 (September 1913) p. 530a- 531b, и ср. ibid. XXV, 1 (October 1913), p. 446.

373

И прежде Prof. Ad. Harnack утверждал, что Деяния нужно относить к 80–93 г. г. (Ceschichte der altchristlichen Litteratur 11, 1, S. 250) или даже лишь чрез несколько времени по разрушении Иерусалима (Lukas der Arzt, S· 18).

374

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 5.

375

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 6.

376

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte. S. 49.

377

Проф. о. Д И. Богдашевский (архиеп. Василий), Опыты по изучению Свящ. Писания Η. 3., вып. II: Книга Деяний Апостольских стр. 78.

378

См. выше на стр. 31, 321, 774.

379

См. Prof. Joh. Evang. Belter, Einleitung in das N. Т., Freiburg im Breisgau 1901, S. 123, zw. Aufl. ibid. 1905, S. 125.

380

См. Prof. A d. Harnack: Die Apostelgeschichte, S. 220; Neue (Jntersuchungen zur Apostelgeschichte, S. 81 ff.

381

Prof. Ad. Harnack, Neue Untersuchungen zur Apostelgeschichte, R. 81.

382

Соответствующие примеры см. у Prof. F г. В I a s s ’ a, Evangelium secundum Lucam (Upsiae 1897), p. VII -VIII.

383

Нужно еще иметь в виду, что дрсвние „жизнеописатели» любили сосредоточиваться на последнихъ годах своих героев и часто в особенности останавливались на их смерти: см. у Prof. James М о f f a 11, An introduction, p. 629.

384

Prof. Ad. Harnack, Neue Untersuchungen zur Apostelgeschichte, S. 81, 85.

385

) Prof. Ad. Harnack: Die Apostelgeschishte. S. 219– 221; Neue Untersuchungen zur Apostelgeschichte, S. 63 ff.

386

) Cp. Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte S. 15 См. и выше на стр. 113.

387

Этот отдел составлен по трактату Prof. Percy Gardner, The Speeches of St. Paul in Acts в Essays on S Jme Bibiical Questions of the D у by Members of the uiversily of Cambridge ed. by Prof. H. B. S w e t e, London 1909, p. 378– 419. См. также состветствующие отделы въ диссертациях Ив. А. Ароболевского, Первое пугешествие св. Апостола Павла с проповедью Евангелия (Деян. XIII-XIV), Сергиев Посад 1900; о. Д. С. Глаголева, Второе великое путешествие св. Ап. Павла, Тула 1893; иеромонаха Г р и г о р и я (Борисоглебского), Третье великое благовестническое путешествие св. Ап. Павла, Сергиев Посад 1892; Н. Д. Протаслова, Св. Ал. Павел на суде у Феста и Агриппы (Деян. XXV – XXVI), Москва 1913. Проф. о. Д. И. Богдашевский, Опыты по изучению Свящ. Писания Н. 3., вып. II, стр. 10 слл.

388

Prof. Ad. Harnack, Lukas der Ar t. S.80.

389

Prof. Ad. Harnack: Lukas der Arzt,S. 146;Die Apostelgeschichte, S. 74.

390

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 68.

391

Prof. Ad.Harnack, Lukas der Arzt, S. 152: „Lukas ein Meister in der Nachbildung von Stilarten gewesen ist“.

392

Prof. Ad.Harnack, Lukas des Arzt, S. 80 ff.

393

Ср. Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 100–102.

394

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 95.

395

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 95.

396

Ср. Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 102.

397

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 110.

398

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 409: „Die Rede zu Milet ist somit hochst wahrscheinlich eine authentische Rede, soweit von der Authcntie kurzer Referate die Rede sein kann“.

399

Prof. James Moffatt, An Introduction, p. 305: „of the later speeches, that at Miletus is probabby nearest to a summary of the original words of Paul».

400

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 109 Anm. 1.

401

См. и Prof. Ad. Harnack: Die Aposteigeschichte, S. 181; Neue Untersuchungen zur Apostelgeschichte, S. 58, 60–62

402

Prof. A d. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 110.

403

См. у проф. Ф. И. Мищенко, Речи св. Ап. Петра в книге Деяний Апостольских, Киев 1907, и ср. об этой диссертации в «Богословском Вестнике» 1911 г., №№ 1, 2, 4, 5,7–8, стр. 364–379, 754–771, 221–239, 467–492 „критические замечания» проф. М. Д. Муретова, а равно е г о ж е Древне-еврсйские молитвы под именем Апостола Петра с приложениями: о литературных особенностях творений Ап. Петра и о значении термина καθολικ ς“, Св. Тр. Сергиева Лавра 1905.

404

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 6.

405

См. Ф. И, Мищенко, стр. 349: „Мы видим между речами Ап. Петра в Деяниях и посланиями его удивительное совпадение в основных пунктах и духе учения. Как в речах Деяний, так и в посланиях веет один дух, господствует одно направление. Читая речи, мы находим в сущности те же воззрения, что и в посланиях. Одно только можно дать естественное объяснение такого поразительного сходства в учении – это то, что автор посланий должен был произнести и те речи, которые изложены в Деяниях. На наш взгляд внутреннее содержание речей дает убедительное даказательство принадлежности их по содержанию Ап. Петру».

406

См. Ф. И. Мищенко, стр. 350: „В изложении речей, сь одной стороны, выступают особенности, чуждыя оригинальному стилю Дееписателя, и большею частью отвечающие характеру Ап. Петра и иногда прямо повторяющиеся в его писаниях. С другой – чрез все речи в равноймере проходят обороты и выражения, несомненно принадлежащия перу св. Луки“.

407

См. Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S. 84,,.

408

См. Ф. И. Мищенко, стр. 353–354.

409

Специально о ней см. трактат К. В. Орлова, Речь сз. Первомученника Стефана: ея общий характер, задача и содержание в .Богословском Вестнике» 1900 г., № № 9 и 10, стр. 1–27, 167 – Ϊ88. Ср. еще у проф о. Д. И. Богдашевского (архиеп. Василия), Опыты по изучению Свящ. Писания Н. 3., вып. II, стр. 15–16.

410

См. К. В. О р л о в , стр. 188.

411

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 109.

412

Prof. James Moffat t, An Introduction, p. 606, 631.

413

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 16.

414

Проф. Ф . И. M и щ е н к о, Реч и св. Апостола Петра в книге Деяний, стр. 305.

415

По вопросу об исторической достоверности книги ДЬяний см, и „The Church Quarterly Review» LKi, 105 (October 1901), p. 8 sqq. (против Schmiedel’H); LV, 113 (January 1903), p. 388– 405 (обиорь гогдашней новой литературы).

416

Prof. Ad. Harnack,Die Apostelgeschichte, S.205.

417

Prof. Ad. Harnack,Die Apostelgeschichte,S.45.

418

Prof.Ad. Harnack,Die Apostelgeschichte,S.41.

419

Prof.Ad. Harnack, Neue Untersuchungen zur Apostelgeschihte, S. 80, 1.

420

Sir W. М. R a m s а у, The First Christian Century: Motes on Dr Moffatt, Introduction to the Literature of the New Testament (London 1911), p. 143–149.

421

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 91.

422

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 4, 6.

423

ibid., S. 15.

424

ibid., S. 5, 6.

425

ibid., S. 2, 10.

426

Prof. Ad. Harnack, Lukas der Arzt, S 103.

427

ibid. S, 102.

428

Prof. Ad. Harnack, Die Apostelgeschichte, S. 224.

429

ibid., S. 222.

430

Prof. Ad. Harnack, Lukas der ftrzt, S. 117.

431

Prof. Fridericus Blass, Acta Apostolorum I, p.13.


Источник: Св. апостол Лука, евангелист и дееписатель. / Н.Н. Глубоковский - София. Болгария.1932. - 202 с.

Комментарии для сайта Cackle