Дневниковые записи

– Только, пожалуйста, не перебивай. Ты не хочешь понять, что я вовсе не капризничаю. Я иногда не могу продолжать говорить, если кто-ниб<удь> резко прервет. Пойми, что вовсе я не обижаюсь, когда начинают возражать. Прямо горло сжимается тогда, чувствуешь себя бесконечно одиноким и далеким ото всего и не можешь выдавить ни звука. Остается, как ты говоришь, «загорать», а на самом деле просто рефлективно улыбаться. Вижу, что ты думаешь: «Он не может сказать трех слов, чтобы не упомянуть там о своем Я». Ну и что же?

– Кажется, я тебе не говорил того, что думаю…

– Думай. Я уж собрался говорить и скажу, правильнее, расскажу, быть может, буду оттенять и идеализировать, так что ты, конечно, скажешь, что сочиняю я по обыкновению… Тебе надоели предисловия? А?

В прошлом году, ты ведь знаешь, мы летом жили в Коджорах. Помнишь ли ты ту дорожку, которая ответвляется от шоссе и рассыпается прихотливыми выкрутасами [извилинами] на вершине Сигнальной горы? Помнишь ли ты склон этой горы, обращенной к юго-востоку?

Однажды часа в 4 я шел по этой дорожке. Небо было покрыто плотными комьями туч, меж которыми по временам бросало снопы лучей солнце. Воздух был довольно чистый, так что долина Куры и Тифлис были видны довольно отчетливо.

Я шел медленным шагом по дорожке, которая все время разделялась, стараясь держаться юго-восточного склона низкого хребта. В голове как-то неясно проносились неоформившиеся клочья работы об выражении аналитическом свойств необратимых многообразий. Но постепенно дорожка становилась все уже, мне чаще и чаще приходилось с большим трудом продираться сквозь заросли из мелкого дубового кустарника, ольхи, мелкого ореха, шиповника и изредка ежевики, крепко ухватывающей платье своими кривыми шипами. Мысль же от обрывка к обрывку, от части к части будущего труда переходила к темным и неисследованным областям сублиминального сознания, как выражается д-р Myers.

– Да, вопрос темный…

– Я продирался все дальше в чащу. Наконец, пришлось и остановиться: начинались сплошные непролазные заросли всяких колючек, к тому же солнце уже касалось края горизонта. Я потерял дорогу. Но ведь это не пустяки. Я, конечно, найду ее сейчас. Я отошел самое большое версты за 2 от дачи, я могу вернуться без дороги.

Пошел обратно, взяв наудачу направление. Но, выбравшись на прогалину, заметил, что я <3 нрзб.> беру совсем в сторону. Солнце садилось, в лесу темнело. Ты двусмысленно улыбаешься. Ну да, конечно, я боюсь, мне жутко даже в комнате. Но тут я пока еще не пугался. Но я не мог остановить движения мысли. Я уже устал. Голова слегка кружилась. Прислонившись к стволу дерева, я с восторгом смотрел на каких-то птичек, которые доверчиво прыгали по веткам за ½ метра от меня, очевидно, сюда еще не добирались люди. Затем я пошел вверх искать пути.

И вот, внезапно, всплыло на поверхности сознания одно сильное, но дикое сообщение одного спирита, которое он правильно или неправильно выдавал за сообщение духов. Давно замечено, говорил он мне, что после больших, с массовыми убийствами, сражений обитатели мест начинают вести себя как-то странно, впадают в мрачное и угнетенное настроение и становятся злобны и мстительны. Причина этого, говорил он, вполне понятна. Души умирающих в ожесточенной борьбе не могут удалиться с поля битвы, они все еще продолжают чувствовать ненависть друг к другу, они не могут покинуть земли и непримиренные вселяются в жителей. Но ночами на поле битвы можно иногда видеть, как носятся прозрачные вереницы бесчисленного количества злых духов. Эти духи кружатся, как вереницы отлетающих птиц, и не могут покинуть места смертоубийства и злобы. Я вспомнил эту странную мысль и вздрогнул. Со мной случится нечто, мгновенно мелькнуло у меня в голове. Я увижу их… Замечу теперь, что я их не увидел.

Скорее, скорее домой. Надо вернуться домой. Дорогая мамочка, я иду. Где дорожка? Она должна тут быть! Она должна тут быть! Я бросился в первом попавшемся направлении и наткнулся на колючки. Обошел их и начал продираться самыми медленными, отчаянно медленными движениями. Сучья лезли в карманы и зацепляли меня. Все ожило. Ежевичник протягивал свои цепкие щупальца, дубовая поросль растопыривала, как <2 нрзб.> во все стороны ветви. Порою по всему лесочку <2 нрзб.>: там не было определенных слов, но было общее мрачно ликующее настроение; он наш, наш – закричал сверху сыч. В лесу было почти темно. <1 предл. нрзб.> Я уже не шел, даже не продирался. Я судорожно бросался в колючки, отскакивал в сторону, в отчаянии останавливался. Ужасное предчувствие засело мне в голову: со мной случится… Вижу… Я лишился рассудка… мамочка… я боялся дышать. Сухие листья <2 нрзб.> ночами, гнилые ветки ломались с угрожающим треском. И мне казалось, что как раз во время этого шума и случится что-то, что…

Я завидел небольшой, еле видный просвет. Это прогалина. Бросился туда и увидел нечто. Что-то совершенно прозрачное плавно проносилось по временам между мною и деревьями. Оно <1 нрзб.> только немного темнее деревьев. Не имело формы и даже хотя бы расплывочных очертаний. Я бросился в сторону, громко вскрикнул, завыв что-то ужасно и протяжно. Я кончил и слышал: вой ужасный продолжается. Я никогда не слышал такого воя. Это что-то заключающее само по себе обезумевающее действие. Я не думал, кому он мог принадлежать, что он значит. Я не помнил себя и бросился в сторону, головой раздвигая ветки поросли. Передо мной вдруг забелела дорога.

Тут-то и произошло самое ужасное. Я бежал весь согнувшись и съежившись. В висках отколачивало медленные удары, медленные до невыносимости <1 нрзб.> своею силы. Горло спазматически сжалось. Я не мог кричать. А сзади где-то очень близко продолжался этот вой, как будто вой матери, потерявшей ребенка, раздавались эти звуки, то ближе, то дальше, то затихая, то ослабевая. Вдруг они смолкли. Когда я, наконец, не помня себя, задыхаясь вбежал на дачу, ты знаешь – со мной сделалась горячка.

Москва.

6.II.1902

[1916.XI.25. Серг. Пос.]

В 1904 г. поступил вместе со мною в число студентов Моск<овской> Духовн<ой> Академии Стефан Константинович Седов. Этот юноша приехал к нам из Вологды, где он окончил курс Духовной Семинарии. Он происходил из бедной крестьянской семьи и, вероятно, отчасти поэтому несколько дичился, хотя и имел достаточно времени в Духовном Училище и Семинарии привыкнуть к обществу иного происхождения. Судя по его рассказам и по общему от него впечатлению, его родители отличались от крестьян, по крайней мере от крестьян средней полосы, мягкостью и культурным обликом. Во всяком случае, в нем самом было нечто мягкое, какая-то притушеванность и полутона и совершенно не чувствовалось хотя бы и здоровой грубоватости, а тем более жестких и резких черт, которые обычно предполагаются в северянах. Своею скромностью, тихим и молчаливым характером, нежеланием выставляться он производил впечатление определенно приятное. Главное же, чем привлекал он к себе, – это собственное его внимание к вопросам внутренней жизни; его товарищи или просто пренебрегали своим душевным устроением, или же несколько напоказ носились со своими заботами о душе, от книги и понаслышке, угловато и раздражающе. Напротив, в Седове чувствовалось жизненное прикосновение к этого рода вопросам и какое-то аскетическое прошлое. Он был неглуп, хотя и не казался мне даровитым; но, вдумываясь в его прошлое и приняв во внимание трудности попасть в Академию юношам, взращенным при более благоприятных условиях, нежели он, приходится как-то урезать это свое впечатление и признавать его выделяющимся из среды. Да он и выделялся хотя бы этою своею мягкостью, немного под Каррьера. Я чувствовал в нем некоторый аскетический опыт и, во всяком случае, осведомленность в подвижнических писаниях. Это привлекало меня к нему. А сюда присоединилось еще знание им севера, языка и быта вологжан, мне дотоле вполне неведомых.

Но была и еще причина, побуждавшая меня беседовать с ним и помогать ему в его учебных работах: я поступил в Академию настроенный благотворительно и с желанием жертвовать собою, а академическая обстановка – теплота академического товарищества и всего академического быта, представлявшая прямую противоположность виденному мною в гимназии, и в особенности в Университете, – пошла навстречу моим намерениям, и я здесь согрелся и растаял. Между тем Седов был довольно одинок в Академии, не подходя ни к полному жизни, ни к книжно-добродетельному товариществу, и нуждался во всяческой помощи. Возрастом я не был старше своих товарищей, но чувствовал себя таковым и ими был встречен так же. Это вообще накладывало на меня обязанности старшего, и мне приходилось обсуждать с товарищами их семестровые темы, отыскивать им книги, переводить, составлять планы сочинений, по многу раз устно сочинять за них их работы, а иногда и просто диктовать. Я делал это все весьма охотно, в некотором упоении, что могу избавиться от себя самого, не иметь ни своего времени, ни отдыха, ни даже своих мыслей, потому что все эти работы надо было промысливать от чужого лица и под чужою маскою. Упоенно на время я растворился в прочно бытовой и весьма здоровой среде и об этом времени никогда не вспоминаю иначе как с благодарностью и спокойным одобрением. Но сейчас говорю об этом, лишь чтобы пояснить, как охотно должен я был встретить нужды Седова. К тому же он был болезнен.

Болезненность его была какая-то странная. У него постоянно болела голова, лишавшая его возможности заниматься и вместе с тем прогонявшая его сон; душа его была подавлена, а в теле он постоянно ощущал разбитость. Его никогда не оставляли мысли о собственном его болезненном самочувствии, а вместе с ними и помысел, упрекающий за недостаточно подвижническую жизнь. То он терзался тем, что не молится, то – тем, что молитва не идет, от головной боли. Время от времени обращался он к врачам. Но они отделывались бромом и глубокомысленным диагнозом: «просто неврастения». Не находя ничего опасного у Седова, они отказывались лечить его. Однако сам Стефан Константинович своим состоянием мучился донельзя и часто помышлял о самоубийстве. Наблюдая его день изо дня, по многу раз ежедневно, я видел, что он не ломается и не выдумывает, а в самом деле истерзан и душевно, и телесно. Желание ломаться никак нельзя было бы и совместить с его честной натурой, глубоко чуждой чему-либо показному. Нельзя было не жалеть его и – не удивляться самоуверенности врачей, занимающихся больным лишь тогда, когда им удалось приставить к нему им понятный ярлык, и, напротив, отрицающих самую болезнь, если в их словаре не находится готового термина для данного случая.

Частью из жалости, частью по явному, хотя и деликатно проявляемому исканию со стороны Стефана Константиновича, я стал сближаться с ним. Отношения наши сложились неравными: как больной, менее способный и внутренно неопределенный, он оказался значительно младше меня, я же стал для него тем, пред кем он облегчал свое сердце и кому откровенно объяснял многое такое, чего не в силах бы был объяснять другим.

Он рассказывал мне свою жизнь, описывал деревенский дом о двух этажах, с въездом прямо ко второму этажу, передавал северные предания и поверья. Семья его – благочестивая, любящая, по-видимому, нежная. Но объективные рассказы приходилось из него извлекать с некоторым усилием: замкнутый в себя самого, он, естественно, возвращался к своим тягостным ощущениям, и, как мне казалось, все остальное задернуто в его сознании тою же серой дымкой, какою и сам он был подернут в моих глазах. Легче вспоминалось ему собственное его прошлое, вначале, в низшей школе, – светлое и блестящее, затем, в Семинарии, более суровое, но полное значительности. В Семинарии он получал сильные впечатления от тамошнего инспектора Феофана, впоследствии архимандрита. Этот монах был известен своим усердием к подвижничеству, а затем оставил ученую карьеру, уехал на Старый Афон и предался монашескому деланию, поселившись отшельником в одной из горных, почти недоступных афонских пещер. Когда Седов рассказывал мне о нем, не то в душевных обертонах самого Седова, не то в каких-то своих, полусознательных, заключениях получил я толчок смутно заподозрить правильность этого архимандрита Феофана; Седов хвалил его и удивлялся ему, продолжал удивляться по какой-то старой памяти, а во мне почему-то не возбуждалось ни восхищения, ни удивления, хотя и я как-то старался поддержать высокий тон Седова. Много лет спустя, когда разгорелся афонский спор из-за Имени Божьего, этот Феофан выступил решительным защитником имеборчества, ссылаясь на свой авторитет как подвижника и как богослова.

Мне говорили, в нем особенно проявился школьный рационализм. Сколько могу понять, оглядываясь назад, именно это же его книжное и рационалистическое отношение к духовной жизни оттолкнуло меня от него, когда рассказывал о нем Седов. В отношении мальчика, ему всецело подчинившегося, отец Феофан, во всяком случае рассудочно и без понимания внутренней жизни, применил все то, что где-либо вычитал аскетического. Стефан Константинович уже мальчиком мечтал о подвигах. Потом, научаемый инспектором, стал проводить ночи в молитвах, одних постах, беспрестанно посещал богослужения и не давал покоя своей душевной жизни, копаясь в ней и примеряя к себе душевный анализ, бывший ему ни по возрасту, ни по силам. Но нельзя играть в действия наиболее ответственные, когда не пришло еще их понимание, а между тем много ли есть взрослых, даже из числа смело рассуждающих о «труднейшем из искусств» – аскетике, кто дорос до ее понимания. Нельзя отвлеченное суждение о драгоценности аскетики вообще неразумно подменять жизненно ответственным суждением о непременной полезности ее в каждом данном случае. Коротко говоря, под давлением о. Феофана или по недосмотру его впечатлительный и нервно-чувствительный мальчик предался жизни, которую выдержать не смог. И здоровье его, и душевное равновесие нарушились, главное же – было утрачено равновесие духовное. Он уже не мог выполнять заповеди и уставы, врезанные на его мягкой отроческой, а потом юношеской душе алмазным словом святых подвижников и рассудочною настойчивостью архимандрита Феофана. Утомленный своим прошлым и охладевший к нему, он, пожалуй, и не хотел осуществлять требования, сознанные им неподсильными. Но он не мог и спокойно забыть о подвигах или ослабить беспрекословность святоотеческих велений. Пожалуй, не только не мог, но и не хотел надломить взлелеянную в нем тончайшую духовную гордость. Так надломилась его душа и задребезжала, страдая от своего дребезжания.

К этому нравственному надлому присоединилось еще умственное истощение; его нередко приходится наблюдать у крестьян, отпавших от земли и взявших на себя ярмо интеллигента. Наследственно приспособленный в ряде поколений к постоянной умственной работе и к сидячей комнатной жизни, интеллигент скрипя появляется на свет и, проскрипев всю жизнь, все-таки ведет свою линию не надрываясь. Крестьянский же ребенок, даже когда он одарен выше среднего, попадает в непривычный ему пыльный и спертый воздух, в котором проводит свои дни ремесленник мысли; из медленного и спокойного ритма он должен перестроить себя на тревожный и напряженно-уторопленный. Вынужденный односторонне напрягать не приспособленный к этой односторонности организм, он быстро расцветает, удивляя окружающих, и столь же быстро сходит на уровень посредственности. Но вскоре и эти облегченные требования становятся для него чрезмерными, и он истощает последние силы, чтобы лишь прилично закончить среднее учебное заведение и еле протянуть свою несчастную участь в высшем. Все обещания крестьянского мальчика, хотя бы и поражавшего в детстве, чаще всего дают лишь заурядного интеллигента, к тому же не имеющего в организме навыков наследственной интеллигентности и потому легко теряющего равновесие. Это-то преждевременное истощение и присоединилось у Стефана Константиновича к расстройству аскетическому. Состояние Седова было понятно мне по его рассказам; может быть, и сам он в душе понимал себя так же.

Но что было сказать такому юноше? Настоящий ответ свой, по его жесткости и по неисполнимости, я таил про себя; это было: «Сегодня же бросайте Академию, мечты об интеллигентной жизни и возвращайтесь в первобытное состояние, к кругу крестьянских занятий». Но он и не смог бы выполнить такой совет, если бы и решился зачеркнуть все прошедшие годы своих усилий. Он уже стал интеллигентом, по крайней мере в наиболее невыгодных сторонах интеллигентства. Такой, каким он сделался, ни нравственно, ни физически он уже не был способен даже просто гостить в деревне, не то что заниматься крестьянством.

Итак, в руках были только полумеры – утешения, уговаривания, обнадеживания. Несчастный Седов, не видя себе никакой помощи и даже желания подумать о ней, утешался и этими полумерами. Но скучно говорить одно и то же несчетное число раз, когда в своих словах сам не видишь какой-либо полновесной истины. После тысяча первого уговаривания мой тон, когда-то мягкий и деликатный даже до чрезмерности, стал более резким и твердым. И вот я стал замечать, что чем властнее и настойчивее утешал я и уговаривал Стефана Константиновича взять себя в руки, тем более довольным расстается он со мною. Я почти груб, а он – только расцветает. И напротив, когда я беру себя в руки, не делает этого он. Чем резче и жестче выговорю я ему – а под конец я стал уже выговаривать, – тем менее болит у него голова, тем успешнее идут у него занятия и… тем более усталым и разбитым оказываюсь я. Это продолжалось три года.

Как-то раз я сознал недопустимость своего тона, – правда, и я был доведен повторением одного и того же до последнего градуса, – и стал извиняться пред Седовым. Но он пояснил, что именно твердым тоном с ним он особенно доволен и просит меня продолжать так же. Тогда мне вдруг стало ясно, что действенным во всех моих утешениях оказываются вовсе не разумные доказательства и не моя жалость и расположение, а просто внушение. И мне пришло в голову: зачем же буду я тратить столько сил и утомлять себя и его, давая суррогат внушения, когда тот же успех может быть достигнут быстро и легко, вероятно и полнее, путем честного внушения. До сих пор я взывал к свободе и разуму, но обманывался сам и невольно обманывал его: в нем ни то, ни другое в данном отношении не действовали. В таком случае правильнее и праведнее назвать вещь своим именем и применять ее как таковую. Все это тут же было высказано Седову. Он со мною согласился без малейших колебаний и стал просить заняться с ним, применив внушение под гипнозом. Это было, когда я был на четвертом курсе и жил один в высокой сводчатой комнате, что в ректорском подъезде; Седов же был тогда, отставшим по болезни, на третьем курсе.

[1924.I.30.] Он стал ходить в мою сводчатую келью теперь гораздо чаще и укладывался на моем одре из голых досок с поленом вместо подушки. Блестящий металлический шар от кровати действовал на него быстро, но сон его никогда не был глубоким и даже постепенно стал делаться более поверхностным. Сделав внушение, я предоставлял Стефану Константиновичу отдохнуть сколько ему хочется. Через четверть часа или побольше он пробуждался, чувствуя облегчение. Сперва он так нуждался в этой помощи, что приходил по два раза в день, потом стал ходить по разу, а затем промежутки между внушениями стали удлиняться. Он чувствовал значительное облегчение, голова его почти перестала болеть, занятия пошли значительно успешнее. Вид лица его изменился, и из оливково-желтого оно стало розовым, хотя и смуглым. И самочувствие его было теперь уже иным: гораздо больше уверенности в себе, оживления. Седов охотнее бывал в обществе и уже оставил свои черные думы о самоубийстве. Словом, он явно поправлялся и даже сам стал считать себя здоровым.

Но меня удивляло, почему сам я теперь так безучастен к делу своих рук. Казалось, что́ может быть несноснее подмазывать вечно скрипящую душу; однако я делал это охотно и не тяготясь выпавшими на меня обязанностями, даже, напротив, с искренним расположением к Седову. Теперь же он избавился от своей скрипучести, стал бодр и приемлем товарищам, ранее невыносимый; наконец, и вид он получил несравненно более приятный. Но именно теперь, без каких-либо уловимых причин, он стал невыносим мне, каждая встреча с ним ложилась грузом, и я всячески старался избежать встречи, разговора, даже просто поклона. Седов не подавал ни малейшего повода к такой враждебности, не был ни навязчив, ни нуден, ничего от меня и не просил; но что-то непреодолимое вызывало во мне противление. Я обвинял себя в несправедливости и делал усилия быть иным, однако мое чувство не изменялось. Усыпление обычно оживляет усыпляющего, вызывает прилив бодрого самочувствия и самая усталость после сеанса не бывает тягостной. Но тут было как раз наоборот: усыпление Седова словно усыпляло и меня самого, угнетало, а после чувствовалась опустошенность. Может быть, и физическое изменение, бывшее у меня в это время, имело причиною эти сеансы. По крайней мере, знавшие меня удивлялись моему исхуданию и вообще плохому виду без каких-либо учитываемых причин.

Не знаю, к чему повели бы в дальнейшем эти внушения Седову, ставшие уже сравнительно редкими. Но они оборвались внезапно из-за отъезда Стефана Константиновича к себе в Вологодскую губернию по случаю болезни его матери. Он пробыл там долго, может быть, с полгода или больше, готовился там к сдаче выпускных экзаменов, а я в это время выселился в домик на Петропавловской и полузабыл Седова. То есть, конечно, я очень хорошо все помнил, но, как воспоминание тяжелое, мысль о Седове упорно вытеснялась из состава моего сознания и, хранясь в каких-то темных углах, была как бы несуществующей. Бывшие мои отношения с ним казались мне теперь давнишним, почти расплывшимся в памяти неприятным сном. Потом Седов приехал в Академию, однако со мною почти не виделся, чрезвычайно занятый экзаменами и прочими учебными делами и не нуждаясь во мне, а может быть, и улавливая мое нежелание встречи.

В это время я жил один, и это было время вновь повышенной оккультной чувствительности. Однажды в начале лета кто-то постучал кольцом в моей калитке. Я вышел открыть ее. В калитку вошел Седов. Это было к вечеру, и солнце было уже близко к закату. Непреодолимое противление и инстинкт самозащиты вдруг без всяких видимых причин пробудились во мне, и в сознании возник ужас. Вместо приглашения гостя я стал перед ним на крыльце, желая задержать его. Седов стоял, обращенный лицом к западу, и был буквально облит закатным солнцем. Это освещение все собою украшает, делает теплым и любезным душе. Но тут солнце открыло мне правду, до которой я смутным чувством давно уже добирался и сам, но никак себе не мог высказать словом. Седов стоял оживленный, довольный успешно сданными экзаменами, с доверием к своим силам. Как будто даже в нем была какая-то игривость. Но его большие выпуклые глаза были уставлены неподвижно, со стеклянным блеском, на щеках горел неестественный румянец, рот полураскрыт, обнажая неестественно же блестевшие белые зубы, а губы, ярко-красные и казавшиеся еще более яркими в закатном свете, были буквально обмазаны алою кровью. Я преградил ему путь, однако он, вопреки своей обычной деликатности и даже робости, настойчиво пытался войти внутрь дома, уставившись с каким-то неподвижным вожделением, словно посторонняя сила оживляла и толкала его, непреодолимым желанием, которого и сам он не сознавал.

И вдруг, оглянув его, я был ударен молниеносной мыслью: упырь! И во мне мгновенно представилось все прошлое, и причина моей враждебности к Седову, и смысл или, точнее, бессмыслие всего, что я наделал. Предо мною стоял труп, гальванизированный моею жизненной энергией. В добросовестном безумии я перекачивал четыре года в него свою собственную кровь, стараясь оживить то, что не имело уже собственной в себе жизни, и вырвать у разложения уже схваченную им, как теперь мне стало явным, добычу. И действительно, я вырвал ее, но уже не живую. Эти мысли пронеслись во мне почти мгновенно, и так же мгновенно возникло решение ни за что не оставаться с Седовым наедине: я ощутил, или мне показалось, что такое свидание было бы бесповоротным. Бросив Седову «сейчас», я почти прыжком очутился за дверью, которую запер большим крюком, и, схватив шапку и замок, выбежал другою дверью, запер ее висячим замком и сказал Седову, что иду в Академию. Он пошел провожать меня, но и на улице соседство с ним не ощущалось мною безопасным. Под каким-то предлогом я постарался распроститься с ним и с тех пор его уже не видел. Вскоре он уехал к себе на родину, и дальнейшая судьба его мне неизвестна. Но, объяснив себе смысл наших отношений с ним, я скинул с себя тяжесть смутного сознания, и вся эта встреча представляется мне объективно, словно не со мною бывшей и меня за живое не затрагивающей. Вот почему и рассказ мой о ней звучит как литературное произведение.

Настоящие записи сделаны мною в 1908–1911 гг. в Сергиевом Посаде Московской губернии со слов моей кухарки Дарьи, крестьянки села²³⁵ Дмитровского уезда.

Дарья – вдова, около 45 лет, имевшая четверых детей (из которых только одна дочь была тогда невестою) и потому жившая в нужде трудами своих рук. Вероятно, этим объясняется ее глубоко недоверчивое отношение к людям, хотя далеко нельзя сказать, чтобы она была настроения угнетенного или меланхолического. Выданная замуж за нелюбимого и к тому же невидного собой жениха и оторванная от парня, которого любила, она на всю жизнь озлобилась на своего мужа. Ее раздражало в нем все – и малый рост, и безответность (о которой она не раз свидетельствовала мне), и запой, хотя пьяный он бывал еще более тих и кроток, нежели трезвый. При жизни своего Алексея она, по собственным словам ее, все время желала ему смерти; после же смерти ругательски ругала за то, что он умер и оставил ее заботиться о детях. Вероятно, неудачною семейною жизнью объясняется и вообще враждебно-презрительное отношение Дарьи к мужчинам и к браку.

Свои записи предоставляю в сыром виде: так они свежее и лучше характеризуют душу бабы.

Священник Павел Флоренский

1

Я: Тут (в воде) муха (т. е. нельзя эту воду пить).

Она: Муха не проест брюха; где взойдет, тут и выйдет.

2

Нет ни кола, ни двора, ни куринаво пера.

3 (см. 48)

Где солнышко – каплет, а в захолусьях – мороз (захолусье – тень, затененное место).

4

Какой чистобай явился! (чистобай – чисто баящий, чисто выговаривающий, напр., среда, а не срёда – как Дарья).

5

Марья́шу спра́шивут (спрашивают).

6

Ни капли ни канула (не капнула).

7

Я: Я не баба.

Она: Удалей бабы.

8

Я: Что́ ты в красной юбке?

Она: Замуж захотела.

9

Умный любит я́сно, а дурак любит кра́сно.

10

Какие студенты ёрники! (ёрники – бабники).

11 (см. 20)

Она: Кто́ это сделал?

Я: Ваша милость.

Она: Кабы наша милость, так на́ бок бы не сбилась.

12

Свою коба́лу плотно усадила (речь шла о дочери).

13

Милки-шевелилки. Сама шевели́т, а мне не велит.

14

Детнище, детнища.

15

Торица (корица).

16

Соло́дка – солодковый корень.

17

Ведро водки, хвост селёдки.

18

Кто на руку резок, тот вдовец будет. (Примета. «На руку резок» – т. е. у кого резкий удар рукою.)

19

Ишь как мухи весь потолок засрали!

20 (см. 11)

– Кто это?

– Наша милость.

– Ваша милость на́ бок сбилась.

Или:

Была у вас (у нас) милость, да на́ бок сбилась.

21

Здвиженье (Воздвиженье, праздник).

22

Старинные люди говорят, что в этот день (т. е. в Праздник Воздвижения) двери со всех концов задвигаются.

23

Женщины про ро́ды говорят: «Крута́ гора, да забывчата», т. е. хоть и трудно рожать, а потом забывается, ка́к было дело.

24

Семеро на одном колесе проехали! (т. е. вон сколько человек, а я на всех одна работаю!).

25

Около печки кали́шься (греешься, жаришься).

26

– Он от бабы родился.

– А ты от кого родился? От козы, что ли?

27

– Ты кто́? Мужик или баба?

– Никто. Вдова. И не мужик и не баба.

28

А мы как рядимся – так боронить беремся.

29

Дарья уверяет, что свойства и пол ребенка определяет отец, а не мать. Мать – «родила», а отец – «сделал». Поэтому «виновата» не мать, а «виноват» отец.

30

Какой конопатчик срядный (нарядный).

31

Я: Масса хламу накопилось на коробе.

Она: А зачем нахламози́ли?

32

ЖЕНСКАЯ ЛОГИКА

Я: Что́, дочь Жохо́ва старая? Ведь она, кажется, давно замуж вышла?

Она: Ну что вы! Она с мужем не живет.

Я: Живет не живет, а время ведь идет.

Она: От хорошей жизни что́ ей сделается!

33

Дарью пугали «мышом» (т. е. мышью). Она: «Ой, без души, ей-Богу. Так ноги и трясутся, ей-Богу. Как сердце бьется!»

34

Я: Скорей!

Она: Скоро делают – так слепых приносют.

35

Этот петух не русский; он не будет русских кур топтать.

36

Да я бы и не дометилася, – смотрю, одна рыбина валяется (дометилася – приметила; речь идет о покраже рыбы соседским котом).

37

Таракан уполоз (уполз).

38

Тараканов черных грех бить; мышей увидишь – говорят, грех их упускать.

39

Я: Дарья, я попробую (уж не помню, что́ именно; кажется, речь шла о том, чтобы поспеть в лавку до вечернего закрытия).

Она: Попробуй! Солдат девку попробовал, а она сразу двойню родила.

40

Песни играть.

41

Вчёрось = вчерась.

42

Ширять – толкать, пихать.

43

Шири́нка – полоска на брюках, к которой пришивают застегивающие брюки пуговицы.

44

До обеда долго прого́нишься (т. е. «долго», «долго будет»).

45

Эх вы, нагрешные люди! (т. е. наводящие на грех, соблазняющие. Это было сказано, когда Дарью чем-то поддразнивали).

46

Пронадеешься на вас, а вы не сделаете (т. е. напрасно будешь надеяться).

47

Я: Правда?

Она: Полезу я на колокольню божиться?! (т. е. не стану божиться).

48 (см. 3)

Я: Есть ли мороз на дворе?

Она: В захолустях есть.

Я: Т. е. как «в захолустях»? В тени?

Она: Да, в тени.

49

Я: Стыдись!

Она: Нечего стыдиться, коли до́ма не сидится.

50

Рубчева́тый стакан (граненый).

51

Иван Иваныч, скинь порки на́ ночь и повесь на гвоздь.

52

Я ево не понимаю за настоящего хозяина: я у ково рядилась, тово и понимаю за хозяина (понимаю – признаю, считаю).

53

Дурак дураком, а задница холодная.

54

Если огород вспахать осенью, то еще хуже земля закляпнет.

55

У лука (при мариновании) перья сымают самые большие, а тонкие – оставляют и жопку не отрезают (т. е. место прикрепления корней).

56 (см. 57)

Вы – то́же у меня: «Хто я, подымай выше. Уйди, не замарай меня» (т. е. важничаете).

57 (см. 56)

Не подходи близко, а то замараешь (важность).

58

Горячее молоко закрывать нельзя: оно не скиснется, но водою отсикнется.

59

То не диво, что девка родила. Девка по глупости. А вот старуха – то́ диво.

60

Я: Невеста отказала мне (шучу).

Она: Чай, другая есть.

Я: И та откажет.

Она: Третью найдем.

Я: И она тоже.

Она: Ну, чай, где-нибудь твоя судьба родилась!

61

Муж с тоски

Потерял носки,

Жена валенки

На завалинке.

62

С анису захочется Анисьи.

63

Што́ мужиков пьяных вчера было! (т. е. сколько, как много!)

64

Сине́ль – сирень, цветок.

65

Свёклу вот ополоскала.

66

Так ухватом и ло́пну (т. е. хлопну).

67

Ум – не пуговица, не болтается (т. е. ума не видно, о нем судить нельзя).

68

Без ученья и попом не ставят (оправданье; т. е.: что́ же делать, на первый раз сделала не так).

69

Тошно, – не по си́ле напился́ (т. е. опился́, чрезмерно).

70

Торговый пирог (т. е. покупной, а не спеченный дома).

71

Анютка про́стыню незазнать положила тебе (т. е. положила чужую простыню, т. к. не знала, твоя ли или чужая).

72

Любовь любо́ви рось (розь), а за другую любовь хоть за окошко брось.

73

Карахтер не пуговка (т. е. не разберешь характера, его не видать).

74

Как родился, так бы родить годился.

75

Я: Тебя жалею.

Она: Да, пожалел волк кобылу – оставил хвост да гриву.

76

Что это в ушах сера кипит (т. е. накопляется), к теплу, что ли?

77

Я: Отчего умерла?

Она: Так уж, смерть ее пришла.

78

Чешуя от рыбы не дрыляет (т. е. не разбрасывается в разные стороны при скоблении рыбы).

79

Вчера лампу врезь налила (т. е. полную керосином).

80

Погреб захлебнулся водой, полна яма будет.

81

Ну, я ушла пока (т. е. ухожу вот сейчас).

82

Это – капе́льная вода (т. е. дождевая).

83

– Бо́гова вода.

– Богова?

– Святая – что́ берут из церкви.

84

«Бо́говой» водой называется также дождевая вода.

85

В месяц-то, может быть, выгоню 10 рублей (т. е. через силу заработаю).

86

Да ладно; я ведь не взыскиваю. Хоть горшком назови, только бы в печь не ставили.

87

Да не тот теперь голос подает (колокол).

88

На улице погода пошла (т. е. снег).

89

Ни одна из хорошества не станет мужа ругать (т. е. ни одна жена не станет ругать своего мужа за хорошее поведение).

90

Еще яйца не вына́ли из печи (вы́нули? вынима́ли?).

91

Он таково ни́зменнаво роста, черноватый.

92

Мы на́ дом дохтура приве́дэм.

93

И в женихи-то ево (покойного мужа Дарьи) не клали: дохленкий очень был (т. е. не считали в числе женихов).

94

Вся щель все была со клопами, около бога (т. е. около иконы).

95

А чай, наш П.А., чай, мо́гится читать – читает еще важнее (в присутствии ревизора).

96

Чай, пуще мо́гится!..

97

Кто в грехе, тот ходи в ответе. Наплевать.

98

Ступай, муж, гуляй на все четыре стороны.

99

Пыжо́вник (шиповник, и кусты и ягоды).

100

Сунача́ла. Надо суначала вынесть.

101

Свити́ль, свитили́ (фитиль ламповый, светильня).

102

Я: Что́ такое, Дарья, «пьян, как стелька»?

Она: Стелька – она не володает ничем, так и пьяный не володает ничем.

103

Горшки исхуди́лись (т. е. сделались худыми, распарились).

104

Матка трещит! (Матка – балка в избе у потолка.)

105

Дети скажут: ты нашу маму скормил (т. е. отдал на съедение мертвецам).

106

Что-нибудь одно: побранишься, так бить не будешь; прибьешь, так бранить не будешь.

107

Погода-то, погода-то! Так и вали́т (о снеге).

108

Вдвойэ́ = вдво́е.

109

Хотя вы меня и поклепа́ли этим полотенцем.

110

Тишки́ (кишки́).

111

Я не с вами со лоптями,

А я с вами с молодцами.

112

Есть другие богомольцы – говорят не поймешь што.

113

– Наша го́рница с Бохом не спо́рнится.

– Как?

– На улице тепло – и у нас тепло.

114

Он замешался шапками (т. е. перемешал шапки), свою оставил, а мою надел (мужик на почте).

115

Протёчная река.

116

Не худой горшок, здоровый.

117

Возду́шница – мастерица, делающая возду́хи для церкви (весьма распространенное женское ремесло в Сергиевом Посаде).

118

Так поба́ска говорит.

119

Гля чего (для чего?).

120

– Умрешь.

– Кохда ни умирать – всё день терять.

121

Я еще нащеплю лучи́ны.

122

Бог не Микитка – издалёка видно (т. е. видно Ему все, что делается. Смысл: Он поможет мне в моих несчастиях).

123

Злее я́да.

124

Словно я никогда так не зяба́ла, как этот год.

125

Нога подъёмистая. Обутка сидит на ней ловчее, не так но́сится, – не ломается.

126

Верю-верю всякому зверю; верю и ежу, а тебе – погожу.

Или: …, а имяреку погожу (т. е.: что там ни говори – не поверю).

127

В по́дпол лезть.

128

На́ тебе последнюю черепа́шечку (т. е. ковш воды, в последний раз вычерпнутый).

129

О́хнешь, по ком со́хнешь; раздумаешься – не жаль никово́.

130

Чай, ему, бедному, всё икатца (ика́ется, и́чется) – всё вспоминаем про него.

131

Теря́ха (растеряха).

132

Вот какой ка́пелешной огорочек (т. е. очень маленький).

133

........прутиком,

Не водись с рекрутиком.

134

– Ни одной ночи там (на свадьбе) не спала́.

– Почему?

Да народное дело: крик, шум (т. е. много народу).

135 (см.136:162)

Трелю́диться, стучать об окошко, о двери (о неспокойных домах; «трелюдиться» – про спиритические явления). (По Далю «трелюдничать» – костр. причу́дничать, сплетничать. В Вологодской губ. вместо «трелюдиться» про домового и т. п. нежить, про спиритические стуки и т. д. говорится: «глумиться». Глуми́ться – это выражение безличное.)

136 (см. 135)

Трелю́да (неспокойное состояние дома, спиритические явления).

137

Одного прихода, а говорят по разности! (т. е. употребляют в различном значении слова).

138

– Горе, горе, где́ живешь?

– В кабаке за бочкой.

139

Он вдову взял. Роспутная. Двое детей от мужа да пригульная девушка (пригульная – незаконнорожденная).

140

Вот что значит, что у нашево свата соло́менная хата.

141

Соло́менки потрясем, по стаканчику поднесем (вероятно, первоначально это – про брагу, которая цедится через солому).

142

Прибаю́тки (прибаутки).

143

Вот этот больно толстый: жопастый какой... Какой жопастый.

144

Что вам спосо́бнее ставить самовар – с этой стороны али с той (способнее – удобнее).

145

Иванов да Марьей – как грибов поганых.

146

Девицы все красавицы; откудова шваль бабы набираются?

147

Такая и дорога: худая трава и́з поля вон.

148

Семи́тка – монета в две копейки.

149

Будет, будет, поносила

Бело платье с казаком,

Будет, будет, насмеялась

Над Алешкой-дураком.

150

Цыган!.. На все языки! (т. е. ты, как цыган, знаешь все языки).

151

– Есть поселэ́нныя мужики.

– Какие такие поселенные?

– Какие поселэнныя? – Злы-ыя.

152 (см. 154)

Что ты теле́жишься?! (говорится детям, когда они капризничают).

153

– Кстати.

– Кстати – поп пляшет.

154

Ах ты теле́га! (т. е. капризник, крикса; говорится детям).

155

Пого́да такая – не больно холодная, а больно пого́дная.

156

Солуща́я (соло́щая).

157

– А как девочке (больной)?

– И девочке нет лучше, плоха, вся в жару.

158

Раззанавесим окна (т. е. поднять занавески).

159

Камо́рка (перегородка внутри избы, переборочка).

160

– Рубаха, еще не нося, вся сгунявила.

– Как сгунявила?

Так, гунявая вся (слинявела, линявая, облиняла).

161

Всякого пня бояться – в лес не ходить.

162 (см.135:136)

А какая в ето время (когда трелюдится) ужасть нападает. И откуда она берется, ета ужасть? Страх!

163

Заплати́ла носок (запла́тала).

164

Етот худой носок, а тот – здоровый (целый).

165

Мне кадка нужна́ – ставить под капе́ль... Еще нет капе́ли (т. е. не каплет с крыш).

166

Переса́дник (палисадник). Я все время тут около пересадника стояла.

167

Вот стариковы дрова какие хорошие! Спичку подложишь – они так сразу и обоймутся (т. е. охватятся пламенем).

168

Я: Ах ты, баба, баба...

Она: Я не баба, а вдова!

169

Сама на гуще, люблю на дрожжах (т. е. сама так себе, а люблю того, кто получше).

170

Как с утра встанет – борони́т-борони́т (т. е. врет-врет, болтает-болтает).

171

Натоща́к люди не смеются.

172

Пойду плясать

На соло́минке:

Распутный муж

На чужой сторо́нушке.

(Свадебная частушка.)

173

Ой, как ты сряден (наряден)!

174

Пришла ко мне смерть

От самого Бога,

Не хотелось помереть –

Я гулял не много.

175

– Разби́лась верба?

– Почка-то? (т. е. лопнули ли почки?).

176

Хоть пусть хваля́т, хоть хают – теперь не переделать поиначе.

177

Всякая синица свой хвостик отчищает (т. е. всякий оправдывает себя, всякий заботится о себе).

178

Милашка моя,

При-уважь-ка миня,

При-уважь, прилести,

На кроватку спать пусти.

179

Какие ножи! Скребешь, как тупеём (тупеё – тупая сторона лезвия).

180

Што́ ужь! Вы только не жоха́ (мн. ч. от жох), а хорошие люди.

181

Концы пальцев все изъядривают (т. е. покрываются заусенцами).

182

Што на́лил! (т. е.: ка́к сильно налил воды! – возмущение).

183

Какая голомы́зая комната-то стала без картин (голомызый – голый; говорится обыкновенно про лес, про рощу, когда она без листьев).

184

Если бы мы знали, вот, третьевось – с радостью сделали бы.

185

Да у нас совсем мало их, йежов-то.

186

Она всё водопнет, земля-то (пропитывается водою).

187

Эх, как севодни холодно! Все огурчики пропадут. Такие, было, вышли веселенькие.

188

Господь всем велит со всеми христосоваться.

189

Чай, не буду тянуть хрестьянство (т. е. вести).

190

Вам надо лампадочку сделать к этому богу (иконе).

191

У нас свекровь нехороша – блага́, озорная (капризная).

192

Приямок (особая яма, делаемая в погребе для стока воды).

193

Ах ты, парень-паренёк, –

Твой глупенький разумок,

Твой глупенький разумок, –

Не кричи на весь нарот (народ).

194

Я: Что такое солнце?

Она: Солнышко.

Я: Нет, что́ оно такое?

Она: Солнце и есть.

Я: А почему оно светит?

Она: Да так; солнце и есть солнце, потому и светит. Светит и светит. Посмотри, вон какое солнышко...

Я: А почему?

Она: Господи, Павел Александрович, словно я знаю! Вы грамотный народ, ученый, а мы – неучены.

195

«Жить с кем» – говорится про плотскую связь; «жить за кем» – про житие под чьим-нибудь надзором, например: «жить за отцом».

196

То́пля – топь.

197

Соседка курицу на будня́х купила (т. е. на днях).

198

Можно сказать: совсем потное место (сырое очень, про землю под огород).

199

Она больно дото́шна, так всюду и суётся, как вша порто́шна.

200

– Вот нынче народ снаряжали встречать бога.

– Какого?

– Не знаю. Бога какого-то привезут на вокзал преподобного. (Об иконе преп. Саввы Звенигородского.)

Сообщил священник Павел Флоренский

Различные записи в Сергиевом Посаде

1

Песня при детской игре

Хо́ди в пе́тлю, хо́ди в ра́й,

Хо́ди в дедушкин сара́й,

Та́м и пи́во, та́м и мёд,

Там и де́душка живет.

(Не идет ли здесь речь о домовом-пращуре?)

2

Детей ласкают и гладят «по пузочке», приговаривая:

Кисанька-Васенька,

Божия барашенька,

Был я в Вифлееме,

Видел там чудо.

Как Христос родился,

Двери растворились,

Птички улетели

И запели:

Чивик-вик-вик,

вик-вик-вик-вик.

(Слышал от одной посадской жительницы.)

Из записных книжек П.А. Флоренского:

«Было когда-то время, когда можно было сказать: “Он знал две дороги: одну – в библиотеку, а другую во храм”. Но близится иное время, когда скажут: “Он знает две дороги: одну – в кабак, а другую в б<арда>к”.

1909.VI.22. Астрахань. По дороге в <нрзб.> ».

«Это путешествие меня многому научило, научает и кажется еще научит. Всем я обязан В.* Я знаю, что иным покажется плохо все то, чему я выучился, знаю, что осудят прежде всего В.* Но пред Богом, видящим тайны, открыто и то, что омирщение в данном разе есть если не правда, то наименее скверное из других возможных изменений и, вероятно, наличного пребывания.

Астрахань и ночь на пароходе перед Астраханью – да будет началом жизни по-новому. Если В. доведет свое дело до конца, то он, взяв на себя этот подвиг (и я вижу, что ему нелегко), если Богу будет угодно, выведет меня на свежий воздух.

Вчера, во время бессонной ночи, и после, сегодня рано утром, я понял, как невежественен и как глуп я был, споря с В.*, который лучше меня чувствует правду и во всяком случае знает ее. Мне стыдно вспомнить все то, что говорил я ему еще 2 дня тому назад.

<…>

Между Астраханью и 12-ть футов рейдом. <1909.VI.23>».

«Шамхан (осет. деревн.)

[1909.VII.4. Осетинская деревня Шамхан, куда мы с Васей попали, заблудившись ночью в горах]

Теперь несомненно для меня то, о чем писано в толстой тетради и что В. прав вполне, тогда как я вполне не прав. 1909.VII.4. NB».

«После бури нá море, когда подует противный ветер, море с виду успокаивается. Но это – обманчивое спокойствие. В глубине морской происходит сильное волнение, и оно скоро снова дает себя знать в виде мертвой зыби, самой опасной для судов. Особенно губительна мертвая зыбь осенняя. Не так ли и в душе. Когда все, как будто, успокоилось силою противных побуждений, все же в глубине что-то бушует и потом снова дает себя знать. И эта мертвая зыбь души – самая опасная, самая губительная. Особенно под осень жизни.

Теперь я познал свою скверну: силою противных побуждений (науки и т. д.) я утихомирил свою душу, но это была кажущаяся тишина. На деле мертвая зыбь души мучила меня. И вижу я и знаю, что пока ее не избуду, до тех пор не успокоюсь. Вот вред преждевременного аскетизма. А от кажущейся тишины – гордость, сознание чего-то достигнутого. Все – как-будто хорошо. Все – ничего. А на деле все что-то не так, все ложно. Силою воли я как бы укрепил все, но на деле все было лишь прикрыто слоем тишины. Воспитание нáчало – самовоспитание докончило то, что я оказался испорченным. Мне, с моею страстностью, надо было жить безудержною жизнью, а я все безудержье загнал в подполье. Да, я загнал безудержье глубоко – так, что не только не делал, но даже и не думал о нем, и не желал его, – отвращался от него, но на деле оно было в душе, в глубинах подсознательного. И пока я его не избуду, ничего не будет хорошего. Но теперь трудно будет. Лета́ уже не те, гибкость характера исчезла; теперь надо думать о том, как сперва извлечь желания на поверхность сознательности, а потом – как их избыть. Но нельзя жить с неизбывным желанием.

Новый Афон. 1909.VII.28.

Сегодняшний день мне надо ставить † над всем, что я делал до сих пор. Вот, это уже 3-й раз я сжигаю все то, чему поклонялся. Да, святость свята – но она не про нас. Так, раньше я сказал себе, что природа хороша – но не для меня; затем то́ же сказал о формальной науке. И она не для меня. Три идеи занимали меня. Природа, душа и Бог (как идея). И все три рухнули одна за другою. Так рухнула вся метафизика по частям. Сперва – идея о мире. Затем – идея о душе моей, затем моя идея о Боге.

Куда идти? Есть однó дорогое – смирение. Есть одно милое – Сам Бог. Но как идти к Нему?

1909.VII.28. Новый Афон.

«In novas fert animus mutatas dicere corpora... formas».²³⁶

* * *

«Произошло то, что я отравился загнанным внутрь разгулом. Он для меня не только не факт, в смысле действий, но даже и не идея, в смысле мыслей и представлений. Это-то и скверно. Будучи весьма важным фактором моей душевной жизни, он не находит себе никакого выражения. Он не может выразиться даже в речи.

А действия и речь (как один из видов действий; или наоборот, действие, как вид речи) – действия и речь суть регуляторы душевных движений. Регулируя аффекты, они разряжают их и умиротворяют. А мои аффекты, оставаясь невыраженными, задержанными, и <нрзб.> – всячески даже для сознания, субъективно, желательно, – вызвали род помешательства. Самое скверное – это то, что я был честен и искренен перед самим собою и вел дело последовательно, отсюда произошло то, что аффекты нигде не находили себе выражения. А в результате – извращенность. Мир представлений действительно оторвался от мира желаний. Я хотел позвать ассоциации вроде напр. женщины с чувственностью и т. п. И я позвал эти ассоциации. Обе половинки их теперь не связаны. Представление не родит желания. Желание не относится к определенному образу. Желания сорвались со своих естественных гнезд и летают, где вздумается им. Желания безумствуют, ибо они стали слепы – как гартманновская слепая воля. Эксперимент моего воспитания и эксперимент моего самовоспитания кончился тем, что повторяю, я отравлен продуктами саморазложения. Самоотравление душевного организма... Целитель Пантелеимон дал мне понять все это, чтобы исцелиться.

1909.VII.28. Новый Афон».

* * *

«Чтó я знаю? Я знаю, что éсть Бог и жизнь в Боге; знаю и то, что есть черт и жизнь в черте, – жизнь, тождественная со смертью и с “геенною огненною”. Вот все, что я знаю. А больше того ничего не знаю, – ни о звездах и море, ни о душе человеческой.

1909.VIII.1. Керчь–Феодосия... На “Руслане”».

* * *

«Лишние знакомства – лишние слезы.

1909.VIII.4. Между Одессою и Киевом».

* * *

«Ты – царь, живи один.

1909.VIII.4. Там же».

* * *

«Сегодня утром, открыв глаза и вдохнув освежающего воздуха, я сразу почувствовал что-то пушкинское. Мы ехали среди обширной равнины, поросшей лесками и рощами крупных дерев, нивами и запаханными полями. Лица у окружающих добрые, приветливые, без подозрительности и лукавства. После Волги, Северного Кавказа, Закавказья, побережья Черного моря, Крыма и Одессы я, наконец, впервые почувствовал себя до́ма. Словно вырвался из темницы на свет и воздух. Все так хорошо!

1909.VIII.4».

* * *

«1909.VIII.10 <Сергиев Посад>. Сегодня, когда я шел с почты, во мне блеснула мысль: да почему же собственно ты боишься идти в кабак, где студенты? По гордости? Или по тщеславию? Неужели ты боишься соблазнять? – И так вдруг стало ясно, что нáдо пойти туда, даже если бы и не хотелось этого, что я решил во что бы то ни стало идти. Ну, немного удивятся этому, немного потолкуют, немного посмеются. Что из того. А мне хорошо (если обо мне скажут плохо: “Горе человеку, о котором все говорят хорошо”). Решено. Вот еще важный перелом (или, вернее, до-лом) моей жизни. Пойду при первой возможности».

* * *

«“А хорошо спать на шерстяном одеяле: оно колется (шерстит) и все чувствуешь, что живешь с людьми, а не один”.

Эту фразу я сказал сегодня в 7 ч. утра, когда открыл глаза и вышел из своего бесчувственного (до полного забвения) состояния, в которое впал от выпивки накануне. Вася уложил меня, мертвецки пьяного, на одеяле без простыни и снял с меня рубашку, так что я лежал голым телом на шерстяной поверхности. Сказав свой афоризм, я был очень доволен им. Мне казалось, что не может быть ничего глубже и тоньше его – как-де у Ницше.

1909.VIII.16. Сергиевский Посад».

* * *

«Не надо (должно) выпускать камня из рук, а выпустивши не надо (должно) молиться, чтобы он повис в воздухе на полпути. Если падает, то и пусть падает, пока не долетит до земли. Там он сам остановится, а когда остановится, тогда уже увидим, что делать дальше [иначе он на лету расшибет руку].

Это все сказано мною о себе (т. е. теперь нечего идти на совет к Еп. Антонию).

909.Х.3. Суббота. За ужином после всенощной. По поводу того, что мне хочется напиться».

* * *

«1909.Х.27. Раньше коньяк ожигал мне горло и захватывал дух. Теперь же я могу глотать его как воду. Привычка?»

* * *

«1909.ХI.6. Похмелье. – После пьянства в моем лице, в выражении и даже в чертах появляется что-то очень неприятное, напрашивается для охарактеризования этого неприятного слово “еврейское”. Да, именно что-то еврейское, даже не еврейское, а жидовское, именно жидовское. Это определение я дал своей физиономии, когда мы ехали из Егорьевска. И по-видимому, эта характеристика похмельного моего лица как жидовского имеет и объективное значение: полиция (когда я был после более или менее значительной выпивки) принимала меня за еврея. Кажется, – чтобы сказать более, – что и не одно мое лицо обладает этим свойством: жидовское выражение я наблюдал (после пьянства) у К.В. Куприянова и, – уж не помню у кого. Но можно пойти и далее. Жидовство в еврействе, у евреев, не есть ли именно род исторического похмелья от прошлого пьянства их – опьянения своею богоизбранностью?»

* * *

«1909.ХI.10. После вчерашней попойки глинтвейном сегодня, несмотря на бессонную ночь, нервы стали спокойными <...> ».

Из материалов « Τὰ ἔσχατα»

1910.V.17. Серг<иев> Пос<ад>

Что надо сделать до с…²³⁷ (7–8 июня?)²³⁸

1) Прочитать семестры и выставить отметки (пощедрее).

2) Написать отзыв о кандидатск. о. Евгения. Балл – 5.

3) Написать письмо Преосв. Феодору о том, что я следил за работой С.П. Рубинского и прошу поставить ему 5. (Хорошо бы написать несколько строчек отзыва.)

4) Застраховать свою жизнь. Маме – 20 т., Васе – 10 т. и чтобы послали Алекс. Кондр. Хренову и Ив. Феод. Ракову по 500 р. NB.

5) Сдать библиотеке книги.

6) Написать завещание и назначить душеприказчиком Васю. Непременно оставить что-нибудь на память всем.

Ельчанинову

Эрну

Дарье

Булгакову

Новоселову

Медвежонку NB

о. Евгению Синадскому

Рубинскому

Вале NB

Другим сестрам и братьям

Анне Михайловне

Еп. Евдокиму

Мише NB

Володе Троицкому и

всем Троицким

В.Ф. Глаголеву

Ветухову

Розанову

Лузину

Добротворцеву

На каждой вещи прямо наклеить этикетку – кому.

Остальное все Васе.

7) Васе завещать сжечь дневники мои, рукописи же и письма запечатать в ящике.

8) Пусть Вася купит себе маленький хутор.

10) Написать всем друзьям по письму (NB) и отправить в день с…, – или поручить кому-нибудь, – «если не вернусь к вечеру домой» (Дарье?).

11) Попросить письменно Преосв. Феод., чтобы Мишу Гиац. приняли в Виф. Сем., – если он <в тексте пропуск> и родители то позволят.

12) Поспросить, чтобы Рубинскому поставили 5 за канд.

13) Приобщиться.

Письма написать

Маме

Вале

Лиле

Троицкому

Анне

Мих.

Розанову²³⁹

Ветухову

Булгакову

Добротворцеву

Глаголеву

Новоселову

Антонию».

1910.V.20. 3 ч. 10 м. ночи. Во время бессонницы от черного ковра

Grand-nez – grand coeur et aussi grandt quelque autre chose – французская примета. Это – я. Да, у меня «большое», массивное сердце: не отрываюсь на многое, делаю по дому из приличия, из стеснения, но сам не откликаюсь, не сдвигаюсь. Малые толчки не трогают сердца. Но если уж тронулся – тогда отдаюсь и душою и телом и головою, – и nez, и сoeur, и autre chose. Тогда я беззаветен – весь тут. И потому: «ты не любишь, но люблю я, берегись любви моей!»

Кого я люблю, тот отталкивается от меня, – уходит, – именно не любит. А иные, кого не люблю, – льнут. Зачем? Ведь знаю же я, что только повернись к ним лицом, только перестань пренебрегать ими, как они утекут. Они побоятся – и grand nez и grand coeur, и grand chose.

Люди хотят любить и быть любимы в розницу, по мелочам; но любви полной они отвращаются.

Они хотят иметь «уголок в сердце», но они убегают, когда им предоставляют само сердце. «Отпустите сердца на 3 копейки». И тогда будут рады без конца. Но скажи: «Зачем на 3 копейки? Возьми все» – и испугается, и убежит, и станет пренебрегать: «Раз дает сердце – значит оно ничего не стоит». Люди хотят сердца рассеченного и расчерченного по клеткам, – но сердца целостного не вынесут. –

<Рисунки>

Думают, что я выдумываю трагедии и сочиняю неприятности себе и другим. Господи! Хотя бы так. Но никто не поймет (почему?), что ведь это же всериоз. Пусть считают это пороком – все ничего. Но неужто никто не поймет, что желание отдать все сердце, что ревность о сердце и отвращение от мелочной благотворительности есть органическое, нутряное, – от животов?

Мне тесно в своем теле. Я ощущаю тоже, как если бы ногу жал сапог. Тело – не по мне или, точнее, оно чем-то стеснено, заморено в своем развитии, жмет меня. Хочется вздохнуть свободно, но, словно корсет, спирает дыхание. И Васю люблю отчасти органически – в нем то самое ощущение, что было бы у меня, должно было бы быть, чего мне органически не хватает. Назвать это «своим» чрез взаимную любовь – вот один из побудительных «мотивов» к любви, к самоотданию.

1910.V.28. Ночь.

Сегодня, вчера вечером все воет собака около дома. На березе сидел сыч вчера – б<ыть> м<ожет> и сегодня есть.

Господи! Уйми хоть эту собаку! Как ноет она невыносимо – сердце надрывает.

* * *

«1910.V.28–29. Ночь. Мой последний проект.

Нельзя ли устроиться при том имении, к<ото>рое подарено Елизаветой Феод., – при школе, так чтобы заняться и сельск. хозяйством и школою, но с ВАСЕЙ. Об этом можно попросить 1) Новоселова, 2) Германа и 3) саму Елизавету Феодор. (откровенно объяснить ей все. Хочу работать, но тоскую...)».

Письмо (черновик) П.А. Флоренского епископу Рязанскому Аркадию²⁴⁰:

«Епископу Аркадию Рязанскому.

1910.V.29. Серг. Пос.

Ваше Преосвященство, Всемилостивейший Архипастырь и Отец!

Имея нужду в Вашем Архипастырском указании, решаемся обеспокоить Вас следующим делом. Один из нас – испр. д. д. в МДА и другой – студент 3-го курса той же Академии. У нас есть желание посвятить себя пастырскому делу, но наша духовная близость и дружба побуждает нас искать двухштатного прихода в селе, во-первых, чтобы не разлучаться, и, во-вторых, в надежде на лучший успех пастырской деятельности. В браке мы еще не состоим, так что в этом отношении возможна некоторая задержка.

Мы просим Ваше Преосвященство не отказать нам в принципиальном ответе по следующим вопросам:

1) Находите ли Вы возможным дать нам двухштатный приход в селе?

2) Находите ли Вы возможным удовлетворить указанную нашу просьбу в том случае, если один из нас женится на сестре другого?

Но, ввиду предположительности всего дела, мы просим, чтобы о нашем письме ведали лишь Вы лично.

Испрашивая Вашего Архипастырского благословения, остаемся Вашего Преосвященства нижайшими послушниками

П.Ф. и В.Г.»

«1910.VI.14. Кутловы Борки.

Вася

Около недели тому назад молился о Васе – спрашивал у Господа, как быть и что с ним будет. Из всей Библии открылось из повествования о воскрешении дочери Иаира следующее изречение: «...Выйдите вон. Девица не умерла, но спит». Как раз я думал о том, что Вася умер и бесповоротно, что он не воскреснет. А вышло, что он спит, а не умер. Господи, пусть так! Но – “выйдите вон”, не толкайтесь, не суйтесь (это – ко мне) со своими бессильными нравоучениями, со своими наставлениями, со своими слезами, со своими потугами оживить его. Сам Господь хочет пробудить спящую душу и только избранные могут быть при нем, не ты разбудишь. Да и слава Богу, что сам Господь неведомым путем разбудит его. Надо уповать на Господа, во всем (что касается Васи в данном случае) положиться на Него».

Письмо П.А. Флоренского В.М. Гиацинтову 30 июня 1910 г.

«Милый Васенок! Как неприглядна стала наша с тобою жизнь! На самом деле столько хорошего на свете, а теперь все словно и не для нас с тобою. Мы отрезываем с тобою шаг за шагом все от себя. Остается почти только одно: пить-есть, да и это что-то не удается. То светлое и бесконечно-милое, что есть в тебе, ты ревниво прячешь, – и от меня – в особенности. То хорошее, что я способен был бы дать тебе, ты упорно отталкиваешь. Конечно, я сознаю, что сейчас не только ничего не даю тебе, но и наоборот, причиняю одну тяготу. Конечно, такого, как я сейчас, не только любить нельзя, но и переносить тягостно. У меня словно вынули душу, и даже пить не могу с душою – даже не пьянею нисколько (внутренно). Да и понятно: ведь всякий интерес возникший сейчас же заглушается, не находя никакого отклика, и поскольку есть интерес, постольку я должен уединяться и быть одиноким.

Ты последнее время явно не хочешь говорить со мною и избегаешь оставаться наедине – даже не взглянешь. Отчасти это от того, что я сдержан с твоими. Но ведь ты же видишь, что со своими я сдержан нисколько не менее, даже более, и значит, не скверное внутреннее отношение причина тому. Тут, помимо воспитания моего, привычка к молчанию и к одиночеству, влияет (– доселе влияет –) еще и мое отношение к тебе: мне всегда кажется, что откровенность, ласковость, интимность с другими является как бы изменою тебе, хочется все хорошее, что есть в душе, хранить для тебя. А ведь ты знаешь, что я – не знающий ни меры, ни черты, и раз только я вышел за границу внешних отношений, за границу вежливости, я одним махом делаюсь вполне откровенным и выболтаю всю подноготную. Ведь шутя-шутя говорили, а правда же, что ты в известном смысле – хитрый: умеешь вовремя остановиться, промолчать, уклониться от вопроса, спутать следы и остаться в хороших отношениях. Но теперь я убедился, что исключительность отношений к тебе, это мое хранение себя для тебя ни к чему не ведет, ибо ты и не берешь, что для тебя оставляется, и только сердишься, обижаясь за других. С сегодняшнего дня я твердо решил измениться и вести себя не исключительно, – а просто и с тобою жить.

Еще о “героической натуре”. Ты почему не скажешь мне, не присоветуешь, как же быть с нею? – т. е. собственно, куда направлять свои стремления. Ведь раньше я старался вытравить из себя эту натуру и, во всяком случае, знал, что следует вытравлять. Но тогда я знал бы многое другое еще. А после, когда “другое” я перестал знать, то и первое не стало оснований памятовать. Теперь же я готов и без оснований стремиться поступать так и этак. Только скажи. Ведь мне теперь важно не то вообще, хороша ли “героичность” или нет, а важно то, что если идти на борьбу с нею, то она сама собою просто так – не исчезает и даже крепнет.

1910.VI.30 (рассвет)

Кутловы Борки».

* * *

«1910.VII.12. С. Троицкое

Проснувшись сегодня в доме, я сказал словно внушенные мне слова:

Сердце лепечет: желанный покой!

вот он какой.

Но и на этом, о сердце, пути

покоя тебе не найти».

Черновик записи от 14 июля 1910 г.:

«1910 7, 14. С. Троицкое Озерки. Анна Михайловна! Сыздетства наслушавшись, что найти трилистник с четырьмя лепестками – “великое счастье”, я вот до сих пор все искал этой игры природы, но тщетно. Я осматривал внимательно целые поля, поросшие клевером, но все не находил желанного “счастья”. Сегодня, после очень тяжелых раздумий, мы с Васей на болоте, именуемом здесь Озерками (отсюда ведет начало река Пара) (и наше приходство берет здесь в с. Паре свое начало?), попали под грозу и сильный проливной дождь. И вот, весь промокший, я почему-то решил: “Как только приду домой, то напишу Анне Михайловне письмо. Надо оставить вовсе думы о будущем, о том, что и как будет и просто”»²⁴¹.

Из письма П.А. Флоренского матери 31 июля 1910 г.:

«Милая моя мамочка!

Пишу тебе теперь снова из села Кутловы Борки. Приехали сюда вчера; по дороге попали под сильнейший дождь. Сейчас же пришли с охоты, и я пишу тебе, сидя за чаем. Школа – помещение, в котором мы живем, – стоит особняком в поле, за ½ версты нет ни одного человека. На этих днях думаю временно уехать отсюда – в Курск, в Калужскую губ., к Машкиным, и в Харьков. Вероятно, проезжу с неделю или дней 10; а потом, вскоре, – и в Посад, потому что начнутся экзамены, да и лекции вскоре.

Сообщаю тебе, милая мамочка, что я думаю в скором времени – вскоре после Успения – жениться на сестре Василия Михайловича. Зовут ее Анна Михайловна. Могу тебя успокоить (хотя и лишне было беспокоиться), что она окончила гимназию, и притом с медалью»²⁴².

Письмо П.А. Флоренского епископу Антонию 18 августа 1910 г.:

«Ваше Преосвященство,

искренно чтимый Архипастырь и Отец,

благословите! Свое долгое молчание я прерываю письмом, за которое теперь не чувствую себя виноватым пред Вами. А именно, не спросившись Вас, я надумал жениться, и уже все дело устроилось. Но, хотя и виноватый, я все же прошу Ваше Преосвященство не думать, что это решение было с моей стороны простым самовольством. Во-первых, Ваши взгляды на брак я знал. Во-вторых, в своем решении я руководился не увлечением, а известным соображением. Главное же – это то, что меня подвигнуло, как топором, отсечь свои колебания одно, с виду, б. м., незначительное событие моей жизни, в котором я не мог не видеть знамения Божия.

Простите меня, всегда – поминаемый Духовный Отец, благословите и помолитесь за меня грешного.

Преданный Вам Павел Флоренский

Село Кутловы-Борки Рязанской губернии. Почт. станц. Желобово Сызрано-Вяземской ж. д.

1910.VIII.18».

Из письма П.А. Флоренского В.В. Розанову:

«1910.IX.16. Сергиев Посад. Ночь. <...>

Теперь вот Вам мой “отчет” за лето (я писал Вам несколько писем, но все они где-то валяются; почему не послал, и сам не знаю). Отчет мой короток и ясен: я женился. Почему? Как? – в точности я и сам не мог бы сказать или, вернее, мне нечего говорить. Женился просто потому, чтобы исполнить волю Божию, которую я усмотрел в одном знамении. Дело было так: мы охотились с близким мне человеком (я только хожу с ружьем и лишь делаю вид, что охочусь); стояли на болоте. Ноги вязнут и уходят в топь. Льется проливной дождь и на нас нет ниточки сухой. Я чувствовал себя очень внутренне одиноким, изгоем не только людей, но и всего мира, внемирным. Только-только что перед тем, перед дождем, обнимал землю и обливал ее слезами, вне себя; материнство земли, даже самой простой, утоптанной дороги порою мне очень ясно. И вот, не успел немного утешиться, как полил дождь. В голове стали ходить разные мысли, уже безвольные. Мне вспомнилась одна девушка, сестра того, с кем я был на охоте, вспомнилось, что она в деревне одинока, что подходящих условий она себе не найдет; подумалось, что, б. м., будет доволен “этим” и друг мой... так отчего же не жениться на ней; “все равно”-де “моя песня спета”. Конечно, эти мысли ни к чему меня не привели бы, если бы не “случай” (по-людски) и не “знамение” по-моему. Только что подумались мне последние слова, как я машинально, сам не помню зачем, нагнулся и захватил рукой какой-то листик. Поднимаю его и вижу, к удивлению своему, четырехлистный трилистник, <рис.> – “счастье”. Тут сразу ударила меня мысль (и я почувствовал, что это не моя мысль), что в этом знамении – воля Божия. При этом вспомнилось, что с самого детства я искал четырехлистный трилистник, ошаривал целые лужки, разглядывал множество кустиков, но, несмотря на все старания, не находил желанного. Конечно, после всего этого (тем более, что меня разом охватило какое-то спокойствие) я не мог медлить, сейчас, тут же, на болоте, написал письмо, и в течение самого короткого времени все сделалось; только свадьбу пришлось отложить на две недели, т.к. был пост. Венчались мы 25-го, в сельской церкви у брата моей невесты²⁴³, по моей просьбе почти никого на свадьбе не было, и мне было ясно, что венчание – таинство, так что теперь никакие споры не убедят меня в противном. <...> Вы, вероятно, захотите знать об отношениях наших и, вероятно, останетесь ими недовольны. В самом деле, ни малейшей “влюбленности” (у меня), ни признака “Песни песней”. Есть у меня жалость, есть братская любовь, есть даже отношение мужа к жене и к будущей матери детей (я и в мыслях не допускаю, что у меня не будет сына). Но нисколько, ничуточки нет “жениховства”, хотя я чувствую, что жене моей хочется его, и, б. м., она даже страдает (кажется, не глубоко) от его отсутствия. Брак получается, как Вы определили бы, “безнадежно-христианский”. Мне, например, кажется, что жене моей (Анна Мих.) неприятно, что я не ревную; а я, самое большее, отвлеченно сознаю, что ревность – инстинкт здоровый и что полное его отсутствие для семьи вредно».

* * *

«1910.IX.25. Всенощная, Серг. Пос.

Кажется, у Анны будет ребенок. Ее бедную тошнит, знобит; побаливает голова. Ей хочется прижаться ко мне и т. д. У меня – твердая уверенность, что у меня будет сыночек (не дочь). В этом меня сейчас, кажется, ничто не могло бы разубедить. Кроме того, я знаю, что он будет зваться Васик, в честь св. Василия Рязанского и в честь моего милого Васика».

1914.XII.31. Лазарет Красного Креста. Сергиев Посад.

Перепис<ано> 1915.II.8, Санитарн<ый> поезд.

Солдаты поют. Горит елка. Но мне грустно и хочется плакать.

Удивительно: чем веселее и шумнее кругом меня, тем мне грустнее и тем кажутся более грустными внутренно все окружающие.

Чем разгульнее все кругом, тем отрешеннее душа от всего земного. Человеку не свойственно веселье – он и грустит при веселье, не свойственен разгул – он и делается от вида разгула более далеким всему.

Вслушайся в веселую песнь – и на дне ее услышишь глубокую скорбь. Вслушайся в погребальные напевы – и найдешь на дне их радость.

Скорбь и радость перемешаны. Не знаешь, что где найдешь, где что потеряешь.

Кабацкие песни – в основе своей бесконечно тоскливые, щемящие сердце. Порою они напоминают сдавленные рыдания. Не без причины же русские, лишь только выпьют, так легко переходят к слезам.

1915.1.24.

Что надо написать

1

Освобождение церковное. Невозможно<е> обычно делается доступным и реальным. По городу хожу с антиминсом на груди, со св. миром в руках и чувствую себя церковью. Не храм, не стены, а живое существо, живые существа носители церковности. Многие требования приходится нарушать, но совесть спокойна и ясна. Вот она, христианская свобода! Древнецерковное ощущение себя носителем благодати. Избавление от ханжества, условностей, приличий, привычек. Расторжение пут – и «жизнь жительствует».

2

Поезд, стоящий в снегах, за Рогожской заставой, далеко от людей. Ощущение оставленности миром и мира. Вне мира. Но зато сын Божий. Хоть и блудный, но сын. Сиротливость. Постукивания в водяном отделении каких-то клапанов среди полной тишины лишь усиливают чувство тишины: постукивает что-то резким металлическим звуком, и знаешь, что это не человек, не живое существо. Шорох ветра в отдушинах. Переклички паровозов. Лай собак отдаленный. Редкие звуки, возмущающие, как бы ранящие тишину, но они ее лишь подчеркивают.

Теперь сбрасывают дрова, и звук их густой, сметанный.

3

Менониты-санитары²⁴⁴ – олицетворение закона тождества, а наши интеллигенты, скорее, закон достаточного основания. Война открывает душу солдата, в которой – преодоление антиномии того и другого: в ней «свет истины». Менониты самодовольны и тупо стоят на данности; интеллигенты вечно мечутся и никогда ничем не довольны. Солдаты же, очищенные страданием, выше того и другого, не мечутся, но и не тупы; не стоят на месте, но и не летят в пустоте. Действие моего повествования будет, очевидно, идти на оттеняющем фоне менонитов. Это милость Божия, что они нам посланы, – как рамка, чтобы я лучше видел душу русскую и не дружил с поездными, а тяготел ко внешним, к солдатам. Темная рама для светлой картины.

А кроме того, менониты необходимы, чтобы солдаты раненные более обращались к нам душою и более были нам рады.

1915.II.10. Поезд.

Разговор с доктором, Феофаном Александровичем²⁴⁵. Он утверждает, что солдаты недовольны, мы (т. е.: Прасковья Анатольевна, Вера Дмитриевна, отчасти Александр Константинович²⁴⁶ и я) – обратное. По его мнению, у них нет подъема, а по нашему...

Как различно воспринимается действительность разными людьми.

Письмо Студ<енту> 1-го К<урса> М.Д.А.²⁴⁷ И. Донцу

1915.I.29²⁴⁸.

За две версты от Белостока.

Дорогие друзья! Под пение нашего санитарного отряда, под свистки паровозов, среди окликов и перекликов воинов, рассаживающихся по поездам, пытаюсь, довольно неудачно, читать Ваши семестры, но более думаю о Вас, чем о Ваших работах.

Тут у нас не происходит ничего особенного. Но в воздухе разлито тончайшее веяние Смерти, и какая-то торжественная жертвенность чувствуется в бегающих с чайниками или скопом перебегающих из поезда в поезд солдатах. Они неказисты на вид. Одеты кое-как; неуклюже и уж совсем не «по-военному» влезают они на подножки вагонов. Нельзя сказать и о воодушевлении, о приподнятости их речей. Но за всем этим видится общая, не личная, одухотворенность и нравственная сила, видится за ними то, что я не умею назвать иначе, как Ангелом народа русского.

Эти мелкие и слабые впечатления учат едва ли не более, чем крупные и резкие: научаешься вообще понимать жизнь в ее глубине, в ее корнях.

1915.II.4–5. Ночное дежурство. Санитарный поезд.

Подошел к солдату на койке №11 в теплушке 6-й. На мой вопрос о ране он отвечал приблизительно следующим рассказом:

«Рана-то ничего, заживает. Только вот, видно, я простудился, живот и поясница болит. Как стали из окопов наступать на германцев, они меня ранили... Я пополз к ним и кричу: примите меня к себе в окоп. А они махнули рукой: “Не нужен, мол, ты! Ползи к себе, мол, в свой окоп”. Разговаривать со мною им нельзя. Я тогда кричу им: “Вы не стреляйте!” Они дали знать: не будем. Я пополз к своим. Видно, детки малые Бога умолили».

1915.II.4–5. Ночь, на дежурстве.

Разговор с воронежским крестьянином из запасных. Вздыхает о замирении и о прекращении войны. Вздыхает: как-де мы слабы, а германцы сильны, как у нас все плохо. Уж лучше-де помереть, чем жить калекой. «Смотря с какой совестью помереть», – говорю я. Но мой собеседник отвергает это ограничение. Он с жаром доказывает, что Бог не взыщет грехов с крестьянина, т. к. мужик трудится всю жизнь. На мое указание, что трудятся не одни мужики, он опять отзывается с недоверием и полагает, что городские жители все очень обеспечены и не имеют ни горя, ни забот. Все твердит о земле: «Вот как бы ее разделить». Все мысли его в пределах земного, трансцендентная оценка жизни чужда его душе; весь он пропитан запахом трехкопеечных брошюр о свободах и т. п.

6-го февраля 1915 г. Санитарный поезд.

Возвратившись после обыкновенного ночного дежурства (с 3-х часов), в 9-м часу утра сажусь, как всегда, за чай и спешу занести несколько заметок. Этот утренний час – единственное время, когда можно что-нибудь записать; в иное время совершенно недосуг.

Возвращаюсь после разговора с одним запасным, воронежцем. Кстати сказать, весь наш поезд почти сплошь состоит из воронежцев – это все старобельцы и богучаровцы, два полка, участвовавшие в сражении с 20-го на 21-е января. Полки жестоко пострадали. Их-то обрывки мы везем в Петроград.

Запасной, с которым я говорил, – красивый, с правильными чертами лица блондин. Он рассказал мне свою жизнь. Осталось после смерти матери их при отце двое братьев. Отец женился на другой и имел от нее еще троих мальчиков. Мачеха оказалась настоящей мачехой. Стали пить: и отец и его вторая жена. Старшего сына – того, с которым я разговаривал, – взяли на военную службу. За время его службы отец с мачехою пропили все, когда-то хорошо поставленное и даже богатое хозяйство. Вернувшись со службы, старший сын увидал весь дом расстроенным. Старшие сыновья старались удержать отца от пьянства, старались вновь поставить хорошо свой родной дом. Они предлагали отцу зарабатывать ему деньги – 70 рублей в месяц, вдвоем нанимаясь у колониста-немца, лишь бы отец перестал пить. И делали так. Но отец напивался и гонялся за сыновьями с ножом, требуя денег на водку. «Я плакал, зарежет ведь. А с отцом не будешь драться», – говорил опять чуть не плача и с глубокой скорбью мой запасной.

После всех попыток решили два старших брата отделиться. Отец выпустил их из дому с голыми руками и без копейки. Тогда с моим запасным поселился еще бездетный свояк, из казаков, по ремеслу портной. Сестры, жены их, жили дружно. Казак портной зарабатывал иглой и вел хозяйство, а мой знакомец работал у немца и быстро стал на ноги, построил себе и своим избу, купил лошадь и корову. Но тут его захватила война.

Он кротко, безропотно, с полным смирением принимает все, но в то же время в нем нет беспечности: ясность в соединении с сознанием неудач жизни. И слушать его трудно было без слез. Он мало надеется на победу, т. к., по его словам, немцы уклоняются от штыкового боя, а пулеметы у них в таком количестве, что против них ничего не сделаешь: так и косят. Но, несмотря на отчаяние, он все твердит: «Видно, такова наша участь...», т. е. сражаться и гибнуть; но ни слова он не сказал о прекращении войны, о ее ненужности, даже о мире. Я не мог удержать глаза от влаги, когда он описывал гибель своего полка – смерть семисот человек. Немцы так и косили, все пулеметами.

Этот запасной и сам ранен, а кроме того, страдает ревматизмом. Болен он был и ранее тем же, но врач не обратил внимания на его болезнь. Сильно же заболел он, пробыв целые сутки в воде, стреляя из окопа. Но не столько о себе он беспокоится, как о том, что запасные, все же более опытные, по его словам, исчерпываются, а молодые солдаты робки, после нескольких выстрелов пугаются и на штыки идти не способны. Он боится, что далее войска наши будут гораздо хуже прежнего.

Дома у него осталась жена и трое детей – 7-ми лет, 3-х и 1-го.

Идешь утром по теплушкам. Кто улыбается, кто просыпается. В углах стоят человеки и истово крестятся. Лица их и глаза полны непоколебимой веры и искренности. Нет в этих душах лукавства и двойственности. Но цельность души сверху иногда прикрывается легкой хитрецой. Эти лица, после сна, в утреннем освещении снегом так убелены и просветлены, что сам омываешься внутри, бросив на них беглый взгляд походя. Душа умиляется при виде них.

Прасковья Анатольевна – милая женщина. Суетится, бегает (часто без нужды), от волнения моргает глазами и подергивает головой. По близорукости сунется то туда, то сюда, сразу не находя чего нужно, и всегда в движении. Душа ее, вероятно, чистая и открытая. В ней серьезность отношения к жизни и простота; при большой внутренней культурности совсем нет декадентства. Но о других сестрах этого не скажешь. Поверхностность, галдеж, развязность. Курсистки как курсистки. Стоит собраться двум-трем, чтобы затрещали как сороки, заглушая все и всех, – даже все побеждающий стук поезда. У них, в полную противоположность Прасковье Анатольевне, не чувствуется ни умственной культуры, ни интересов.

1915.II.9. Поезд.

За умыванием сказалось во мне, как это иногда бывало изредка и ранее, – сказалось помимо моего желания:

Все на свете чепуха,

Кроме только Бога.

Не к Нему, – так в пустоту

Всем одна дорога.

1915.II.9. Санитарный поезд (по поводу разговоров с Вл. Н. Тихомировым).

Интеллигенция в сущности происходит из семинарии, и идейно и по большинству своих деятелей (сделать подсчет нигилистов-семинаристов)²⁴⁹. И, вглядевшись в интеллигентщину, опознаешь в ней все скверные черты семинарии. Интеллигентщина – это та же семинарщина. Доктринальность, пренебрежение конкретным, вечное (посему) недовольство тем конкретным, которое окружает, неблагодарность к жизни, рационализм, ложный пафос, разговор по хрие²⁵⁰.

Но положительного семинарии интеллигенция не усвоила и справедливо может быть названа отбросом семинарщины.

Первый русский интеллигент, первый нигилист и революционер – это Петр Великий. Это он насадил у нас дух критиканства, дух неуважения к исторической данности, вкус к американизму, привычку расправляться (когда можно, делом, а когда нельзя – хотя бы в разговорах) с историческим укладом по своему благоусмотрению и делать «преобразования» Церкви, государства, быта по линейке. Но Петр тоже вкусил семинарщины – от Симеона Полоцкого, да еще паки семинарщины – от лютеран и разных протестантских сектантов. А что такое все протестантство, как не одна громадная семинарщина?

1915.II.9.

Рассуждают: нельзя-де курить солдатам (раненым) в общих палатах, это-де портит воздух и проч. А сами дымят со всех сторон в столовой, на кухне, в коридорах, в теплушках с ранеными, в операционной, чуть что не в церкви. От этого едкого дыма, несравненно более ядовитого, чем солдатский, все время болит горло, кашляешь, насморк сильнейший, голова несвежая. Сидят и дымят, и дымят, и дымят, ироды.

Удивительное дело. Чем кто грешит, тем и попрекает других. Розанов²⁵¹ и Глаголев²⁵² – вот люди, наиболее порицающие всех. Вообще, если бы я стал слушать каждого из своих друзей, то должен был бы поссориться со всеми остальными, ибо каждый наговаривает на всех прочих. А сам не подозревает, что другие наговаривают на него. Я же могу не видеть слабостей каждого, но всех люблю. Что же мне делать?

1915.II.8. [?]

Нет, людей-то я люблю, но очень не люблю их дел.

1915.II.10. Поезд.

Мой Владимир Николаевич²⁵³ все побуркивает, как дразню я его – «наводит критику мироздания». То недоволен, что долго не едем, то жалуется, что мало стояли в Петрограде. То ворчит, что не сразу ушли, как только приехал поезд, то выражает неодобрение, зачем уходим. Сегодня у нас перегорела у вагона ось. Владимир Николаевич с утра и ворчит: что не смотрят за осью, что захвалили Сабанина (поездного механика). И мне досталось за то, что я когда-то похвалил его лицо. Одним словом, вся жизнь воспринимается Владимиром Николаевичем под углом бурчания и протеста. Таковы вообще интеллигентские настроения.

Но какая глубокая разница от настроений солдатских. Сколько страдали, терпели, мучались! И ни слова протеста, ни буркотни, ни ворчания, ни брюзжания.

1915.II.16.

Сегодня. Мои ожидания – куда ехать. Волнения, «бунт из-за жалованья». Ольга Васильевна²⁵⁴, Екатерина Александровна²⁵⁵. Сначала мне показалось, что это нехорошо, но, вдумавшись и узнав, что Ольга Васильевна все свое жалованье отсылает семье, содержит трех братьев учащихся и что об этом знает Александр Константинович, я в душе стал на ее сторону. Вот дворянство: сколько внимания ко всем и в то же время невнимание в том, чему должно внимать. Хвалили Ольгу Васильевну; но не заботятся.

1915.II.20.

По поводу наших сестер. Хохлушки, сдобные, нежно-розовые, с белыми зубами, с «роскошными формами» (!) – и какая-то бездушность, неглубокость. Невольно сопоставляешь их с Прасковьей Анатольевной. Та серьезна, вдумчива; у этих хи-хи да ха-ха, не сердечное, однако, а внешнее, физиологическое. Гоголевские Ганны, Оксаны, Роксаны; «улыбка, как...; зубы, как...; глаза, как...», тьфу, и больше нечего сказать. Души у них не хватает; вот мертвые души. – Северная женщина одухотворена и глубока сравнительно с южнорусской. Южнорусская внешне – поэтична, но только «телеса», а одухотворенность, внутренняя жизнь досталась на долю северной женщины. Хохлушка – женщина без нравственной биографии.

[1915.IV.8. Великороссы в душе презирают малороссов, считая их внешними и бестрагичными; малороссы не любят казаков, видя в них формализм и сухость. Великорусская натура несет в себе антиномию крови – финско-татарской и славянской. Отсюда трагичность, отсюда беспредельные порывания степной кочевнической натуры, сужаемые упорядоченностью западных начал. Природный анархизм может быть сдержан лишь железными удилами. Отсюда сдержка изнутри – обрядоверие и ригоризм, сдержка снаружи – бюрократизм и любовь к государственности. Идея свободы чужда нам: мы знаем лишь вольность и дисциплину. Напротив, южноруссы гораздо цельнее любят свободу и знают меру. Тогда как для нас невозможно что иное, кроме как самодержавие, для них возможна и республика; да она и была уже – Сечь, Новгород, Псков. Но они близки к полякам. Мы боимся католицизма и в то же время тянемся к нему. Они же внешне дружат с ним, а изнутри ненавидят и никогда ему не подчинятся: для этого они слишком свободолюбивы]²⁵⁶.

Вчера стояли в Бара́новичах, как говорят одни, или в Барано́вичах, как говорят другие. Тут ставка (штаб) главнокомандующего. Ночь, бесчисленные электрические фонари. Множество поездов, большей частью воинских, дожидающихся дальнейшего назначения. Доносится со всех сторон пение. Солдатам весело. Спроси одного, спроси другого – не грустно ли ему? «Нет, все порешено. Ко всему приготовились». А в тоне слышится глубоко забитая грусть. Видно, им скучновато. Ходят с места на место или сидят в вагонах. Стоит заговорить с одним, чтобы сбежалось со всех сторон несколько десятков; жадно прислушиваются ко всякому разговору. Особенно охотно сбегаются, когда завидят разговаривающей кого-нибудь из сестер.

1915.II.20.Солдаты не говорят «убить» про войну, а: «поразить». «Он меня хотел поразить, а я его тут и поразил».

Пуля ищет, кого поразить. Летит и ищет. Иной совсем не бережется, и ничего. А другой все хоронится, а пуля его сыщет.

Местности с какими красивыми названиями:

Червонная Нива,

Червонный Бор.

Золотая Липа.

1915.II.20–21. Ночь. Дежурство.

В каждой теплушке свой запах. В каждой и свое настроение. В одной все глядят приветливо, в другой – отчужденно; в одной почтительны, в другой показывают себя независимыми. В одной жаждут поговорить, а в другой отмалчиваются.

За рейс впечатление индивидуальности очень определенно устанавливается. Замечательно, что и температура в теплушках в каждой своя, свой воздух, свои нравы. Есть теплушки религиозные, есть индифферентные и, как мне чувствуется, затаенно враждебные к Церкви. Есть теплушки простодушные, есть «сознательные». В одних теплушках чувствуется фабричный дух, в других же, в большинстве, – крестьянский. В одной из теплушек я держал сегодня ночью целый диспут о виноватости. Обвинения начальства во всем и восхваления солдат также во всем; начальства нет у нас, слишком мало. Начальство перебито все, и, как назло, сто́ит только появиться новому поручику, как его подстрелят наповал или ранят. А с другой стороны: «начальство прячется все, боится смерти, только нас бьют, а начальство сидит где-то, а мы и не знаем, что делать...» [Или, как сказал кто-то, «мы сражаемся, а офицера́ пьют чай в Варшаве».]

Начальство, начальство... Но тут же, по наивности, солдаты (из фабричных) сами проговариваются. Пища хорошая, но кашевар, чтобы не идти под выстрелы, вывалит котел в поле, а потом говорит: «Я снес». Я стал спорить с этими солдатами, выслушав все их жалобы, и заставил их сознаться, что если уж говорить о винах, то о винах всех и каждого, что все мы виноваты в непорядках нашей жизни.

Есть жалобы и справедливые. Один жаловался на отчаянное содержание в Варшавском военном госпитале (2-м). Нет ни каши, ни мясной порции. Подают какой-то жидкий супец-жижицу...

Жаловались, что на просьбы о лечении им говорили там: «Пуля вас вылечит».

«Тут истекают кровью, – рассказывали про один из варшавских госпиталей, – стонут, умирают, а сестра велела завести веселые песни на граммофоне. Мы говорим: что Вы, сестрица, теперь пост, надо Богу молиться, чтобы даровал нам победу, а мы тут песни играем...» – «Ну, какой пост; послушаем песни, станем веселее, чтобы победить...» А какая, заключали солдаты, какая победа без Бога!

Или вот речи другого: «Я старался, заслужил Георгиевский крест и унтер-офицерские нашивки. А теперь ранен, и мне не дают повидаться с женой и детьми. Мне надо в Смоленск, а меня, мимо Смоленска, везут в Москву. Я согласился бы так, с раной, ехать снова прямо на позиции, лишь бы только дозволили повидаться с родными. Я не бегу от службы, но зачем меня удерживают, когда я не нужен для службы...»

Что́ сказать на эти кроткие жалобы?

1915.II.21. Санитарный поезд. Ночное дежурство.

На поезде движешься только взад и вперед. Встреча с каждым неминуема. Превращаешься в существо одного измерения, не знающее ни вправо, ни влево, а лишь вперед и назад. Да, мы существа с одною степенью свободы, выражаясь механически.

Рейс за ранеными тянется как одна сплошная ночь. Рейс с ранеными – один сплошной день. Туда – все отсыпаются и отъедаются; назад – бодрствуют и худеют.

Пространство и время перестают иметь обычный смысл в поезде. Все исчисляется теплушками и ранеными, номерами вагонов и номерами коек. От столовой до теплушки 28-й или до 4-го класса – это «далеко», но от Варшавы до Москвы или от Седлеца до Петрограда – близко, или, точнее, самого вопроса о дальности или близости здесь не может возникнуть. Пространство – там, где есть усилие его преодолеть, усилие хотя бы психическое. Но наше усилие, в поезде, направлено на обход теплушек, на преодоление длины поезда, а вовсе не на преодоление промежутка Варшава – Москва, каковое делается совершенно помимо нас. Точно так же и время теряет свою обычную расчлененность на дни и ночи и расчленяется лишь нагрузкою и разгрузкою раненых. Время свое у нас и пространство свое. Поезд – это сомкнутый в себе мир со своим пространством и своим временем.

Нормальным делается движение и ненормальным – стояние. Когда поезд стоит, спрашиваешь, в чем дело. А когда идет, то ничего не спрашиваешь и принимаешь это как дело естественное.

Делается непонятным, ка́к люди живут в домах, которые не передвигаются.

Ходьба, движения рук и всего тела делаются более твердыми и уверенными, когда поезд движется, и менее твердыми и менее уверенными – когда он стоит, ибо приспособляешься к движению.

1915.II.21. Санитарный поезд.

Подъезжаем к Полоцку, где должны высадить человек 80 сравнительно легко раненных, чтобы не отвозить их далеко от позиций. В одной из теплушек сидит уже одетый в шинели и шапке солдат с приятным мягким лицом. Остановился. Кто-то спрашивает: «Батюшка, скоро окончится война?» – «Это Вам лучше знать, чем мне, – отвечаю я. – Когда победите немцев, тогда и кончится». – «Нет, Вы, может быть, слышали что...»

Заговорили о Германии, о том, что если трудно взять ее силою, то, может быть, Бог даст взять измором и т. д. Обращаюсь к солдату: «А Вас ссаживают?» – «Точно так». – «Откуда Вы?» – «Рязанец». – «Вам бы в Москву, все ближе к Рязанской губернии». – «Точно так; что же делать». – «А какого уезда?» – «Спасского, села <...>²⁵⁷». – «Запасной?» – «Точно так». – «А какого года?» – «1909-го. Только что вернулся с действительной службы, стал на истинный путь, женился, а тут снова пришлось идти. Что же делать...» (NB: жениться это равносильно: «стать на истинный путь». Мне вспоминается тут, как кого-то крестьянин осуждал: пьет, да еще холостой.) «Ну, дай Бог Вам благополучно вернуться». – «Батюшка, благословите меня...» Я благословил и тут вспомнил, что в этой теплушке не давал книжек. Тут мы подъехали к Полоцку.

Я: «Пойдемте во 2-й класс, я хочу дать Вам иконку». Пошли. Дал ему Евангелие, Молитвослов и иконку. Он искренно поблагодарил. Мы простились и поцеловались. (Раньше, по дороге в наше купе, я ему объяснил, что рад видеть рязанца, т. к. у меня жена из Рязани.)

В рязанцах (я это давно замечал, но теперь лишь, пропустив пред собою много солдат, убеждаюсь твердо), в них есть что-то исключительно приятное: мягкость и доброта, но без хитроватости и без «себе на уме» хохлов, достаточная подвижность темперамента, какая-то всасывающая ласковость, но не слащавость. Это лучше всего пояснить как женскую природу рязанцев: не без причины же рязанские бабы всюду считаются особенно сладкими, хотя они вовсе не самые красивые. Нет, но в их поле есть то́ же самое кроткое, мягкое начало; оно же есть и в мужчинах.

Рязанство – полная противоположность жесткости и сухости. Оно волнует. Рязанский народ самый приятный. Но он же и бесхарактерен. Да, солдата звали Михаилом...

Разговаривал с нефритиком из Смоленской губернии, в то время как ставили ему с Прасковьей Анатольевной банки. Вот его история.

Незадолго до мобилизации «громом убило» его жену. Молния ворвалась в хату, в полуоткрытое окно. Поразило жену, минут пять был у нее пульс, потом скончалась. А его самого оглушило. Двое детей – две девочки остались на попечении сестры его, одноногой. От потрясения сам он заболел нефритом. Сюда присоединилась еще простуда. Он весь отек, раздулся. Отчаивается, излечима ли его болезнь. Он просится в Смоленск, но устроить это нельзя. Проезжаем чрез Смоленск, где его дети, а едет в Москву, чужой город. Утешал я его, что в Москве будут лучше лечить; но и сам-то не очень верю утешению. Ставили ему с Прасковьей Анатольевной банки.

1915.II.21.

Проходная теплушка очень поэтическое устройство, особенно ночью. Одни крепко спят, другие сидят. Кто курит, кто беседует. Ярким пламенем горят дрова, распространяя уют и что-то бивуачное. В теплушке есть центр, и это придает ей какую-то архаическую семейность. И, все согласны, совсем не так в четвертом классе, где нет центра. Там лишь простая последовательность.

Миром веет от теплушек. Кто рассказывает сказки, кто читает Евангелие, кто греется у огня и тихо беседует с соседями.

Удивительна внутренняя твердость и закаленность солдат, даже молодых, 1914(5?) года. Рассказывают о смерти и гибели с лицами бесстрастными, скорее твердыми, без малейшего нервного напряжения. Это не холодность, но мужество. Один рассказывал, как из Бзуры одного потонувшего солдата он вытащил, как другой упал, но его не могли вытащить, он так и замерз. Или как окопы были не из земли, а из людей. Рассказывают о телах, которым предстоит разлагаться, и ни малейшего следа <...>²⁵⁸ ни малейшей нервности. Но если бы это была бесчувственность, то откуда доброта, отзывчивость даже ко врагам. Никто не разыгрывает бесстрашных, и на вопрос о том, страшно ли было, большинство отвечает, что сначала-де страшно – «как же не страшно!», и смеется. Особенно²⁵⁹

1915.II.22–23. Ночное дежурство. Санитарный поезд.

Люблю я ночные дежурства. Днем суетливо, шумно, неглубоко. Ночью же в теплушки нисходит глубокий мир. Все интеллигентское отходит в сторону, все спят. Несмотря на стук поезда, все исполнено теперь внутреннею тишиною. Подойдешь к какому-нибудь «тяжелому» (т. е. больному или раненому), покрестишь его, немного помолишься за него. Если кто проснулся, обменяешься двумя-тремя словами и пойдешь далее.

В одной теплушке атмосфера гниющего и разлагающегося гноя, в другой – лекарств, в третьей охватывает приятный сухой жар ярко горящей печи и печной дымок с солдатским куревом. Не вынося табака вообще, солдатский табак я не воспринимаю так с неприятностью, и, пожалуй, даже он мне нравится.

Переходишь из теплушки в теплушку. В белом халате и в черных перчатках и черной скуфье кажешься негативом себя самого. В левой руке наготове электрический ручной фонарь, который приходится зажигать ежеминутно – то открыть дверь, то посмотреть температуру на термометре, то узнать номер теплушки или койки, то осмотреть раненого. При этих фонариках делаем всё, и даже при операциях и перевязках приходится освещать раненое место фонариком. Через плечо – довольно большая сумка с медикаментами, перевязочными средствами, термометрами, спиртом для мытья рук и т. д. В правой руке – весьма часто, – хотя по большей части днем, а не ночью, тяжелая корзина с книгами для солдат, листками, почтовой бумагой и конвертами, карандашами, разрезанными пополам, нательными иконками и крестиками, освященными кольцами с молитвою и проч. Одни из книг предназначены для временного пользования, а другие – для раздачи: раздаю Евангелия, псалтыри, молитвенники.

Приходится открывать множество дверей: ведь у каждой теплушки их четыре. А т. к. запоры у дверей плохи, то перчатки непрестанно рвутся и их не хватает даже на один рейс, причем прорывается прежде всего указательный палец правой руки – это у меня, – а у других – иначе, смотря по манере открывать двери. Двери захлопываются пружинами, приходится держать их локтями, особенно когда идешь нагруженный склянками и инструментами. Словом, на поезде работаешь всеми частями тела.

Теплушки – антигигиеническое учреждение. Поэзия и гигиена едва ли когда уживаются под одной кровлей.

Часа в три ночи солдаты начинают просыпаться. Кто потягивается, кто греется у печки или подкладывает дрова...

[1915.VI.11–12, ночь. Сергиев Посад.

На бульваре сидит солдат, у него на коленях Даша, нянька Дубровиных. Эта Даша была когда-то в монастыре, потом, когда о. Дмитрий²⁶⁰ уезжал из монастыря, где был священником, уехала с его семьею и она, но жила все время по-монашески, очень скромно, сидела дома. Кавалерами она не прельщалась. А теперь вот, под старость лет, увлеклась солдатом, и, очевидно, до потери стеснительности...

В этом влечении женщины к военным есть большой смысл. В сущности, подлинное влечение – не к военным вообще, не к военным как к людям известной профессии, а к военным в их актуальности, – к людям, совершающим поход. Муже-женское влечение всегда имеет в себе оттенок чего-то вульгарного. Безусловно же вне этого оттенка оно делается лишь при вступлении сочетающихся в полосу Смерти. Пред лицом смерти в них открывается что-то вполне дозволенное или даже должное. Точнее. Не самое сочетание, а влечение в его высшем напряжении получает какой-то особый смысл. Мужчина, добровольно идущий на смерть, мужчина, полный сил и вот-вот имеющий умереть, должен быть непреодолимо привлекателен для женщины. Самая смерть такого мыслится как брачная ночь – с землею. Вот почему в женщине тут говорит и зависть, и ревность, и боязнь навеки упустить возможность близости, и жалость к имеющей прелиться чаше сил.

Есть и иной случай, где говорит едва ли не то же влечение. Это – монашество. И тут мужчина умирает, по крайней мере в половом смысле; и тут он навек теряется для женщины. И тут он полон сил, но вот-вот станет или уже стал трансцендентен для пола, вне сферы пола, вступил в брак с иными сферами, чем женщина. И тогда начинает непреодолимо хотеться его. Начинается влечение к нему. И тут женщина теряет свой естественный для нее стыд, преодолевает свою робость и буквально или метафизически садится на колени монаху. Там, где граница пола, где начинается трансцендентное ему, там снимаются все условия полового общежития, все привычные формы обычной жизни и начинается исступленное требование пола, пренебрегающее всеми сдержками...

Вот еще пример, показующий связь Смерти и Любви.]²⁶¹

ОБЩЕДВОРЯНСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

помощи

БОЛЬНЫМ И РАНЕНЫМ ВОИНАМ

Февраль 11 дня 1915 г.

№ ………….

Белосток

Телефон 4–60–58

Военно-санитарный

поезд №234

имени

ЧЕРНИГОВСКОГО ДВОРЯНСТВА

Сим удостоверяю, что Николай Андреевич Новицкий командирован мною в Варшаву для получения корреспонденции на имя персонала Военно-Санитарного поезда №234.

Москва. В постели. 1915.I.20. Ночь.

Миленькие мои птички, мамик и детки! Получил Ваше письмо и обрадовался ему, а иконку и поясок ношу на себе. Не скучайте, мои гульки, будьте веселы и здоровы. Не сердитесь на своего папу за то, что он уехал, хотя и все остается с вами. Приехал он оч<ень> неудачно, только в 5 ½ часов (!) вечера в Москву, мешали заносы, так что за 6 верст от Москвы поезд стоял часа 2 и был вывезен совместными усилиями двух паровозов. Затем еще неудача. Оказалось, что поедем только 24-го, т. к. поезд все устраивается. Но мне дела оч<ень> много. Сегодня целый день бегал по городу, добывал св. антиминс и св. миро. Носил их на себе и при себе, так что чувствовал себя несколько жутко и торжественно. Сейчас антиминс и миро лежат над иконами над моей постелью, так что я сплю в церкви. Пусть же Божья благодать хранит моих милых деток и даст им радость и здоровье. Не сердитесь на папу: ему будет лучше, если он будет поступать по совести, а Господь тогда помилует всех нас и защитит от всех бед и напастей. Вчерашнюю ночь был у С.Н. Булгакова, а сегодняшней ночью у М.А. Новоселова. Был в нашем поезде, который стоит пока за Рогожской заставой. Книгу Ив.В. Попову, пожалуйста, пошлите. Это – Drews. Plotin und Untergang. Лежит она налево, на средней полке, около среднего столбика. Книга дов<ольно> толстая, переплетенная, а если открыть ее, то там пурпурная обложка. Целую вас, птички. Надо спать. Елена Ив. Булгакова настроена, как и ты, против Шмидт, хотя тоже о ней ничего не знает.

1915.I.21. Еду сейчас на поезде. Письма адресовать нам можно так: Брест, коменданту станции для полевого военно-санитарн<ого> поезда №234 (Черниговского дворянства), мне. Целую Вас, мои птички, Господь да хранит Вас. Привет Лизе тете и маме. Кланяйтесь от меня нашим солдатам и сестрам. Ваш папа.

Москва. 26 января 1915 г.

Милые детки, Аннуля и Васюля! Наконец-то съезжаем, вот сейчас, с товарного вокзала, где стояли все время. Вчера ездили на Курский вокзал, где были проводы и освящение поезда. Едем на Варшаву. Письма адресуйте так: Варшава, Брестский вокзал, коменданту станции для военно-санитарного поезда Черниговского дворянства №234/21, мне. Всю ночь сегодня провел у Вяч. Иванова; другие же – то в поезде, то у М.А. Новоселова, то у Булгакова, то у Иванова, то у Люси. <...>

1915.I.27.

Станция Смоленск.

Милая мамулечка! Здоровы ли вы? Вчера на ходу поезда служили в нашей походной церкви всенощную и молебен, причем пели все присутствовавшие. Служба, конечно, была ужасно напутана: то не нашлось тропаря, то Вл. Ник. Тихом<иров> забывал что-ни<будь>, то кому-нибудь приходила в голову какая-ниб<удь> неожиданная фантазия. Но в общем сошло ничего, хотя я и совсем было охрип от крика. В наших товарных вагонах такой стук и грохот, что перекричать их мудрено. Хотели сегодня служить литургию; но, по распоряжению главнокомандующего, поезд идет ускоренным темпом, и в Смоленске вместо двух часов мы простояли лишь 40 мин. Сначала решили отложить литургию до Минска, где мы будем в 2 часа ночи. Начало не слишком с хорошим предзнаменованием: первую литургию в черте оседлости и в самом обиталище евреев. Едим и спим мы все вместе. Хозяйка поезда Прасковья Анатольевна Рачинская так любезна, что распорядилась готовить мне постель; вы можете быть спокойны в том, что я сыт и здоров.

Понемногу жизнь налаживается, но, вопреки ожиданиям всех, мы вступили в дело гораздо раньше, чем предполагали. Завтра в 9 ч. в Барановичах нас будет ревизовать Вел. Кн. Ник. Ник.

Сейчас будет прививаться всем нам оспа, так говорят, что дано распоряжение в поезде. Пишу на ходу поезда, в нашей столовой. Очень трясет.

Становится жарковато в вагоне. Солнце припекает.

На Брест не пишите, там мы, вероятно, не будем вовсе, по крайней мере в ближайшее время.

Сегодня ночью будем в Минске, и я там отслужу литургию, чтобы заготовить Святых Даров.

Целую вас, мои деточки, крепко-крепко. Господь и его Пресвятая Матерь да сохранят вас. Будьте здоровы и радостны.

Привет Вале, Лиле, Лизе тете, солдатикам и всем. Не забудьте поклониться от меня Нат. Алекс. Ваш папа.

Станция Жодня. 29 января 1915 г.

<...> Вчера служили в поезде первую обедню на станции Барановичи. Конечно, в первый раз все путались. То пропадала книга, то нельзя было с чашей пройти из алтаря из-за завесы, то что-нибудь пели невпопад. К тому же времени было очень мало, и надо было торопиться, читал молитвы почти скороговоркой. Только что кончилась обедня, как поезд тронулся. Заготовление запасных Даров пришлось производить на ходу. Но вагон-церковь образован из теплушки, и притом предпоследний. На ходу она раскачивается, сухие толчки подбрасывают вещи, и сам стоишь очень нетвердо. Пол холодный, прохладный, и стоять на нем долго довольно трудно. Одним словом, я закончил <заготовление> Св. Даров с великим трудом. А т. к. обедню мы начали в первом часу, то кончилось лишь к 5 ½ или к 6. Но по крайней мере теперь я не буду с пустыми руками, если вдруг окажется надобность причастить кого-нибудь. <...>

Белосток. 30 января 1915 г.

<...> У меня с вечера любопытство было встревожено. Белостокские жиды, погромы, ритуальные убийства, зарезанные младенцы. Но уже вечером, сбегавши на вокзал, я несколько разочаровался в Белостоке. <...> Большинство жидов были «интеллигентного» вида, т. е. в шляпах и жилетах, в манжетах и манишках, и интересным можно назвать только их акцент и жаргон, которыми они перекрикивались по разным углам.

Поднялся утром, поднял занавес окна и, выглянув на улицу, оказался в разочаровании. Перед глазами была улица провинциального города с домишками, крытыми черепицею, грязная мостовая, забор, – но ни погромов, ни ритуальных убийств, ни даже талмудических евреев. Потом, после чаю, проехались на конке по городу. Жалкая конка, запряженная парою существ, несколько напоминающих лошадей; плетется медленнее окружающих ее пешеходов. <...> В конке ехал с нами один седобородый, с кустами вместо бровей, сосредоточенный и суровый, настоящий ветхозаветный израильтянин. Я смотрел на него с любопытством и, кажется, благоговением. Но это – единственный, изредка, правда, попадаются старые седые евреи с красными слезящимися глазами и растерянным видом, словно уходящие из Египта. Эти любопытны, но их тоже не много. Больше же все «интеллигенты», т. е., вероятно, комми, приказчики, лавочники и т. д. Слышатся еврейские разговоры. В книжных магазинах еврейские книги, хотя и в небольшом количестве. <...>

Зашли мы на две минуты с Влад. Ник. в польский костел. Это – красное кирпичное здание в готическ<ом> стиле; внутри видны кирпичи, так что здание кажется незаконченным и каким-то пустым. Но что хорошо у католиков, это всегдашняя открытость их храмов. Всегда можно зайти усталому душою или телом в их церковь и отдохнуть – посидеть на скамейке и посмотреть на священные предметы. Видны изредка и поляки, на магазинах порой видны их странные надписи вроде «цукарня», «магазин дамских конфекций», «македонская бузня».

Вероятно, под влиянием белостокских впечатлений я видел сегодня после обеда, заснув на некоторое время, странный сон. Видел я именно, что попал в дом Александра Дмитриевича Самарина, который, надо сказать, при отъезде нашем поразил меня совершенно еврейским видом – ушами, носом, глазами, всем. Попал я туда, чтобы отслужить какую-то службу пред началом какого-то общественного дела. В ожидании съезда разных именитых гостей, А-р Дм. предложил мне облачиться и указал на облачение, лежавшее где-то в углу. Я стал облачаться и увидел, что это – не облачение, а костюм медведя, хотя и сшитый по образцу облачений. Я говорю А-ру Дм-чу: «Ведь маски запрещены, таких облачений не бывает». Он сказал что-то вроде «ничего-ничего», причем в словах его мне послышалось оскорбительное пренебрежение к Церкви. Взволнованный, я сказал, служить в этом не стану; но потом решил просто ради любопытства одеть эти «облачения». Фелонь оказалась с капюшоном, накидывавшимся на лицо и изображавшим медвежью морду; на месте глаз были дырочки. Мне этот капюшон был несколько мал, так что, посмотрев на себя в зеркало, я увидел, что сквозит снизу лицо. Пасть была обшита красной материей и выглядела довольно страшно. Я боялся, что испугаю детей. Юра Самарин испугался меня, но не очень. Я же избегал Васеньки, боясь его очень напугать. А.Д. Самарин на мое недовольство этим «облачением» сказал: «Это что, а вот у меня есть еще облачение волчье!» Действительно, в углу была сложена фелонь с оскаленной волчьей пастью. <...>

Мне кажется, этот сон знаменателен и жуток. Еврейство Самариных, их двусмысленное отношение к Церкви, их тайные цели – вот что знаменовало мое сновидение. <...>

1915.II.5. Гатчина.

Милая моя мамулечка! Пишу тебе, подъезжая к Петрограду. После десятка разных противоречащих друг другу приказов – ехать в Оссовец, в Остроженку и в Черный Брод, в Седлец, в Варшаву, в Белосток, в Луков и т. д. и т. д. нам приказали взять раненых из Седлеца и везти их в Орел. Потом неск<олько> раз меняли место назначения, но в результате мы повезли их в Петроград. В день вообще бывает по несколько моментов полной неопределенности, и мы никогда не знаем, ни где мы будем, и когда. Куда поедем из Петрограда и когда – тоже неизвестно. Раненых привезли мы 438 человек, поезд очень длинный, и обход его продолжается часами. Приходится дежурить по ночам, помогать при перевязках. Служим очень редко. <...>

Полоцк. 9 февраля 1915 г.

<...> Я благополучно живу в своем купе. Только что отслужили всенощную, но за шумом поезда служить очень трудно: шум все заглушает и приходится кричать во все горло. Живем мы по-старому. Из весны мы приехали было в петербургскую зиму, а теперь снова въезжаем в весну: тут снег уже тает, мокро и сыро на улице. Писать тут не о чем – ничего не случается. <…>

Белосток. 11 февраля 1915 г.

Дорогие мои детки! Пишу вам опять из Белостока, куда мы приехали вчера. Скоро, часа через 1 ½, мы отправимся в Червонный Бор, это возле Остроженки. Много надежды, что мы получим раненых прямо после боя. Опять начались волнения в поезде, все бегают, кипятятся, шумят, волнуются, беспокоятся, но, кажется, далеко не всегда с действительной нуждою. Вообще, наша жизнь распадается на времена совершенно безликие и времена усиленной беготни и работы. За прошлый рейс было сделано, например, около 500 перевязок, из них часть довольно трудных.

Вчера ходили с Праск. Анат. Рачинской по Белостоку, делали закупки для поезда. При вечернем освещении город не выглядел таким отвратительным, как днем. Магазины, дрянненькие с виду днем, теперь показались довольно нарядными. По улицам поток людей, так что еле пробьешься.

1915.II.17. Минск.

Милые мои деточки!

Я надеялся увидеться с вами на днях, но вот, вместо Москвы, наш поезд пошел на Варшаву, а затем уже на Москву.

Назначения все время меняются, и за ¼ часа нельзя узнать, где будешь. Но почему вы мне ничего не пишете? Как я беспокоюсь о вас. Мы довезли партию раненых из Червонного Бора в Витебск, переезд этот, несмотря на кратковременность, выдался очень трудный. Было множество очень тяжело раненных, перевязки и операции приходилось делать и днем, и ночью, большинство солдат было перевязано очень плохо. Оказались заразительные больные, один, между прочим, со столбняком. Все очень устали, а теперь отдыхаем в ожидании нового переезда с ранеными. <...>

...Громада поднявшегося и еще продолжающего подниматься на защиту отечества воинства русского уходит на Запад, размещается так и этак здесь. И, смотря на эти народные массы, у разных людей поднимаются разные мысли, заводят споры, пролетают сомнения. Основа – солдат. Сумма их – «христолюбивое воинство»... Кто назвал? Откуда имя? В официальных документах его нет. Так, само собою, «назвалось» оно и, верно, так захотелось назваться ему. Даже «воинством» нигде никто не называет их. «Воинства» были у царя Константина Великого греческого, и по примеру греческих и римских кесарей «воинством» назывались великокняжеские и царские дружины в Киеве и Москве. Петроград дал простое и рациональное имя – «армия», «солдатчина». Вот вам «Артикул военный», сказал Петр о новой армии, повелев перевести последний со шведского. Так и печаталось «повелением Его Пресветлого Величества» в двух текстах: на левой стороне страниц – шведский текст, на правой стороне страниц – русский перевод. Но армия почему-то о себе удержала древнее название «от царей греческих» – «воинство», придав русское прибавление – «христолюбивое». Должно быть, так оно полагало о себе, так представлялось самому себе. В понятие «христолюбивого воинства» входит понятие о каком-то «страдании для Христа». Армию, поднимающуюся в поход, можно сравнить с женщиною, ложащеюся в родильную кровать. «Пришел час ее» – женщины и армии. «Армия» она – пока стоит; а как поднялась в поход – в ней рождается «христолюбивое воинство»; и была «дама», пока гуляла по улицам, закупала покупки, вела хозяйство. А легла в постель, перекрестилась и волила в «родную матушку». Хлопочет повивальная бабка, скоро будет позван поп. В походе и на войне армия вырастает во что-то священное, подобно как и женщина вырастает во что-то священное в родах. Этот момент перехода «в священное» армиею и обозначен в самоимени «Христолюбивое воинство». Час, и дни, и недели, и месяцы похода, и войны солдатами чувствуются как «Христово служение». «Умираем за други своя», по слову Христа, «за землю русскую», «за весь христианский народ».

Один священник и вместе профессор духовной академии²⁶³ прислал мне письмо, где делится редкими и драгоценными своими наблюдениями над солдатами на исповеди. Конечно, с биением сердца оно прочтется всей Русью. Вот оно:

«Ведь о восприятии зрителями и наблюдателями толпы народной, массы человеческой всегда может быть поднят спор и может быть задан вопрос: “Да не знает ли кто-нибудь основательно всю подноготную владеющего толпою подъема или восторга?” И на вопрос этот обычно не находится ответа. Так подсказываются искусственные и придуманные ответы и касательно подъема духа в армии, коего мы все свидетели. То же, о чем я сейчас хочу рассказать вам, само по себе есть “вся подноготная”. И она – чиста и высока. Я разумею исповедь.

Последнее время мне много приходилось исповедовать солдат, раненых и больных, запасных и с действительной службы, разных полков, с разных театров войны и из разных губерний. Одни из них холостые, другие семейные. Они разного общественного положения, хотя в общем – около низших классов: мещане, ремесленники, железнодорожные служащие, крестьяне и т. п. Но все это разнообразие не мешает удивительному единству в “едином на потребу”. Исповедь, вообще, когда исповедуются городские жители, довольно тягостна, и после исповеди бывает на плечах и на сердце ощущение стопудовых грузов. Городские жители, на самом деле будучи в большинстве случаев весьма скверного душевного здоровья, очень плохо сознают свои болезни. Недовольство, ропот, обвинение других и обеление себя, лукавство перед Богом – все это тяжело и безнадежно как-то. Рассудком поймут, а сердца не умягчишь. И чувствуешь нередко, что нет настоящего покаяния. Таковы, хотя, конечно, и не всегда, мирные граждане.

Готовясь исповедовать солдат, я уже заранее настроился на все худшее, ибо известно, что такое солдат. Это мое настроение относительно них сидело крепко во мне еще с годов студенчества в Московском университете, когда я безотчетно не мог не подпасть общеинтеллигентным взглядам на солдатчину. Реально же я их вовсе не знал. Да и по существу дела: чего ждать от людей, оторванных от семьи, от крова, полуголодных нередко, а иногда и голодных вообще. Им сам Бог простит согрешения, – думалось мне, – простит за их труды, жертвы. Ведь многие из них почти мальчики.

Однако все эти соображения оказались ошибочными. Более высокого и чистого состояния на исповеди, чем со своими солдатами, я никогда не переживал. И если было что плохо, так это разве то, что во мне шевелилось что-то вроде зависти. Душа открыта, раскаяние легкое, от глубины души, чистосердечное. Себя извинять не стараются... да и не в чем. Если у кого были грехи, то это – сделанные ранее, в мирной жизни. В походе же, кажется, только у двух оказался грех, и вон какой: один стащил где-то арбуз, а другой, не ев несколько дней, попросил в каком-то селении хлеба, и ему сказали, что хлеба нет, хотя тут же, на столе, лежал целый, – тогда солдат отрезал себе часть. Вот, кажется, и все грехи, указанные мною. Да, еще один признался, что он в душе роптал на тяжелое положение, а другой – что чего-то не исполнил или исполнил не так, как было приказано. Но оба они, из запасных, в мирное время допускали довольно серьезные грехи. Один когда-то, вступаясь за мать свою, которую очень оскорблял и бил отец его, грубо говорил с отцом. После того они с отцом много раз мирились, – и мирились нарочито перед отправлением на войну, – но он все не может успокоиться и терзается муками совести. Спрашивал я всех, когда исповедовал, обижали ли они-де мирных жителей. И ответ всегда в одном роде, с разнообразием только в интонациях: у одних ответ звучит с глубокой верой в свое дело, у других – чуть-чуть обиженно, “как-де задаешь мне такой обидный вопрос?” Ответ же таков: “Что вы, батюшка, ведь мы по-православному...”, “нет, этим не занимались, мы – все по вере”, “нет, мы – православные”, и т. д.

Это – очень важно. Ведь если бы что было, хотя бы самое малейшее, то при той легкости и непосредственности, с какой солдаты говорят о своих грехах, они непременно поспешили бы покаяться. Об арбузе-то и хлебе ведь сами поспешили сказать, без всяких вопросов, первым делом. Явно, что это тяготило совесть.

Ни у кого во все время военной жизни (а некоторые ведь не с войной только, а ранее попали на службу) никаких признаков распутства, ни в какой форме. Только один был грешен пороком, но это – в мирное время, а не теперь.

Все твердо и просто верят. Все с внутренним убеждением и чисто православною сознательностью (а вовсе не слепо и не по забитости) не только повиноваться начальству, но и иметь внутреннее недовольство считают грехом. “Все же страдают”. “Я – не один”. “Всем надо”. “Бог велел” – вот ответы на вопрос об отношении к службе.

Замечательные лица. От духовного ли подъема или от болезней и трудов, но все облагородилось, и даже кожа стала совсем не такой, как у простонародья. Удивляешься их благообразному виду после столького пребывания на воздухе, в грязи, в мокроте и спанья на земле. Они сейчас благообразнее, чем были ранее, и одухотвореннее. Лица чистые, часто невинные, с ясными взорами и внутренней решительностью.

Таково “христолюбивое воинство”».

Таковы слова священника-исповедника. К ним прибавлять что же? Разве что, прочтя их, оглянуться на заботливую «анкету», какую поспешная интеллигенция устроила «промеж своих», по вопросу, «насколько зверства, проявленные культурными германцами на войне, угрожают быть проявленными и со стороны менее культурных русских войск?» Анкета дала, кажется, успокоительные результаты. Обо всем этом хлопотливо писал Философов, «отзывающийся на события». У интеллигенции всегда много хлопот, страхов и предвидений. Ну, «чем бы дитя ни тешилось, только бы не плакало». Да еще мне хочется припомнить один рассказ матроса, бежавшего со взбунтовавшегося «Потемкина Таврического» в Соединенные Штаты:

«Приезжаю туда, оглядываюсь, – будто люди живут. Однако же потом плюнул и вернулся (потихоньку) в Россию. Дикие люди. Ни царя у них, ни – закона».

Почему «ни закона» – неясно. Передаю, как слышал. Должно быть, нет «закона» вот в виде этого нравственного каждому внушения, какое делает церковь прихожанину на своих службах, делает и священник на исповеди кающемуся.

И этот беженец-матрос, но со старорусскою крестьянскою основою в себе, высказал настоящее культурное отвращение к состоянию людей действительно в тайне вещей бескультурному. «Ни – царя, ни – веры, один телефон».

Братие! Благочестие наших предков наименовало св. колокольный звон – благовестом. То же благочестие требовало, чтобы при первых звуках благовеста каждый православный христианин произносил про себя: «Архангельский глас вопиет Ти, Дево Чистая: Господь с Тобою», – и затем осенял себя крестным знамением во Имя Отца и Сына и Св. Духа. Значит, звук св. колокола приравнивался предками нашими к благовествованию Архангела Св. Деве Марии.

О чем же благовествовал Св. Деве Архангел? И о чем, следовательно, благовествует нам св. колокол? О рождении Господа нашего Иисуса Христа, о том, что Он Спаситель наш – Спаситель от греха, от страдания и в особенности от смерти. Теперь вспомним, что по-гречески благовест будет εὐαγγέλιον, евангелие, т. е. называется так же, как св. Книга, повествующая о рождении, о крестной смерти и воскресении нашего Спасителя. И наоборот, если мы захотели бы перевести название этой св. Книги на язык славянский или русский, мы должны были бы сказать: «благовест», «благовествование». И св. Книга, и св. Архангел, и св. звон благовествуют нам – возвещают благую весть о том, что смерть, торжествующая всегда, а ныне – в особенности празднующая свои победы, что она в сущности уже побеждена и что придет время, когда она будет сломлена окончательно. При благовествовании Архангельской трубы проснутся усопшие и встанут из своих гробов. Слыша звон церковный, мы должны вспоминать о часе грядущего воскресения. Но должны вспоминать и о другом, как бы в этот таинственный и страшный миг всеобщего Суда усопшие праотцы, отцы и братия наши не обратились к нам с упреком: «Мы трудились для вас и за вас; а вы старались ли молитвами своими облегчить нашу участь?» И в особенности воины, убитые в войнах и убиваемые ныне, могут с горечью спросить нас: «Мы за вас и для вас полагали на поле брани живот свой. А вы поминали ли нас, вспоминали ли о нас, молились ли за нас?»

Да, братие, при жизни и, б<ыть> м<ожет>, умирая, они полагались на нас, надеялись на нашу память о них. Было бы постыдно не оправдать их надежд, забыть о них, как о не бывших, и не возносить за них молитв к Положившему за всех нас душу Свою. У каждого из нас среди убитых на войне есть родные, близкие, друзья, знакомые. О таковых молиться естественно. «Но, – м<ожет> б<ыть>, допустит в себе кто-нибудь мысль, – но разве все прочие имеют близость к нам?» Надо ли напоминать вам, что все мы, Господом Иисусом Христом усыновленные, Самого Бога имея Отцом своим, – братия, и близкие, и родные. Но те, кто положил жизнь свою за нашу общую матерь Родину, кто ей, а потому и нам тем особенно любезен, разве они не связаны с нами узами теснейшими – и любви, и близости, и родства? Вот за этих-то братьев наших должны помолиться мы тем более, ибо умерли-то они ведь ради нашей Родины, ради нас. Мы говорим, что войны, бедствия, страдания происходят по грехам, но чьим грехам?! Ведь нельзя же сказать, что те, убитые, более грешные, чем мы, оставшиеся в живых или имеющие быть убитыми впоследствии. Но накопились грехи, загрязнили мы все ризы нашей Родины – и потребовалось омыть их, очистить ее и себя. А очищение греховных скверн совершается кровью и через кровь. И вот пролилась кровь, убеляющая грехи. Помолимся же, чтобы не понапрасну пролилась она, не всуе напиталась ею другая наша Мать-Земля, в которую все мы рано или поздно сойдем, чтобы эта кровь послужила залогом нашего обновления и утверждением наших братских уз навеки. Аминь.

[Из записной книжки, о смерти Миши Гиацинтова]²⁶⁵

1916.VII.8. Серг<иев> Пос<ад>

День Казанской Божией Матери.

8-й день со дня смерти Миши

С таким трудом не ездил я еще, кажется, никогда. Что жара, пыль и духота – это бы ничего. Ничего и то, что более четырнадцати человек теснилось нас в сенцах вагона; что сидели на подножках, на буферах, что стояли во всех проходах. Ничего даже то, что на одной ноге, с трудом лишь меняя ногу на ногу, пришлось стоять от Москвы до Рязани, и уже, конечно, не имея возможности выйти смочить пересохшее и запыленное горло глотком воды. Все можно было бы потерпеть благодушно. Но вот грубость взаимную и, в особенности, разных мелких начальств вроде кондукторов и контролеров; но вот какую-то жестокость, ругань, стоявшую в воздухе, возгласы озлобления, дерзости взаимные, – это было выше меры благодушия. А что делалось в вагоне! Пробирались оттуда мокрые, красные. Ну и поездка же это была! Да если бы не смерть бедного мальчика – разве бы мы поехали.

Впрочем, выходит, словно я жалуюсь. А ведь я хочу сказать совсем наоборот. Т. е. что с Рязани уже стало меняться все.

1916.IX.9.

Подъезжаем к Ряжску [1916.VII.2]. Есть что-то в видах Рязанской губернии, в воздухе ее, в настроении жителей, во всем в ней – что-то мягкое, сладостно-мягкое, обволакивающее. Нивы бесконечные, тучные. При закатном свете словно пушатся. Нивы пушистые. И Миша словно пушистый. Просятся в душу – какая-то деликатность и сочность вместе с непосредственностью и сердечностью. Миша был удивительно добр и деликатен. Боялся обидеть, // чувствовал обиду, но это не была предупредительность любезная, а именно учтивость.

Нивы и пашни – пушатся, рассыпаются…

Въехал в Рязанскую губернию я усталый на этот раз, измученный без сна проведен<ной> дорогою.

И <в> Рязанск<ой> губ<ернии> воздух мягкий охватил меня – как Анна, как Миша. Женственная губерния.

Ужасная дорога! Грубость, ругань, черствость, жестокость. Но вот к вечеру пахну́ло прохладой, и почему-то все эти люди Рязанск[ой, Тамбовской губерний, солдаты, кондуктора] стали [мягче], приветливее, добрее. (Сме-нилась бригада?). Правда, участилась матерная ругань. Но как-то ласково, поощрительно. Все приветливые… Появляются маленькие, хорошенькие сторожки (сторожевые будки) – чистые, обросшие пушистым деревом, а сами как-то пушистые, уютные, красно-коричневые, теплого шоколадного цвета. Земля, [пашня]. Это лоно многотрудное – эти… поля (Вл. Соловьев). Пахну́ло прохладой. Что-то египетское, Хем, черная земля. Рязань – Египет. Анна – Изида. Кротость. Кондуктор [пересадил] нас в сенцы площадки вагона <2 нрзб.>. Кондуктор позаботился <1 нрзб.>.

Солдаты не упали с подножек, хотя они ехали так от Москвы. Пахнуло чем-то родным.

* * *

«Мишутка Гиацинтов»

* * *

Крестный ход мимо пашен и нив, – прияли его плодоносные и сладостные недра земные, матери. Желтый чистый песочек в сухой могиле, и прохладно-уветливый. Венок из (синих) васильков и (розовых) куколей – розовый с синим. Множество баб и мужики, с мягкими и строгими лицами. Похвалы – «добрый был малый… Натрудился – отдохнет». Дитя любви.

Внизу желтый песок, а сверху – темная, черная, жирная глина. Сухая, рассыпающаяся земля. Пушистая.

* * *

Крестьяне его звали «Пономарек».

«Ты псаломщика знаешь?»

– Нет.

«А Михайла Михайловича знаешь?»

– А, пономарек…

Все его полюбили; «за душу».

* * *

Смерть подстерегла Мишу врасплох. Только что купил себе новые резиновые шины для (к) велосипеду… Материя, защитного цвета, для брюк – лежала несшитой. Накупил вещей: новый самовар, сапоги.

Мама (Над<ежда> Петр<овна> Гиацинтова) рассуждала сквозь слезы после погребения, разбирая его вещи: «Вот бы ему легкие брюки надеть, а не такие толстые, суконные!.. А то ему надели новые, надо бы старенькие, какие он носил…».

* * *

Шли мимо пашен с Мишей. Он тяжелый-тяжелый – тянется к земле. И думалось: «Блаженни кротцыи, яко тии наследят землю». А, так вот что. «Наследят». Не это ли и есть наследование земли? Она – кроткая и принимает к себе кротких, как Мишутка. У таких с землею есть сродство. – свои они ей.

[1916.VII.5.

В Ряжске на вокзале встретился какой-то господин, занимается торговым делом, раньше было крестьянское <1 нрзб.>, был на войне, сломана нога. Озлоблен до последней степени. Ругает всех, но не совсем несправедливо. Видимо умен. Голос, лицо, образ мыслей, манеры – все совсем не русское. Но интересно, что похож в высшей степени на М.М. Тареева – словно его слышишь]²⁶⁶.

1916.VII.10.

Никак не могу вместить смерти Миши. Мысли об этом не получается. Когда пытаешься продумать ее, она выскальзывает, как из-под острия ножа стальной²⁶⁷ шарик, и мысль разрезает какие-то побочные обстоятельства, какие-то случайные события, но не самый факт смерти. Может быть, Смерть и вообще никак не мыслима; может быть, она и вообще не есть предмет мысли, а лишь μὴ ὄν – недомыслимое? Никогда не мысль, а лишь препятствие другим мыслям, разрыв мысленного потока, камень под ногу.

* * *

1917.VII.7.

Бархатный звон. Бархатистость. Пушистость. Серенькое пушистое существо, в серой куртке…

Ласковость – ластится. Клал ноги. Без конца доверчив.

Кроткие богатыри: дети мощные. Бесхитростно-благие, (кротость), тяжелые, увесистые, большие. Ничего жилистого. Ничего костлявого. Ничего напряженного – и без напряжения, без усилия могучего.

1918.I.29.

Раскинулся огромный-огромный, широкогрудый Гигант (Великан) из земли – и сам земля. Мускулы, как комья земли, волосы, весь из земли сплетенный. Мощный, но не обособленный в своей мощности. Добрый, умный – но как-то природно космичный, он – и не он. Нет самоупора. Самые черты лица расплываются, не держатся точного чекана. – Как Адам Микеланджело – со святым телом, могучий, но волей ненапряженной, <1 нрзб.>. Первый человек Родэна. Жизнь могучая, но не в напряжении, жизнь не ключом идущая, а медленно струящаяся. Кроткий, как должна быть кротка женщина; широкогрудый, могучий – как д<олжен> быть мужчина. И я влекусь к такому – который не старается быть чем-нибудь, ниже́ казаться: просто есть, и о том не подозревает. Медленно строится жизнь – шаткая жизнь, до падения.

†

1916.VII.10. Серг<иев> Пос<ад>

Кончина Миши

1-го июля в 2 ч<аса> и приблизительно с половиною пополудни скончался в селе Дехтяные Борки Рязанской губернии Сапожковского уезда брат Анны – Миша (Михаил Михайлович) Гиацинтов, бывший в Дехтяных Борках псаломщиком 2 года. Скончался он от аппендицита, который открылся за неделю до смерти. Последнее время его видели в Рязани братья его о. Александр и Николай, заметили, что он осунулся и похудел, вообще выглядит нездоровым, и советовали поехать в Москву. Но Миша сказал, что он здоров. У врача же рязанского согласился показать только горло, которое у него давно, с детства болело. Заболев в Дехтяных Борках, он 3 дня не приходил из сторожки, где жил, в дом, где столовался. Пришли справиться о нем. Оказалось, что он совсем болен. Дали знать по телефону о. Александру, брату его. Тот приехал из с. Топтык<ино> Ряз<анской> губ<ернии> Сапожк<овского> у<езда>, привез из Сапожка врача Стаханова, который определил аппендицит, но не признал опасности. Была дана, по словам о. Александра, телеграмма в Посад и послано письмо. Телеграммы мы не получали. 2-го же июля пришла телеграмма о смерти его. Это было рано утром, в 4 ч[аса] <...?> мин<ут>.

Незадолго до смерти Миши мама (Над<ежда> Петр<овна> Гиац<интова>) видела во сне своего покойного мужа радостным и веселым.

В день своего ангела, 29-го, я почему-то почувствовал острую жалость к Мише и решил, что надо его во что бы то ни стало и немедленно перевести в По<сад>²⁶⁸.

1915.XII.2.

За чаем как-то боком взглянул на детей и как-то боком умилился. До центра души ни сознание, ни умиление не дошло.

1915.XII.31.

Васёнок поет: Два и два, два и два,

выше заица Илья.

* * *

1916. 1 января. Сергиев Посад

Вчера приехал, по моему приглашению, к нам брат мой Андрей из Москвы. Привез между прочим маску гипсовую и отлив руки моего отца. Вчера же повесили их на стене в моей комнате. Маска удивительно мало напоминает мне отца. Черты лица какие-то крупные, слишком гладкие. Или это потому, что снята она с умершего? Рука совсем не похожа на папину руку – какая-то расплывшаяся, отекшая, вероятно, от болезни. Только испорченный на большом пальце ноготь напомнил мне о папе. Лишь руки удивительно напоминают мои.

Андрюша привез от мамы розовый гиацинт Анне. Мы смеялись. Кириллик – настоящий Гиацинтов, по протестам своим против спеленывания и стеснения и розовый. Этот цветок и есть он, Кириллик.

Всенощная началась у нас в Красн<ом> Кресте в 10 ч., потом молебен. Сказал неск<олько> слов сестрам о необходимости жизни в мире – в виде пожелания новогоднего.

Ужасно досадно. С Андрюшей как-то не удается поговорить. Он не говорит сам, что ему интересно, я никак поймать не могу. Его приезд, от которого я ждал многого, не удался, был пустой. Показывал ему Лавру, но едва ли было ему интересно.

Кожевников неск<олько> дней тому назад дал мне с елки для Васенка бисквитные миниатюры негритенка и кувшинчик. Вчера вечером Анна положила ему под подушку этого негритенка – опять Вася <1 нрзб.> чтобы ему кто-нибудь – Ангелочки, Новый Год, Вас<илий> Великий, Мороз и т. д. принес что-нибудь и подложил под подушку.

Ночью он проснулся испуганный, не хотел лежать в кровати, плакал и выпросил, чтобы его мы взяли к себе. Утром он признался, что ему было страшно, т. к. его «хватали черные люди». Очевидно, это было смутное восприятие этой черной фигурки. Но откуда она у Кожевниковых? Чиста ли она духовно?

Сегодня после обеда заснул, как убитый. Вижу, что я сплю. Затем просыпаюсь. Видел с удивительной живостью, что приехал С.Н. Булгаков с Федей, сидит у меня. Я встаю (во сне), но меня одолевает поэт<ическое> вдохновение о детях Васе и отчасти Кате, которые восхитили меня чем-то, и в честь их спешу карандашом писать наброски стихов, во сне, хотя сначала С.Н. Булгаков <2 нрзб.> удивлялся, сколь быстро я могу писать стихи. Но я все продолжал писать ему, делаясь скучным, он просит дать ему чем-нибудь заняться, но я и для этого не могу <1 нрзб. > что стихов не пишу, хотя плохо помню, что сочинилось мне во сне, 2-м. Потом совсем просыпаюсь и долго лежу в темной комнате и смотрю на лампаду.

С Андрюшей послал поздравления Соне тете, которая на этих днях справляла 25-летие своей свадьбы. Написал и Васек с Анной.

* * *

2-го янв<аря>. Кирёнок что-то весь вчерашний день, особенно сегодняшнюю ночь и день срыгивал молоко и сильно плакал, язычок у него побелел от молочницы. Мы не спали почти сплошь ночь. А днем Анна не спускала его с рук. Язычок обтирали раствором борной кислоты, старались кормить его через 3 часа. Первое, кажется, помогало, но срыгивание все же продолжалось, хотя и в ослабленной степени. Бедный мальчик измучился.

Васенька очень любит Кирёнка и все боится, что мать обижает его, когда он плачет. Когда же Киренка моют, то Васенька убегает, да и я тоже, так страшно и жалко смотреть на беспомощное тельце. Васенька возлагает на Кирёнка большие-большие надежды – в смысле игр и шалостей совместных.

Сегодня забегал ко мне о. Александр Михайлович Белоруков, остриженный и какой-то жалкий. Едет из дому на войну. Видно, ему боязно ехать, и сам он говорит, что у него тяжелые мистические предчувствия и какая-то тоска.

Исповедовал перед всенощной (сегодня суббота) старушку в Красн<ом> Кресте Елизавету Ивановну. Она очень стара, ей 90 с чем-то лет и она почти не слышит и не видит, жалуется, что болят все кости и ей все холодно. Просит Бога о смерти. Исповедовал ее – читаешь молитвы – она все причитает и причитает – и трогательно, и смешно, и досадно. Чем громче читаешь молитвы, тем громче причитала она. Завтра будем ее причащать и соборовать.

* * *

1916.I.11. Серг<иев> Пос<ад>

Вчера узналось о смерти А.П. Шостьина. Говорили и у нас в доме. Дети очень встревожены тенью смерти, стали спрашивать, куда уходят мертвые папы и т. д. Васятка сделался необыкновенно послушен и тих, все вертелся около меня и раз спрашивал на тему о смерти. С маленькой Катей они интересовались, чей папа умрет раньше. Вася спрашивает меня, кому из двух пап больше лет, и узнав, что я старше, огорчился, хотя не хотел пояснить, почему именно (он сообразил, что я раньше умру). Ему объяснили, что умирают папы от огорчений, когда их не слушают сынки, и он стал тихим. Хожу на панихиды, и это поддерживает впечатление.

Кирилл все плачет, особенно сегодня. Не то болит у него животик, не то в мочевом канале, как когда-то у Васька, накопился песок. Плачет так, словно мне в сердце вонзается что-то острое, готов заткнуть уши. У Васенка болит пузико, «около пупонька». У Анны тоже что-то болит в животе, я подозреваю, не воспаление ли матки и сосок правой груди, на котором появился белый пупырышек. А мне, от усталости за всю жизнь, от нервного истощения после инфлюэнцы и от скуки читать Завитневича о Хомякове, о котором к 1-му февраля должен быть доставлен в Св. Синод отзыв, хочется спать бесконечно, кажется, я готов был бы спать без <1 нрзб.> несколько недель.

Сегодня был у меня А.М. Туберовский. Опять спорили несколько часов о вопросах в его диссертации о Воскресении Христовом, но кажется ни до чего не доспорились.

* * *

Из старых записей 1916.I.19.

Васенька ступни называет «топочками» – «топочки».

1915.XII.31.

Васенок поет:

Два и два, два и два

выше заица Илья.

* * *

1916.I.22.

Анна идет как-то на днях с Васенком. Навстречу им дама в крупной вуали. Васёнок кричит:

«Мама, мама, смотри, дама в клетке».

27-го (1916.I.27) я приехал из Москвы. Кирёнок улыбнулся матери и так хорошо с этого дня он помаленьку улыбается. Утром 28-го улыбнулся бабушке (Надежде Петровне).

* * *

6-го февраля, ночь (1916 г.)

4-го числа была память о. Исидора. Это день его упокоения и день его Ангела. В этот же день пришел и сюрприз от о. архимандрита Никанора (Н.П. Кудрявцева). Об этой выходке его против меня я слышал ранее смутно, причем слух шел от Пресв. Ректора. Статья его – критика «Столпа» помещена в «Миссионерском обозрении» за 1916 г., №1; это лишь начало. О. Иларион говорил мне, что эта критика побывала в разных редакциях, но везде терпела отказ; между прочим и печатать ее в «Вере и разуме» отказался архиепископ Харьковский Антоний. Этот последний много наговаривает на меня устно, но вот уже второй раз он оказывает мне покровительство.

О статье о. Никанора скажу лишь: «Благо мне, яко смирил мя еси». Меня столько хвалили, что пора и поругать. Нехорошо лишь, что статья написана с нескрываемой злобой; этого последнего обстоятельства я не понимаю, ибо, право же, не нахожу в себе вины пред о. Никанором, который уже неоднократно, и в Академии, и вне ее, делал на меня разные нападения. Но я постарался вчера от души помолиться об этом человеке. Очень может быть, что злоба его в значительной мере от его астмы. Впрочем, Господь да помилует и его, и меня. «Благо мне, яко смирил мя еси».

В тот же день был у меня Л.М. Баратов и ему была вручена книга «Ст<олп> и Ут<верждение> Ист<ины>», кот<орую> я выпросил у Ф.К. Андреева. Баратов почему-то был очень тронут и весьма благодарил.

Эти дни занят Мих. Алекс. Новоселовым и его матушкой Капитолиной Михайловной, которая заболела психически. Сегодня еще сюрприз: М.А. Новоселов передал от Ректора, что монахи жалуются, будто моя скуфья соблазняет многих, ибо падают разные нарекания на Лаврских монахов и что потому не следует ходить в ней. Но об этом уже ничего не стану писать – хочется, чтобы это все кануло в вечность без остатка. Одно скажу: часто появляется, особенно в связи с такими случаями, желание уйти из Академии куда-нибудь подальше. Если бы не семья…

* * *

1916.II.23. Ночь.

Или я стал слишком чувствителен, или меня преследует какая-то злобная сила, хотя, думается, я слишком мало подаю поводов злой силе соблазняться обо мне (я хочу сказать, что слишком малодуховен, чтобы стоило преследовать меня). Ежедневно по несколько неприятностей, непредвиденных, неожиданных, бьющих в сердце и по напряженным уже нервам. Только-только начнешь примиряться с «тя опечалившими», только-только покоришься, откуда ни возьмись появляется кто-нибудь новый, «тя опечаливший» и задает новую работу.

Я ни на кого не сержусь, не от кротости, нет, а от усталости и брезгливости. Так бы и спрятался в нору и носу бы не показывал. Да, на деле, я и так почти в норе: нигде не бываю, боюсь встреч, боюсь разговоров, даже с друзьями.

Мои дети – одно мое утешение, но и им не умею пользоваться и, главным образом, из-за бесконечных дел, воистину без-конечных и нескончаемых. На Анну я всегда удивляюсь – ее кротости… Голубка моя бедная, почему тебе тяжелая выпала доля с мужем, который или не умеет жить, или слишком преследуем – но не людьми, а чем-то иным. Если бы люди знали, как они ранят мое сердце своими выходками, они не делали бы того, что делают… Или я, повторяюсь, стал слишком чувствителен.

Сегодня был у меня уже 2-й раз с Оптины проездом бедный о. Серапион Влинов, мятущийся, нежный, не знающий, куда девать себя. Бедный. Боюсь, плохо-плохо кончит, все говорит о расстрижении; хотя я и <убеждаю –?> его даже не думать об этом, но он, кажется, автоматически возвращается к этой мысли. А он уже под следствием и под запрещением.

* * *

<1916. 7 марта – 5 апреля>

7-го марта 1916 года с Ф.К. Андреевым и о. Александром Гиацинтовым ходили к нотариусу Гриеву совершить акт покупки дома на Дворянской ул.: Ваиа апрелий 7-е (8) числа III месяца 1916-го года <1 нрзб.>.

А на Страстной неделе во вторник, 5 апреля 1916 г. совершена была самая купчая часов в 5 вечера с Дм. Алекс. Кулигиным (студ.).

Число 5 в этом году меня преследует. Это число креста

И действительно – ?

Этот год для меня год особенного страдания и <1 нрзб.>.

* * *

1916.III.27. Серг<иев> Пос<ад>

1. Заметил я о себе: если что-нибудь подбираю на пианино, или так фантазирую, особенно в полутьме и не задумываясь о ключе, то это бывает всегда в ре-диез-мажорной тональности. Ре-диез-мажор почему-то сроден моей душе. Но в детстве было иначе, и почти все подбирал я или фантазировал в тональностях минорных, уже не помню в каких именно. Мне представляется тональность ре-диез-мажор соломенно-золотистою, а может быть, и чуть-чуть золотисто-зеленоватого цвета, солнечной, ликующей, но ликующей осенним ликованием. Это – радость, имеющая под собою преодоленное страдание, просветленная. Не по звуку выражает этот цвет и этот тон.

Замечательное совпадение: Бетховену Гёте казался «великим, царственным, всегда в ре-мажоре» (Разговоры Бетховена 1819–20 г. Ромен Роллан. Жизнь Бетховена. Пер. С. Тарасова. Изд. 2-е. М.И. Семенова, стр. 169, прим. 38).

* * *

2. Мне думается, что настоящее мое призвание не наука и не философия, а музыка. Живопись я люблю, но не чувствую творческих импульсов к ней. Скульптура сладко волнует сердце, но она совсем вне меня и мне никогда не приходила мысль попробовать свои силы в этой деятельности. Античные статуи стоят перед душой моей как чистые нетленные образцы, как эфирные тела, но они для меня не осуществленные деятельности, а трансцендентные премирные реальности. Мне хочется обнять их душой, лобзать их, ласкать, но в голову не приходит самому сотворить. И тут не в совершенстве их дело, а в самом роде.

Совсем иное восприятие музыки. Она мне представляется моей, из меня звучащей, мною творчески воссоздаваемой, во мне строящейся (воссозидаемой). Я даже не могу сказать, что люблю музыку, ибо вижу в ней часть себя, свою жизнь. С детства, с самого глубокого детства сложные оркестровые вещи звучат в моей голове или в сердце, уж не знаю, и целыми часами раньше я слушал внутреннюю музыку своего существа. Мне кажется, что если бы ее можно было записать, так как она звучит во мне, то получились бы грандиозные музыкальные эпопеи.

Ритмический стук, выбиваемый по столу такт; лепет ручья; водопада шум; завывание ветра; постукивания поезда, а в особенности дикий вой форсунки при разжигании нефтяного двигателя (при динамо-машине) сейчас же и непроизвольно облекаются у меня плотью мелодий и гармонии и вместо них я слышу то скромные песни, то величественные оркестры с неизмеримым телом инструментов.

Стоит мне остаться одному, как в душе запоет какой-то голос, потом вскоре к нему присоединится другой, третий и т. д., все это окутается сетью оркестровой музыки, и впадаешь в какое-то почти забвение того, что делается кругом. При голоде же слышишь ангельские хоры и такую сладостную небесную музыку.

Но все же наиболее сродна мне музыка оркестровая, симфоническая.

* * *

1916.IV.22. Сергиев Посад

Этот месяц предстоящий – май, 5-й месяц, будет особенным в моей жизни. Ваську 21-го исполнится 5 лет. Кириллу 14-го [редукция 14-ти есть 5] 5 месяцев и его первые именины будут тоже в этом месяце, 11-го. Мне, завтра, 23 апреля исполнится 5 лет со дня посвящения в диаконский сан [причем редукция 23-х опять-таки есть 5], а в воскресенье ближайшее, на неделю жен-мироносиц, т. е. 24-го апреля – 5 лет со дня посвящения в сан иерейский. Замечательно, что неделя жен-мироносиц приходится в то же число, что и при моем посвящении, ровно 5 лет тому назад. И как тогда я видел страшный сон о путешествии по грязи в захолустном городишке, так теперь сон сбывается: тяжело от интриг и неблагородства и мелочности.

Этот год вообще ознаменован у меня числом 5 – числом креста.

На Страстной, при наступлении среды, 5-го числа в 5 часов вечера, в канун памяти святителя Мефодия, брата Кирилла равноапостольного, и в день первого побоища Александра Невского с немцами, 1241 г., мы купили дом, в котором живем. Но Анна раньше говаривала все, что дом ей подарил наш Кириллёк; вот, брат его святого и подарил. По народному календарю 5-го числа «пришел Федул – теплом подул», – как и вообще крест – перелом страданий к радости.

* * *

23 апреля 1916 г. Ночь

Сегодня исполнилось ровно 5 лет моего посвящения в диаконы, а завтра, в неделю жен-мироносиц, 24-го апреля – 5 лет моего посвящения в священники.

Оглядываюсь назад и благодарю Господа своего, давшего мне Свою великую милость. Не стану говорить о великости дара самого по себе, да, м<ожет> б<ыть> и самой ничтожной доли его я все еще не ощущаю. Но в отношении к моей жизни. Что делал бы я, как жил бы без сана? Как метался бы и скорбел. Как плохо было бы Анне со мною и детям. И теперь не хорошо, но та́к мы все погибли бы. Правда, было много страданий, много неприятностей, связанных с саном, но что́ они все в сравнении с даром благодати! И как там ни говори кто, а саном я обязан Епископу Феодору. Ему я воистину благодарен за дар, который получил от него не формально, а существенно.

* * *

1916.V.7. Серг<иев> Пос<ад>

«По “Календарю Греко-Русского Сочинения” 5 апреля – несчастный день» (А. Ермолов. Народная сельскохозяйственная мудрость, I, Всенародный месяцеслов. СПб., 1901, стр. 214).

* * *

Родиться в мае – маяться. NB По «Календарю Греко-Русского Сочинения» 21 мая – несчастный день» (id, стр. 275).

* * *

Итак, Вася родился и дом куплен в дни несчастные. Запродажа – 7-го марта, свящмуч. Василия, а покупка на свят. равноап. Мефодия (брата Кирилла). Дом наших деток Василия и Кирилла.

* * *

1916.V.28.

Павел Николаевич Каптерев ехал в поезде с Преосв. Феодором и, познакомившись, они разговорились. Еп<ископ> Феодор, как передавал мне П.Н., в <бане –?> сейчас, хвалил меня и говорил: «Он хорошо переживает свое священство». Это – <так – ?>, но не «хорошо», а < «необходимо» – ?> ибо я не знаю, как я мог бы существовать без священства.

* * *

1916.VI.14.

Васёнок: «Домик такой нижный», т. е. низкий.

* * *

1916.VI.14.

Васенок, смотря на топящуюся печь:

«Саламандрики горят

друг за другом бегают»,

т. е. саламандра – пламена.

* * *

1916.VI.14.

Васенька: Саламандрики горят

друг за другом бегают.

Саламандрики – т. е. саламандры, духи огня. Васе я говаривал, что наша пра-пра-прабабушка была саламандра, и вообще много рассказывал ему про саламандр.

* * *

1916.VII.19. Серг<иев> Пос<ад>

Уже давно я стал замечать, что Анна чем-то больна. То беспричинное расстройство желудка и боли в кишечнике, то боль спины, постоянная почти зябкость, сонливость, утомленность, плохой аппетит, иногда раздражительность, несмотря на ее ангельский характер. Сопоставляя это с бывшими у нее печеночными камнями, с болезнью и смертью Миши, с болезнью и смертью отца Анны Михаила Феодоровича, наконец, с подозрительным состоянием Васи, брата ее, я стал подозревать, что у нее творится что-то серьезное и давно настаивал на медицинском исследовании. Но то не бывало врача, то Анна капризничала и заявляла, что здорова, то и в самом деле делалась бо́лее здоровой – и это исследование все откладывалось. Вчера, наконец, оно было произведено. Приехал к Ф.К. Андрееву, у которого болел отец его Конс. Ив., доктор Ник. Ник. Мамонтов. После двухдневных уговариваний и всяких семейных историй и неприятностей я, несмотря на собственную апатию и безволие, заставил Анну пойти к Ф.К. Андрееву в дом – исследоваться у Мамонтова. Анна очень боялась, что д-р будет смеяться, что пришла «капризничающая барышня» и даже похудела от страха. Но исследование было произведено. Результаты исследования со слов Мамонтова: в печеночном пузыре, вероятно, есть еще песок; его надо промыть непременно. В печени чувствуется опухоль и даже отвердение. Кишечник в неважном состоянии – катарзальном. Катар не острый, но подострый. В области слепой кишки утолщение. Червеобразный отросток с порядочно повышенной чувствительностью. Это не аппендицит еще, а вроде аппендицита.

Лечение, предписанное Мамочке, вот:

Облатки по рецепту, приводимому ниже, принимать по одной в раз – утром в 10 ч., в 4 часа и в 10 часов. Сюда входит опий, но в минимальной дозе, в молоко он не <1 нрзб.> день.

Пилюли пробилина принимать по одной в 1 час дня и в 7.

Облатки и пилюли принимаются без отношения к еде.

Диета. Не есть сырой зелени, фруктовых, ягод – на ягоды полный запрет, грибов. Все это безусловно воспрещается.

Не есть ничего очень жирного, сдобного, поменьше сладкого. Это запрещается не безусловно, но поменьше.

Рекомендуется. 1) Горячее красное вино, побольше. Ну так, например, по рюмке за завтраком и за обедом.

2) Черничный кисель, побольше и ежедневно.

3) Быть здоровой.

Это лечение выдержать по крайней мере недели четыре. В начале сентября 1916 г. показаться Мамонтову.

Кроме того, надо непременно сделать анализ мочи и прислать Мамонтову.

* * *

1916.VII.26. Сюда же запишу кое-что по поводу папиной маски. – Сегодня были у нас Михаил Васильевич Нестеров с Александрою Саввишною Мамонтовой – приехали из Абрамцева с тайной целью разведать почву – ка́к можно было бы написать мой портрет. Смотрели мои и папины фотографии. Нестеров восхищался портретами папы и, главное, его маской, находил, что папа был очень красив. Это он говорил и в другое свое посещение нашего дома, в начале этого лета. Нестеров говорит, что папа поразительно походит на Достоевского, именно своим изображением в гробу и маской. – А я, – заметила А.С. Мамонтова, – на Гоголя.

* * *

1916.VII.28.

П.Ф.

1) Лихорадит к вечеру и в особенности вечером, но не сильно.

2) Боли в животе, в особенности справа, особенно вечером, так часов с 5 и сильнее – часов с 10-ти (обедаем часа в 3).

Боли тупые, но иногда сильные, а большей частью ноющие.

3) Разбитость, утомляемость, потребность сна… Утомляемость мускульная, не психическая.

4) В пище все словно чего-то не хватает.

5) Давление под ложечкой и затрудненность дыхания.

6) Увеличение живота. Пучит, пожалуй.

7) Какие-то словно <1 нрзб. > внутренностей – до обеда.

1916.VIII.1. Внезапная сильнейшая боль в прав<ом> боку, во время службы.

* * *

1916.VIII.2.

Всегда и в особенности сегодня сильнейшая раздражительность, овладевающая внезапно и столь же внезапно исчезающая – в мгновение ока.

* * *

1916.VIII.15. Ночь.

Кажется, еще ни разу не писал я – кроме неск<ольких> писем и статей, да поэмы – чего-нибудь вполне для себя и от себя и своим голосом. Вещей важнее, по заказу – своему или чужому, как <1 нрзб.>, как предварение работы, «надо еще» и как часто настоящее не писалось после < > как все было для него собрано. Неужели так и не выскажусь. «Слова любви, не сказанные мною, в моей душе горят и жгут меня». Ведь они мои и хотят быть сказанными, но я их не говорю… в расчете твоего <1 нрзб.> но когда же явиться <1 нрзб.>? Хотя бы как себе самому в интимном <действии – ?>

Это то единственное действие. Например, ценил, что я <1 нрзб.>. Сейчас <1 нрзб.> так, суетой и кружением…

* * *

1916.VIII.27.

Недавно Наталья Александровна Киселева напомнила мне еще, что первая моя служба в Убежище Красного Креста была на Воздвижение Честного Креста. Итак, тут уже явно подчеркнуто мне, что Крест особенно связан со мною. И вот еще. Давным-давно задумал я дать какому-нибудь студенту сочинение о Кресте, но никто не брал. А как раз <в> этом году взял и с жаром Дмитрий Алексеевич Кулигин, мой церковник.

* * *

1916.IХ.19. Ночь, в постели, в темноте.

Тоска, сладкая тоска. Не то. Цитаты, правки, не то, что надо мне. Надо творчества, но родник его засорен суетою. Вспоминал, когда я был доволен собою или когда бывал один – в Оптиной, на горах, в Коджорах. Все остальное – пусто и серо.

* * *

1916.IХ.19–20.

Кирилл говорит изредка «мама» и бесчисленное множество раз – «дядя» с разными интонациями. «Дядей» он называет и меня, и все вещи, и дядю Саню, и все. Еду он иногда называет «мням-мням» (я – еле слышное). Любит красивое, говорил нут-надня, втягивая воздух и прищелкивая языком, «няню» (грудь) называет няня.

Он хорошо стоит, с 26-го августа. Быстро ползает. Сам роется в ящике с игрушками. Быстро ходит, если его держать за плечи или за одну руку. Но сам переступать ногами боится.

Очень любит сладкое, особенно сахар. Кричит при виде вареной картошки.

Вася его любит. И стоит рассердиться на Киру, как Вася обижается и надувается. Как-то раз Кира кричал в комнате, я сказал Анне, чтобы она взяла его, т. е. он мешает мне с Васей смотреть картины. Но Вася расплакался, «ты не имеешь права выгнать моего родного брата». Вообще Вася постоянно подчеркивает мне, что Кира – его родной брат.

Кира очень привязан к матери, ни у кого не хочет утешиться, особенно ночью. По ночам он кричит довольно часто, не спит, измучил Анну, да и меня тоже. Отчасти это связано с тем, что он всю ночь сосет «няню», а пискать ему трудно. Ночью мы с Анной насквозь мокрые, как в согревающих компрессах. Кира умеет целоваться. Когда описается – говорит «а-а-ааа». Умеет гасить свечку лампы. Дует, воображая ветер и качает головой, показывая, как качаются деревья. Умеет изображать, как кричат разные животные: ослик, корова, барашек, козлик, киска, собачка, куры: «ти-та-та…».

Скачет зайчиком, подпрыгивая, когда его просят, «а как скачет зайчик?» Знает, как бабушка губы поджимает. Анна говорит, «он очень обезьянный мальчик». Жалеть умеет. Очень любит книги, особенно с картинами, кричит при виде их «дядя». Любит слушать, когда что-нибудь рассказывают. Очень любит пить чай, особенно из стакана в моем (от его дедушки) серебряном подстаканнике. С позавчерашнего дня ходит мальчиком в Васином костюмчике и очень хорошенький и смешной, от земли не видать.

* * *

1916.IХ.25. Сергиев Посад

Против гениальности

Из записной книжки

Афоризмы и фрагменты

1.

1916.IX.15. Еще о гениальности – придумалось вчера ночью в постели.

Гений – способность сосредоточиваться на одном («я все думал», объяснил Ньютон свои открытия), способность вживаться в одно. Но ведь это есть детская черта – овладевает мысль одна – и другого не видит и не слышит. Следовательно, гений – детская организация. С другой стороны – это есть узость жизни. Для негения – множество факторов в равновесии. Для гения же – ряд факторов вне поля зрения и потому нарушается жизненное равновесие – узость жизни. Гений – не всеобъемлющ, а именно скорее мало объемлющ.

2.

Оствальд в своей книге о «Великих людях» показывает, что расцвет гениальности у всех имел последствием истощение организма и потерю равновесия. Оствальд толкует это истощение в том смысле, что гениальное произведение требует перерасхода сил. Но перерасход энергии у организма живого означает уже свершившуюся потерю равновесия: организм в равновесии не может перерасходовать силы. Следовательно истощение – следствие потери равновесия, а не потеря равновесия – следствие истощения. Другими словами, творчество гениального творца уже есть потеря равновесия. А таковая может быть лишь при односторонности жизни. Гений есть существо однобокое.

* * *

1916.IX.28. Сергиев Посад. Вечер. Канун лекций. Среда.

Васенька лежит в постели. Уже поздно, он засиделся по случаю именин дяди Васи и, вероятно, устал. На молитве среди прочих поминал тетей и тетю Валю.

– Мама, почему когда я говорю «тётя», у меня в глазах стоит червячок маленький?

– Какой червячок?

– Согнутый в крючок, зеленый. Папа, а как называется червячок от бабочки?

– Гусеница.

– Ну вот, гусеница зеленая. Папа, а в Посаде есть такие червячки, которые делают шелк? Я хочу завести их.

– В Посаде нет. Мы выпишем из Тифлиса их семена, только надо сначала завести такое дерево, чтобы их кормить.

* * *

1916.IХ.28.

Вот уже несколько дней, как Кирочка научился «жалеть маму». Когда ему скажет мать: «Кирочка, пожалей маму», – он обнимет ее ручонками за шею и крепко прижмет к себе. Кирочка со дня на день все милее.

* * *

1916.IХ.28.

Сегодня утром встали с сюрпризом. У Кирочки появился первый верхний зуб, по общему счету 3-ий. Это правый верхний резец. А из нижних резцов появился сперва левый.

* * *

1916.IХ.28.

В Посаде – Митрополит Московский Макарий, и следовательно, все толкуют о нем. В ответ на какое-то требование матери Вася заявляет: «Вот я умру». Но когда Анна заметила, ка́к же тогда он будет смотреть Митрополита на Покров, ведь мертвые не ходят, Вася пытался отказаться от своих слов. «Несите мертвого». – «У мертвых глаза закрыты», – заметил, кажется, о. Павел (Волков), сидевший за столом. Тогда Вася сдался, особенно заинтересовавшись моими словами, что я ему сделаю крест, и Катя, а впоследствии Кира будут его носить, как перед Митрополитом. И начался разговор о кресте.

Катя, лежа в постели, спрашивает отца: «Теперь Митрополит большой и его зовут Митрополитом. А когда он маленьким был, как его звали?»

– А ты думаешь как?

– Когда маленьким – Митя, а когда большой – Митрополит.

«Очень любит лошадей, такой будет лошадятник», – говорит мне сейчас Анна не то порицательно, не то с тайным одобрением, т. к. и сама она любительница лошадей. Уже ночь, вероятно, первый час, мы сидим с нею в столовой одни, при кабинетной лампе; Анна читает Гюго «Ган Исландец», а я ликвидирую разные мелкие письменные дела. Вечер у меня просидел П.Н. Каптерев, и мы очень дружно и искренно обсуждали вопросы характерологии и т. п., вопросы биографические, психологии и метафизики, что мы делаем с ним весьма нередко. Кажется, каждый раз, как он бывает на праздник в Посаде (из Москвы), он заходит ко мне часа на 2–3.

* * *

1916.Х.3. Сергиев Посад. Ночь.

Тоскливо и грустно на душе. Проводил брата моего Шуру, приезжавшего к нам на несколько дней (он ночевал у нас две ночи) и теперь уезжающего в Петроград хлопотать о переводе. Васенок весь вечер похныкивал и начинал плакать. Но грустно и от другого. Благодарю Господа своего, что посылает испытания; но энергия жизни, столь вообще слабая во мне, привязанность к жизни, даже инстинкт жизни, столь вообще каждым таким случаем подрывается. Если моя деятельность для чего-нибудь нужна, то тогда жаль, что случается подобное. Хотя знаю я яснее ясного, что не стою ничего, что дается мне Господом. Мне ли роптать на испытания – мне ли, получающему столько незаслуженных милостей Божиих?

Дело в следующем. В этом году писал мне сочинение студент 4-го курса иеромонах Петр (Руднев). Он всегда высказывал мне (теперь уж не знаю, сколь искренне) свое расположение; да и тему у меня брал свободно: никто его не вынуждал, ничто ему не навязывалось. Тема его – «Теоретико-познавательные воззрения в богослужебной письменности».

Занимался он мало, ибо весь год ездил с санитарным поездом на фронт; собирался было остаться на второй год, что ему и было первоначально разрешено. Но потом с него потребовали наскоро писать сочинение и сдавать экзамены. Сочинение его оставляет многого желать, но не лишено интереса – не для меня, впрочем, ибо будит мои же мысли, печатные и устно высказанные, и применяет их при изучении богослужебных книг. Непрестанные ссылки на меня – меня смутили, ибо слишком это похоже на captatio benevolentiae, и я просил Преосв. Феодора поставить ему отметку, какую он сам знает.

* * *

1916.Х.7. Серг<иев> Пос<ад> (переписываю Х.9)

Васенька прибегает ко мне со стихотворением и просит записать:

«Стоит богатырик мой

прекрасен золотой

Или еще та́к можно:

Стоит богатырик мой

золотенький, дорогой».

Богатырик – это одна из кеглей, подаренных Ваську Ф.К. Андреевым уже года 2–3 тому назад. Кегли – из кустарного музея, сделаны в виде богатырей, шлем и оружие у них вызолочены. Вася этих богатырей очень любит и всячески ими играет.

Может быть, нелишне записать для памяти, что Ф.К. Андреев дарил Васе из кустарного музея: зверей из папье-маше: лев, тигр и слон. Другой раз мать его Татьяна Александровна летом 1914 или 1913 г. подарила качалку хорошенькую лошадку – пони из папье-маше, черного цвета. Вася называл ее, как и вообще все черное, «ку́лелькой».

* * *

1916.Х.8 (записано Х.9)

Вчера вечером на молитве Васёнок говорит матери, что «Сохрани и помилуй» представляется ему в виде «круглой палочки», т. е. как объяснил он (и нарисовал?) – в виде дуги, обращенной отверстием вверх: ᴗ. Может быть, на подобную тему он был наведен картинками – рисунками одного мальчика, напечатанными в Annales de Psychologie. Эти рисунки – «персонификации дней недели отвлеченных понятий» и т. д. я показывал Васе за чаем.

1916.Х.9.

Кирилл говорил дедя и мама; говорит многократно и охотно, а папа – забыл. Анна говорит, что это примета, что за ним будет девочка. Анна указывала, смеясь, несколько раз, что вот ждали Иичку, Кирилл вышел девочкой и зовет его «моя девочка». Приметы: он любит сладкое – сахар, печенье и т. п., весьма капризничает, пищит. Кира научился изображать, как от ветра деревья качаются; но шейка у него коротка и он качается вперед и набок всем корпусом. Сегодня он стоял уже не <у> стенки, а посреди отчерченного пространства, но держа в руках большую палку, конец которой лежал на полу. Вероятно, она придавала ему уверенность в себе. По ночам Кира не спит, кричит.

Кира научился показывать, как кричит петух – машет ручками над головой – это изображает хлопанье крыльями над головой – как кричит кошка – скошет голову вперед и набок и кричит «ки-и-и»; кричит собакой.

* * *

1916.Х.11. Сергиев Посад.

Сегодня ходили с Васьком в Библиотеку и в Типографию. Собственно я хотел было уйти один, но Вася, игравший на улице у подъезда, остановил меня и решительно заявил, что пойдет со мною. Пришлось его взять. Входим в Лавру. Меня останавливает о. Феодор Делекторский, а Вася сбежал дальше. Когда я догнал его, он смотрел на небо.

«Папа, какое небо хорошее, синее…»

– Да, Васичка.

– Папа, как мне жаль, что я родился не позже…

– Кого позже?

– Киры.

– А почему жаль?

– Я был бы больше на небе…

– Как же, Вася, а ведь папа скучал бы без тебя.

– А я послал бы Вам вперед себя трех мальчиков. Они бы у вас родились сразу, через неделю как Вы приехали сюда. Одного бы звали Василий, другого – Алексей…».

Тут мы вошли в Библиотеку, а имени третьего мальчика Вася не успел придумать.

* * *

1916.Х.14. Серг<иев> Пос<ад>.

Васенька представляет какую-то странную смесь очаровательности, непосредственности и глубины с непослушанием, капризами и обидчивостью. Не значит ли это, что последние свойства впоследствии в нем возобладают? У него натура романтика…

Вернувшись из Академии, где часа 3½–4 провел в беседе со студентами (это наша обычная послеобеденная беседа по пятницам), я сел за чай и ужин и тут произошел такой разговор: стали, слегка подсмеиваясь над Катей, говорить о ее выдаче замуж. Я спросил что-то о ее приданом, и Катерина Петровна ответила, что готовит его. Тогда Вася заинтересовался насчет своего приданого. Но только ему разъяснили, что мальчикам не делают приданого, как у Васи хлынули градом слезы и он стал рыдать и не успокоился, несмотря на мои заявления, что ему с Кирой будет дом, книги, электрическая машина, монеты и т. д. и т. д. Его рыдания и горе были так искренни, что тронули и меня. Он все твердил: я знаю, вы хотите, чтобы я уехал в другой город и там женился… Я кончу университет, женюсь в Москве и жены не покажу вам… я посажу ее в сундук и вы ее не увидите…

После ужина, это было в одиннадцатом часу, мы с Васенком пошли пройтись. Дошли до площади, обошли ряды и вернулись домой. Сначала Вася дрожал от холода и главным образом от страха, а потом ему понравилось и он просил гулять еще. Мы шли дружно. И мне с какой-то острой грустью припомнились, <...> наши хождения с папой по вечерам, когда мы бродили в Батуме и затем в Тифлисе. Припомнился Батум, напоминающий ночью Посад. И я почувствовал, что я – это папа и папа во мне, а Вася – это я, прежний я. Мое личное сознание <1 нрзб.> перенеслось в Васю, а папино в меня. Это было странно и грустно. Ночь была слегка морозная, трещали мои любимые колотушки, ржали кони у возов, приехавших к базару,.. Васенька, мой Васенька, когда-нибудь эти строки твоего отца м<ожет> б<ыть> дойдут до тебя. Вспомни, как я сказал тебе: «Помни, Вася, что колотушки – самое любимое у твоего папы». Я хотел было добавить: «когда папы не будет», а потом не стал расстраивать бедного мальчика. «Да и колотушки будут ли?» – подумал. И подумалось, как бы сохранить эти колотушки на будущее…

Сегодня Кириллу ровно 10 месяцев. Он научился кланяться головкой, указывает пальчиком. Но «папа» совсем забыл, и когда указывал на портрет свой, я говорю «папа», он упорно твердит «дядя» и смеется, понимая, что делает наоборот. Указывает маленьким пальчиком, любит воблу (сосет спинку соленой вяленой воблы), черный хлеб и вообще ведет себя совсем мужчиной.

* * *

1916.Х.20. Ночь.

Дети совсем не дают работать. Утром шумели, особенно Катя. Днем – все то же, а иногда сознательно. Вечером ложатся поздно, часов в 10, в 10 ½ – опять не бывает тишины. Ночью плачет Кира и не спит. Удивительный мальчик: ни днем ни ночью не спит и не спит… Сегодня часов около 10-ти Васенок разбудил Киру, Анна стала укачивать маленького, а я кормил молочком старшего и жаловался ему, что мне не дают заниматься. Васёнок с сериозностию: «Папа, я знаю, как можно устроить, чтобы тебе не мешали и чтобы ты оставался один. Только ты будешь очень плакать…».

Глупый ты, Васёнок. Как ты не понимаешь, что мое сердце и теперь сжимается, лежа я подумал, что могу остаться без деток, мне мешающих…

* * *

1916.ХI.19–20. Серг<иев> Пос<ад>. Ночь.

«Вчера писал Васёк со мною буквы “з” и “т”. Когда писали “з”, Васюшка говорит: “Ведь это человек в большой шапке”. Я учила его первую часть написать, потом вторую, отрывая. Вот он и говорит: “Первая – это шапка, а вторая – человек. Шапка больше человека”. Когда стали писать “т”, он говорит: “А это три человека. Один хороший, другой тоньше, а третий еще тоньше, от этого кривой”» (Анна).

* * *

1916.ХI.19–20.

Вася любит слово «отравный» и очень «отравным» (т. е. ядовитым) интересуется. Это было у меня то же самое: «Папа, что в отраве, отрава или краска?» – спрашивает он как-то меня и спрашивает в таком же роде.

Кира говорит: да́-та́ж – взрывно, эксплозивно. А Вася говорил плавно, певуче и нежно: да̃тилис. То и другое значит: «дайте, дай» (1916.Х.20 черновик).

«Васюшка уверяет, что Кира собственно первенец, что они сидели вместе в пузильке и дрались, кому первому выйти. Кира пошел стучаться в сердечко к маме, чтобы выпустила, а Вася этим воспользовался и родился» (Анна).

* * *

1916.ХI.19–20.

1916.XI.17 в день преп. Никона Вася прибегает ко мне взволнованный: «Папа, вот хороший стих, только не про тебя и не про маму (как-то я просил его сочинить стихи про меня или про маму):

«Ай, яй, душенька́

Попяши-ка ты со мной,

душенька степная.

(а она отвечает, – поясняет Вася

Ай, яй, не могу́

Ты сам как царь земной».

А 1916.XI.18 прибегает сообщить другой стих:

«Сту́ки, дру́ки, цар Дадон,

Поселился в свой дамон».

Эти стихи ему, видно, очень понравились, так как он их потом пел много раз и учил им Катю.

С Катей у них отношения не то дружеские, не то враждебные. Он дерет Катю, Катя, нужно сказать, умеет незаметно и по-девчоночьи поддразнивать. На него сердятся, он плачет. Потом опять играют вместе, Катя опять вызывает на дранье, а потом сама же ревет.

Но иногда он говорит грубые, нехорошие слова Александру, кричит на него, и это меня очень огорчает.

Вася очень впечатлителен, легко плачет, легко обижается, несколько раз в день ссорится с каждым и столь же легко забывает обиды и примиряется…

* * *

Как-то недавно был недоволен матерью и заявляет ей: «Наверное, все говорят: “Самая скверная жена у профессора отца Павла Флоренского”» (XI.29).

1916.XI.23

Вася с Катей у печки, кажется, греют снег или собираются. Вася: «Снег принести, чтобы вода была… (помолчав) Как мне жалко снежинки, чтобы они умерли». «Да-а-а».

* * *

Очень любит распевать, когда один и увлечен чем-нибудь:

«Царь-царь. Государь,

царь-царь и Государь».

1916.XII.9

Вася уже месяца 1 ½ выдумал новую формулу просить меня, когда очень хочется наверняка добиться просимого:

«Папа, то, что я хочу, – проси, не проси – ты не исполнишь…

Чего ж?…

Все равно, проси, не проси… хоть целый век проси…».

После такой просьбы станет стыдно отказать, и, выпросив себе какой-нибудь инструмент или какую-нибудь лопату, Васёнок удаляется торжествующе.

* * *

(1916.ХII.6)

6-го декабря за обедом, кушая рыбу:

– Мама, дикарца ядят рыбу?

– А откуда они берут ее?

– Папа, и их царь голый ходит? – у дикарцев.

– А рыбьи кости у дикарцев что?

– Иголки.

– А что они ими шьют…

* * *

1916.ХII.8.

Вася читал календарь:

«Знаешь, мама, мне что думается.

– Что?

– Лето и Зима – это настоящие годы, а Осень и Весна – это денщики: Осень – у Зимы, а Весна – у Лета».

* * *

1916.ХII.9. Серг<иев> Пос<ад>

Васёнок с давних пор очень любит слово:

«отра́вной»,

т. е. ядовитый. Часто спрашивает: «Что́ отравная твоя краска?» или «– твоя отрава?»

Как-то недавно, около недели тому назад, я в постели рассказывал Васе и Анне про Лазоревой Грот. Вася спрашивает: «А когда мы поедем в Итальянию?»

* * *

Вася говорит, – и любит эти слова:

гуси́ть, гуси́лка (т. е. гасить, гасилка).

* * *

Построил из больших книг (Cérémonies et coutumes de tons les peoples par <пропуск>) большую башню; и вероятно, вспоминая по поводу книг этих звуки мексиканских названий, которые я когда-то давно читал ему, заявляет (1916.XI.29):

«Папа, название этой башни прок-ши-ки прок-ши-ки-тлик-пок». А перед этим за несколько минут он называл ее: «двук-атлытонок. Так она называлась раньше, а теперь ак-и платылок. Ак – одна значит».

* * *

1916.ХII.9.

Последние недели две-три на Васька напала счетная мания. Непрестанно он читает цифры (трехзначные научился читать свободно), складывает в уме, сосчитывает разные предметы и с аппетитом считает возможно дольше. Особенно занимают его числа, начиная с миллиона. Тут он путает и числовое значение и названия, но со вкусом произносит:

дварлеон (так он называет биллион),

кварлеон (вероятно, это кватриллион),

и т. п.

* * *

1916.ХII.9.

В старых записях (вероятно за ноябрь 1916-го) нахожу стихотворение Васька:

Рай, рай; рай,

Пожалуйста, Господи,

дайте нам

русского Царя.

Это он пел, подплясывая.

* * *

1916.ХII.24–25 [переписано 1917.II.1–2].

Вася дает мне <пропуск> прибегает и <пропуск>: «Папа, хорошо <пропуск> ».

* * *

1917.I.2. Серг<иев> Пос<ад>

Сегодня, еще в постели, я был позван к нянюшке Феодора Константиновича (Андреева). Сам он уехал в Петроград, где умер у него отец, а затем постигла сериозная болезнь почек, а нянюшка оставалась сторожить дом. Эта старушка семидесяти с чем-то лет, ровесница Конст. Ив. Андреева, с незапамятных времен жила в доме Андреевых. Едва ли не она и вырастила всех его детей. Звали ее Татьяна Ивановна Коптева, родом же была она из новгородских крестьян.

Побежал. Но пока я одевался и дошел до Ф. К-ча, нянюшка уже скончалась, как определил впоследствии д-р Ант. Ант. Радкевич и д-р Кочарыгина от кровоизлияния в мозг.

На днях как-то она послала за мною, говоря, что ей плохо, я распорядился послать за врачом, опасаясь, не воспаление ли у нее легких. Но оказалось, что у нее какое-то желудочное заболевание, которое дает, по словам д-ра Кочаргина, состояния агонии, и однако не опасно. Он прописал ей диету.

Но крепилась нянюшка недолго. Вчера, чувствуя себя хорошо, она съела 5–6 пирогов, выпила столько же чашек кофе и кувшин молока, а потом ночью, отослав от себя чинившую ей препятствия в еде (?) жену свящ. о. Пимина Кисилева, съела копченую селедку, о чем узнали мы, найдя в кухне остатки. Вероятно, все это и послужило, при наличности 2-дневного запора, причиною смерти.

Вчерашний день она тосковала и нервничала, то сердилась на кого-нибудь, то вздыхала, «что это мой барин не едет. Обещал к имянинам приехать да разве приедет…». Сегодня – тоже нервничала, сердилась на молочницу, что та не везет молока. Стала вспоминать Фед. К-ча: «Федюша, – вскликнула, а потом: мне что-то плохо». Жена свящ. Пимина Киселева, бывшая при сем, предложила почитать Евангелие или что-нибудь. Та попросила Акаф<ист> св<ятителю> Николаю. Но не успела Киселева уговориться, чтобы пойти за Акафистом, как нянюшка захрапела, повалилась и скончалась через короткое время. Воды ей не удалось влить в рот, зубы были сжаты. Прибежал я, когда она уже холодела. До трех часов возился с распоряжениями с устройством дел Ф. К-ча, с помощью врачам, с перетаскиванием вещей в комнаты. Пришлось перетаскать всю кухню. Появились разные личности – дворник Александр, его жена, по-видимому, с хищными намерениями.

* * *

1917.I.3.

Вася, разбирая листочки отрывного календаря:

«Папочка, я какое хорошее слово сочинил: пятый, пятый пятирог…» (по аналогии с козерогом).

* * *

1917.I.3.

Вася ходит, притаптывая и приплясывая и выпевает:

у́мерла, умерла, у́мерла

моя родня

умерла, умерла

моя родня.

* * *

Вася. Неверщики вы, неверщики (по поводу того, что не исполнили какого-то обещания).

* * *

1917.I.4.

Ночь. После купаки. В постели Вася что-то шепчет и шепчет про себя. Потом слышны числа. Пришептывает:

Я: «Вася, что ты все считаешь?»

Он, озабоченно:– Папочка, что я считаю? Сколько в двурлеоне миллионов.

* * *

1917.I.6.

«затягивают слова [при чтении в церкви]», т. е. растягивают (Вася).

* * *

1917.I.7.

Анна сообщила мне, что Вася долго не спит в постели по вечерам от того, что играет с пискою.– Ты сама виновата: Васю долго оставляешь в постели (я).

* * *

1917.II.1–2. Ночь. Серг<иев> Пос<ад>

Вчера у меня с Васей был такой разговор.

Я говорю: «Вася, спать пора».

– Папа, еще нет девяти часов.

Бабушка, смотря на часы: «Вася, уже половина девятого».

– А девяти нет. Я подожду.

– Вася, когда я был такой, как ты, я в семь часов уже ложился.

– Ну что ж. А мои дети будут ложиться в одиннадцать.

– А внуки?

– А внуки – в первом часу.

– А правнуки?

– А правнуки в пять часов.

– А праправнуки?

– Праправнуки – в семь часов ночи.

– Семь часов ночи – это уже день.

– Ну что ж, они будут спать днем.

– А я их буду пороть, если доживу до тех пор.

– А я их тебе не дам пороть.

* * *

1917.IV.19.

Вася. Идем по улице, ночью. Вася: «Папа, давай будем заниматься физикой: будем вырезывать из бумаги звезды и наклеивать на картон».

Очевидно, мысль у Васи такова: посмотрел на звезды и захотел заниматься астрономией, а содержание астрономических занятий истолковал сам так, как сказал.

* * *

1917.IV.20.

Вася: «Папа, ты куда идешь?»

– В Комитет.

– В какой?

– В Распорядительный.

Запиши: мальчиков запрещают пороть.

Скажи <обрыв текста>

* * *

1917.IV.22.

Вася: «Я буду курить. Залезу под земство [т. е. землю] и как муравьи пройду таким тоненьким».

* * *

1917.V.2.

В подземной часовне Черниговской Божией Матери Вася смотрит на стенную роспись:

«Папа, это царь святой Лев?»

– Да.

– А это святая царица Львица?

* * *

1917.V.8.

Вася, перед всенощной, распевает:

«Праздник от праздника

Ну, светися, светися».

* * *

1917.V.21.

Вася: «Есть у плохих души?»

– У плохих душа в грязи купается.

– А у хороших душа в воде .

* * *

1917.V.21.

Сидим утром за чайным столом. На столе сыр. Вася только что встал, приходит в комнату, видит сыр и неожиданно: «Папа, дай мне булочки с сырком… Папа [немного помолчав, серьезно]… Почему ты говоришь в церкви: «с сыром изыдем»?

– С каким сыром? С миром.

– Нет, «с сыром» [смеется]. Это хорошо, богомольцы говорят «как батюшка это правильно говорит: «С сыром изыдем»… [Поет и смеется].

* * *

1917.V.22.

Приехали к нам Женя Эрн с Ириночкой и Лидой, дочерью Вяч.И. Иванова. Мы ходили с ними в скиты. Кира заснул по дороге, я принес его сонного от самых скитов. Иван Александрович Пиуновский вместе с иеродиаконом Порфирием принес пойманных ими рыбок, одну взял себе Кира у бабушки, принес мне в ручке и, говоря «абы-аба» (=рыба) и обращая ее к себе мордочкой, очень нежно поцеловал ее. Он вообще все целует.

Мать зовет так: «Мама Аня, Мама Аня, маманя,… Аня, Анна…» Анной называет, когда не может дозваться иначе.

* * *

1917.V.26.

Вася: Ворона-грач летали-пели

Они пели, пели, пели

такую песнь,

какая есть в душе у человека.

Папа, запиши, я сочинил стих.

* * *

1917.V.31.

Мальчишки на улице Васёнка спрашивают: «Ты за какое правительство? За старое или за новое?»

Вася говорит: «За старое».

* * *

1917.VI.3.

Папа, я сочинил что:

«Музыка играет

Музыка поет

Детей забавляет,

Музыка поет».

«Папа, я веселый стих сочинил. Папа, я забавный стих сочинил».

– Какой же, веселый или забавный?

– И веселый, и забавный.

* * *

1917.VI.12.

Вася поет песнь своего сочинения, в одной рубашке, перед зеркалом:

«Ты сестрёнка,

Ты девчёнка,

Я тебя люблю».

* * *

1917.VI.15.

Васю укладывают спать. Он, по обыкновению, плакал. Я рассердился, потом ушел. Вася матери: «Если бы я знал, что вы такие недобрые, я бы у вас не родился. Я думал, вы добрые». А потом, когда мать вторично подошла к нему: «Как мне хорошо лежать». Мать: «Наконец ты понял. Ты бы родился у нас теперь?» – «Теперь бы – снова родился».

* * *

1917.VI.29.

Ночью, разговор с Васей (сегодняшний день он приобщился).

Папа, знаешь мне что кажется. Вот, когда ты говоришь «Сие есть Тело Мое», тогда Святой Дух прилета̃аает и берет просфоры и вино берет и несет на небо, а Тело Христово и Кровь Христову берет, кладет и выливает. А то, что <1 нрзб.>взял, это на другое Причастие – это делается на небесах – вино делается Кровью, а просфоры делаются Телом и тогда вот знаешь, что папа тогда на другое Причастие он берет и приносит. Это берет, а другое кладет.

– А на небесах, как ты думаешь, как делает?

– На небесах? Мне думается, что там как-нибудь взбалтывается или смешивается, Бог освящает – с кровью и телом Христовым там сбалтывается и смешивается – так и делается. И вот там взбалтывается и потом приносится.

* * *

1917.VI.29. Ночь

Вероятно, общение с Владимиром Георгиевичем Сериком в самом деле изменило мое астральное тело, о чем сам он мне и С.Н. Булгакову заявил. Служба церковная стала для меня как-то гуще и полнее, все окружающее мистичнее, во время службы и ощущаемым в своей мистичности всем существом. Словно атмосфера храма огустела и уплотнилась, и чувствуешь себя не в пустой комнате, а среди натянутых, упругих эфирных или астральных волокон. И служить стало более удовлетворения – стало бо́лее увесисто всякое литургическое движение, всякий литургический возглас. Да, вероятно, астральное тело стало развиваться у меня. Это я заметил в прошлое воскресенье и субботу, когда первый раз служил после второго посещения Серика, а теперь, в среду и четверг (28 и 29 июня) чувствую еще крепче.

Атмосфера стала в церкви крепче, вот мое ощущение. А потому и мои литургические действия получили больше уверенности и внутренней свободы.

* * *

1917.VI.29–30. 1 ч. ночи.

Вот, наконец, и прошел день моего Ангела. Утомительный день, о наступлении которого я с томительным отвращением думаю уже месяца за полтора вперед, как и вообще об имянинах, рождениях и тому подобных делах. Гости, гости, гости… Тарелки, угощения… Чаи, чаи, чаи. Как это утомительно для всех, как разбивает всю жизнь. Хочется отдохнуть, хочется сосредоточиться, хочется подумать. А вместо того звонок за звонком, посетитель за посетителем, разговоры за разговорами. Каждый посетитель сам по себе был бы и ничего; но все вместе, без отдыху, без сроку они невыносимы и порою хочется швырнуть в них какой-нибудь тарелкой или вилкой. Сердят и угощения. Семья голодает, особенно последнее время, отказывает себе решительно во всем, а тут растрачивается столько, что хватило бы вдосталь недели на 1 ½ – 2, как прибавка к нашему скудному столу. Весь этот тон имянинных дней, обедов и ужинов, пирогов за чаем завела Надежда Петровна, мать Анны. Я боролся, боролся, ругался и остался побежденным. Вышло так, что гости привыкли ходить на имянины и теперь не принимать их уже невозможно.

Кто был сегодня – запишу для памяти, хотя нужно сказать, что, вследствие войны, революций, разъездов многих, сейчас сравнительно мало гостей.

От обедни со мной пришли студенты: Зосима Васильевич Трубачев, Иван Александрович Пиуновский, Иван Алексеевич Введенский – причт нашего Красного Креста. Немного спустя пришли еще – Михаил Александрович Новоселов и Феодор Константинович Андреев.

Затем пришли Анатолий Александрович Александров с Евдокией Тарасовной, женой своей, <пропуск 1 слова> Репловская, живущая против нас, о. Павел Волков. Еще позже пришла Елизавета Егоровна Зверева с детьми Колей и Борей. Вот, кажется, и все, если не включать пришедшего снова вечером Феодора Константиновича Андреева.

Этот мещански-купеческо-буржуазный стиль имянин мне ненавистен до глубины души! Силы, время, привычки – все тратится зря, ради простой условности!

* * *

Когда почти все уже разошлись гости и остался лишь о. Павел да Елизавета Егоровна с детьми, Анна подходит ко мне (я был один, в гостиной) и говорит, что она будет собирать ужинать. Я рассердился, «дай мне хоть отдохнуть, надоели все». Анна расплакалась: «Мне жаль Елизавету Егоровну… всех гостей принимаем, а ее словно нет. Позволь ее угостить…».

Мамочка, днем еле ходишь. А сама устала до одурения, еле на ногах держишься, все сама целый день накрываешь. Этот случай, один из бесчисленного множества каждодневных, характерен для Анны: вечная заботливость как бы не огорчить, <не обидеть – ?> не забыть кого-нибудь, обделенного жизнью. Сироту и вдову не обидит моя Анна, обиженному покроет обиду, нанесенную другим.

* * *

1917.VII.7.Ночь.

Анна: «Кирочка очень любит мое шитье тискать <так. – ред. может быть: «пискать»?> и вытирать писки».

* * *

1917.VII.15.

Вчера у Кирочки появилось новое слово – «папка», – он, довольный, все твердит его, знает новые слова:

Катя, а чаще кака, например, тетя Кака – тетя Катя

на – возьми, бери

адя – камень; затем – песок, затем сахар, огурец и все твердое

ада – вода

тьха – птичка, птица

хп-ха – муха

ча – бабочка

читает: «ча, ча, ча…». Развертывает газету и читает.

* * *

Сегодня (1917.VII.15) учил свою маму петь петухом «а-па», но Анна не могла попасть в тон, и он неодобрительно говорил «н-ни».

«тьха-мама-маме-мама» = цыплята зовут свою маму, курицу.

«Приластивается», когда хочет дать ему шлепок его мама (по сообщению Анны).

ô (басом) = большой, большая, больше.

û, â (высоким голосом) – маленький, маленькая, маленькое.

мôм = церковь (изображает звон колокола).

ма (с причмокиванием) = книжка.

Весь сияет, когда скажу ему: «Будем смотреть картинки». Очень любит смотреть, сам бежит в мою комнату, лезет к шкафу, старается открыть шкаф. От отлично знает, где лежат книги и что в каких содержится, так что сам вперед объясняет каждую картинку.

Пальчом машет и пищит = «нельзя». Ни Ни Ни – хи – ха = «нельзя мухе меня кусать».

маâ = мой, моя, мое; я.

мама маâ = мама моя.

* * *

1917.VII.16.

(В день Ангела тети Юли и Люси.) Сегодня собирали в саду малину с Васей. Вася держал тарелку, и я, забравшись в ветви, обирал кусты. Васенька милым детским тоном:

– Папа, почему куры рождаются курами?

– Васенька, у людей рождаются люди, у лошадей – лошади, у кур – куры.

– А почему мы не куры?

– Если бы я с мамой были куры, то и у нас рождались бы куры. А мы люди.

– А мне хотелось бы быть не человеком.

– Кем же?

– Цыпленком.

– А может быть, чем-нибудь другим. Не хотел бы быть ланькой? (Вася больше всего из зверей любит лань.)

– Нет, ланькой не хотел бы.

– Почему же?

– Застрелили бы ланьку тогда, вот и все.

Васенька милый, совершенно детский по складу ребенок. Часто он не слушается, к сожалению подучиваемый Катей. Шалит много. Мы ссоримся. Но он умеет сейчас же помириться со мной и даже все идет как ни в чем не бывало. Злобы в нем нет, а проказ много, хотя и плохого ничего нет. Пачкается невыносимо, в песке, в глине, которую мешает с водой, лепит и т. д. в земле. Мы часто, по 3–4 раза в обед ссоримся из-за ложки, которую Вася держит всей рукой, а не пальцами. Господь послал мне милого сыночка, хотя и не очень послушного, а иногда большого грубияна, особенно с матерью.

Набирает стручков от желтой акации во дворе, каких-то стеблей, «дудок», палочек, камешков и все это за свою матроску. Игрушки валяются по всему дому, по двору, по саду, мокнут от дождя, портятся, ломаются под ногами, эта неаккуратность и небережливость меня очень сердит, но я не могу добиться иного отношения, тем более, что пример неаккуратности часто подает Катя. Вообще с Катей нет никакого сладу, она не слушается решительно никого, хитра, скрытна, умеет прятать концы проказ в воду, подбивает на всякие штуки Васю, вообще трудно с нею. Я целый день почти в раздраженном состоянии духа из-за ее проделок и непослушания.

* * *

1917.VII.21 (перепис. 1917.XI.6).

Вася: Супу, супу мне подайте

Супу, супу мне давайте.

Или так: Супу, супу вы подайте,

Супу, супу вы мне дайте.

* * *

1917.VII.22.

Читал я Васе и Кате былину о Василии Буслаеве. Вася очень хохотал и приходил в восторг.

«Васька Буслаев очень хорошо напьянился.

Я хочу напьяниться.

– Чем же напьяниться?

– Водкой очень хорошо напьяниться».

* * *

1917.VII.28.

«Папа, почему у тебя много пер?» (т. е. перьев). Вася.

* * *

1917.VIII.1.

Последнее время мы довольно часто ходим в лес по грибы, иногда с приехавшей к нам гостить сестрой моей Люсей. Вся мысль поэтому сосредоточена на грибах и лягушках, которых любит Вася и очень любит Кира и называет «капка».

Вася сегодня в лесу мне заявляет:

«Папа, кто это зря срубил деревцо?

– Какой-нибудь глупый человек».

Через некоторое время поет лягушкой:

«Папа, а ведь лягушка не дура. Она и дышит совсем как человек… какие у нее хорошенькие глазки».

Кира хватает нескольких «капок» и от восторга раздавливает в ручонке. И Вася ловит лягушек малых, а больших боится ловить.

О грибах Вася. Недавно заявил, что он больше всего любит сыроежки. А <1 нрзб.> подает мне козла: «Папа, вот мой друг. Как он называется?

– Козел, да, козлик.

Он мой друг».

* * *

1917.VIII.2.

Кира уже более недели научился слову «ак» = очисти. Даст редиску или яблоко. «Папа, ак, ак, ак», т. е. «папа, очисти, очисти…».

* * *

1917.VIII.17.

Агль-агль-а́ба = антилопа

ба́га = тигр и др.

а́ва = сова

* * *

1917.IХ.25–26. Ночь, часа 3–4 ночи. День преп. Сергия, канун св. Апостола Иоанна Богослова.

День сегодня начался хорошо. Служил в Красном Кресте, Васенька причащался. Но уже с приходом домой началось. Анна без всякой причины встретила холодно. Пришел Ф.К. Андреев, мы решили после чаю пойти к Розановым (кстати сказать, В.В. Розанов приехал в Посад с семейством). Предлагаю Анне. Не желает, «а кому обед готовить». Говорю: «придешь – приготовишь». Нет и нет. Естественно, тяжело. Постоянные упреки и попреки, что с ней не хожу, что я оставляю ее одну. А чуть спутаешься, всегда найдутся мнимые или действительные причины сказать нет, всегда. Хорошо, пошли с Васей и Ф.К. Андреевым. Нас довел до Розановых и приехавший сюда на несколько дней Стоян Николаевич Петков, едущий в Смоленскую губернию на урок. У Розанова просидели часов до 5–5½. Приходим домой, обедаем (остальные без нас пообедали согласно условию). Анна еле отвечает на вопросы, а то и вовсе не отвечает. После обеда обычные упреки: «Ты со мною не разговариваешь». Стал петь и танцевать с детьми, до чая. Сначала все пели хорошо, потом Нина нарочно попискала на Киру, задравши подол, описькала всего. Затем задирала несколько раз, царапала, бедный мальчик плакал: «Мама, тетя бо-о!» Наконец, она опять сильно его задела, а Катерина Петровна хлопнула ее раз. Нина разревелась. Анна, не обращая внимания на плачущего Киру, берет на руки Нину и ласкает.

Васенька подходит с таинственным видом ко мне, когда я был в другой комнате: «Папа, я тебе скажу секрет. Только чтобы мама и тетя Катя не слышали…».

– Скажи, папа, почему мама не обращает внимания на Киру, хотя его обидела Ниночка, а Ниночка сама же виновата, и мама ее ласкает?..

Потом дети пошли ужинать в кухню, а я занялся книгами в кабинете. Вдруг слышу отчасти плач Васи и возглас Анны. Видно, что Анна наказывает Васю, он кричит: «я не могу есть», – а Анна: «Нет, ты съешь!» Хлопки, крики, беснование какое-то. Я рассердился, хлопнул у себя дверью и закричал, чтобы успокоились. Но потом пошло еще хуже, Анна вытащила Васеньку в коридор темный, холодный и хотела выгнать на улицу. Что́ с нею делается, не понимаю. Грязище, холодище, темнота (9 ч. вечера, если не более) и ребенка запугивают до исступления и истерики. Я вышел. Оказалось, что вся история вышла из-за того, что Вася просил Анну нарезать ему картофельную брачёну тонко, а Анна нарезала толсто, он отказался есть. Но Вася, во-первых, только что обедал и есть не хотел, а кроме того, был сердит на мать за обиду и несправедливость к Кире. Я взял Васю к себе, но сердился на него и причем успокоил. Но в неправстве Анна забыла о Кире, и бедный мальчик в истерии и слезах метался по темной гостиной. Взял их обоих к себе, успокоил и, не напоив чаем, чтобы не приводить в столовую, уложил спать у себя в кабинете. Сейчас оба они спят у меня на тахте, а мне приходится бодрствовать всю ночь, потому что спать лечь негде, а оставить детей одних нельзя. Было ужасно холодно. Я затопил железку, разжегши ее с большим трудом. Но она надымила, пришлось дым вытягивать, стало опять холодно.

Я был и есмь гневен на Анну, на устроительницу всех раздражений. Надежду Петровну – своим вечно недовольным тоном. Выйдя из себя, я кричал сам с собою – и правда, я устал от вечных неприятностей – и выругался черным словом. А потом испугался. Вдруг слышу крик женский. Я бросился в столовую, думая, что это Анна, но оказалось, что не Анна, а на улице о. Александр отворил подъезд. Оказалось, какая-то странница, по ее объяснениям, упала и просится на ночлег. Мне она показалась подозрительной, ее крики были чересчур громки и демонстративны для падения – получалось, что эта странница не с добрыми намерениями желает войти в дом и для того подстроила сцену падения и криков. М<ожет> б<ыть>, я ошибаюсь – мне звучат и слова «или нищ прииде ко Мне и предзрех его», но и в то же время было сознание, что что-то неладно и не попущением ли эта странница за мое черное слово. Просил Господа прощения за слово. И вот мы – мои два сына и я – в кабинете, холодном, и я не знаю, как лечь спать.

* * *

1917.Х.20.

Кира сочинил стихи:

«Батя мо́ма

Тятя дома».

* * *

1917.ХI.2.

Вася: Папа, я тебе – пиши скорее, я тебе стих скажу, я сочинил, а то забуду:

Ах ты ночь, могу́ча,

Ах ты ночь, темна́,

Ты бы была тогда хороша

Если бы ты была не темна.

Эти стихи Вася сочинил ночью, когда шел домой из дома Ф.К. Андреева, где был с матерью и со всеми в гостях у его родственницы прислуги Александры Федоровны.

* * *

1917.ХI.5. Воскресенье, вечер. Сергиев Посад.

Словарь Киры.

Меня называет «Пфя́ (Павел), папу́лька».

Анну – «Аня, Анета, мамулька, мама, Аня».

Бо_льня = больно («ль» еле слышно).

Мека бо_льня = мышке больно (Анна слепила из воска мышь, а Кира оторвал ей хвост и сказал: «мека бо_льня»).

Себя стал называть с 26-го октября 1917 г., в четверг: Кыля (Кира), но называет так не всегда, чаще же он называет себя «Тятя мня» (маленький тятя), в противоположность Васе «Тятя ô». Нину называет «Тятя Ниня», «Итиця Нина» (сестрица), а Катю – «Катя». Дядю Саню называет «Дедя â (а-а)» или «Дедя Сеня».

Бабушку называет «Баба Надя», а другую «Баба Оля» и «Итиця баба Оля».

Брат – «Батка».

Кира разбирается в отношениях родства – знает, кто ему брат, сестра и т. д.

«Оль» – пойдем.

«Атё» – еще.

«Тётя Гедя» – тетя Вера (Андреева).

«Тетя Уния» – тетя Люся.

«Дедя Адель» – дядя Андрей.

«Дедя Коля» – дядя Коля.

«Ага́ди» = в Петрограде.

Уткаâа = утка.

акыть = открыть (т. е. открой) (неопр. накл. вм<есто> повелительн.)

мôная = можно

п^hять = считает так: «п^hять, п^hять, п^hять»

у́да = сюда

бу́дя = будет! (довольно)

тут^hана = турухтана (требует книгу Гаане «Происхождение животного мира», где есть рисунок турухтана)

але́нь = олень

попка = попугай

мыка = мышка

ча = читать, читает

ме́дик = медведик (плюшевый медведь, привезенный мною когда-то Васе)

оп^hять = опять

но́ма = много

неть = нет

бе́на, тцёна = белый, черный

баба г_ыга = баба яга

ок^ьо = окно, в окно

п^hету = печь

оггь = волк

ха = кошка

дам = дам (дай же мне за <1 нрзб.>, Кира – «Дам»)

меня = милый

мот^hаня = молоток

Дедя Мо́са = дядя Мороз

у́га = зверь

бака́ня = бумага

дуна́на = другой

Дедя туку́н = ночной сторож, дедя стукнул (им пугали Киру, когда он не спал)

Дедя т^hукатун – дедя стукач (им пугали Киру, когда он не спал)

ўа = коза

дим = дым

Āдя = вилка

῾Адя = заднюшка

Άдя = карандаш

ак = очини (краткая форма), отрежь, очисти

ак-ак = более новая форма

у́ка = рука

* * *

1917.ХI.7.

«Тань-нет», т. е. встань – нет, не вставай.

Кира все время твердит, что он «маме дочка, а папе – сынок».

* * *

1917.ХI.14. Сергиев Посад

Сегодня вечером дома у нас сидели Розанов Василий Васильевич и Варвара Дмитриевна, которая, кстати сказать, все определеннее мне нравится после прежнего, столь же определенного неприятного впечатления. Вертелись тут же и дети. Розановых, всюду спотыкающихся и все забывающих, пошли провожать о. Александр и, по моему настоянию, Анна. А я остался укладывать детей. Долго не засыпали они; я пел им множество песен – тех песен, которые пел в детстве из Сборника «Гусельки»: «Кукушка», «Солнышко заходит», «Когда солнце утомится», «Как цвели все цветочки» и т. п. с разными вариациями и импровизациями, как всегда пою детям.

Потом мы стали вспоминать с Васей, что я ему помногу певал, когда он был маленьким – ходил с ним ночьми и пел, пел без конца. Вася спросил, что именно, и стал просить спеть ему то, детское. Я ему ответил, что больше всего пел я

«Взойду ли на гору высокую

Узрю ли бездну глубокую»

и предложил спеть.

«Нет, папа, ты ведь будешь петь, что ты взойдешь, а я заплачу…».

– Ну, не надо.

«А что́ еще пел?»

– Пел «Ночью в колыбель младенца

Месяц луч свой заронил…»,

только ты не любил этой песни и плакал, когда я доходил до последних стихов:

«В сад гулять не выйдет няня

И дитя не поведет».

«Да, папа. А потом стал немного привыкать. Лучше не пой конца».

Я спел «Ночью в колыбель младенца».

«А еще что, папа?»

– Спи, Вася, сочинял и пел.

«Что сочинял?» – Всякие песни.

– «Спой, папа».

Я стал что-то набирать и петь. Последние слова мои были: «Спи, моя почка». Вася стал смеяться: «Можно подумать, что почка, которая в пузике». Я объяснил, что почка древесная. «А могут подумать».

«А у тебя, папа, эти песни все записаны?»

– Нет, Васенька, не записаны.

«Запиши непременно, папа».

– Разве тебе очень нравятся такие песни?

«Нравятся, только “почка” не нравится.

Папа, если ты меня любишь, запиши…»

Детишки с трудом угомонились и заснули.

А я вот сел исполнять желание Васино. Что же пел я Ваську?

Приблизительно что-то вроде таких, по напеву гласов церковных:

Спи, мой маленький Васенька,

Спи, мой сыночек маленький.

Сын мой, мальчик хорошенький,

Спи, мое солнышко.

Спи, моя звездочка ясная,

Спи, звездочка утренняя,

Спи, моя веточка зеленая,

Спи, листочек клейкий.

Спи, цветочек мой ранненький,

Спи, незабудочка,

Спи, птичка миленькая-миленькая,

Спи, ланька мягкая.

Спи, жучок золотистенький,

Спи, родимый мальчик.

Закрой глазки, мой миленький,

Закрой глазки, жавроночек,

Жавороночек звонко-голосистый,

Закрой глазки и спи скорей,

Спи скорей, дитятко желанное,

Дитятко долго-долго жданное,

Спи, мое дитятко долгожданное,

Дитятко, Богом данное.

Уж ты мой мальчик малюсенький,

Спи крепким сном скорей.

В таком роде пел я Васёночку долго-долго.

А иногда пел про весну:

Скоро придет весна теплая,

Солнышко поцелует веточки,

Распустятся почечки,

Пробьется из земли травка зеленая,

Выскочат из земли цветочки милые,

Выползут букашечки.

Полетят по воздуху бабочки бархатные,

Запоют птички.

Наступит май теплый –

И с жучками и птичками и веточками

и зелеными ростками

родится наш Васенька.

Часто пел я Васюшке без слов – одним голосом или 2–3 повторяющиеся слова – на мотив то септета или отрывков из симфонии Бетховена, то балета из «Артемиды» Глюка (под этот мотив Васенька особенно живо засыпал), то сонату Моцарта, то церковных напевов, то, наконец, импровизируя что-нибудь в духе классической музыки.

* * *

+

дядя вася. милай. плижай к нам скалей. я тибя цылю и я любю с сильна. я тибе сказку напишу я видавал в. в поле цветочек. весной. зеленая ножка. гласок. голубой. бабушка плачит. а оттого. ты. ана плачыт оттого. ана что что. ты. не плеизчнеш. Вася Флоренскай.

я научылся чытать

Цылю. чочо. Олю.

19 ноебля 1917 года.

Это письмо, предназначенное «дяде Васе», мой Вася просил меня переписать ему «на память», «когда я выросту большой, мне будет интересно».

Священник Павел Флоренский

1917.XI.17.

День преп. Никона Радонежского

* * *

1917.ХI.25. Ночь, 12 часов.

Кирочка, проснувшись.

Йеба ô (большая рыба)

у̃отка (утка)

глаз (рисунок)

* * *

1917.ХI.27.

Васёнку (возле меня и Василия Васильевича Розанова) мама: «Папа не пойдет туда, он пойдет по своим делам». – «Куда?» Мама: «На районное собрание». Вася: «Район мух! Что там делает мух?» (спутал «районный» и «рой»). Бабушка: «То Вася, рой пчел, а то район».

Кира называет Васю «Ватя».

* * *

1917.ХII.5.

Вася: «Живу я на свете

Земля хорошо

И солнце светит

в небесах больших

И звезды растут в небесах

Словно как свечи».

Интересны здесь неточные рифмы: свет – светит, хороша – больших.

* * *

1917.ХII.7.

Васёнок, когда ему было месяцев около семи, вытягивал к свету, к лампаде, к лампе губки клювиком и издавал звук

p^c, p^c, p^c (латинская буква)

т. е. р с придыханием (вроде ph, ph, ph).

* * *

1917.XII.8.

«Папа, сидэ́сь» = садись (сидеть – сидесь)

када́ст = карандаш

бака́на = бумага

С этою «бака́на» и «кадась» Кира не дает мне ни отдыха, ни <срока – ?>. Все требует корректурных гранок для рисования и таскает отовсюду карандаши, особенно из моего кармана, где хранится его любимый, желтый.

«Папа, сесь» (= сядь).

* * *

1917.XII.9.

За чаем, кажется, Васёк: «Папа, тебе сколько лет?»

– Тридцать четыре.

– А бабушке больше сорока́ лет, кто же старше?

– Я.

– Какой же ты глупый, папа; что больше, 34 или 40!

Весь этот разговор вышел по поводу того, что Анна в чем-то сослалась на бабушку, а я усумнился в правильности.

* * *

1917.ХII.9.

Кира хочет прийти ко мне, его не пускают. Он плачет. Потом он вырывается.

Я: «Кира, ты зачем?

– За бэком.

– Каким “бэком”?

Бэк, бэк…»

Я дал ему разные картины, но он все недоволен и сердито от них отказывается и твердит: «бэк». «Кира, я не понимаю: что такое “бэк”? Бык?»

– Барана.

– А!

Я сообразил, что это «Басни» Крылова, где изображен барашек (бэ-э...) около волка. Эта картинка очень поразила Киру и он жалел барашка и волновался за него.

* * *

1917.ХII.16.

Кирочка придумал рифму:

«Мамо́ся – блося»,

т. е. «мама – блоха» и много-много раз твердил ее и хохотал довольный.

И еще придумал дразнилку:

«Вася – пара́ся»,

т. е. «Вася – поросёнок».

* * *

1917.ХII.27.

Вася: «Папочка, знаешь, мне некоторые слова кажутся. Буржуй – это как будто такая трубочка крутится. А бунт – кажется такое лицо надутое, круглое.

Учахуся [из тропаря Рождеству Христову] – ты знаешь, что кажется – кх, кх – вроде, кажется, вроде чихания».

* * *

1918.I. Нач<ало> месяца.

Кирилл дразнит Васю:

«Васю́ська – сломана гадню́ська» (т. е. заднюшка).

* * *

1918.I.11.

Встали сегодня с Васей рано. Вася:

«Папа, запиши за мной хороший стих:

Первая часть

Мы будем венчаться

Идем мы венчаться

Под венцом мы там будем стоять

Нас будут поздравлять

в церкви, на улице

Толпа к нам народу будет лезть.

Вторая часть

У нас будут дети сыпаться

как град Божий с неба

голубого неба».

Конец

Тут, папа, две части в этом стихе, знаешь?

Этот стих Вася мне говорил как-то с неделю тому назад, но я не успел записать его тогда, самому Васе он очень нравится.

* * *

1918.I.31.

День рождения Анны (родилась часов в 5 пополудни на хуторе в Кутловых Борках, когда за ее матерью приехали на свадьбу ее племянник или племянница, а Над. Петр. скорее спешила отделаться с утками, щипала их – чтобы уехать).

А принимала Анну, как и ее братьев, бабка – простая деревенская – по прозванию «Прусачиха»; один только о. Александр «акушерком». Эта бабка Прусачиха увидала, что Над. Петр. раскраснелась – хотела ее умыть, чтобы не сглазили, но неизвестно, удалось ли ее умыть или пришлось умывать Анну. Анну ждала мать месяцем позже; у нее уже не было месяц месячных; приехала «тетя Варя» и сообщила о пожаре. Над. Петр. заплакала – у нее пошла кровь. Поэтому и подумали, что это нормальное течение, но Анна «уже там у нее сидела».

* * *

Кирочке я пою: «Там вдали за рекой

раздается порой

куку, куку…

Это птичка кричит…

– Нет, папа, не птичка, а кукушка».

И так он поправляет меня всякий раз, когда пою эту песню, и не успокаивается, пока не скажу: «Это кукушка кричит…».

* * *

Сегодня ходил с матерью, бабушкой и Васей в Троицкий собор служить молебен преподобному об освобождении дяди Коли от солдатчины. По дороге Васёк разговаривал с Кирой. Кира: «Вася не разговаривай: на улице нельзя разговаривать».

Вчера на имянины Васи, его я брал в церковь причащаться. Кира: «Папуленька, тепло, гулять можно. И я хочу бом (т. е. в церковь)».

* * *

Засыпает он обязательно с матерью. Сегодня Анна поднесла во время укладывания загнутый палец к своему рту. Кира: «Мама, зачем сосешь палец?»

* * *

Ему очень хочется видеть бабу-ягу. Все картинки смотрит, во всех видах ее. Отлично помнит сказки, рассказы и дом. Любит слушать сказки о мачехе, но очень ее боится, и пугается, пугает других «мамкой».

«Мама, кази» (= покажи).

* * *

1918.II.2.

Вася.

Я вижу

В полночь я усыпленный весь дремотой

И я стою. Я вижу пред собою.

* * *

1918.II.9.

Несколько раз Васюшка смеялся, когда Кира говорил слово какулька. Теперь у него, вот уже с неделю, м<ожет> б<ыть> отчасти из-за Васиного смеха появилось копроламическое стремление – говорить слово какулька – кстати и некстати. Говорит по многу раз в день, что производит на меня и на мать тяжелое впечатление. Уже и Вася теперь смущен и не смеется, но Киру не удержишь.

* * *

1918.II.9.

В 3 часа 55 минут или, б<ыть> м<ожет>, 3 часа 57 минут пополуночи, т. е. под утро, с 7-го на 8-е число февраля месяца сего 1918-го года родилась у нас дочка, пока безымяночка. Событие это произошло следующим образом. Анна несколько раз говорила мне: «Васенька родился 21-го, Кира – 14-го, а детке третьей наверно придется родиться 7-го». Но, несмотря на это заявление, она сама не ждала так скоро ребенка. Собиралась говеть, но говеть все откладывалось. Наконец стала говеть 6-го и 7-го, 7-го исповедалась.

У меня, по обычаю, весь день отнимали посетители. В частности, 7-го были: – все утро – студент Протопопов, потом Александровы (Анат. Александр. и Евдокия Тарасовна). Приехала к нам Наталия Александровна Киселева и была со своею крестницею Шурою.

Анна после исповеди сидела с гостями. Когда Александровы ушли, прилегла к Кире, который распищался и требовал к себе внимания. Вася лег очень поздно и долго не спал. Наконец, я простился с Наталией Александровной, она легла спать, а я сел, после 12-ти уже, за работу. Прихожу зачем-то в спальню – это было в 12 ½ часов, Анна говорит, что ей неможется и что, быть может, она очень устала и быть может – и хочет родиться детка. На мой вопрос, не надо ли везти в больницу, она ответила, что пока подождет – может, пройдет и так – т. е. пройдут схватки, которые начались. Накрыл ее потеплее и ушел к себе.

Но, придя к ней снова, через полчаса, я увидел, что схватки участились и что, по-видимому, дело серьезное. Но как быть с больницей? Извозчиков теперь – в 1 час ночи – уже нет. Анна собиралась было идти пешком, но это, конечно, было немыслимо, тем более что земская больница весьма далеко. Решили попробовать дождаться утра. Но схватки участились, Анна захотела или ехать или идти во что бы то ни стало. Я поговорил было ранее с о. Александром, он сказал, что извозчика найти нельзя. Теперь мама, т. е. Над. Петр. Гиацинтова, которой я сказал о положении дела, заявила: «Бог знает что!», т. е. как можно идти пешком, и разбудила о. Александра, сказав ему идти за извозчиком. О. Александр сходил, в 1 ½ часа пополуночи, но, конечно, тщетно. Вернулся он к 2-м часам, Анна решила идти во что бы то ни стало, оделась. Тогда я стал настаивать, что повезу ее на салазках. Она противилась, но я настоял. Ко мне тут присоединился о. Александр. Анна очень торопила – боялась, что родится ребенок на дороге.

Наталия Александровна разбудилась, не пускала Анну, говоря, что примет ребенка и останется с нами дней пять, пока нужна будет, но что ехать никак нельзя, ибо шейка матки уже сократилась. Анна не соглашалась оставаться дома. На салазки положили подушку красную с моего дивана, взяли плэд и повезли Анну кругом Лавры. Почти бежали, очень торопились и Анна подторапливала, было морозно и я совсем задыхался. Привезли, страшно усталые, по крайней мере, я себя чувствовал таковым. Анне сейчас же поставили клизму, схватки все учащались, и приготовили ванну. Акушерка сказала нам, что ждать нечего, но что роды будут очень скоро.

Мы ушли, по дороге говорили с о. Александром о Катерине Петровне, жене его, и Надежде Петровне Гиацинтовой – о их обидчивости и неуживчивости. Прихожу. Кирочка кричит вовсю «где мамулька, где папулька?» У Васи расстройство желудка, тошнота, головная боль – одним словом, полное расстройство семейных дел. Всю ночь провозился я с ними – рассказывал сказки и старался утешить. Да. Когда мы позвонили, выскочила в коридор на мороз Нат. Александровна – взвизгивает, кричит, «!ну что?» Сказали: «Успели довезти». – «Ну, слава Богу, слава Богу! Царю Небесный…».

* * *

1918.III.11–12. Глубокой ночью.

<1 нрзб.> детки мои.

Мои милые, мои милые, мои милые. О мои детки – мои Вася, Кира – пока все еще не Оля. Я раздражаю Вас и сержусь, а вы сердце меня – простите меня, мои родные. Мое сердце обливается кровью, о как я вас люблю. Простите меня, что должен вам. Но и попускать вам нельзя.

* * *

Владимир Иванович Флоренский † …-го октября 1917 года в Москве, погребен в Алексеевском м<онасты>ре (по 2-му разряду). Сводный брат отца моего.

Убит в Киеве митрополит Владимир. Внутренне я мало знал его и не могу сказать, что любил. Но внешне он не был ничто в моей жизни. Это при нем ведь я попал в тюрьму и, мне думается, с его стороны было великодушием после сего случая, как и после ругательной критики в «Московских ведомостях» на мой «Вопль крови» – не изгнать меня из Академии, мало того, – впоследствии утвердить меня, как исправляющего должность доцентом. По его же разрешению рукоположен я Преосв. Феодором – опять митр. Владимир мог бы придраться и помешать из-за вышеупомянутого случая. Его же подпись – под моей ставленнической грамотой. Имел однажды я с ним и личный разговор – по поводу моего назначения в село Благовещенское. Это назначение не состоялось, вопреки моим стараниям и стараниям Преосв. Феодора, и слава Богу. Было бы очень худо мне быть в селе, и особенно в таком, как Благовещенское, с его отнюдь не деревенскими крестьянами. Не знаю, сознательно ли, или бессознательно, служа воле Божией, митр. Владимир не устроил меня в Благовещенском, несмотря на мое наивно-просительное письмо, несмотря на все хлопоты; он резко не отказывал, а вел восточную политику; м. б. он боялся, что я в селе буду проповедовать социализм? Так ли, иначе ли, вижу в этом неназначении явную благую волю Божию. (Антоний Еп. (Фл.) тоже не одобрял мне быть в селе.) Митр. Владимир почему-то запомнил меня и в Петрограде, в разговоре с М.П. Бертенсон высказал свое мнение обо мне – см. письмо Бертенсон.

Что же я́ думаю об убиенном митрополите? Мне казался он не мудрым и не тонким, вообще мало духовным. Но в том, что считал убеждениями своими, был он тверд: его борьба с Распутиным, его письмо о социалистах чуть ни пред революцией, его перевод за собою тех, кого он считал <1 нрзб.> – Восторгова, Айвазова и пр. Теперь он зверски убит – чуть не своими же монахами. Господь да примет его душу в свои обители!

Мои отношения к нему выразились еще в двух случаях: когда я напечатал «К почести вышнего звания», то несомненно эта статья и письма о. Серапиона должны были задеть его, но он не обиделся или, по крайней мере, не выказал своей обиды.

Вот почему, когда был поднят вопрос о его докторстве, я с самого начала стоял за, руководясь в душе чувством благодарности, а в уме – считая, что такое докторство дается ему не как ученому, а лишь как митрополиту Петроградскому и общественному деятелю. Сколько тогда было неприятностей из-за этого докторства! Преосв. Феодора и митр. Владимира, и членов Совета, и, в частности, меня сколько и сколько ругали за это действие! Но теперь, задним числом, я не только не раскаиваюсь в нем, но и рад, что оно состоялось – моя совесть чиста пред † митрополитом, но не была бы чиста, если бы я сказал «нет» на предложение Преосв. Феодора или кого бы то ни было, от кого оно исходило.

Володя Троицкий (Влад. Семенович) † в конце июня, 26-го 1916-го года, под Барановичами, в бою. В списках убитых и раненых его нет и подробностей о смерти его не имеется. Был убит на 2-й день сражения под Барановичами. Раньше он был солдатом в 5-м киевском гренадерском полку, потом был произведен в прапорщики в том же полку. Он был с самого начала войны, 1-го сентября 1914 года он прибыл в Москву контуженный. С 1-го окт<ября> по середину февраля он жил в Москве. Потом поехал на фронт и был там до самого конца. Но когда его разжаловали – «не знаю», разжаловали же за то, что его рота отказалась идти в атаку. Потом он был переведен в Остролепский полк. Умер солдатом. Некролога о нем не было.

Володя Ильинский (Влад. Александрович), † 24 февраля 1917-го года²⁶⁹, 1887. Некролог его был в «Костр<омских> Епарх<иальных> Вед<омостях>», служил в Костроме, в Епарх<иальном> уч<илище>, в Сем<инарии> и в гимназии мужской.

Володя Эрн (Владимир Францевич), † 1917-го года.

Хоронили в день Нечаянной Радости.

Владимир Александрович Кожевников † июля 1917-го года.

* * *

1918.IV.4.

Васюшка родился в 4 часа и Оля – тоже в 4 часа, а Кира – в 12. Вася – «Початышек», Кира – «Серёдышек», Оля – «Поскрёбышек». Так называют они себя, взяли же эти названия из сказки – из рассказа «Лиса Патрикеевна».

Вася говорит, что он тоже Серёдышек: «Я чувствую, что у вас была детка еще до меня, но вы не говорите, потому что я буду плакать», – говорит он матери.

* * *

Оля. Принимала Олю Мария Матвеевна, акушерка в земской больнице; прислуживала няня Паша. Родилась Оля очень быстро, легко. Родилась очень некрасивая, по словам Анны. Чертами лица была похожа «на Флоренских», а собственно – на мать мою Ольгу Павловну Флоренскую: выдавалась верхняя губа, большие глаза, острый подбородок, покатый лоб, ушные мочки не приросшие. Ручки очень маленькие, «как у куколки», а пальцы похожи на мои – выгнутые и немножко в сторону. Черные волосенки (Анна). «Она меня обрадовала своими черными волосёнками и большими глазами.

В больнице Оля молчала все время, даже когда мыли ее, так что удивлялись ее спокойствию. Может быть, она молчала от слабости, но я видела в этом ее кротость, потому что мне хочется, чтобы она была тихонькая, кротенькая».

Утром, в 11 часов пришел в больницу о. Александр (Гиацинтов) (а я возился с детьми всю ночь и потому под утро мы все проспали) и принес цветок, что родилась дочка. Потом пошел я. Потом стали ходить с Васей, каждый день, один же раз привез я и Кирочку на салазках. За Анной с девочкой поехали с Васей и Кирой, и Кира говорил: «Я привез Олечку». Привезли 14-го февраля, к вечернему чаю, как и просила Анна.

Молитву давал я Анне на тот же день, 8-го февраля. Попросили и лежавшие там женщины – поэтому я дал им молитву в одно из следующих посещений... – Имя давал в четверг, вечером, дома уже, 15-го февраля. Крестили Олю 27-го, дома, вечером. Крестная мать была Мария Иосифовна Фудель, дочь протоиерея о. Иосифа Фуделя, крестным отцом записали Василия Мих. Гиацинтова, а держал Олю наш Васёнок.

Имя Ольга пожелала дать девочке Анна. Воцерковлял Олю я в церкви Красного Креста – 20 марта, во вторник (?), ходили в церковь с Кирой, Васей и, конечно, Анной. Первый раз причащал я Олю на Благовещение, 25-го марта, вместе с Анной, Кирой и Васей.

Теперь Оля умеет смеяться, смеялась уже на 40-й день. Смеется только утром.

* * *

1918.IV.6. Ночь. После службы Похвалы Богоматери и посещения В.В. Розанова.

Бедные мои, бедные мои, бедные мои дети! По грехам нас, негодных, какие времена переживаете вы! Голубчики мои, малые птенцы. Что ни день, то вести и события одно хуже другого. Нет у нас ни защитника – отца, царя нашего; нет и матери Родины. Народ все испоганенный – гнусно и глядеть на него. Господи, негодяй на негодяе, висельник на висельнике – наши соотечественники, все мы. И все злобятся, раздражены, кусаются, как голодные собаки. Дети мои милые! Еле-еле живем мы, Господу содействующу, почти впроголодь, и это ведь уже сколько времени. Силы всех истощены, никаких денег не хватает. Но все бы ничего. Не знаешь, что будет завтрашний день, жалованья нет, да и сил нет работать, что делаешь – делаешь через силу, вымучиваешь из себя и невесть что выходит. Обессиленный, раздраженный, изнервничавшийся – раздражаешься от дум, от впечатлений еще хуже. Вы бедные, растете в атмосфере свары и брани, раздражения и злобы, порывов бешенства и уныния. Вы раздражаете, нервничаете, впитываете своими сердечками отравленный воздух нынешней России. А мы, старшие, на вас же, бедных, сердимся, на вас же раздражаемся, на вас же выходим из себя – и часто несправедливо даже, или почти несправедливо. Голубчики мои, простите нас: мы устали – от недоедания, не имея вот уже целый год прислуги, слыша тревожные вести, видя насилие и гнет, какого никогда еще не было на Руси, бесправие беспримерное, чувствуя себя ежеминутно в руках разбойничьих, в руках шайки грабителей, негодяев, клятвопреступников и безбожников.

О мои милые, простите, добрая, кроткая, как Ангел, мама, – и она уже потеряла равновесие, бесконечно устала и физически и нравственно раздражается. А уж если мама ваша раздражается, значит действительно худо нам жить. И я же, вдобавок, еще обижаю нашу милую маму.

О, Господи, что творится. Ныне служили Божией Матери. Да поможет Пречистая вам сохраниться, не ожесточив сердечек своих, не запомнив наших раздражений. Голубчики, простите меня, простите нас, Ангелы, Богом нам посланные. Для Вас только и стараемся, для Вас только и живем, мои детки; из-за вас и о вас волнуемся и терзаемся – и на вас же все это отражается, вам же за вас достается. Отпустите же души наши с миром ко Господу – не поминайте лихом нас, все делающих ради вас же. Милые детки мои! Вася, Кира и Оля!

* * *

1918.IV.22.

Вася: Я сочинил стишок:

Шинчию́, шинчию́ –

Ты понимаешь, что я говорю?

* * *

1918.V.7 Серг<иев> Пос<ад>

Я живу на свете

Меж других людей.

Мне нередко приходится видеть

печальные похороны других людей.

Я видела, как в могилу

клали богатырей.

Всё плачи, всё рёвы слышались мне там.

Лишь молча я стояла

на розовых кустах.

* * *

1918.V.28.

Как-то Вася:

«Мама, папа куда пошел?»

– На Совет [т. е. в Академию].

«А как же в церкви поют:

“Аще блажен муж,

иже не иде на совет”?»

* * *

1918.VI.12–13. Москва. Ночь.

Эти дни провел в Москве… Ночь, после приготовления к службе. Уехал еле <4 нрзб.> не смогу. Грустно – Васюшку <3 нрзб.> провоженние С.А. Голованенко. Милый мальчик, как я люблю тебя, мой мальчик. Милый мой первенец, как люблю тебя и как мало с тобою. А мама твоя должна в Посад. Кирочка и Оленька там же. Где-то вы, мои милые. Все мы врозь, все разброжены <нрзб. 1 предл.> со стороны рваными башмаками.

Бедные. Господи, помоги же <нрзб. 1 предл.> и всех наших.

<На обороте: «Лихачев. У С.Н-ча бу<дет – ?> лекция о Бухареве>.

* * *

1918.VI.18.

Вася:

– Папа, две вещи ты можешь записать?

Какие?

«Когда я буду в Москве играть, то у меня будет эллинская застава. Эллинская застава…, когда я буду играть. А еще, когда будешь ложиться, переложи меня к себе. Этого записывать не надо. Можешь переложить?»

* * *

1918.VI.18.

Вася худой – одни кости. Нервный, до последней степени. Плачет ежеминутно. Плачет и плачет и начинает впадать в истерику из-за всего. Скучает. Тоскует. Бедная птичка моя, сердце мое дорогое. И мое сердце сжимается от боли, когда я вижу его торчащие лопатки. Голодно. Тяжелые впечатления; все сердятся, раздражаются, ворчат, огрызаются. Что делать? Господи, помоги.

* * *

1918.VII.14.

Сегодня Кирочка рассказывает что-то матери о Марии Иосифовне Фудель. Аня его что-то спросила, а он говорит:

Ну уж нет,

Красавица моя!

* * *

1918.VII.16.

Вася: Имянины

Имянины воробей

* * *

1918.VIII.6. Преображение Господне. Ночь.

Милые мои. Как трудно, почти невыносимо живется. И если бы не явно милующая Десница Господня, мы давно погибли бы. Голод настоящий господствует; но то один, то другой знакомый, друг, родственник пришлет, добудет чего-нибудь – и так изо дня в день ведется хозяйство, несмотря на постоянных посетителей, несмотря на бесчисленных гостей и необходимость, хотя и самого убогого, угощения их. Господь милует нас и живет во мне и вера и непоколебимая надежда на Его милостивую помощь – м<ожет> б<ыть> ради Вас, мои детки. Но мы-то сами ужасны. Все раздражены, сердятся ежесекундно, еще немного – и люди возненавидят друг друга. Все ругаются, негодуют, осуждают. Постоянные случаи тревожат душу. Вот ходят слухи, что китайцы под Петроградом воруют детей и съедают, так что в стороне от больших дорог прямо опасно быть детям – это известие привезла сегодня из Петроградской губ<ернии> Надя Розанова, дочь Вас. Вас. Розанова.

Вам, моим птенчикам, даже есть нет вволю, белого хлеба, яйцо, масло, мяса ничего нет, а уж о лакомствах и говорить нечего, если не считать зеленых яблок – двух счетом, купленных сегодня мамою Вам за 85 к. – таких, каких прежде ни за что не позволили бы есть Вам, – да еще трех таких же, подаренных Соф. Сергеевной Тучковой, рожд<енной> граф<ини> Татищевой, настоятельницы Красного Креста. Трудно жить и вас, бедные, за все ругаем, вы без призора, т. к. на бедной маме и бабушке вся черная работа – кухня, уборка, стирка, топка печи и т. д. и т. д. и все, замученные слухами, мыслями, ожиданиями, лишениями, раздражительностию, сердятся, никому слова не скажи, и все валится на вас, беззащитных, милых, вы же, словно на грех, никого не слушаетесь, шалите, скучаете. Особенно Васенька. Кира находит себе всюду интересы, Вася же ноет и не знает, что ему с собою делать, и ищет каких-ниб<удь> необыкновенных впечатлений – приборов по преимуществу или людей.

Бедные вы мои. Нет у вас сверстников и скучно вам, а мы, старшие, не занимаемся вами, усталые, раздраженные, с заботою на сердце и в голове. Помилуй, Господи, детей моих, бесценных ангелов моих, прилетевших ко мне.

На Васеньку я кричу, ругаюсь, замахиваюсь. Он пугается, а через ¼ мин. делает то же, и я снова, только что поцеловав его, сержусь на него.

Олечка лежит целыми днями или одна, или почти одна – некому смотреть за нею, бедная девочка. Одно, слава Богу, у Олечки сравнительно лучший желудок, нежели у других, и особенно жаловаться на него не приходится.

Надо бы начать ее прикармливать. Но только мы то достаем, то нет и потому трудно начинать прикармливать – она будет голодать. А молока, кроме исключительных случаев, достать мы должны в неделю по ½ четверти (по 8 р. четверть), но Анне не хватает.

Дети мои, чтобы вам понятнее было тяжелое наше состояние, запишу для Вас цены на разные продукты в настоящее время в Посаде:

Молоко – мы берем у Хвостовых за 8 р. четверть, в деревне берут даже по 10 р. за четверть.

Картофель – 60 р. мера, теперь будто есть за 20 р. мера, но надо становиться в очередь с 2 ч. ночи, чтобы получить 1 четверку (¼ четверти).

Яйцо – 10–11 р. десяток.

Соль – простая, кухонная – 25 к. фунт (а в Саратове или Симбирске 2 р.).

Масло сливочное – от 16 ½ р. до 23, но и то получить очень трудно.

Масло постное – 7 р. 50 к. фунт.

Творог – 4 р. фунт

Сметана – 6 р. фунт

Мука ржаная – 350 р. пуд (пшеничной муки нет вовсе).

Овес – 60 р. пуд.

Чай – по карточкам – 20 р. фунт, а так 32 р.

Сахар – 28 р. фунт.

Хлеба куски, полученные и продаваемые нищими, – 5 р. фунт.

Керосин – 60 к. фунт.

Яблоки – зеленые, мелкие – от 40 к. до 1 р. штука.

Дрова – 120 р. сажен, березовые.

Бумага писчая – 240 р. стопа, линованная 280 р.

Печатная страница (т. е. без текста), говорят, обходится 5 к.

Ситец на базаре – 10 р. аршин.

Шерстяная материя, самая плохая 30 р. аршин.

На Украине ситец 18 р. аршин.

Открытые <1 нрзб.> женские – 360 р.

Сегодня идем из церкви, Вася рассуждает о Воскресении Бож<ией> Матери – он вообще очень интересуется богословскими вопросами.

– Папа, а как Божия Матерь выскочила из могилы?

– Наверное, Ангел вывел ее.

– Нет, но ведь там были апостолы, которые сторожили – святые могут делаться невидимыми и видимыми.

А по-моему, Божия Матерь превратилась в свет, ну понимаешь, в свет, как солнечный, нашел в пещере какую-ниб<удь> щелку или отверстие и в щелку вышел. Она, наверное, превратилась в свет.

* * *

Папа, – рассуждал он вчера. – А Божию Матерь будут судить на Страшном Суде… А Ангелов будут? Святых…

* * *

Вася очень боится исповеди: считает, что он очень грешен и что Бог, вдруг, ему не простит грехов.

* * *

Вася все время влезает в комнату, когда у меня взрослые, и старается втереться в разговор больших, мешает, сбивает меня, да и ему не полезно. Но мне не удается остановить его. Да и жалко: он один, вот и не слишком настаиваешь, чтобы он уходил из комнаты. За ревом на него обратят внимание, он не помнит себя от удовольствия. Особенно последнее время увлекался Юшей Самариным и Серг. Ник. Дурылиным.

* * *

918.XII.22.

Кира: «Папа, а где моя невеста?»

Я: «Какая невеста? Кукла?»

Он: «Нет, кошечка».

(Софья Влад. Олсуфьева принесла кошку, дети возятся с нею целый день. Кира носится с ней особенно. Вчера величал ее братом, а ныне уже зовет невестой.)

* * *

1919.VI.5 (?).

Кирочка подарил папе «Красноармейская звезда».

<Записка на вырезке>

* * *

1919.III.4.

Кира объявляет: «Мама, ты знаешь? У меня есть дети?!» – Какие у тебя дети? – «А на небе у меня дети: теперь на небе, а потом у меня родятся».

Сегодня же. Сидел на горшке и рассуждал: «А кто будет мама у моих сынков? Я буду папой, а кто же будет мамой?» – Мать: «Найдем невесту тебе – самую хорошую, самую красивую, какая тебе понравится». – «Мне нравится кошка. Кошка, что ли, будет мама?» Бабушка: «Кошки не бывают невесты». Кира: «Как не бывают невесты? А на картинке большая кошка взяла себе невесту кошку. Две кошки ходят и ма́ут (т. е. мяукают)». Бабушка: «У кошек – кошки невесты, а у людей – люди».

* * *

1919.V.11.

Олечка. Верх культурности. Вчера: сосет она мамину грудь, оттянув сосок, и, схватив вилку, тычет в грудь – думая, что надо ее есть вилкой. Вообще Оля любит все есть вилкой.

* * *

1919.V.14. Кирочка

Папа, дай мне чайку, у меня ведь пузинько засохло.

Заднюшку Кирочка называет «гааднюшка».

* * *

1919.V.15. Сегодня, на отдание Пасхи, совпавшее с 20-м днем кончины Наталии Александровны Киселевой, пришел к литургии в церковь Красного Креста по-рáну, часов в 8 по «советскому времени», т. е. в 6 – по солнечному, иначе говоря в самое мистическое время суток. Вошел в алтарь и был охвачен благоговейным трепетом: я почувствовал, что весь алтарь полон добрыми существами, благими духами – ангелами и существом женственным, неизъяснимой сладостности, растворенной с суровостью. Это была св. Мария Магдалина, святая – покровительница нашего храма. Фимиам кадила претворялся в благодать, благодать материализовалась в фимиам, осевший в порах стен. Была очевидна в это памятное утро непрерывность перехода духа в вещество, вещественность явления духа, и духовность вещества, осевшего на стенах храма. Это было так ясно, что хотелось сказать об этом во всеуслышание, ибо, казалось, кáк же может быть, чтобы кто-нибудь не понял этого первоосновного явления религии – этого явления духа веществом и этого растворения вещества – в дух, этого предельного единства духа и вещества в культе, где нет двух, а есть лишь одно – лишь одно, открывающее себя как вещество и познаваемое душою изнутри – как дух. И я всю службу, охваченный этим чувством присутствия, непосредственного присутствия духа веществом, молил Господа о даровании мне СТРАХА БОЖИЯ. Ибо что же такое страх Божий, как не охватившее все существо непосредственное ощущение, что вот здесь и сейчас, в этом, по-видимому простом и обычном, живет духовная сила, Сила Божия, – что этим, простым и обычным, сила Божия является, – что она не где-нибудь, не далеко, а здесь, возле меня, освежающая и ожигающая, бесконечно нежная и сладостная, но и грозная сразу. «Начало премудрости – страх Господень». Конечно, ибо Премудрость – в постижении истинных духовных сил, являющих себя обычным и повседневным, а началом ее – то внезапно родившееся острое ощущение духовности почитаемого недуховным, которое называем мы страхом Божиим. Это потрясение души и ума страхом Божиим в мире классическом назвали удивлением или, точнее, изумлением. Ну да, это из-умление, когда ум выходит из себя самого, это ἔκ-στασις, выхождение нас изо себя самих. Оно, по учению древних, и есть начало философии, корень любомудрия. Быть посвященным – это и значит получить способность изумления, открыть (отворить) в духе своем неиссякаемый источник изумления. О сем-то изумлении пред величием Божиих дел и деятельностей молил я Бога.

На следующий день, т. е. в Вознесение, 16-го мая, во время Херувимской на меня напала тоска. «Все посетители, посетители, посетители, разговоры, разговоры, разговоры, – когдá же подумать о себе и для себя, – когдá же поработать литературно? Жизнь уходит, а меня обкрадывают, обкрадывают мое время; проходят не только дни и недели, но месяцы и годы, а я ничего, ничего не делаю. Уходят лучшие годы, годы творчества. Но их у меня тащут, выливают все мои физические силы, и я не могу ничем выявить свое, свой мир, свои замыслы». И вот, кадя царице Александре, что в иконостасе, я вдруг сказал себе: «Но воля Божия да будет. Может быть, и это, пустоту, нетворчество, посетителей должно претерпеть – для Самого Бога. Господи, предаю себя в пречистые руки Твои, на все готов, да будет воля Твоя». И при этих словах, мысленно сказанных, я вдруг почувствовал, как все существо мое, духовное, душевное и телесное, охватывает порыв Страха Божия – ощущение присутствия Высшей Силы, бдящей надо мною; ослабли и задрожали колена мои, еле держался я на ногах и чувствовал, как побледнел. У меня было ощущение почти такое, как если бы я увидел Духовную Силу очами телесными. И вот, чувство страха Божия, хотя и ослабевая постепенно, держалось несколько дней, да и доныне (1919.VI.11) живет во мне.

* * *

1919 г. 17/30 мая.

Последнее время – все приезды посетителей, бесчисленные дела, но не органические, не мои дела, а так – какие-то надутые ветром. Душа совсем засорилась, «ум острупился». Теперь бы и сосредоточиться, когда все разрушается; а разрушающий вихрь, он-то и всасывает в себя всю внутреннюю жизнь. А между тем мне минуло почти 37½ лет и недалек уже 38½ год, когда должен завершиться какой-то духовный кризис и, как мне хотелось бы надеяться, некоторое восхождение и посвящение. Но именно к посвящению я и не готов, не только по плотской непроницаемости, но и гораздо больше по осуеченности, и я сам чувствую, что посвящение сейчас могло бы привести меня к суетной удовлетворенности, даже к тщеславию. Вот потому-то я не решаюсь молиться о посвящении, хотя ясно сознаю, что оно назревает, и хотя множеством таинственных знамений побуждаюсь думать о его близости. Не знаю, почему мне что-то не приходит в голову просить Бога об освобождении меня от суеты. Мне кажется, тут препятствовала смутная мысль, что и суета, которой не беру же я на себя нарочно, посылается Богом ради какого-то блага, мною, однако, отдаленно не провидимого. Но я молился последнее время о даровании мне страха Божия: я был уверен, что страх Божий, остро прочувствованный даже и среди суеты, удержит от слияния с нею, заставив обратить взор в иную сторону. Теперь далее выписываю из записной книжки.

* * *

<1919.V.21, в день 8-летия В.П.Ф.>

Накануне Вознесения, 15-го мая ст. ст. приехал к нам Ив. Ник. Ельчанинов, а уехал в пятницу, 17-го, вечером.

16-го мая приезжал из Москвы Ник. Петрович Киселев, говорить об Оптинских делах, в частности, делать свое сообщение о поездке в Оптину. Уехал 16-го же.

В субботу 18-го приехала Елена Константиновна Шиловская, дочь помещика села Алексеевка Ряз<анской> губ<ернии> и жена – помещика Кутловых Горок и Ивановского Ряз<анской> губ<ернии> с горничной Аришей. Уехала 19-го, вечером.

Сегодня, 21-го во вторник на день рождения Васи, его 8-ми летие, мы лазали с ним на колокольню на самый верх. Меня поразили надписи на золотом куполе – 1825-го, 1837-го и др. годов, вырезанные по золоту чем-то острым, – студентов Академии и Университета. Сделал на верхушке пред последней лестницей и еще на верхушке <1 нрзб.> надпись карандашом ^{@1919.V.21. в день 8-летия В.П.Ф.@} , т. е. Василий Павлович Флоренский.

Приехал свящ. села Татищева Погоста о. Сергий Заболотский с сыном Модестом. Вечером сидели у нас граф<иня> Софья Влад. Олсуфьева, Анас. Фед. Хлебникова и Ив. Алексеев. Введенский. Оценивал брошь Софьи Васильевны Мансуровой-Горчаковской, с огромной жемчужиной и бриллиантами – до ½ миллиона.

Получилось известие, что + в 12 ч. ночи сегодня Мария Павловна Казанская, аптекарша в Красном Кресте, акушерка, друг Нат. Ал-ны Киселевой, мне порученная как нуждающаяся в поддержке нравственной, – от сыпного тифа. Царство ей Небесное!

* * *

1919.VI.1.

Вчера Вася придумал стихи:

Подпись к Пушкину:

Некрасив ты лицом,

Некрасив глазами,

А красен ты стихами.

Подпись к Лермонтову:

Некрасив ты ни лицом, ни глазами,

и не красен ты стихами.

* * *

1919.VI.1.

Вася несколько часов в день проводит у Олсуфьевых, где и занимается, и бегает, и шалит. Почти не видел его я: с 10 до 4–4½ в Лавре, он с 4–5 до вечера у Олсуфьевых, а то и я – там же занимался с Мишей, или у службы в Церкви, или занимаюсь. Время идет куда-то с невероятной быстротою, а силы с еще большею, и потому ничего не успеваю и семьей не занимаюсь.

Вася любит лазить по деревьям, крышам, чердакам и во все таинственное, где можно увидеть что-нибудь новое.

Олечка. Очень бойко бегает и все лезет в мой кабинет, где разложены бумаги, рукописи и статьи †В.В. Розанова, и их таскает оттуда, целый день бегает по всем углам. Умеет реветь коровой, лаять собакой, прыгать козой, мяукать кошкой, кричать курицей и петь петушком, кричать паровозом. Не сходит с колен или рук матери и не выпускает из них «нянечки» (т. е. груди). Но верх культурности – пытается взять грудь ложкой или вилкой. Последние дни Анна стала заплетать ей на виске левом косичку, чтобы волосы не лезли на глаза. Много смеется. Очень любит, когда я подкидываю ее. Мама ее говорит, что лапки ее похожи на папины – с кривыми пальцами. Любит целоваться, она очень любит Георгия Ивановича Кочмара – когда он приходит, бросается к нему, целуется, лезет на руки. Она вообще любит всюду лазить. Мама не нарадуется на нее. Сегодня приехала к ней ее крестная – Марья Осиповна Фудель – с подарками – тремя платьями и «одеялом». Крестная считала нужным привезти одеяла, а так как такового не было, то купила кусок бумажного за 150 р., хотя сама кругом в долгах и постоянно последнее время ходила на Сухаревку продавать домашние вещи. Вообще она очень внимательна к своей крестной дочке и вообще ко всему дому нашему. Олечке следует в будущем это помнить и быть внимательной к своей крестной.

* * *

1919.VI.13/26.

Милые детки, записываю вам нынешние цены, чтобы вы сумели понять трудности нашего положения и не осуждали нас, старших, и простили нас, что мы были раздражительны от усталости и заботы.

Дров сажень погонная – 1000 р.

Молока 1 четверть – 70–80 р.

Хлеба черного в фунт – 40–45 р.

(а в Петрограде уже недели 1 ½ тому назад было 170 р.)

Пуд ржаной муки – 1400 р. (а фунт 35 р.)

Яйца – 1 десяток – 90 р.

Мяса 1 фунт – 40 р.

Масло сливочное 1 ф. – 135 р.

Масло топленое 1 ф. – 140 р.

Картофель 1 пуд – 400 р. (или 1 мера = 1 л. 4 р.)

Ситец 1 аршин – 80 р.

Чай 1 фунт – 800 р.

Сахар 1 фунт – 140 р.

Кофе 1 фунт – 300 р. (собственно не кофе, а цикорий)

Мыло простое, стиральное 1 ф. – 100 р.

Мыло туалетное, 1 кусок – 50 р.

Соль, в Посаде, 1 ф. – 35 р. (а в Рязанской губ. была 100 р. уже несколько месяцев тому назад).

Овес мы покупали несколько месяцев тому назад – по 600 р.

Детские полботинки – 900 р.

Калоши – 400 р.

Сапоги, кажется – 2000 р.

Сода, 1 ф. – 100 р.

Катушка ниток стоит 60 р.

А в Тамбовской губ. за аршин ситца дают ½ пуда хлеба.

* * *

1919.VI.18.

Оля умеет говорить: папа, мама, баба, тятя (так она зовет всех детей), дядя, А́ння (Аня, так завет мать), А́гля (так зовет себя «Оля»), Атя (Вася, так зовет старшего брата), Ки (Кира, так зовет второго брата). Сегодня сказала Ка-тя. Умеет ругаться, когда сердится: «Га, га, га!» или «Ка, ка, ка!», если уж очень рассердится. Кричит по-петушиному, по-куричьи, по-козьему, по-собачьему, по-кошачьему, по-коровьему, как поезда. Аа́-а́-а-а́ – спать! Кричит: «Дай, дай, дай!» – дать. Читает книгу – «та, та, та».

* * *

1919.VI.27.

В воскресенье 23-го июня сего 1919 г. (по стар. стилю) было с Кирою одно событие, которое не могу я не счесть знаменательным и о котором записываю ему на память здесь. Накануне, субботнею всенощную, он стоял в алтаре, собственно в диаконнике и не отрываясь смотрел на поезда из тамошнего окна. Вел себя он очень хорошо. На другой день, в воскресенье, когда я, отслужив молебен Казанской и св. мученице Агриппине, отпустил молящихся и пошел с чашею чрез Царские двери приобщить больную сестру Марию Конневу, в то время, как впереди шел Вася со свечой, а в церкви был Иван Алексеевич Введенский, мой ученик, наш краснокрестовский псаломщик, Кирочка бросился за мною и, пока я успел заметить и сообразить, прошел чрез царские двери. Мы смутились. Но Кирочка и не заметил ничего, и пошел вслед за Васею и мною причащать больную. Итак, Кирочка на Казанскую прошел после Святых Даров чрез Царские двери. В этом я не могу не видеть значения его будущей посвященности в духовный сан. Припоминалось мне в связи с этим, что однажды, когда в 1-й женской гимназии в Тифлисе, когда мы играли в рекреационной зале, примыкавшей к алтарю домовой церкви или, точнее, содержащем алтарь в себе, мы, т. е. Вилли Фрей, племянник начальницы гимназии Магдалины Филипповны <пропуск>, я, какая-то девочка и еще кто-то, м<ожет> б<ыть>, моя сестра Люся, разыгравшись, вздумали прятаться в алтаре, а я в ажитации, хотя и не без тайного трепета, но не с озорством, открыл врата царские и пробежал чрез них. Потом этот случай мне все вспоминался и теперь, получив священный сан, я чувствую, что то́ было не без воли Божией, как предуказание и знамение мне. Так же, думается, и Кирочке.

А сегодня, 1919.VI.27 Анна, когда я рассказал ей об этом случае, говорит мне (пишу под ее диктовку):

«Теперь понимаю: очевидно, в связи с этим случаем Кирилл устроил у себя дома, во вторник, тоже царские двери. Закрыл дверь из спальни в детскую (дверь двойная, как в алтаре), поставил ящик недалеко от двери. Я прошла чрез эти двери – открыла и прошла, не зная их значения. Кира в это время, кажется, был на балконе. Услыхал, что я стукнула дверью, прибежал и кричит: “Мама, мама, нельзя входить, это царские двери, мои двери”, – и опять закрыл. Мне опять нужно было пройти там. Я думала, что он уже совсем забыл и можно ходить. Я прошла, его не было здесь. Потом он пришел, увидал открытую дверь и говорит: “Ты ходила в дверь? Я ведь тебе говорил, что это царские двери и ходить в них нельзя”. Я тогда поняла это так, что он играет в цари и это не алтарные царские двери, а просто царские двери. А что я с ним говорила по этому поводу, я уже не помню. А ящик, очевидно, был у него престол.

Потом еще, подожди, уж не помню, в этот ли день или в другой, когда он в красном кафтане-то ходил, он ведь из себя священника изображал.

Сегодня нашел бумажку и говорит: “Мама, эта бумажка мне написана. В ней написано: Кирус (или Кирилус – уж не помню) и царус, то ли он сказал, царь Николай II. Правда, ведь, я значит царь”».

* * *

1919.VII.5. Кирочка поет:

Дядя Коля, золотой –

Привози нам конь зивой.

(т. е. живого коня).

* * *

1919.VII.31.

Кирочка импровизирует за уголком:

Мыши прыгают как зла́ (т. е. зря)

Урод ква, урод ква.

Лягушки с мисами (мышами) дерутся

И играют как пчела.

* * *

1919.VIII.6.

Кира: Лягушка из какушки,

а хвост из ляпушки.

(поднес сестре Ксении Андреевне Родзянко)

* * *

1919.VIII.6.

Киру очень занимала фамилия Родзянко и он рассматривал в звуках ее что-то дразнительное и дразнил Олечку:

«Олька девчёнка,

Олька родзянка!»

* * *

1919.VIII.11.

Анна: А что

Кира: Мама, из чего делается куриная слепота?

* * *

1919.VIII.11.

Кира: Мама, из чего делается свинец? Из свиней?

* * *

1919.VIII.13.

Кира: Ау́к, ау́к,

а леший пук.

* * *

1919.Х.10.

Кира. Уже несколько месяцев тому назад Кирочка стал употреблять одно слово, имеющее у него таинственное значение и постоянно употребляемое им. Сначала он произносил его «Финдлиниск», а потом стал говорить и теперь говорит «Филиписк». Вася же передает это слово как «Финдерниск». Сперва «Финдлиниск» было, по-видимому, названием какой-то неведомой местности, куда он собирался ехать за шеколадом. Потом все стало «финдриниск» и «финулиписк». Все чудеса выводились им из финулиписка. Все ездил он на финулиписк.

А сегодня он на мои вопросы, что́ такое финулиписк, объявил, что финулиписк ему рассказал, что у нас сидел финулиписк со шлемом и рассказывал ему. Сегодня при Марии Иосифовне Фудель Кира рисовал Финулиписка в виде богатыря со шлемом.

* * *

1920.III.9.

Васеньке в гимназии прочитали сегодня какой-то детский, т. е. детьми изданный журнал, и предложили написать что-нибудь для этого журнала. Васенька, придя из гимназии, сочинил стихи, которые записала за ним мама его, и когда я пришел со службы обедать, он радостно встретил меня со стихотворением.

Вот оно:

Подснежник

Подснежник, подснежник,

Голубенький ты.

Подснежник, подснежник,

Цветочек весны.

Первый цветочек

Гонец ты весны.

* * *

Когда еще белеет снег,

А ты уже цветешь.

* * *

А помнишь ли ты,

Что ты из прекрасных цветочков весны.

На постановке черточек, отделяющих две последние строфы, настоял Васенька, проговорив об этом целый обед; он ссылался при этом, что конец – это как бы особое стихотворение. Последнюю строфу Вася прибавил уже после обеда. Завтра листок с этим стихотворением он несет в гимназию. Стихотворение прелестное, как и сам Вася, в нем вся его душа. И как характерно, что Васенька, сам голубой, написал о голубеньком подснежнике. И вместе с этой его голубизною – откуда-то какая-то грубость, задиристость, не тихость. Отчего это? Откуда это? Господи, помоги ему, моему милому мальчику…

* * *

1920.III.9.

Об Олечке. Олечка научилась совсем бойко говорить и говорит разные забавные вещи. Часто я говорю о ней: «Это просто дева». А она: «Это просто Оля». И так мы с нею долго пререкаемся.

Когда говорю ей «Ольга», она думает, что Ольга = Оля + Га, где «Га» есть что-то задирательное. И потому она со смехом мне возражает: «Кир-га», т. е. приставляет то же «Га» к имени Киры.

Мать надела на нее свое яхонтовое ожерелье. Кира говорил: «Интарь» и потому поправляю его. Я сказал при Оле: «Янтарь». Оля же поняла слово «янтарь» как «Я + нтарь». Это она потом повторила несколько раз.

Как-то Олечка сочинила стихи:

Ай, ай

Атя-бай.

Атя, т. е. Вася, так она зовет брата своего, так же называет себя и он сам.

* * *

1920.VI.29.

У меня были сегодня:

1) приехал из Ярославля Сергей Алексеевич Голованенко

2) а вчера вечером – сестра моя Люся

3) вчера же вечером, в 1 или 2 часа ночи, приехала Анна Семеновна Кочаровская

4) сегодня пришел гр. Юрий Александрович Олсуфьев

5) графиня София Владимировна Олсуфьева

6) сын их Миша Олсуфьев

7) Софья Сергеевна Тучкова, рожденная графиня Татищева, настоятельница Убежища Кр. Креста

8) Агриппина Васильевна Бутягина, помощница настоят<ельницы> Уб<ежища> Кр<асного> Кр<еста>

9) Сергей Павлович Мансуров

10) Мария Федоровна Мансурова

11) София Ивановна Огнева, жена проф. И.Фл. Огнева, рожденная Киреевская

12) Александр Иванович Огнев

13) Екатерина Сергеевна Хвостова

14) Елизавета Аркадьевна Линденгрейн

15) Варвара Дмитриевна Розанова

16) Татьяна Васильевна Розанова

17) иеромонах лаврский о. Диомид (Иванович Егоров)

18) Екатерина Антоновна Малиновская

19) Иван Алексеевич Введенский, бывший мой ученик, псаломщик в Кр. Кресте, учитель

20) Михаил Владимирович Шик

21) прислала письмо жена его Наталия Дмитриевна Шик, рожд. кн. Шаховская

22) прислала письмо Елена Сергеевна Шамбинаго, дочь проф. Моск. У<ниверсите>та

23) Мария Александровна Кондырева и принесла поздравления от больной сестры Кр. Креста

24) Анна Павловна.

* * *

1920 <ок. 29 июня ст. ст.>

1. Из убеждений своих ничем никогда не поступаться. Помни, уступка ведет за собою новую уступку и так – до бесконечности.

2. Люди уважают только силу; да – и силу ума, когда она воплощена, и силу духа, когда дух явлен. Но предметом уважения бывает тут не ум и не дух, а сила, которая может ушибить. Не рассчитывай на уважение к убеждению – пора тебе от этих расчетов отрешиться всецело.

3. Где нужно сказать десять слов, говори, хотя бы ко вреду для понимания, пять; а где нужно сказать пять – говори одно; там же, где требуется одно слово – ничего не говори. А еще лучше, никогда ничего не говори. Воистину сказала восточная мудрость: на серебряном дереве молчания висит золотой плод его – мудрость. Святые же отцы изрекали: «Из молчания никогда не выходило ничего худого».

4. Если нужно видеться с десятью людьми, повидайся с пятью; а если нужно с пятью – повидайся с одним.

5. Если неизбежно видеть людей, сведи отношения с ними к деловому кратковременному свиданию.

Горе, как устал я видеть в людех нарушения верности, злобу, черноту души. – Сам виноват. – В том-то и беда моя, что сам.

* * *

1920.IХ.23 Канун Сергиева дня.

Кирочка выломал зубы и часть рта у Олиной куклы, подаренной ей Софией Ивановной Огневой, – Оли.

Мать: Кира, чем это ты сделал? Гвоздь совал?

Кира: Не гвоздь, а ногтем.

Я: Вот, если тебе голову оторвут, тебе не жалко будет?

Кира: Не жалко, а больно.

Кира вообще постоянно приводит тонкие дистинкции. Как-то недавно венчалась Матрона Олсуфьевых. Кире что-то сказали, что свадьба была в церкви. Кира заметил: то вента́нье (венчанье), а не свадьба, чем много забавил А-дра Ивановича Огнева.

* * *

1920.IХ.30.

Кира был долго в гостях у Соф. Ив. Огневой и та ему читала о подвиге одного мальчика, который бросился в море, чтобы отвлечь акулу, напавшую на его отца. Пырнул ее ножом и поплыл в открытое море, вернулся же только тогда, когда увидел отца своего, спасшего тонувшую девочку, на палубе. Кира был в восторге. Соф. Ив. спрашивает его: «Видишь, какой мальчик? Какой он совершил подвиг». Кира с гордостью: «Я сам лазил на крышу». Софья Ив.: «Это большая разница; мальчик спасал отца, а ты сделал папе неприятности, потому что, когда он уезжал, то сказал, чтобы не лазили на крышу». Кира: «А кто это слышал?»

Сегодня же Кира спрашивал Софью Ивановну: «Я знаю, что кошка по-французски le chat. А как корова?» – Соф. Ив.: «La vache». Кира: «А что она привыкает к этому имени?» Соф. Ив. говорит, что корову коровой не называют и она не знает, что она корова, а ее зовут или Буренкой, или Лаской. «Когда дают пить, зовут Буренка, Буренка…» – «А если я буду кормить и поить и буду все твердить “La vache, La vache”, она привыкнет?»

* * *

1920.XI.26 ст. ст. Москва.

Психиатрическая клиника имени Морозова

Вот уже 1 ½–2 месяца живу тут, у сестры своей, будучи отправлен в командировку от Института Народного Образования на Научно-педагогические курсы и сбежавши из Посада. Давно хочется записать свои наблюдения, но кружусь в лекциях, собраниях, опытах и т.д. и не имея ни минуты свободной, а к тому же, живя в общей комнате, не могу и уединиться. – Первое впечатление от клиники, как и мое прежнее, весеннее – это внутренняя тишина, несмотря на внешнюю шумливость. Моему грустному и несколько тоскливому настроению изгнанника из родного дома и беглеца из любимых мест даже гармонируют крики, стоны, песни и общий шум душевнобольных, который слышится тут же, за дверью, и не смолкает, а то и усиливается ночами. Чувство оторванности ото всего мира, изоляции и своеобразного уклада жизни действует умиряюще. Но затем, за этим более глубоким слоем мира начинаешь прослушивать большую сгущенность астральных слоев, словно вся атмосфера кишмя кишит какими-то выделениями больных, и притом преимущественно астрального звукового, не зрительного характера. Вся атмосфера переполнена звуками и энергиями, большей частью печальными, унылыми, липкими. В воздухе разлиты рыдания, крики, плачи, всевозможные душевные страдания. Это не нынешние сейчас раздающиеся стоны и плачи, а иные, давно отзвучавшие, отзвуки их в иных планах, а то и просто эмоциональные вибрации. Все перегружено ими. Все дрожит в беспредметных, нежизненных душевных волнениях – очень могучих, полупустых, безответственных, не связанных ни с какою реальностью. Эти эмоции кажутся актерскими, жестами души, ни на что не направленными, одними формами чувств и потому, несмотря на свой величайший трагизм, мало в конце концов волнующими, не задевающими душевных глубин, не вполне настоящими. И, волнуя мою душу, эти чувства, эти страдания, эти потрясения не причиняют настоящей боли, а скорее только обременяют, как дурной сон, и в самой глубине не веришь их искренности – ни в себе, ни в других. От этих астральных внушений, населяющих атмосферу клиники, чувствуешь себя, как в театре, но не в самом театре, т. е. без эстетического удовлетворения стройностью архитектонического целого, хотя бы и висящего в воздухе, а скорее за кулисами и притом на репетиции, куда доносятся случайные обрывки, калейдоскоп былых волнений, сумятица уже́ пережитого или услышанного из многих совместных разговоров. И потому голова чувствует себя все время перегруженной, все время мелькают в ней какие-то бессвязные клочки, насильственно внедряющиеся энергии, воспринимаемые, однако, не сердцем, а именно головою и отяжеляющие голову. Это состояние напоминает ночь накануне экзамена, когда в голове теснится множество прочитанных билетов, каждый борясь с другим, и когда, навязчиво перекрикивая прочие, выскакивают в сотый стопервый раз одни и те же обрывки каких-нибудь теорем. Так вот и теперь, только не теоремы, а эмоции и, словно бы, полуразборчивые слова: «ту, ту, ту, ту…» стучит кровь в ушах.

Особенно вся эта борьба взаимно-прогоняющих влияний начинается ночью. Мне вспоминаются при этом тени Аида, как мухи слетающиеся на жертвенную кровь и оспаривающие ее друг у друга, тесня и отгоняя одна другую. Так же вот мятутся здесь эти тени прошлого, эти останки душевной жизни разлагавшихся заживо больных. И потому сон здесь, несмотря на усталость, какой-то одурелый, тяжелый, словно угарный, но с ежеминутными причитаниями, очень неспокойный, мутный и не свежий. Непрерывно лезет какое-либо сновидение. Но мешая друг другу, сновидения не дают друг другу места и свободы развернуться вширь и сложиться осмысленно. Еще… дальше… дальше… И так всю ночь, и все новое и новое, сплошь тяжелое, сплошь неприятное, беспокоящее. Мерещатся всевозможные неприятности, настоящие, прошлые и возможные – бедствия семьи, друзей, мои собственные: кто-нибудь тонет, <болеет?>, ссорится, арестован, преследуем, какие-то дрязги – все, что способно навести на мрачные мысли, выскакивает в этих сновидениях. И как от толчка какого вдруг просыпаешься. Проснулся – и не можешь заснуть, лежишь, лежишь, ворочаешься с боку на бок, голова наводнена мыслями и все неприятными, все тяжелыми. Они толкутся, теснят друг друга, отталкивают, все разные и все однообразные по току беспокойства… В этих мыслях, как и в снах, нет ничего вполне яркого, вполне выкристаллизовавшегося. Как сны не достигают полноты реальной картины, а кажутся отголосками, снимками чего-то уже́ ушедшего, несколько позабытого, так и мысли эти, не активные, а навязанные извне, словно носящиеся в воздухе, липкие, не дают впечатления истинных мыслей. Да, они думаются, но только «-тся», и в них чувствуешь больше давления и внешней навязчивости, чем логичности, хотя бы вероятной. Это – мысли, вопроса об истинности которых как-то и не ставится. Но тем хуже осаждают они сознание и поборают его, особенно во сне или когда начнешь унывать. Все кругом пронизано этими мысле-возбуждающими и сно-возбуждающими силами. Кишмя кишат былые чувства, былые мысли, былые волнения, былые образы и ищут питательной среды, в которой могли бы набраться себе подходящих соков жизни, посильнеть и окрепнуть, чтобы потом еще легче присасываться к другим людям. Но вместе с тем в этой повышенной атмосфере, в этом астральном поле астральные восприятия чрезвычайно повышаются (если не сказать точнее, что сами астральные явления соответственно сгущаются до видимости). Вот пример моего видения:

Я проснулся среди ночи, как от какого-то толчка, но лежал с закрытыми глазами. В комнате было темно. Но я почувствовал, что вижу и притом сквозь веки и сквозь стену, скажу более – вижу позади себя. А именно, я лежал головою в сторону двери, что идет в коридор, ведущий далее в отделение для больных, так что дверь приходилась за моим затылком. Но я увидел этот коридор, хотя видел и стену, его от меня отделявшую, в виде прозрачной или почти прозрачной серо-черной тени. Особенно прозрачною эта стена оказалась прямо против верхней части моего затылка, и там, в этом прорыве стены я, кроме коридора, темного, увидел несущуюся на меня белеющую фигуру высокой женщины в одежде сиделки или в таком роде – т. е. в какое-то несколько серевшее платье, белый передник и белую косынку на голове. Эта женщина мне показалась пожилой, скорее почти старой, высокого роста, довольно худощавой, долговязого сложения и, думается, с довольно темным лицом. Я говорю: увидел фигуру женщины. Но в сущности это не была женщина, а какая-то словно кожа женщины, какой-то внешний облик женщины, словно сброшенная змеиная кожа, и притом порядочно смятая, словно довольно уже давно скинутая и начавшая уже разлагаться и обесформливаться. Мое непосредственное впечатление было скорее всего то, что словно это было платье почти пустое, висевшее, как на вешалке, и таковая же кожа с головы; все было обвисшим, мятым, разлезающимся. Эта фигура не казалась мне страшною, но было довольно гадко от нее, как от какой-то гнили, от чего-то разлагающегося. Она была, по-видимому, чрезвычайно легка и удобоподвижна. Аршина на полтора над полом коридора она держалась вертикально в воздухе и неслась вперед, закинув несколько голову, т. е. не смотря себе под ноги, не переступая ногами, как одно целое, увлекаемая каким-то легким потоком в коридоре по направлению к двери комнаты, в которой я лежал. М<ожет> б<ыть>, это был поток ветра, м<ожет> б<ыть>, чего другого, но только она неслась, как взвешенная частица в водном потоке, и казалось мне, ничего не видит кругом, да и вообще не есть что-либо в собственном смысле живое. Но, долетев до стены – она исчезла из моего поля зрения – или стена закрылась для меня, или она не могла пройти стену. Скорее, кажется, последнее.

Сестра моя Люся и надзирательница Лидия Эдуардовна Шидловская, живущая с Люсей, рассказывали мне, что подобную же фигуру они, независимо друг от друга, но почти одновременно видели в своей комнате, ночью, над одной из кроватей. По-видимому, как описывают они виденную ими женщину, тоже висевшую в воздухе аршина на 1 ½ над полом, это была та самая, что и виденная мною. В добавление мне хочется еще сказать, что положение всей фигуры, мною виденной, а равно и виденной Люсей и Лидией Эдуардовной, весьма напоминает фигуру человека повешенного. Не была ли это ларва или астральное imago какой-нибудь повесившейся в клинике надзирательницы?

* * *

Грустно чувствовать себя оторванным от семьи, друзей, дел, ото всего, с чем человек живет изо дня в день. И в особенности эта выбитость из колеи чувствуется здесь, среди днем и ночью непрекращающихся криков, бормотаний, пения и других звуков, издаваемых больными. Ночью бывают такие потасовки и такие charovari, что просто пугаешься и не знаешь, где ты. Днем я сижу большой частью совсем один. Не люблю я наводить на других уныние, а боюсь, что своим восприятием грустной стороны мира сейчас к иному малоспособен. И потому стараюсь никого не видеть. Мне жаль, что не повидал дорогого Ивана Флоровича [Огнева]; но сознаю, что поступил правильно, так как иначе получился бы Иван Флорович в квадрате. Стараюсь заниматься, но занятия идут, конечно, плохо, и по недостатку книг, и по несоответствию всей обстановки. Впрочем, написал кое-что для лекций и кое-что пробежал из книг. В Москве невыносимо тоскливо. В церквах – тоже не лучше: холод пронизывающий, темь, малолюдие. Постоял-постоял я за всенощной, – и сбежал в величайшем унынии.

* * *

1921.I.3.

Кира: Мама, я про себя сочинил:

Я по гладкой по дорожке

Могу прыгать на одной ножке.

* * *

1921.IV.12 ст. ст.

2–3 января 1921 г. (по ст. стилю) Васенька заболел скарлатиной в легкой форме. Лечила его Елизавета Александровна Тучкова, которая и определила болезнь. Ив. Флорович Огнев перед отъездом в Москву заходил к Васе, но болезни не признал и считал, что у Васи не скарлатина, а случайное совпадение небольшой простуды и маленькой сыпи. По-видимому, последствий болезни не было. Температура почти все время была нормальная. Лежал Вася в бабушкиной комнате, что выходит в переднюю. Я за время его болезни был в отсутствии, в Москве, приехал один раз, когда Вася только что заболел, а другой на его имянины 31 января – (причащал 30-го). Васенька вышел из своей комнаты.

* * *

На пятой неделе Великого Поста, во вторник, 30 марта 1921 г. ст. ст. он снова заболел корью. Был сильный жар и сильная сыпь, кашель же длится до сих пор. Был немножко даже бред: днем он мечтал иметь слонов, а ночью спрашивал: «Мама, привезла ли ты слонов?» Опять проводил он свою болезнь в той же бабушкиной комнате и вышел из нее вчера, 11-го апреля, после обедни в воскресенье.

Другие дети скарлатиной не заразились. Но в понедельник на шестой неделе Вел. Поста, 5-го и 4-го апреля они, т. е. Кира и Оля, заболели ветряной оспой. У Оли была слабая форма, совсем без жара, только сыпь, а у Киры жар 38° с лишком и довольно сильная сыпь. Дня чрез 2 София Ивановна вывела детей на улицу. А вчера, 12-го апреля вышел на солнце и Вася. Лечил их Ив. Флорович Огнев. Сегодня, 12-го апреля к нам заезжал, проездом из Зосимовой Пустыни, Василий Иванович Лисев. С утра Оля очень капризничала, Кира тоже немного. Часа в 2 к полудню, по большевистскому времени, Кира стал жаловаться на сильную головную боль, у него сделался жар 38,3°, его уложили в гостиной на диван возле печки. Потом сделалась рвота. Почти целый день он спал. Вася сжалился над ним и подарил ему свой якутский нож-кинжал. Вася говорил матери за обедом: «Подарил бы Кирочке кинжал, да жалко». А потом Анна сидела с Кирочкой, когда капризничал. Вася вдруг подходит и сует ему свой кинжал, которым очень гордился и очень ценил (этот кинжал привез мне из Якутска Сергей Алексеевич Голованенко).

* * *

А я приехал из Москвы в Посад в субботу, 10 апреля.

* * *

В пятницу 30 мая приехал в Посад.

Пошел было на вокзал сегодня, 5-го, но не сумел сесть на поезд. Поеду сегодня в ночь с 5-е на 6-е (в Москву).

Пришедши с вокзала, я заснул и проспал дов<ольно> долго. Потом умылся и стал заниматься. Пришел ко мне о. Диомид. Затем является Кирилл, садится ко мне на колени, что-то вынюхивает и заявляет: «Папа, а почему от тебя сном пахнет?»

* * *

Разговор с Кирой. Я: Кира, чем ты похож на человека?

Он: Глазами и головой.

Я: А чем не похож?

Он: Хвостом, ногами и руками.

Он так носится со своею кошкою, что мне кажется отождествил себя с нею и считает себя кошковидным. Об этом различии от человека он говорил не тоном шутки, а серьезно. Я спросил его: «М<ожет> б<ыть>, ты думаешь, что я у тебя про киску спрашиваю? Нет, я про тебя». – Он: «Я знаю…»

* * *

Кира все еще не признает иотированных гласных и вместо Ё говорит О. «Мортвый» и т. д.

Необычно дружен с кошкой Муркой, называет ее своим дружком и давит от любви.

* * *

1921.V.5 ст. ст. Сергиев Посад.

2 мая по ст. ст. была Неделя Жен Мироносиц. Если считать по неделям, то это была как раз десятая годовщина моего священства. И вдобавок, этот день – память св. Афанасия Великого, мною особенно чтимого. Служил я в Красном Кресте. Будучи в Москве и не имея календаря, я упустил все это из виду и не предполагал приезжать в Посад, но по какой-то счастливой случайности Вас. Ив. Лисев настоял на моей поездке, и я был очень рад, что приехал. Это вышло особенно удачно еще и потому, что на следующий день, с утра, был назначен отъезд сестер-старушек из Убежища нашего в Хотьково; как бы там ни пошли дела далее, а это уже есть разгром Красного Креста. Тянули все время революции и, по-видимому, не дотянули… Если только нет в этом разгроме Высшей Предусмотрительности: удаление в Хотьково научит сестер ценить то, что было в Убежище…

После обедни в воскресенье сделали перерыв, а затем, по просьбе Елизаветы Александровны Тучковой, я отслужил молебен, а сперва сказал несколько прощальных слов на тему о том, что первообразы всех житейских дел надо искать в Церкви и что входы и выходы особенно таинственны, ибо знаменуют переход из одной сферы в другую, крайним проявлением чего является рождение и смерть, и что потому путешествие – образ смерти – должно настраивать особенно серьезно, должно заставлять отбросить все дрязги и мелочи жизни, как пред смертью. И тогда, как свидетельствует Слово Божие, особенно отверзаются наши очи на духовный мир; вот почему особенно много самых таинственных видений было именно на пути (эммауские путники, ап<остолы> Павел, Филипп, Иаков и т. д.). Все это надо было сказать, чтобы умиротворить сестер, очень раздраженных, взволнованных, напряженных. Я утешал их тем, что вот, и они, и я вынуждены оставить свой родной дом, но мы должны помнить о нем и надеяться, что вернемся в него, говорил им, что скоро вновь вернемся в него. – Кажется, молитва несколько умиротворила сестер и расставание на след<ующий> день прошло мирно, кроме одного инцидента. – Сестры много плакали, прощаясь со мною, и вообще от волнения.

Вчера, 4-го мая вечером, когда Убежище уже опустело, я был у Софии Сергеевны Тучковой и Агриппины Васильевны Бутеневой. Начинало слегка смеркаться. Я взял ключ и пошел в церковь, – думал взять икону для Агриппины Васильевны и ковчежец от камня преп<одобного> Серафима. Вошел в церковь. Паркетный пол весь потрескивал странным сухим потрескиванием. В церкви было тепло и пахло осевшим на стенах фимиамом. Грозное величие царило в церкви. Вся она была наполнена, словно сосуд, до краев, воздух в ней был плотный и священный, воистину живой, как какое-то тело, почти осязаемый. Он был очень благодатен, но и очень грозен. Вся церковь была самособрана, словно капля росы на листке травы «манжетки», с какою-то упругостью, теплотою, благоуханностью, живым запахом благоуханного тела. Нездешние силы наполняли церковь и наполняли ее, как-то делая усилие, словно приготовившись к натиску, к удару на церковь. Мне было и очень холодно, и вместе жутко от этого величия и тайны, делавшейся в церкви. С тоскою вошел я в алтарь, приложился к престолу. Мне до слез была близка церковь, действительно родная моя церковь, и, молясь, я просил св<ятую> покровительницу храма и других угодников Божиих охранить ее от разгрома и осквернения. Но долго оставаться в церкви я все же не мог, это было слишком сильное впечатление. Я не осмелился и трогать того, за чем пришел, мне казалось, что было дерзким вмешиваться в жизнь церкви в такой таинственный час и нарушать ее полноту, – и я ушел, приложившись к иконам и оцеловав церковный порог и двери…

* * *

1921.V.25.

Олечка определила сегодня братьев и себя: «Вася – козленок любимый, Кира – козленок-шалун, а Оля – козленок умный».

* * *

1921.VI.15.

Кира постоянно требует ночью, под утро, чтобы с ним спал папа. Так было и сегодня. Я пришел к нему. Потом, заснув, Кира полупроснулся и спросонок говорит мне: «Мама хороше́е тебя личиком и волосами: у нее личико красивее и волосы нежнее; а любовью не хороше́е, вы оба одинаковы».

* * *

1921.VII.1.

Кира вчера сочинил стихи:

Жили-были муравьи,

У них была матка.

У муравьихи – умерли родились детки,

Стали прыгать-скакать,

Кричать.

Потом их мама позвала обедать,

Они замолчали тогда.

Потом взяли снова начали прыгать, скакать,

И у них через десять недель родились такие же

маленькие, молоденькие дети, как они сами были

Когда-то молоденькие, когда ели только из

живота вышли.

Ну, потом они стали прыгать-скакать мои

муравьи эти.

И их позвали обедать.

Ну, после обеда они стали снова прыгать-скакать

и разгуляти-расскати и им велели спать.

Ну,… им велели спать.

Потом они на другое утро пришли в детскую в свою

в земли свои кинжалы толкнули в кладовую

на веники для

Коры через окно, а веники высоки были до

потолка на палках.

[Это про меня, замечает Вася, а Кира смеется]

А папа – один муравей – сидел у

в кабинете, а один муравей сидел у него

под ногами и сочинил стихи и говорил,

а папа застывал. Вот муравей папа!

(указывает на меня). А этого муравья звали Кира.

* * *

Она говорит: «поцелу́ла» – поцеловала, «поцелул» – поцеловал.

1921.VII.1.

поцелуть

нарисуть; порисуть.

* * *

1921.VII.9.

Когда Олечка надевает варежки с четырьми пальцами вместе и одним отдельным, то по поводу пальцев говорит: «Папа в кабинете, а мы все – в детской» (папа большой палец, а «мы», т. е. дети и Анна, – все прочие).

* * *

1921.VII.26. Москва.

Васенку и Кирочку оставил у мамы, сам ночую у В.И. Лисева. Анна с Олей и Микой и Над. Петр. – в Посаде. Словно тело мое самое нежное <1 нрзб.> разорвано, растянуто, болит. Такая боль – все врозь.

Но все более чувствую Анну – мое нежное, ласковое… вспоминаю, что весь дом наполнен ею, дорогою, милою душой дома. В ней все.

* * *

1921.VIII.9.

Когда я ухожу к Огневым, Вася сердится и спрашивает меня: «Папа, ты к О?» и приговаривает потом матери: «Теперь опять начнется (и говорит голосом Софьи Ивановны): А мой бедный Сашенька должен сидеть дома, когда ему нужно было быть за границей».

* * *

1921.VIII.9.

Сегодня ночью, когда я писькал Киру, он стал петь, чтобы я лег с ним: «Папа, ляг со мной, тебе ничего не стоит, а мне удовольствие».

* * *

<1921.VIII.29>

Первый зубок Кирилла.

Этот зубок был вытащен папой после всенощной на день св. князя Александра Невского, 1921.VIII.29, когда мы вернулись из церкви. Папа вытащил зубок руками и Кирочка даже не заплакал.

* * *

На обертке, в которую был завернут зубок <утерян>.

* * *

1921.Х.14.

Кирочка и Оля играют в комнате рядом со мною; Анна в земской больнице, Вася в гимназии. Кира и Оля в боевом настроении, Кира изображает немецкого разбойника, кричит: «Halt, halt», замахивается деревянным ножом, наскакивает на Олю, кричит так, что почти лопается барабанная перепонка; Оля тоже кричит, то от ужаса, обиды и протеста, то от шалости. Оля сказала слово: «людоед». Тогда Кира в рифму припевает и, по обыкновению, подплясывает:

Людоед, людоед,

Ты поэт, ты поэт!

Прибегает ко мне в полном удовольствии:

«Папа, я какие стихи сочинил:

Людоед, людоед,

Ты поэт, ты поэт!»

Оля спрашивает его, что такое людоед. Кира объясняет, что это тот, кто ест людей. Оля: «Кто человека ест?» Кира: «Люди – это когда много, а человек – это когда один».

* * *

1921.Х.14.

Вчера, 13-го октября 1921 года, в 6 часов 20 минут полуночи (утра) по солнечному времени родился у нас четвертый ребенок, а сын – третий –имеющий быть названным Михаилом. Это было в Земской Сергиево-Посадской больнице. Принимала его Марья Матвеевна и няня Паша. Роды были очень быстрые, от первой схватки прошло 3 часа, а потуг было только две; но произошел разрыв и пришлось положить шов. Анна говорит, что боль была очень сильная, сильнее, чем в другие разы, когда рождались другие дети.

Собственно в момент рождения часы земской больницы показывали 6 ч. 55 м.; но во-первых, они идут по-большевистски, т. е. вперед на ½ часа против солнечных, а во-вторых, они еще идут на 5 мин. против Лаврских. Итак, момент рождения был 6 ч. 20 минут утра.

* * *

1921.ХI.28.

Первые три дня здоровье Анны было недурно, а потом вдруг температура повысилась до 39° и даже повела на повышение, до 41°. В больнице думали, что что-нибудь осталось в матке. Потом температура спала до нормальной и Анна начала ходить, но за два дня до отъезда из больницы температура стала подыматься до 39°, но Анна скрывала ее от фельдшерицы. В матке было все благополучно. А когда Анна жаловалась на боль в боку, то в больнице говорили, что это от желудка. В день отъезда температура была 38°. Перевозили Анну домой на розвальнях, которые добыли у Олсуфьевых, правил же Михаил Владимирович Шик. За Анной поехали со мною Вася и Кира, и когда ехали обратно, то Кира дорогой уснул. Дорога была очень плохая, потому что снег таял, а кроме того, его было очень мало. Это было в понедельник, 26-го (?) октября, в 7 ч. вечера.

Когда приехали, то дома у нас была София Ив. Огнева; в тот же день приехала Люся, встревоженная известием о жаре у Анны, и пришел Андрей. Люся определила у Анны воспаление яичника и назначила спринцевание и грелку. Температура на следующий день держалась высокая. Позвали Софью Павловну Гасадову, т. к. д-р Нил Александр. Королев, несмотря на просьбу Ал-дра Ив. Огнева, а также его отца, отказался прийти, боясь задеть <1 нрзб.> Софью Павловну. Софья Павловна нашла у Анны воспаление клетчатки – параметрит, назначила компресс и спринцевание. Все это время при Анне дежурили поочередно, понедельно сестры Татьяна Алексеевна Шауфусс и Ксения Андреевна Родзянко, приходившие к нам из Сергиевского санатория и у нас жившие. Температура то повышалась, то понижалась, Софья Павловна Гасадова этого не смущалась, находя, что так и надо.

6-го ноября, по желанию Анны, я соборовал ее, предварительно исповедовав. После Софья Сергеевна Тучкова, Татьяна Алексеевна Шауфусс и неожиданно приехавший к нам и привезший денеж<ное> жалование мес<ячное> из Карболита Дмитрий Васильевич Пономарев и игумения матушка Антония (из Красного Креста). Присутствовала Софья Ив. Огнева и Ал-др Ив. Огнев. Сын<очек> Васенька в это время был болен свинкой и лежал в постели – или точнее, сидел в одеяле на сундуке. Олечка плакала. От <1 нрзб.> Мишенька побледнел и его пришлось вынести в другую комнату.

После соборования температура сразу спала – с 39,3° до 35,6° и не поднялась выше 37° за все время после – как это представлено на справке. 11 ноября Анна встала с постели.

8 ноября в день Михаила Архангела, часов в 5, в 6-м пополудни Мишеньку крестили. Купель принесли Ал-др Ив. Огнев и я, в сопровождении Киры. Крестил священник Рождественской церкви о. Павел Милославский. Крестили дома. Пела София Сергеевна Тучкова и отчасти я, читал апостола я, диакона и дьячка не было. Крестная мать была Софья Ивановна Огнева, а крестный отец записан был Вас. Мих. Гиацинтов, который приехать не смог, а стоял и принимал от купели Александр Иванович Огнев, прислуживал же я и отчасти Вася. На крестинах присутствовали: Софья Владимировна Олсуфьева, которая подарила Мише серебряную чайную ложку, Михаил Владимирович Шик, Ксения Андреевна Родзянко. Крест Мишеньке надели серебряный, старинный, вероятно XIV в., подаренный мне братом моим Шурой, с изображением св. Никиты Мученика, избивающего диавола, найденный при каких-то раскопках на Кавказе. Рубашка на Мишу была надета крещальная Александра Ивановича Огнева. Пелена – самой Софьи Ив. Огневой, когда ее крестили, очень тонкой работы крепостных девушек из мастерской в имении ее родителей – Киреевских.

После крестин был ужин и чай. В этот же день Мишу я причастил дарами – св. Крови, принесенною с утра от обедни в малой чаше.

Воцерковляли Мишу на 40-й день, в нашем храме Красного Креста, 21-го ноября, на Введение Божией Матери. Приняли его Анна в сопровождении Марии Иосифовны Фудель, приехавшей в то время к нам и прожившей у нас более недели, потом Мишу и Олю причастили. Служил я. Кира же болел свинкой. Васюшка после свинки заболел желудком, а потом кашлем и теперь кашляют все четверо.

* * *

1921.ХII.23.

Кира: «Папа, запиши, что я сочинил – сказочку.

Это было осенью.

Солнце вешало.

Дети вышли, стали играть. Пришла к ним мама, позвала обедать. После обеда вышли гулять снова. Наступал вечер. Взошел месяц. Дети пошли спать. Спали они целую ночь. Наступило снова утро. Вышло солнце. Но мама их в этот день не пустила гулять. А потом после обеда они снова пошли гулять. Вдруг посыпал первый снег. Он так падал белыми своими пушинками целый день и ночь. А на другой день им самим уже можно кататься и они поехали впятём. [Вася: как впяьем? – Кира: ну: пять, раз, два, пять.] Сначала каждый день потом кататься с горы на салазках. Только вдруг старший, Ваня, заболел тифозно и никого из них не пускал кататься. А когда он выздоровел, тогда уже наступило лето. Побежали они за грибками и за ягодками. Ну прибежали домой совсем поздно, у каждого полная корзиночка, у кого грибки и у кого ягодки по полной корзиночке. Так их звали: старший был Ваня, второй Алёша. Потом девочка Таня. Потом после Тани знаешь кто? – Маня. И еще знаешь кто? – Александр… [три точки ставлю по требованию Киры]. Потом каждый день они стали бегать-гулять. Вдруг наступила холодная-прехолодная осень. Потом зима холодная тоже, ужасно холодная. Потом они поехали в теплые страны зимой. Там стали они гулять. Проехали потом обратно и зажили очень хорошо. И конец сказки.

* * *

Царь Персидский грозный Кир,

Грозный Кир.

Заказал себе мундир,

да, мундир.

В том мундире он ходил,

он ходил,

По-персидски говорил,

говорил.

Но однажды он мундир разорвал,

разорвал.

Все застуцки отодрал,

отодрал.

И смеялись все над Киром,

Над несчастным босоногим Киром.

Но когда же он сказал,

он сказал,

Ох не смейтесь вы по Кире

да по Кире.

А поплачьте о мундире,

о мундире.

* * *

1922.I.10.

Как-то на днях Кира ночью спросонок, когда я его писькал, начинаясь радостно спрашивает: «Папа, почему мне все кажутся родными – солдаты, красноармейцы, все люди кажутся как родные?» – Мать: Это потому, что все и на самом деле родные, все происходят от одного человека. – Кира: «Нет, мама, – не потому, а потому что веруют в одного Государя. Кажутся родными потому, что веруют в одного Государя». И Кира несколько раз повторил эту свою формулу.

* * *

Кира увлекается медведем.

* * *

1922.II.7.

Мы с Васей решаем задачу: «Сколько сто́ило кофе в трех бочках?..» Кира, услышав краем уха, толкует, смеясь, Оле: «Стоило – это где стоят лошади, а люди стоят в трахтире». А потом стал объяснять, это «останавливаются».

* * *

1922.VII.26. Москва.

Васеньку и Кирочку оставил у мамы, сам ночую у В.И. Лисева, Анна с Олей и Миком и Над. Петр. – в Посаде. Словно тело мое, самое нижнее тело раздвоено, растянуто, болит. Такая боль – все вроде.

Но все более чувствую Анну – мое нежное, ласковое, ... воспоминание, что весь дом наполнен ею, дорогою, милою душою дома. В ней все.

* * *

1922.ХII.4. Варвары Мученицы

Я лежу в постели. Кира подходит ко мне, довольный:

«Папа, какую я песню сочинил:

Кто милее, выше всех

Голубем летает?

Кто белее, громче всех

Песню распевает?

Знаешь кто? – Дух Святой. Он как голубок летает выше всех и распевает песню».

* * *

Сегодня же

Кира: «Кто играет, кто поет

Песню распевает?

Кто играет, кто поет

Деток созывает?»

Он же: «Папа, отгадай загадку:

Кто рождается два раза и умирает один?

– Птица. Один раз рождается как яйцо, а другой – из яйца; умирает один раз».

* * *

1923.VII.23 ст. ст.

1. 9 янв. 1882 – рождение 0 л. 0·3,5

2. 9 июля 1885 – 3 ½ г. 1·3,5

3. 9 янв. 1889 – 7 л. 2·3.5

4. 9 июля 1892 – 10 ½ г. 3·3,5

5. 9 янв. 1896 – 14 л. 4·3.5

6. 9 июля 1899 – 17 ½ г. 5·3,5

7. 9 янв. 1903 – 21 л. 6·3.5

8. 9 июля 1906 – 24 ½ г. 7·3,5

9. 9 янв. 1910 – 28 л. 8·3.5

10. 9 июля 1913 – 31 ½ г. 9·3,5

11. 9 янв. 1917 – 35 л. 10·3.5

12. 9 июля 1920 – 38 ½ г. 11·3,5

13. 9 янв. 1924 – 42 л. 12·3.5

14. 9 июля 1927 – 45 ½ г. 13·3,5

15. 9 янв. 1931 – 49 л. 14·3.5

16. 9 июля 1934 – 52 ½ г. 15·3,5

17. 9 янв. 1938 – 56 л. 16·3.5

18. 9 июля

* * *

<1924, июнь>

О портрете П.А. Флоренского, писанного Вл.А. Комаровским, высказались:

За

Ю.А. Олсуфьев

Н.Я. Ефимова

П.Я. Павлинов

Епископ Павел (Волков)

Вас.Мих. Гиацинтов

отчасти И.С. Ефимов

отчасти Т.А. Шауфус

Против

Вл.А. Фаворский

С.И. Огнева яростно

отчасти Т.А. Шауфус

Домашние

М.Ф. Мансурова («необходимо немедленно убрать со стены»)

В.И. Лисев

М.В. Шик

Ел.Митр. Григорова (сперва враждебно, потом сочувственно)

* * *

<1924, 13 июня н. ст.>

Вчерашний день, т. е. на Петра и Павла, служил я у Пятницы раннюю, потом, выпив чаю, пошел с Ефимовыми и с Ольгой Иван. Огневой бродить около Благовещенского. Нашли именинный подарок мне – три гриба барана. Это редкие и очень вкусные грибы, такие большие, что двумя маленькими мы вчера пообедали, не евши целый день (кроме них, была только картошка и немного простокваши). Все Ефимовы и я остались сыты (бабушка ни за что не хотела попробовать нового гриба), а большим пообедали на другой день Огневы.

К именинам <пришли посидеть – ?> Анастасия Федоровна, Ек. Ант., Софья Ивановна. Сидели все понемногу. Фаворские – побольше и Ефимовы, от утра и до вечера, то есть то на прогулке, то у нас. Готовила в этот день и еще раньше – Нина Яковлевна (мы нашли шампиньоны и сварили похлебку), а помогали ей все. Вам поручаем: разведать все что можно по генеалогии Гиацинтовых, Рязановых и прочих; постарайтесь сделать это непременно и точнейшим образом все записать <…>

Павел Яковлевич Павлинов прислал мне вчера оттиск только что вырезанного им портрета Пушкина; как всегда, все знакомые ахают и охают, возмущаясь и гневаясь. Но гравюра эта весьма замечательна, несмотря на некоторые слабые стороны. Попрошу Вас, разузнайте, где и кто есть в Рязанской губернии Павлиновы, и запишите, это мне надо для составления их родословия.

* * *

1924.IX.9. Вечер.

Душа болит. Это уже не «нравственное чувство», а именно боль. Грудь стеснена, дышать нечем, тяжелый камень лежит на груди.

Когда-то желалось, а теперь, от боли уже ничего не желается. Если бы меня спросили, чего я собственно хочу, я не сумел бы дать ответа. Думаешь, чувственное движение. Но я-то не чувствую его, – это все <нрзб.> в груди и в голове. В висках стучит и грудь сжимает. В ГЭЭИ о чем-то говорю и что-то как-будто делаю. Но я не сознаю, что я делаю, и лишь всеми силами сдерживаю слезы.

Присутствие людей мне невыносимо, я бы рад сбежать и забиться в угол. Если бы не семья, я бросил бы свои занятия, дом, книги, рукописи – ничего не пожалел бы и ушел один в лес, ища себе кончины. Более не могу! Мне ненавистны знаки уважения и внимания, они вяжут меня.

13 сентября

Все это время мои муки нарастали. Оставаясь один, я задыхаюсь от камня, налегающего на грудь, буквально спирает дыхание. Васю я видеть даже не хочу, ибо боль парализует желания и мысли. Но работы мои стоят. О чем-то говорю, что-то показываю. Но на деле все валится из рук. И я не знаю, чего собственно хочу я. Если уж хочу, то чтобы ко мне люди не приставали, чтобы я не видел их и не вынужден был вникать в их речи. Чужие совсем – это еще туда-сюда; но хуже всего, когда близкие.

Приезжал Андрей, брат мой; но я не смог заставить себя пойти к маме повидаться с ним, так мне тяжелы разговоры.

14 сентября

Когда я остаюсь с глазу на глаз с природой, то боль моя еще больше, но нервное состояние несколько утихомиривается. И тогда я плачу над своею виною пред тобою. Зачем я говорю тебе слова, которые все равно не властны изменить что-нибудь, но доставляют тебе тяжелые минуты. Зачем вырываются у меня слова, звучащие, словно какое требование, хотя и в мыслях я ничего не требую. Вася, ты единственный человек в мире, пред которым открывается душа моя; и тебе я не хочу доставить не только радости, но и просто тишины. Не надо лишних слов, не надо суетных надежд на чудо – вдруг они что-то <нрзб.>. Чуда не будет, все останется по-старому, и я должен уничтожить в себе всякие ожидания вопреки разуму и всем данным, где-то тлеющим на дне. Должен.

Господи, если бы не дети, я ушел бы куда глаза глядят или – куда они не глядят, но я <нрзб.> бы свою муку. Господи, я не могу.

* * *

1924.XI.6 ст. ст. Москва

Не то мелькают, не то бесконечно тянутся мои безрадостные дни, и я сам не знаю, надо ли сказать о них, что они пусты, или напротив, что переполнены. Что же делаю я? Варю в ГЭЭИ пеки, взвешиваю, вычисляю и прочее тому подобное. Тут нет ни вдохновения, ни радости, ни настоящего дела. Я служу, но не знаю, чему и для чего, кроме жалования. Однако я боюсь вдохновения, боюсь мыслей, боюсь радости: всякий час без Васи мне представляется потерянным временем, и наполнение себя чем-либо, чем бы то ни было значущим мучительно, как вытесняющее Васю. Но и его нет. И вот, я до одурения занят службою, пустою работою и рвусь к ней, лишь бы не предаваться своим мучительным чувствам, прихожу домой усталым до неспособности есть и жду следующего дня. День я жду – когда же придет ночь; а ночь жду – когда же настанет день. И вот проходят 4 дня, я собираюсь в Посад, тоже без радости, как без радости жил в Москве. Мне все постыло.

Но и Васю мне видать не хочется, т. е. и хочется, и не хочется. Что же скрывать от себя, нужно мужество сознаться: Вася не любит меня; я ему один из товарищей, которого можно видеть, а можно и не видеть. Вася добр, добр и ко мне. Но ведь я-то томлюсь по любви, а не ищу благотворительности. Ходить пред ним и около него нищим, выманивая подаяния и сознавая, что это – разовое подаяние и только. Я ходил так, много ходил, сломая и гордость, и боязнь ему сделать тяжело. Но всему должна быть граница. И если после всех моих слов Вася все-таки остается глух, то это уже не от непонимания или чего-либо такого, а просто от отсутствия чувства.

Пусть бы он не любил, просто, фактически не любил. Но тяжесть моего состояния даже и не в том, а глубже: самое заветное мое, самое ценное, о чем возвещаю я миру, самая душа моей души представляется ему не то капризом, не то слабостью, скорее именно капризом и упрямством.

Я молюсь, но по долгу, не от души. Сознаю, в глубине залегла обида на Бога, не ропот, а именно обида. За что? От Него же получил я свои чувства, свое сознание, свой дар миру и Он же не дает мне проявить его. Зачем давать высшие способности, которые жгут, когда их не применяешь? Господи, только Ты, только Ты один знаешь, что ведь я не выдумал себе чувства и не из упрямства сижу на них, а получил их от рождения. Ты один знаешь, сколько я уже страдал от них, всю жизнь страдал, сознавая, что это – лучшее мое. Господи, я следовал внушениям Твоим. Дай же мне внушение, как устроить свою жизнь и судьбу. Я изнемогаю, держаться за жизнь у меня уже более нет сил. Нельзя инстинкт жизни заменить одним только долгом.

Усталый прихожу домой, но есть почти не могу, ничто не лезет в горло. Ложусь спать, мгновенно от усталости засыпаю, а через короткое время просыпаюсь и не сплю или полу-сплю всю ночь. Сознаю, как быстро тают мои силы и, главное, душа. Сознаю, что умираю, если не физически, то душевно. И в агонии бьюсь о стены, ища отклика. Смертельная тоска овладевает мною, но некому понять это.

1918 г. 31/18 дек.

Господи, благослови начало записок для моей дорогой дочки Оли, которую я долго ждала и которую Господь послал как утешение в такое страшное и тревожное время. Перед рождением твоим (накануне) я исповедовалась, и во время исповеди священник сказал, что ты будешь моей радостью и утешением, и мне стало очень хорошо от этого. Когда ты родилась и мне сказали, что дочка, я была очень обрадована и сказала: слава Богу. Оправдай же мои надежды, моя дорогая дочурка. Ничего особенного я от тебя не требую – будь тиха, кротка, нежна и послушна. Люби и жалей своего папульку и братьев. Вот и сейчас смотрю я на тебя, как ты возишься на ковре с братьями, и сердце радуется. Господи, сохрани мне моих трех деток! Сейчас моему старшему сыночку Васе 7 лет и 7 месяцев, второму 3 года и дочурке 10 месяцев. 16 декабря у тебя появился первый зубок, я его увидала, когда папа уходил к Розановым, а Анаст. Фед.²⁷¹, которая была у нас, уходила домой.

19 декабря/1 января

Мой старшенький сыночек меня огорчает своим непослушанием и очень смущает своим неумением ничего делать, все ему лень, все ему скучно, сидел бы он да слушал, что говорит его папа. Такое его поведение меня страшно тревожит. Все время ду́ма, отчего и почему. Теперь он страшно привязался к своей учительнице Софье Владимировне²⁷². Тяжело мне видеть, как мой сыночек отдает то, что принадлежало бы мне, чужой женщине. Еще хорошо, что она мне нравится, а то прямо бы враждебное чувство к ней явилось. Надо бы примириться с этим фактом, такова участь матери вообще, а все же больно. Поэтому, я думаю, выходят и нелады родителей и детей.

Меня все больше и больше приводят в восторг сочинения Пушкина. Недавно Павел детям читал «Бориса Годунова». Как там хорошо сказано: «Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых».

20 декабря

Милые мои детки, вы и не замечаете, сколько заботы вы приносите своим родителям. Каждое ваше словечко, каждый жест не проходит не замеченным мамой. Сколько радости получает ваша мама, когда вы хороши и послушны. Сколько же слез проливает, когда вы дурны. Детки мои дорогие, ведь у меня вся жизнь для вас и в вас.

22 декабря

Папа пришел от всенощной и принес для моей дочурки башмаки, связанные Ольгой Ив. Кузнецовой²⁷³ из разных остаточков шерсти. Мне очень приятно видеть любовь и память к моей дочке, но стыдно, что ничем не могу отплатить ей. Теперь для всех самое ценное и нужное хлеб – его-то у нас и нет. Большие – мы – (мама, Павел и я) едим хлеб с дурандой и то только за чаем; за обедом и ужином получают хлеб только Вася и Кира. Очень тяжелое время переживаем мы теперь. Еду собираем последнюю. Все запасы на самом конце, что будет дальше – страшно думать. Помоги, Господи! Благодаря всему переживаемому все мы очень нервны и раздражительны. Хотелось бы в доме поселить мир, любовь и тишину, а вместо этого выходит гнев, шум и брань, и больше всего от этого страдают мои дорогие, любимые детки. Разве они виноваты, что голодны – нет молока, масла, сахару – нет никаких сластей – бля-бля, как называет Кира.

23 дек.

Опять грех осуждения. Говорили с папой много и горячо. Я сказала, не думая, что из этого выйдет. Говорили об Олсуфьевых. По-моему, нехорошо, что он от всяких простых житейских дел устраняется, а посылает жену. Папа говорит, нехорошо я думаю, что, не вникнув хорошенько, почему он так делает, я осуждаю. Да я, конечно, согласна с ним, что много надо узнать, понять, а потом уже и говорить. Поэтому мне все страшнее и страшнее сказать что-либо. Когда я говорю, то чувствую, что каждое слово неспроста, за каждое надо держать ответ. А так как слов всегда получается много, а сил для ответа за них очень мало, то лучше молчать, и молчать покуда возможно.

26 дек.

Была с Васюкой и Кирой у Евг. Вас. Вязигиной, которая сошлась со студентом Георг. Ив. Кочмаром²⁷⁴, очень дельным человеком. По-видимому, живут ласково и дружно. Он немного конфузится, она держится свободно. Квартира убрана игрушечно, везде безделушки, ковры, занавеси, вышивки, подушки. Побывать в ней очень приятно, а жить, думаю, душно. Детишки своей прогулкой были очень довольны, дали им там много ландрину и орехов. Держали себя довольно хорошо, а я боялась было с ними идти, думала, что Васек будет так же себя вести, как вчера дома. Вчера мы устроили у себя маленькую и очень миленькую елочку. Были на ней Софья Влад. и Миша²⁷⁵ Олсуфьевы и Серг. Ник. Дурылин, было довольно весело и оживленно. Васюшка от радости (как он после говорил) ужасно капризничал. Последнее время он каждую службу ходил с отцом и, по-видимому, переутомился и переволновался. Миша Кирушке рассказывал сказки о лесе и о всех, живущих в нем. Сказки были настолько занимательны, что мы – большие – все время среди разговоров к ним прислушивались. На Киру сильное впечатление произвело сообщение Миши о том, что баба-яга его тетушка и приезжает к нему через трубу пить чай.

1-ое января 1919 г.

Нынешний Новый год много принес радости моим малым деткам. Вчера Вася и Кира поставили свои башмачки в печь. Ангелок им принес орешки, ландрин и Кире карандаши, и Васе монетку. Утром, встав, они очень были рады таким подаркам. Вечером Вася боялся ставить башмачок, чтобы не получить розг. В 5 часов пошли к Олсуфьевым (так было условлено еще на первый день Рождества). Там была очень красивая елка с настоящими шишками. Украшена была домашними изделиями очень мило и нарядно. Дети были в восторге. Там была и добрая Баба-яга и Черномор. Кроме того, они получили массу подарков. Кира – лошадку белую с санями, плясуна, медведя и разные бля-бля. Васюка: «Очерки по русской истории», «Сказку о царе Салтане», шашки, фарфоровый апельсин и тоже бля-бля. Кира все время носился со своей лошадкой и на ночь поставил около своей кровати. Васе, кажется, больше всего понравились «Очерки по истории». Олечка получила образок и беленькую куколку, я – воротничок из венецианского кружева, папа – закладку. Мне очень обидно, чужие сделали подарок нашему папульке, а мы, свои любимые, и не могли ничего приготовить для своего папы. Все оттого, что мне все время некогда, а детишки малы и не могут сами ничего сделать. У Олсуфьевых Кира увидел разные оружия и все спрашивал, как что называется и что таким оружием делается. Когда я показала ему штык, он говорит: «А кого же им штыкнуть?» Потом, увидя на столе толстую книгу, сказал: «Эта книга Пузицкая» (автор книги «Очерки по русской истории»).

Сегодня же до Нового года умерла Ольга Ивановна Кузнецова, одна из сестер Красного Креста. Очень хорошая старушка, всегда приветливая, радушно суетливая. Царствие ей Небесное! Последнее время она и вовсе хорошо была настроена. Хотела еще написать о своем посещении Вас. Вас. Розанова, да заплакала Олечка.

1919 г. 13 февр.

Давно не принималась я за эту тетрадь, а много хотелось и нужно было писать, да все как-то не выбиралось времени.

За это время – именно 23 января – умер Вас. Вас. Розанов. – Умер тихо, совсем без агонии. При последних минутах были Софья Владимировна и Сергей Николаевич Дурылин. Все шумное, славное Розановское осталось там, в Петрограде, а здесь был просто Вас. Вас. Похороны были тихи, скромны и сердечны, только свои близкие и друзья окружали гроб. Трогательны были девочки со своею тихою скорбью. Надя, которая все целовала и ласкала умершего отца, и Таня – молилась и тихонько плакала. Варвара Дмитриевна очень выдержанна, она дома не отходила от покойника и не сводила глаз и в церкви стала к сторонке незаметная и более всех скорбящая. Не было речей, напыщенности, а все просто и²⁷⁶

4/17 марта

Мои дорогие милые детки, вчера Ваш папа очень сердился на меня, что я ничего для вас не оставлю, ничего не пишу. Простите меня, мои родные, если это так. Видно, не умею я сделать в жизни ничего хорошего. Как ни стараюсь, все выходит невпопад, как у Афони-дурачка. Детки мои милые, мои славные сынки и дочка, как хотелось бы для Вас много сделать, чтобы Вы были счастливы и жили бы хорошо по-христиански. Господь сохрани Вас от всего дурного!

Сегодня мы были обрадованы посылкой от дяди Коли и тети Поли²⁷⁷. Прислали сушеного картофеля (очень хорошей домашней сушки без кожицы), немного свежего, немного хлеба и пшена. Перед посылкой получили письмо, в котором они пишут о посылке и что посылают при этом; приписка, что заставили вынуть хлеб и пшено. Было очень жаль. Ходили за посылкой мы с папой. Принесли, открыли и какая радость! Там оказался и хлеб, и пшено. Очевидно, половину выложили, а половина осталась. Как приятно видеть такую заботу и знать, что есть люди, которые о нас думают и которым небезразлично наше житье. Получили письмо от мамы из Москвы (Ольги Пав. Флоренской), она была обеспокоена моим письмом (в котором я писала о своем плохом продовольственном состоянии). Мне очень жаль, что я не сообразила раньше и написала ей всю правду. Сегодня же написала ей, что у нас теперь гораздо лучше, и если будут принимать посылки от Коли, так и вовсе хорошо. Мама предлагает послать что-нибудь из Москвы?!, а меня все время мучит мысль, что мы ничего ей не посылаем. Все боюсь, детки, оставить вас без ничего, боюсь, вы запросите есть, а есть нечего будет. Не дай этого Господь и Его Святая Пречистая Матерь! Как теперь, дорогие мои, понятна жизнь бедняков – их голод, их бедные изнуренные детишки! Жалейте их, родные, не проходите мимо, чем можете, помогайте им.

Моя дочурка – Олечка, начинает становиться на ножки. Ползет, ползет и станет на одну секундочку, а сама смеется, радуется. Хочется, видно, и самой побегать. Страшно любит открывать буфет, смотреть, что там есть, и уже бедокурит: один раз разлила сахарин, в другой – уксус. Вот уже шаловливые ручонки! Кира спрашивал, кто же будет мама у его сыночка.

5/18 марта

Я сказала Кире: «Уже постараемся найти для твоего сыночка маму самую хорошую, которая тебе понравится». Мама сказала: «Твоя невеста будет мамой твоему сыночку». Кира: «Мне нравится кошка, что же, она будет мама?» Бабушка: «Кошка невеста не бывает». – «А я видел, большая кошка взяла за руку другую и обе макуют (мяукают)» (видел картинку в «Бабушка Татьяна»). Бабушка: «У кошек бывают невесты кошки, а у людей люди».

Был Мих. Алекс. Новоселов. Рассказал о Марусе. Очень, бедная, устает, т. к. кроме своей работы, еще имеет дежурство в лазарете. Вот люблю я эту Марусю за ее ласку, приветливость, самоотверженность. Пошли Господь ей счастья!

Ходила в собор к Преподобному. Грустно, малолюдно стало там. Скоро ли опять будет множество народа, свечей, лампад? Хороши скромные простые службы, но у Преподобного, по-моему, они должны совершаться пышно, торжественно. При внутреннем богатстве должна быть соответственная внешняя обстановка. Преподобный отче Сергие, моли Бога о нас! Хорошо одним голосом, а еще лучше целым собором. Я один раз была на воскресном молебне, и когда запел весь народ, понеслась такая мощная волна, так и думалось: «Неужели она не докатится?» Видно, сильно прогневали Бога, что не хочет Он ослабить наши страдания.

8/21 марта

Так наша вся посадская жизнь вертится около Преподобного. Сегодня опять волнения, связанные с ним. Партия коммунистов желает вскрытия мощей, а население противится. И что только этой партии нужно? Уничтожить веру в Бога и Его святых? Неужто они надеются на это? Посильнее их были люди, да так и остались ни с чем.

Свобода, свобода, а нет ни одного уголка, где бы они не побывали и не захотели бы устроить по-своему.

Ах, Васек мой милый, сколько ты заботишь свою маму, ведь добрый, хороший мальчик, а как нападет каприз, так и пойдет делать всякие непристойности. Так и сегодня.

Пришла Софья Владимировна и сказала, что не будет заниматься, а отец пошел заниматься с Мишей. Васек заплакал, запищал: «Со мной не занимаются, не ходи и ты»,– и пошло все в таком же роде. Но благодаря умению С.В. внимание его было отвлечено в сторону и он успокоился. Так бы и всегда надо делать, да и сама-то я не умею быть выдержанной и вместо отвлечения его в сторону начнешь бранить и выходит хуже. Как порою хочется приласкать, приголубить детку, а полагается читать нравоучение. Не осуждайте потом, мои дорогие, свою маму! Ведь если она что-нибудь делает не так, то не почему-либо, а потому что или не умела, или думала, что так будет лучше. Был у меня недошитый Васин фартучек с папиным рисунком и начатой вышивкой. Хотела его сегодня дошить для Оли, так Васек опять захныкал: «Это начал папа, пускай он его и кончит и пускай его Оля носит только по большим праздникам». Сказала об этом папе, он: «Ведь по существу он прав, хочется хоть что-нибудь деланное отцом осталось ему на память». Да, конечно, он прав и всегда в своих капризах он прямо как-то прав, да в жизни-то это не проходит, эти прямости, ясность делает трудно уживаемого человека, странным все считают, как и отца его. А все потому, что слишком ясно, прямо смотрит на все вещи. Думаешь, как трудно, как замысловато, и не знаешь, как выйти из данного положения – скажешь ему. Он рассудит немножко сухо, немножко жестоко, но выйдет все просто и ясно. Трудно, как жить, не знаешь, как к кому подойти, и все чаще и чаще приходят на ум слова: «Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть». Если бы суметь найти это иго! Ну какие эти коммунисты глупые, разрушают то, что больше бы всего помогло им. Сколько бы могли они наделать, опираясь на религию! Там, где теперь невероятные усилия, тогда бы было легко. Все-таки никак не могу я понять этого болшевизма. Все уничтожают, разрушают, а устраивают только то, что сами осуждают и порицают.

Вспомнилось, как была я в последний раз у Вас. Вас. Розанова, как говорил он мне, что в любви Павла я нашла громадное сокровище и что должна им дорожить. А я разве не дорожу его любовью? Кажется, как ценишь всякий взгляд, всякую ласку, но всего этого мало достается на мою долю, целые дни он вне дома, а когда приходит, так такой усталый, что жаль к нему подойти и что-либо сказать. Папулька дорогой, чувствуешь ли ты, понимаешь ли это?

10/23 марта

Была Надя Розанова. Девочка очень хорошая, живая, даровитая, и теперь приходится биться в такой нужде. Почему-то они очень обеспокоены тем, как о них думают и говорят люди. Право, ни от кого я плохого о них не слыхала, а есть в них Розановщина во всей красоте. Есть что-либо – так готовы всем раздать; нет – падают духом. Вот Надя, та еще ничего, не унывает, все еще бодрится. Пережить бы это голодное тревожное время! Господи, как тяжело оно! Тяжело тем, что хочется помочь и никак не решишься этого сделать. Как отнимешь у детей? Все кажется, не свой кусок отдаешь, а детский: так ли оно – не могу додуматься. Павел, кроме того, постоянно голодный, все время хочет есть, а есть очень мало – оставляем детям. Так как же другому дать, когда не все дома сыты? Плачет дочка – надо идти – хочется писать.

11/25

Велики к нам милости Господни! Как только выходит вся провизия, опять откуда-либо посылка. Сегодня получили с посыльным из Кревеля, хлеб, пшено, для детей лепешек. Трогательны заботы Коли о нас, всю жизнь он, как отец, заботится о нас. Особенно много он возился со мною. Бывало, и в Сапожок (город, где я училась в прогимназии) отвезет сам и приедет за мною сам. Знает, что мне плохо бывало дорогой. Всегда морская болезнь у меня бывала от езды на лошадях – особенно зимой. Меня закутывали и укладывали в сани, иначе я не могла бы доехать. Дорогой всегда Коля заботился обо мне, то спросит, не озябла ли я, то не очень ли мне худо, если да, то останавливал лошадь, вытаскивал меня и мы шли пешком несколько времени, пока тошнота совсем проходила. Да, рано ему досталась забота о семье! А своей он обзавелся уже после нас всех. Бог послал ему и жену хорошую, которая помогает ему заботиться о нас по-прежнему. Своих детей нет у него. При такой заботливости Коли мне бывает очень стыдно за себя и за Павла перед мамой. А как это устроить, я не знаю. Уж очень она горда и скрытна, а в деньгах к ней и подойти невозможно. Писала все время на руках с дочуркой. Она спала, а я писала. Оля стоит одна и радуется. Лепечет: «мама, папа», берет какую-нибудь бумажку и воркует «кга, кга, га» – читает. Все лоскутки прикладывает себе к шейке и тянет «а-а». Любит играть со своими братиками. Кирок ее все таскает за волосы. Сегодня, когда приехал Конс. Степ. Усков из Кревеля, так Кира совсем собрался с ним ехать к дяде Коле, одел пальто, валенки, шапку и говорит: я готов – едем. Потом вечером мы сидели с ним и Олей в бабушкиной комнате, а Вася занимался с Соф. Влад., я пела: «и с трудом, от слова к слову пальчиком водя, по-печатному читает» и т. д. Кира спрашивает: «Мама, что такое – папе частному?». Я: «Я не понимаю, что ты говоришь, откуда ты взял, где слышал?» – «Ты поешь папе частному» и запел. Тогда я догадалась, что это «по-печатному» и объяснила ему. Опять плачет Оля.

26-ое марта

Вчера Олечка сделала первый шажок. Обрадовала ради праздника свою маму.

8 августа/26 июля

Сегодня я проснулась радостная. Видела совсем под утро очень ясно Наталью Александровну²⁷⁸. Называла ее «тетей Наташей» и мне было спокойно, как бывало при ней при живой, когда я могла со всяким «женским» горем прийти к ней и получала успокоение. Сначала видела, будто она хочет купить в Посаде дом. Ей предлагают дом Молчановой – она соглашается. Потом я вижу: пришла к ней в гости в дом Молчановой. В доме как будто 4 комнаты. 2 из них вижу ясно – чистенько убраны, по стенам одной стулья маленькие, такого же устройства сверху, как и снизу, и на них написано: «мое приданое», т. е. приданое Молчановой. Я села на такой стул, и мне представилась вся жизнь того времени, когда Молчанова выходила замуж. Потом вышла Н.А. и спрашивает: «Ну что, хорошо я устроилась?» Я ей сказала: «Вы везде как-то умеете хорошо и уютно устроиться». Она, по-видимому, была довольна. Около иконы горит лампада. Икона небольшая: Спаситель, голова только или из моления о чаше, или в терновом венце – не помню. Внизу в киоте маленький башмачок и еще что-то. Нат. Алек. курит и на мой вопрос – почему? – отвечает: «Теперь же все курят». Потом она ушла в другую комнату и стала играть на рояле, что меня тоже удивило. Я осталась в большой комнате с Нат. Пав. Потом пришел Павел и мы пили чай. Нат. Пав. показывала мне стол небольшой, но который может раздвигаться на 12 ар. Наталья Алек. из другой комнаты говорит: «У меня такие обеды были, что и этот стол казался мал». Павел сказал, что он со своими учеными работами совсем оставил «веселую жизнь» и что как только будет лучше, он будет давать званые обеды, которые будто бы любил и его отец. На этом я проснулась, и было такое чувство, что Нат. Алек. не забывает и там нас и не даст нас в обиду, о чем я не раз ее просила в связи со всеми неприятностями относительно ее наследства. Я верю, что она сделает так, что все темное отпадет от этого дома и правда явится ясно. Упокой, Господи, ее душу! Скончалась она 26-го апреля в Марфо-Мариинской обители, в больнице среди чужих людей. Так на всю жизнь осталась она одинока. Была я у нее за неделю перед смертью – пришлось быть 3 раза, и это мне поставили в вину ее племянницы. Даже не хочется вспоминать всего, что они наговорили. «Тетя Наташа» должна встать на нашу защиту и указать, что Павел и я исполняли только ее волю. Она, прощаясь, поручала мне, как она говорила, своих «сироток» Мар. Пав. Казанскую, Нат. Пав. Трофимову и Шуру Запечину. Мар. Пав. вскоре после смерти Нат. Алекс. тоже скончалась от тифа. Шура после всяких историй по службе перебралась в Москву. Осталась здесь одна Нат. Пав., с которой редко приходится видеться. Все хозяйство да дела отнимают все время. Теперь же сама только встала с постели, лежала 2 дня от жара и расстройства желудка. Дети больны тем же; не знаю, чем остановить, особенно у Олюшки, очень ее истощает это. Все заботы да заботы и все о земном, о душе некогда и подумать, а там и умирать пора. Как оглянешься на всю жизнь, сколько грехов наделала, с чем явишься к престолу Господню? Так только и находится сказать: «Боже, милостив буди мне грешной!»

1921 года 7/20 июля

Почти через 3 года пришлось мне взяться за эту тетрадку! Перечитывать ее я не могу, не умею написанное собою перечитывать равнодушно и хочется просто уничтожить, а так как это сделать мне не хотелось бы ради папы, то я и не читаю и уже забыла, о чем здесь писала. Многое, конечно, изменилось за это время. Наш папа с октября 1920 г. живет в Москве и приезжает к нам в 2 недели один раз, а иногда реже. Это у нас самое горькое и грустное. Детки выросли. Васе уже 10 л., но он все продолжает быть вялым и хилым. Кира 5-ти ½-ой – он гораздо здоровее и живее Васи. Всегда придумывает какие-либо шалости и не дает никому себя в обиду. Олюнька общая любимица – ласковая круглая девочка, но иногда бывает и очень капризна. Сегодня целый день она была очень мила, тиха и послушна. Все время играла около меня со своими «дочками». То они болели и их нужно было лечить, то нужно вести гулять, то кормить – вообще забот, как у настоящей мамы. В доме у нас теперь Софья Влад. почти не бывает, т. к. зимой болели дети заразными болезнями и она боялась перенести их на Мишу, а потом и отвыкла, и мешают разные хозяйственные дела. Очень много бывает и много возится с детьми, особенно с Олей, Софья Ив. Огнева²⁷⁹, с которой мы знакомы с февраля 1920-го года. Это настоящая бабушка – баловница нашим детям. Тащит им сласти, лепешки, пирожки, фрукты и игрушки. Ни одного дня не проходит без подарка. Олю же балует даже слишком. Зато и дети ее очень любят, когда она не бывает один день, уже начинается хныканье, а почему нет Софьи Ивановны или, как зовет ее Оля, «тетя Иванна». Она им много читает, много рассказывает, а Оля к ее сказкам еще добавляет свои фантазии и рассказывает братьям, когда они улягутся спать.

1919.VII.8.

5-го июля 1919 года по старому стилю, в Сергиев день, с пятницы на субботу после 2-х часов пополудни по солнечному времени вахтер комиссара Лавры Матвеев < >²⁸⁰ поехал с двумя товарищами и десятилетним сыном на Черниговский пруд ловить рыбу бреднем с мотней, который он взял силою из Черниговского монастыря. Перед заходом солнца, когда ловится рыба, они стали заводить бредень. Матвеев оставался недалеко от берега, а два его товарища заводили и шли по горло в воде, а ему вода достигала не выше пояса. Все они были одетые. Когда его товарищи уже повернули к берегу с бреднем и готовы были вытащить рыбу на берег, Матвеев без какой-либо особой причины упал в воду и погрузился в нее с головою. Его крики и болтание руками дали понять, что он тонет. Сын его стал сильно кричать под самыми окнами гостиницы, где находится богадельня. На крик мальчика выбежала заведующая богадельнею Прасковья Никифоровна Филатова, женщина лет 35-ти, и увидела Матвеева, барахтающегося в воде, а рядом – его товарищей, которые стояли как вкопанные и не двигались ни взад, ни вперед. На ее крик, почему они не помогают Матвееву выбраться из воды, они ответили, что руки и ноги у них не действуют, хотя они и сознают, что Матвеев тонет. Тогда Филатовой вместе с мальчиком была брошена веревка, за которую ухватился Матвеев, но у них не хватило силы потянуть веревку к берегу, так что он с концом веревки погрузился в воду и уже под водою веревку выпустил из рук и пропал неизвестно куда. Товарищи его все время стояли в воде, чувствуя, как они говорили потом, что неизвестной силой были у них отняты руки и ноги: у них получилось такое впечатление, словно их кто-то ударил в предплечья по мускулам. А Филатова почувствовала, что потянуть за веревку у нее не хватает сил, хотя в то же время она сознает, что из воды она могла бы вытащить не только одетого Матвеева, но и всех троих рыболовов. Тут же недалеко от них находилась лошадь, привязанная к телеге; Матвеев взял лошадь эту силою из монастыря для возки своих дров. Лошадь в то время, когда все были в оцепенении, словно для того, чтобы отвлечь внимание от Матвеева, упала на бок и стала сильно бить ногами, запуталась в веревке, которою была привязана, так что, чтобы спасти лошадь, которая могла бы задушиться, веревку пришлось перерезать. Для этого у всех нашлись силы, хотя перерезать веревку на бьющейся лошади надо было сил больше, чем помочь выйти из воды, и лошадь была спасена, а Матвеев куда-то поплыл, неизвестно куда. Сын Матвеева в это время дважды покушался на самоубийство, сначала хотел ножом перерезать себе горло, а когда у него отняли нож, он хотел удушиться веревкою, которую бросили его отцу. Но его остановили. Поиски Матвеева продолжались очень долго. Нашли его 4 часа спустя, по солнечному времени в 12 часов ночи. Для всех присутствовавших это событие явилось совершенно необъяснимым – как это случилось, что из стольких присутствовавших никто не смог помочь Матвееву. Все они видели и сознавали, что он тонет, сами они стояли в сравнительно неглубокой воде, так что были вне всякой опасности, что могут утонуть, но тем не менее никто, как они говорят, не смог шевельнуть пальцем, чтобы ему помочь. Они говорили, что чувствовали, что есть некто, кто прямо запрещает им подать руку и двинуться с места. Когда же Матвеев погрузился в воду, все совершенно свободно вышли на берег, чтобы помочь лошади, которая упала. Присутствовавшие, а также и вообще в Посаде усматривают наказание Матвеева. Дело в том, что Матвеев вообще всячески старался проделать что-нибудь такое, что оскорбляло бы, как они говорят, не только их религиозные чувства, но и самые святыни, например, открыто насмехался над иконами. Он первый поселил свою жену в стенах Лавры, путем насилия забирал в свою пользу монастырское имущество, бесчинно вел себя в своей квартире у Лаврских ворот – горланил, распевал непристойные песни, шумел, вообще после переворота считался, как они выражаются, «отщепенцем». А по впечатлению гр[афа] Юрия Александровича Олсуфьева и моему, священника Павла Александровича Флоренского, Матвеев был человеком неплохим, но на лице его лежала печать отступничества, и как-то ждалось для него что-нибудь особенное. С виду он был среднего роста, коренастый, крепкий. Жена его верующая и любит ходить в церковь. У Матвеева один сын. Матвеева вскрывали.

1921.III.19 (IV.1). Москва.

1921 г. марта, от 7-го числа по 16-е, переводил в читальне Научно-технического отдела («НТО»), что на Мясницкой в здании бывшей Консистории, три статьи Фохта о символическом исчислении и его применениях к интегрированию дифференциальных уравнений электротехники и механики (из журнала «Revue Générale de l’Electricite»).

Затем, в середине этого промежутка времени, и по сей день (19-е число марта) переписывал свой перевод, сегодня переписку закончил, вышло 76 стр. большого формата. Надо еще завтра пересмотреть по подлиннику, вставить кое-какие слова и написать предисловие. Питаю надежду, что напечатают этот перевод и что он будет первым выпуском «Трудов Комиссии “Карболит”»; надеюсь еще в последующих выпусках напечатать ряд своих мелких заметок по математике и по физике – за перевод и подготовку к печати имею получить 150 000 р., советскими, конечно, деньгами, куплю своим деткам муки и пшена.

Сидел над переводом и, главное, над перепискою весьма усердно, целыми днями.

* * *

Живу у Вас. Ив. Лисева. Сегодня (III.19/IV.1) прописан по этой квартире своим учеником – Дмитрием Вячеслав. Пономаревым. Пока что обретаюсь в одной комнате с хозяином квартиры – Вас. Ив. Лисевым. В дальнейшем предполагается дать мне особую комнату, пока еще слишком холодную для жилья.

* * *

Вчерашний день, 1921.III.18 ст. ст., в четверг, ходили с Лисевым к Мих. Александровичу Новоселову. Меня Михаил Ал. вызывал – поговорить с некоей особой по имени Надеждой Ивановной (фамилии ее я не сумел узнать), представляющей необыкновенный оккультный случай. На вид – это молодая женщина, вполне здоровая, скромно себя держащая, без экспансивности, странностей, экзальтаций. Она замужем, за врачом, имеет детей.

1921.III.31 с. с. / IV.13 н. ст. Москва. Среда.

В понедельник вечером III.29 вернулся из Посада, где пробыл неделю, – уехал туда во вторник утром, 1921.III.30, нагруженный мукою, луком <1 нрзб.>, гарным маслом и т. д. и в сопровождении Дм. Вас. Пономарева.

Эта неделя в Посаде пролетела, конечно, совершенно незаметно: богослужения, свидания с Огневыми и чтения с ними, исповедь сестер в Красном Кресте, вождение детей на прогулки и проведение времени с детьми, наконец перевод двух грамот Константинопольского Патриарха на русский язык – грамот о. Арх<имандриту> Давиду – все это заняло все время, и я не успел опомниться, как пришлось уезжать. Итак, за это время я сделал следующее: 1) перевел с рукописи две патриаршие грамоты на имя о. Давида; 2) прочел большую часть книги Косоногова о диэлектриках; 3) выслушал часть воспоминаний С.И. Огневой; 4) кое-что записал из рассказов Над<ежды> Петровны, матери Анны.

Приехав в Москву, на следующий день, во вторник был на двух заседаниях в Карболитной комиссии, где между прочим было свидание и знакомство с Осипом Юлиановичем Осиповым, а затем, к 7-ми часам вечера, пошел с Вас. Ив. Лисевым в храм Спасителя вести беседу об Афонском деле. Предполагалось, что будут почти одни только священники. Но на самом деле набралось довольно много постороннего народу. Были Дм. Ф. Егоров, Н.Н. Бухгольц, Гр.А. Рачинский (?), С. Андр. Котляревский, о. Н. Арсеньев и его жена, а равно и жена о. Иоанна, Вал. Ник. Муравьев, Н.М. Соловьев, о. Ириней, монах афонский, о. Анат. Петр. Орлов с супругой, Влад. Андр. Симанский, о. прот. А-др Хотовицкий, о. Влад. Воробьев и много других. Всю неделю и ближайшее к беседе время я так был раздираем всякими разговорами и людьми, что буквально не имел и ½ минуты досуга и спокойствия обдумать, о чем собственно я хочу говорить, и, приступая к беседе, не имел в голове ни плана, ни материала. Удивляюсь, чьими молитвами дело не кончилось скандальным провалом и как будто даже слушатели были довольны.

Сегодня получил от Анат. Мих. Фокина приглашение на воскресенье 17/IV н. ст. посетить заседание историко-родословного о-ва, вновь образуемого под председ<ательством>, кажется – Вас. Ник. Арсеньева. Меня избрали туда членом. Это в 2 дня и в этот же 1 час надо посетить в концентрационном Ивановском лагере сестер Родзянко и Шауфус, а в 2 ½ часа быть у Д.В. Егорова на имеславском собрании, писать какую-то декларацию об имеславии. Вечером же предполагается еще имеславское собрание замоскворечьем. Кроме того, Елизавета Александровна Нарышкина вызывает, чтобы я навестил ее, тоже – Елена Митрофановна Григорова, тоже – Сем. Исаков. Кричевский; и само собою разумеется, что надо навестить маму и Люсю. Вот тут и разбирайся, как знаешь. Да еще Ник. Влад. Кашин тоже давно ждет меня. Трамваев нет, а сил нет разъезжать из конца в конец. А ведь надо же и заняться домом!

* * *

26 апреля сего 1921 г. по ст. стилю вернулся вечером из Посада в Москву, где пробыл несколько более двух недель и все время служил в церкви Красного Креста. Дома отдохнул мало: и служба, по две в день на Страстной и Светлой, а я без диакона, без церковника.., и дети все больны, и бесчисленные разговоры. Все требуют к себе внимания: Тучкова, Огнева, сестры Кр. Креста и т. д., а у меня на душе как бы сделать работу для Карболита… 26-го вернулся – в Москве ужасная жара. Узнал, что мне назначено чтение – доклад в Ассоциации инженеров на 27-е, вторник, в 5 ч. дня (потом оказалось, что в 6, и я целый час дожидался собрания). Провел доклад на тему «Принцип прерывности, как основа научного миропонимания», почти не готовившись – некогда было. – Потом, чтобы перебить ход мыслей, прочел залпом «Павел I» и «Александр I» Мережковского.

29–30-го сижу над докладом в «Карболитную комиссию» «Об изучении диэлектриков». Это будет материя беспредельная. Эти же дни – написал письмо Н.Н. Бухгольцу о винтовидных движениях воздушных пузырьков в жидкости – в надежде, что он подвергнет помеченное мною явление анализу.

В последние дни пребывания моего в Посаде приезжал ко мне С.А. Голованенко; вместе проехали мы с ним в Москву. Вчера, 29-го он вручил мне ряд выписок из его писем к Черных, касающихся первого знакомства С.А-ча со мною.

* * *

В пятницу (вчера 30-го апреля) или в субботу 1 мая поехал в Посад; дома было сравнительно, слава Богу, все хорошо; только Анна нервничает и переутомлена. Вернуться хотел было в понедельник, 3-го, но не сумел. Служил в ц<еркви> Красного Креста, в субботу и 2-го в воскресенье, в неделю жен-мироносиц, говорил прощальное слово сестрам, их выселили, бо́льшую часть. 6-го мая вернулся обратно, в четверг, ибо в среду не попал на поезд по его переполненности. В среду 5-го мая приехал в Посад А-др Ив. Огнев с Прасковьей Васильевной Циклинской. Софья Ив. Огнева очень хотела этого свидания, но оно не удалось, и от Прасковьи Вас. никаких светлых впечатлений я не получил.

Вернувшись 6-го из Посада, я стал в упор обдумывать задачу, предложенную мне Л.И. Сиротинским о равновесии электричества на параллельных ступенях, расположенных над плоскостью, решил ее, написал о ней, а потом собрал воедино свои заметки о решении интегральных ур<авнен>ий, о вычислении заряда Солнца и о задаче Сиротинского и написал работу «Об одном методе решения интегральных уравнений и применении его к интегральным уравнениям электростатики». Большую часть времени пришлось потратить на чертеж и на вычисление по точкам кривой. Сидел я над этой работой, безвыходно дома, т. е. у Лисевых (Большая Спасская, д. 11, кв. 1) буквально днем и ночью, не сходя с места (кроме воскресенья 9-го) и к 11-му числу, к 6-ти часам вечера работа была готова.

Еще с необсохшими чернилами я понес ее в бывшее «Мануфактурное О-во» в Мал<ый> Харитоньевский, где и сделал о ней доклад Ассоциации инженеров под председательством инженера Сем. Исаак. Кричевского. Доклад мой был под заглавием: «Земной магнетизм и применение интегральных уравнений к некоторым вопросам электростатики». Это было в день Ангела сыночка моего Кирилла, и мне было радостно, что хотя и не был в этот день в Посаде, но зато делаю нек<оторое> дело, полезное в будущем и для моих милых детей Анны, Васи, Киры и Оли. Доклад состоял из краткого изложения моей теории земного магнетизма и из изложения только что написанной мною работы.

После того я пошел к Ив. Фл. Огневу и хорошо провел с ним вечер, несмотря на бешеную усталость, Ив. Фл. взбодрил меня кофеином и это придало моей мысли большую живость, так что, придя домой, я опять просидел всю ночь над специальным вопросом. Я забыл написать, что в субботу 8-го и в воскресенье 9-го был в церкви – в воскресенье у Николы на Драчах, где видел хорошую церковную дисциплину и приятный дух, потом ходил в концентрационный Ивановский лагерь – навестить сестер Татьяну Алексеевну Шауфус и Кс. Андр. Родзянко, потом был у Н.Н. Бухгольца, с кот<орым> много беседовал, гл<авным> обр<азом> на математические и гносеологические темы, потом был у Елиз<аветы> Александровны Нарышкиной и Вас. Сергееви<ча> Арсеньева, у кот<орых> была и Ек. Андр. Мамонтова (с нею я виделся еще в субботу и в воскресенье), потом у мамы и, наконец, позднею ночью вернулся крайне усталый – домой.

Сегодня (13-го) ходил в читальню НТО, беседовал по телефону с Леон. Ив. Сиротинским и ходил к Ив. Фл. Огневу – по его просьбе и за книжкою Physic and <нрзб.>, которую он доставал мне из Университет<ской> библиотеки, после того дважды ездил в Посад.

Читал в церкви Николы на Курьих Ножках, что возле Поварской, об имеславии.

Собирались у Ел. Митр. Григоровой помянуть Владыку Антония.

В Посаде занимался разбором текста: «μὴ ἅπτου Μου , не касайся Мене» (Ин.) Марии Магдалины, и разобрал его.

Вчера (накануне Боголюбской) был в Университетской библ<иотеке>, где взял книгу по поручительству Ив. Фл. Огнева. Затем ходил к моим. Узнал вести о Шуре – бумаги из Земхоза посланы, чтобы извлечь его из Ставрополя, из концентрационного лагеря. Андрей застрял в Ростове и, вероятно, попадет в холерный карантин.

Потом заходил к Елене Митроф. Григоровой и получил от Анны Вас. Мартыновой копию писем Владыки Антония к С.Н. Фишер и др. бумаги. Объяснял А.В. Мартыновой текст «не касайся Мене». Потом был с Ел. Митр. Григоровой в Донском м<онастыре> на могиле у Владыки Антония и Нат. Алекс. Киселевой. Взял земли с первой могилы и травки по просьбе Анны. Затем были также у Алекс. Влад. Желтовского, пили у него какао и получил от него бумаги Владыки, касающиеся удаления его с Епархии и нек<оторые> другие.

Вчера, идя по Волхонке и желая дать дорогу проходившей даме, я очень сильно стукнулся виском об угол открытого на улицу окна, был ошеломлен. До сих пор боль, потрясенное состояние головы, гудение какое-то.

После Желтовского я пошел, по приглашению, к Г.А. Леману, где был приехавший из СПб. проф. Карсавин, проф. Д.Ф. Егоров, Н.М. Соловьев, Дм.С. Недович, Н.А. Брызгалов, С.А. Котляревский, Каютов и еще кое-кто.

1921.VI.7 ст. ст.

Вчера, VI.6 окончил писать 1-ую главу своего доклада «Об изучении диэлектриков применительно к вопросу о рациональном построении высоковольтных изоляторов (обзор новейшей литературы в этом направлении)».

В главе 1-й – содержится «Установка основных понятий». В этой главе есть кое-что совсем новое, мое, а кое-что новое для большинства, хотя оно и было в литературе.

Вчера вечером был у Сони тети, где видел ее, Ник. Ростом<овича>, Хамо и Ремсо тетю. У них все по-прежнему. Соня-тетя болеет, Ремсо-тетя грустит, Хамо предается жизни, а в общем буржуазность непроницаемая. Ругают всех и все, гл<авным> обр<азом> Ник<олай> Рост<омович> и Хамо. Требуют ото всех, – а о себе не подумают. Тяжело и душно!

Вчера после обеда на улице, когда шел на заседание Ассоциации инженеров, неожиданно встретил сестер Шауфусс и Родзянко, выпущенных только что и то не совсем еще из Ивановского концентрац<ионного> лагеря. В пятницу поедем с ними в Посад. Они шли ко мне и просидели часа 2. Ордер на освобождение их получился в Сергиев день, 5-го. 5-го же я получил 400 000 руб. от Электроотдела за свою работу «Вычисление градиента на витках обмотки трансформаторов при помощи интегральных уравнений».

1921.VIII²⁸¹.20. Москва.

За это время случилось многое, но я за недосугом и постоянными разъездами не вел записи.

Много, неск<олько> раз, в Посаде, где живал иногда по неделе, так что жил это время скорее в Посаде, чем в Москве, а в Москве бывал наездами. Писал кое-что богословское – заметки, выписки; немного – для Антроподицеи.

Читал биографию Чайковского – Мод<еста> Чайковского, но не кончил ее еще.

От Высших Художеств. Мастерских (соединенные Учил<ище> Жив<описи> и Ваяния и Строгановское Училище) получил чрез Владим. Андреевича Фаворского приглашение читать там курс по перспективе (собственно говоря, скорее опровергать перспективу), 2 часа в неделю.

1921.VII.23²⁸²

Василий Иванович Лисев

имеет много отличных качеств. Человек необыкновенной доброты, активной доброты, столь редкой у нас, не благотворитель по программе, а живо и индивидуально откликающийся на всякую потребность. Дом Лисевых – редкий дом по гостеприимству. Воистину странноприимница; живя в нем, я увидел пред собою дом Юлиании Лазаревской.

Екатерина Ив. Лисева – мать его – добрая, не способная гневаться, не способная даже раздражаться, умная старуха, но не об этом хочу писать я сейчас. Вас. Ив. Лисев был для меня первым человеком, в котором я воспринял, что такое врожденный коммерческий и административный талант. Всегда склонны думать, что изобретение зависит от корыстности. Но это неверно. Тут, у Лисева, при полном бескорыстии все дела устраиваются так, что он всегда остается в выгоде. Воистину что-то библейское. Богу угодно, чтобы Вас. Ив. богател – ибо он в Боге обогащается – и сейчас же тратит, ибо он в Боге и тратит. «Рука дающего да не оскудеет». «Не заграждай устен волу молотящему».

1921.VII.31 с. ст. Москва²⁸³

Сегодня с Дм.Ф. Егоровым, проф. М. У<ниверсите>та, ходил к афонскому архимандриту, старцу Давиду, по его вызову: о. Давид передал мне чрез Д.Ф. Егорова, что желает нечто сообщить мне. По дороге мы зашли в Таганскую часовню, к афонскому монаху Иринею, и отправились с ним дальше на Малый Покровский пер., д. 8, возле Пустой улицы. В этом-то доме и проживает о. Давид.

Это я во второй раз был у сего старца, и на этот раз он произвел на меня впечатление еще более светлое, чем в первый раз. Встретил нас он благостно и ласково, о. Ириней соорудил обед и чай – заговенье, роскошное не по нынешнему времени.

О. Давид спрашивал о Лавре, и когда я рассказал ему про трудное положение о. Диомида, ризничего, которому приходится видеть всяческие безобразия и кощунство и все же оставаться, ради Лавры, то о. Давид убежденно и решительно сказал, что его (Диомида) терпение вменится о. Диомиду в мученичество и что надо терпеть и ждать, ибо уже близка милость Божия и прощение Божие наших великих грехов.

Говорили о царе и царской семье; о. Давид категорически объявил, что он и вся семья живы и что Ник. Алекс. будет царствовать, умудренный помилованием Божиим – помилованием, т.е. наказанием, ибо у Бога наказание есть не наказание, а милость Его. Это, о царе, я уже слышал от о. Давида. Но он очень настойчиво твердил тут свое.

<Записка, вероятно относящаяся к беседе с архимандритом Давидом:

«1) О мистичности большого пальца у Арх. Давида.

2) Неразличение родов грамм<атических> и кроме ж<енской> формы пола – во времена большевизма.

3) Впечатлительность женщины, которой являются вампиры» >.

В субботу 31-го июля был с Дм.Ф. Егоровым у афонск<ого> старца Архим<андрита> Давида, будучи вызван им, и получил от него важное сообщение об откровении ему относительно меня – в связи с Афонск<им> делом: один раз он видел в сне, что я вместе с ним прикладывался к золотому сияющему кресту, лежавшему на престоле, и пододвинул его; в другой раз он слышал голос, уже наяву, сказавший ему: «Иерей Александр сотворит великое чудо. Иерей Павел – простру на него руку мою и дам ему великий разум, да прославит Имя во всем народе». Иерей Александр – это, вероятно, свящ. Александр Заозерский, что у Параскевы Пятницы. – Убеждал меня (а. Дав.) работать на пользу Церкви – проповедовать Имя Божие. Запись посещения о. Давида сделана мною на особ<ом> листке (в «Снах»).

А в пятницу, 13-го августа, когда я был дома умилен молитвой, а после – в храме Максима Блажен<ного>, что на Варваре, мне открылась мысль, что я должен сделать подарок своему маленькому, который имеет родиться, и дать ему обещанную мне Господом благодать, почему 1921.VIII.14-го в Посаде я написал об этом о. Давиду след<ующее> письмо: «... Вы, глубокочтимый Батюшка, опираясь на голос Божий, благословляете меня проповедовать истину об Имени Божием. Это дело я беру на себя. Не прошу себе никаких земных наград, но прошу Вас помолиться о том, чтобы на ребенка, которого ждет жена моя, Анна, снизошла особая благодать Божия и чтобы он был в жизни ознаменован ею, а на Анну – мир и радость о Боге. Вот об этом, вместо наград, я прошу Вас помолиться, Батюшка».

Это письмо, вместе с рекомендацией, я вручил Лаврскому иеромонаху о. Диомиду (Егорову), который хотел в понедельник 16-го посетить о. Давида и держать с ним совет о будущем Лавры – о том, как бы устроить в ней духовное житие. Но уже 14-го ночью, лежа в постели, я все время ощущал, что из меня идет какая-то сила к младенцу в Анне, жене моей, а на другой день Анна сказала мне, что и она чувствовала, что к ней на младенца всю ночь шла особая сила²⁸⁴.

11-го августа, в четверг²⁸⁵, от 7 ½ часов веч<ера> до 9 я читал 2 лекции в притворе храма преп<одобного> Сергия, что в Высокопетровск<ом> монастыре, студентам Моск. Дух. Акад., возобновил прерванные на 3 или 2 ½ года занятия. Курс на тему «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания».

Второй раз читал вчера, в среду, 19 августа²⁸⁶. Вопреки моим ожиданиям, студенты приятные; много из Университета или кончивших в Университете. Видимо, относятся с интересом, внутренним интересом к религиозным вопросам.

А позавчера в среду, авг<уста> 7²⁸⁷ – 10 ч<асов> вечера, беседовал об имеславии в храме Николы на Курьих Ножках, что на Молчановке. Между прочим, был на чтении, но рано ушел и Франк.

1921.IX.1 ст. ст. Москва.

Вчера, во вторник, вернулся вечером из Посада. А уехал туда в пятницу рано утром. Между прочим, на имянинах Ал<ексан>дра Ив. Огнева познакомился с Анной Евгеньевной Петровой и Марьей Николаевной Ко́ноновой²⁸⁸.

1921.IX.22 (н. ст.). Вчера вернулся из Посада, куда поехал в пятницу в полдень. Сегодня иду в перв<ый> раз на заседание Совета факультета граф<ических> иск<усств> Высших худ<ожественных> маст<ерских>.

1921.IX.23 ст. ст., четверг. Зачатие Иоанна Предтечи. Всю эту неделю, с утра до ночи, сижу на 8-м съезде электротехников, куда назначен членом от Главэлектро Сем. Исак. Кричевским. Кое-что интересно, кое-чему учусь, большая часть докладов элементарна, представляет пересказ иностранных журналов. Заседания в Политехническом музее.

Сегодня в аудитории №1 читал доклад «Вычисление градиента на витках обмотки трансформаторов». Большую часть своего времени я посвятил вступлению – о недостаточности диф<ференциального> уравнения, этого универсального орудия математики XVIII и XIX веков, ибо они не захватывают формы целого, и о необходимости использовать функцию линий (линейные ур<авнени>я), поверхность и то, частным случаем, каковых являются ур<авнен>ия интегральные. Далее в двух словах, за неимением времени, я изложил суть своего метода. Все это было так поспешно, что у меня осталось впечатление, что никто ничего не понял и я ничего толком не сказал, а воззрением я был сконфужен. Но, видимо, моя молитва к преп. Сергию, которого я просил помочь мне – не ради моего самолюбия, а ради Церкви, чтобы не смотрели на духовенство презрительно, помогла. После уже мне говорили, будто мое чтение произвело впечатление и «вызвало фурор». Дай-то, Господи! Мне не нужна слава, она меня и внутренне и внешне только стесняет, но ведь в Академию я пошел ради соединения светского о<бщест>ва с духовным, желая войти в духовное, как представитель светского, а теперь в рясе я выступаю, желая войти в светское, как представитель о<бщест>ва духовного – и потому слава эта есть слава Божия, и я все, что помощью Божией заработаю, повергаю Господу на Его усмотрение, как добычу, как ловитву, ради каковой Господь и посылает меня на делание. С трансформаторами, может быть, вытащу Господу хоть одну душу!

Семен Исакович Кричевский доволен, как лев. Вас. Ив. Лисев предсказывает, что евреи теперь ко мне будут благосклонны.

1921.IX.24. Канун Сергиева дня.

Сегодня утром на съезде ко мне подошел проф. Горев и выразил намерение побеседовать. Я предложил ему присесть рядом с мною и услышал от него следующее. После моего вчерашнего доклада профессора СП<етербургс>кого Политехникума решили – «возымели дерзкое намерение» – привлечь меня к Политехникуму и, собрав совещание, уполномочили Горева переговорить со мною официально и предложить чрез него мне читать лекции по отдельным специальным математическим дисциплинам и давать математические консультации работающим в Институте. А для увеличения содержания – принять участие в какой-то рентгенологической организации; мне будет дана, кроме того, квартира. Горев выражал удовольствие по поводу моего математического направления, не чуждающегося вопросов техники, и выражал сожаление, что их, петербургские, математики смотрят на дело иначе и если бы к Маркову или Стеклову обратиться с вопросом о трансформаторах, то математики эти бы послали поднявших такое предложение «к чорту». – Я поблагодарил за честь и лестное, но не заслуженное мною предложение и сказал, что я слишком тесно связан с Москвой, чтобы переехать в СПб – связан с Академией (Горев смутился и сказал, что он упустил это из виду), с Высшей Худ. Мастерской, с друзьями и знакомыми. Но, желая послужить Родине и русской науке и считая, что математика, как знание формальное, непременно должна определяться или требованием философии или требованием техники, я желал бы как-то принять участие в предлагаемой работе и предлагаю, в свой черед, нечто компромиссное – а именно приезжать иногда для отдельных небольших специальных курсов и, кроме того, готов работать по указаниям Института как консультант. Кроме того, я считаю, что самое необходимое в настоящее время – это литературная деятельность – в виде учебников и работ, промежуточных между учебниками и ученым трактатом, ознакомительных, и что я готов работать в этом направлении. Конечно, мне бы хотелось проявить творчество; но если нужно, я готов и на более черную работу.

Таким образом, принципиально я не отказался от предлагаемого.

После того мы говорили с Горевым о разных математических и физических работах, пока его не оторвал кто-то с каким-то делом – кажется, пакет с деловой просьбою отыскать Термена.

Сегодня же подходил ко мне ряд лиц, все с просьбою дать мой доклад; но я отсылал их к С.И. Кричевскому. А доклад все еще не вышел из Гектографической печати. Просили его в разные электротехнические библиотеки.

В частности, вчера просил его проф. Черданцев, который жил ранее в Посаде и преподавал в Военной Электротехнич. Академии и, вероятно, от студентов слышал обо мне; Черданцев предложил мне напечатать мою работу.

Сегодня подходил инж. NN и, выразив удивление на соединение рясы и математики, сказал, что он послал куда-то корреспонденцию о сем казусе.

Инж. Степанов просил прочесть доклад на религиозно-философскую тему в кружке при ц<еркви> Успения на Могильцах, «высокоинтеллигентном», и проф. Успенский Ник…, из Инст<итута> Нар<одного> Хозяйства имени Карла Маркса (большой мой знакомый) приглашал в кружок молодых физиков и электротехников. Одним словом, без конца приглашений. Но никто не предложил прислать за мной автомобиль или хотя бы привезти на трамвае, а приглашают за 10 верст, возвращаться ночью домой чрез всю Москву. Степанов же просил «Столп» для себя и для Н.В. Кашина.

Был сегодня у Сони тети. Как всегда, она и Ремсо тетя встречали очень радушно и ласково и заугощали совсем. Бедные, несмотря на всю суету жизни около них, они так одиноки.

Затем был в церкви у всенощной. Завтра еду в Посад в 6 ч. утра, встать надо в 5 ч., и надеюсь служить обедню. Дай, Господи!

Мне мнится хорошие детки, как боязно за вас, и одна только надежда на Господа Бога. – Детки, т. е. Анна, Вася, Кира, Оля и мое милое младшее дитя, «грядущее в мир». Милое дитя, если ты когда-нибудь прочитаешь эти строки, то знай, что я часто думаю о тебе и люблю тебя, моего маленького – возмещение Миши.

27-го сентября, в понедельник, пытался уехать в Москву и по разным причинам не удавалось. Уехал и приехал в Москву 28 сентября, во вторник. Ехал с Вл. Андр. Фаворским; в Посаде у кассы мы начали, а у ворот лисевского дома прервали разговор о восприятии пространства в художестве, гл. обр. у египтян. В этот день мне надо было делать доклад на тему «Расширение области конкретных образов в аналитической геометрии (новое истолкование мнимостей)» в Ассоциации Инженеров, в Мал. Харитоньевском пер. Приготовиться совсем не успел, да и не читал всей 2-й и 3-й части – о связи мнимостей с двусторонностью поверхностей и о поверхностях четной и нечетной сторонности. Сначала было очень мало слушателей, а потом подошли еще. Прений в собственном смысле не было, т. е. не было возражений, но слушатели проявили много сочувствия и приязни, а также говорили разные комплименты. Между прочим, был Алексей Алексеевич Надежин и проф. Черданцев. Последний берется устроить печатание в «Ломоносовском…», уж не знаю, как далее, моей работы, читанной на электротехническом съезде. Кроме того, просил меня прочитать в Инст<итуте> Народн<ого> Хозяйства (бывш. Коммерческий Институт) о прерывности и все спрашивал о гонораре. Прочесть я согласился, а от гонорара отказался.

29 сентября был я в Главэлектро у Яна Никол. Шпильрейна, был у Сони тети – поздравить с наступающим днем Ангела Ремсо тетю, а после обеда мне предстояло читать, да еще в первый раз “Анализ перспективы” в Высших Художественных мастерских. Я совсем не подготовился и, даже идя на лекцию, не знал, о чем мне читать. Очень волновался, тем более, что не знал хотя бы приблизительно состава и характера аудитории. Вдобавок ко всему на лекцию пришли ко мне Пав. Яковл. Павлинов, Владим. Андреев. Фаворский и еще какие-то профессора!

Моя подготовка заключалась, как и почти всегда в последнее время, в том, что я помолился, вверив себя предстательству Божией Матери и святых – преп. Сергия, свят. Николая и других, надел под подрясник свой священнический крест и, положив несколько поклонов, пошел на лекции. Было ли мое чтение плохо или хорошо, я не знаю и не разбирался в том, – последнее время я желаю одного лишь – чтобы не было полного скандала и провала. Такового не было и, следовательно, я остался доволен. А каковы чувства и мнение слушателей – я не уловил…

Приходится разодраться среди бесчисленных дел и предложений. Получил приглашение на 23 (10) октября на заседание Биографического института. Программе его не могу не сочувствовать и потому как-то и совестно и не хочется отказывать…

Вчера же принес предложение на наши <1 нрзб.> о «кресте» Алексей Ив. Архангельский. Тайная, хотя и вполне прозрачная, задача Архангельского – взяв уже́ у меня из лекций основные мысли о кресте, теперь раздобыться подробностями и почти под диктовку написать диссертацию. При этом, он хочет заставить меня вести споры с «Преосв.» Варфоломеем, с прот. И. Боголюбским и подобным хамьем, от которого меня тошнит даже издали. Никогда никому не отказывал я ни в мыслях, ни в помощи всяческой, когда дело шло о научной и философской работе. Но этот г-н Архангельский льстивый, вкрадчивый враг всего моего святого, который понимает, что на моем можно поспекулировать, и, интригуя за спиной моей с «Преосв.» Никанором (Кудрявцевым) и прочими, смеясь и издеваясь надо мною, пишет мне подобострастные письма и старается сорвать что-ниб<удь> себе выгодное. Придя к Лисевым, он своею наглостью успел вывести из себя Екатерину Ив. Лисеву и, к моему великому удовольствию, она выгнала его вон до моего прихода. Этот г. Архангельский считает меня совсем за дурака, а его фальшивость и бесцеремонность выводит из равновесия.

В тот же день звонил по телефону Дм.Ф. Егоров с требованием, чтобы я читал по имеславию у С. Макс. Попова, в присутствии еп. Корнилия.

30-го сентября в 9 ч. утра я вышел из дому, с тем чтобы в 12 ч. въехать в Посад. И если бы не внял настояниям В.И. Лисева и не вышел в 9 ч. (хотя мне ходу 10 м.), то, конечно, не был бы в С<ергиевом> Посаде, ибо поезд был полон и переполнен. Вчера, т. е. 30-го, служил всенощную в Кр<асном> Кресте, а сегодня – 1 октября – обедню.

4 октября 1921 г. Только что вернулся из Посада в Москву в квартиру Лисевых по обыкновению, как я путешествую взад и вперед, обремененный грузом: привез моркови, а отсюда повез соли и книги. С тревогой и смущением оставил Посад: не сегодня-завтра у Анны может родиться наше милое дитятко; я бы остался дожидаться этого события, бросив все, но неизвестность срока не дает оснований задерживаться в Посаде теперь и тогда не иметь возможности сделать это, когда будет действительная нужда. У меня все время болит – не тело и не душа, а что-то промежуточное, вероятно астресом, и думается мне, что эта боль связана с готовящимся рождением. Трудно видеть людей, в душе угрюмость и нелюдимость, а приходится выказывать внимание и участие. Но, кроме того, головокружение, тошнота, особенно утренняя.

Приехав сюда, получил от Вас. Ив. Лисева известие, что на запрос наш епископам Русской Церкви относительно имеславия Е<пископу> Феодору из Таганской тюрьмы, наущаемые Кузнецовым, написали «хулиганский» ответ, где грозят отлучением и т. д.

1921.Х.6.

Вчера читал в один день – в Выс. Худ. Маст. и в академии, а утром работал дома, хотя со след. недели я должен буду утро среды проводить в Главэлектро, т. е. до 4 часов. По сему поводу мне пришла в голову мысль записать себе для памяти, где я состою:

1) Духовная Академия. Лекции по культурно-историческому месту и предпосылкам христианского миропонимания. По средам и четвергам от 7 ½ до 9 часов вечера, в Петровском монастыре, в храме преп. Сергия.

2) Высшие Государственные Художественные Мастерские. Лекции по анализу перспективы от 3 ч. 55 до 6 часов вечера, по средам, на Рождественке, в здании Строгановского училища, на факультете графических искусств.

3) Секция (а была Комиссия) Химотдела Высшего Совета Народного Хозяйства. Занятия библиотечные и домашние, но предполагается работа лабораторная. Заседания по четвергам, часа в 3 и далее. Златоустенский переулок, Высший Совет Народного Хозяйства.

4) Главэлектро. На Мясницкой, д. 15 (со львом). Присутствовать по вторникам, средам, четвергам с 10 до 4-х дня. Кроме того, поручения литературные домашние. С 20 октября 1921 г. числюсь заведующим подотделом высоковольтной техники в техническ. отделе Главэлектро.

5) Ассоциация инженеров в Малом Харитоньевском. Заседания по вторникам, с 5 ½ (или 6) до 9–10 часов вечера. – С начала ноября – член.

6) Биографический институт.

7) Чтения в Институте Народного Хозяйства.

8) Петербургский Политехнический Институт.

9) Московское Психологическое Общество²⁸⁹.

10) Отдел по делам Музеев Наркомпроса. Состою экспертом по серебру.

11) В Лаврской Комиссии по охране Лавры – тоже состою экспертом по серебру и печатаю описи и тр<уды>.

12) В церкви бывшего Александро-Мариинского Убежища священником – Сергиев Посад. Служба по субботам и воскресеньям, по праздникам и накануне, а также в особых случаях, когда нужно отпеть кого-нибудь.

13) Художественная Академия. В среду 1921.XI.13 Бакушинский, Габричевский, Машков мне объявили, что избрали меня туда членом²⁹⁰.

1921.XI.2 во вторник читал доклад в Ассоциации инженеров «Об изучении диэлектриков» и о построении диаграмм силовых полей.

1921.XI.3 – был в Главэлектро, в Худ<ожественных> маст<ерских> дважды: читал лекции, затем в Дух. Академии. После того был у Шмаковых, до 1 ч. ночи.

1921.XI.4. Утром в Главэлектро, затем там же задание, потом лекция в Академии. После лекции ко мне пришел в первый раз Сергей Владимирович Сапожников, музыкант. Поводом к знакомству было мое чтение об арх<имандрите> Феодоре Бухареве и Переяславле. Сапожников пережил в Переяславле какие-то мистерии, и музыкальное воплощение этих мистерий удивительно совпадает с тем музыкальным восприятием от Переяславля, которое имел там и я.

В пятницу 1921.XI.5 утром поехал в Посад. Нашел опять новое ухудшение в состоянии Анны – жар 39,6° каждый вечер. По ее и по своему желанию в субботу, вчера, 1921.XI.6 совершил елеосвящение. Присутствовали Татиана Алексеевна Шауфус, София Ив. и Александр Ив. Огневы, матушка игумения Антония, дети, Дм. Вас. Пономарев. В тот же день температура Анны не стала подниматься и вечером была 36,4°. Сильная слабость.

В пятницу 1921.XI.5 приходил ко мне о. Петроний из Скита и привел Владимира Прокофьевича Прокшева, сына тульск. семей<ного> священника, Мих. Дм., врача, советоваться и поговорить о своей судьбе, о монашестве и т. д.

1922.I.13.

Художник Петр Петрович Кончаловский (Б. Садовая, д. 10, кв. 24) женат на Ольге Васильевне Суриковой, старшей дочери художника Сурикова. Муж и жена поразительно похожи друг на друга – и на живопись Кончаловского.

Делал во Всероссийской Ассоциации инженеров доклад «Принцип прерывности».

Через 2 недели (миновав два вторника), во вторник, в день преп. Сергия Радонежского, 5-го июля (18-го по н. ст.) 1922, в той же ВАИ на Малом Харитоньевском делал доклад «Понятие о бесконечности в математике». Было много народу, инженеры, профессора, доклад длился около 3-х часов, было много оживленных разговоров и вопросов.

1922, по средам, вечером с 7 часов до 9 рисовал мой портрет Ник. Никол. Вышеславцев. Рисовал сангиной и венецианским карандашом (или свинцовым?). Всего им было посвящено этому портрету 4 сеанса – 5 июня, 12 июня, 19 июня, 9 июля, когда портрет был закончен. По суждению Ник. Ник. Вышеславцева, этот портрет – один из самых у него удачных. Еще он считает удачный портрет Андрея Белого.

2 среды были пропущены, ибо время 20 июня – 7 июля я был в Посаде, воспользовавшись летним двухнедельным отпуском по службе в Главэлектро.

Эти две недели я писал «Культ» – диктовка Соф. Ив. Огневой, а также обрабатывал для печати «Об обратной перспективе».

7-го по 10 июня (понед.–четв.) я был в Москве, куда возил Киру и Васю. Это их выезд в Москву первый, после трех или большего числа лет.

В пятницу, 11 июля диктовал Соф. Ив. Огневой «Примечание к обложке» работы Вл. Андр. Фаворского для моей книжки о «Мнимостях в геометрии», а 12 и 13 июля, суб<бота> и воск<ресенье> диктовал тоже во 2-й редакции, исправленным для печати. Виделся с Мих. Алекс. Петровским 12 и 13 июля.

В среду, в день св. великомученика Пантелеймона, преп. Анфисы и бл. Николая, 9-го июля²⁹¹, была вывезена из Красного Креста Церковь; это ее окончательный разгром. А до тех пор неск. месяцев (с масляной этого года) она стояла запертой, а затем полуразоренной. Вывезли ее грубо, на возах, портя вещи, в склад при милиции. В ней я прослужил с 1912-го года, причем первая служба была в Воздвижение Креста. Итак, прослужил я в церкви без немногого 10 лет. Сколько было вложено в нее любви, забот, дум и беспокойств, труда – всеми. Господи, яви знамение Твое!

1922.IX.18.

1922.IX.16 в четверг в Москве сверил последние корректуры своей книжки «Мнимости в геометрии» изд. Мурашева Мих. Павл. – «Поморье». Книжка претерпела чрезвычайные мытарства. Ее, собств<енно> последний §, не пропускала цензура, затем пропустила, но с урезком всего о Данте: было цензуром надписано: «Выпустить все о Данте и заменить по желанию автора научным сообщением о Данте». Мною было написано объяснение в Политпросвет, т. е. в цензуру, употребил, кроме того, свое влияние на Полянского, Лебедева, Мурашева и после всех мытарств, когда мы уже перестали надеяться на благоприятный исход дела, статья была пропущена вся целиком. Теперь – очередь за критикой и публикой, вероятно, «подымется трепня», как выразился А.И. Огнев.

Во вторник 1922.XI.26 (?) н. ст. в ВАИ (Всерос. Ассоц. Инжен.) делал доклад «Физические приборы» в математике». Возражал кое-что Ян Никол. Шпильрейн. В общем отношение было сочувственное и доброжелательное, как со стороны слушателей, так и Сем. Исак. Кричевского, председателя собрания.

1916.I.2. Серг<иев> Пос<ад>

Зачался 29 августа 1910 года в Посаде, на квартире в доме Ивойлова на Петропавловской улице.

Зашевелился в первый раз 9-го января 1911-го года, в день моего рождения.

Тошнило Анну, и весьма сильно, в начале беременности, первые 5 месяцев, а потом тошнота совсем прошла. Селедки и луку терпеть не могла; а потом с Кирочкой луку тоже не выносила.

Васенок «всегда прыгал на твою» (говорит мне Анна) сторону; Кирёнок же этого не делал. Когда я клал руку на живот Анны, то Васенок сейчас же утихал.

Родился он 21-го мая 1911-го <года>, в 4 часа 20 минут пополудни. Это была суббота, день святителя Василия Рязанского (впрочем, об этом я узнал через год), свв. Константина и Елены и наступала неделя свв. отцов 2-го Вселенского собора. (Св. Василий Великий подготовил этот Собор, но до него не дожил.) Родился в земской больнице. Принимала Васенка старая акушерка Анна Ефимовна и нянька Матрёша. Ухаживала за Анной, кроме того, еще другая акушерка Анна Ефимовна и няньки Матрёша, Паша (она же ухаживала за Анной и во время рождения Кирилла), Клавдия и Аннушка.

Схватки с Анной начались ночью, под утро, 20-го, на неделю раньше срока и, кажется, от того, что она подняла тяжелый самовар у сестры моей Люси, которая тогда жила с дочкой Шурой (†) и моей сестрой, приехавшей из Петрограда, Валей (†). Мы не знали, что́ значат эти схватки; я настоял, чтобы Анна поехала в больницу хотя бы показаться врачу. Ждали в приемной у д-ра очень долго, наконец он принял, но отказался осматривать, боясь заразить чем-нибудь, и направил в родильный приют. Там Анну задержали и больше не отпустили домой. Это 20-го числа. На другой день до 4-х часов прождал в поле, возле больницы, волновался, каждые ¼ часа бегал узнавать, но все не рождался Васенок. Рождение продолжалось 1 ½ суток. Анне накладывали 5 (или 7) швов и это было очень болезненно. Когда Васёнка родился, то прилетел белый голубок и сел на окно, наверху. Как раз в это время Васенка и родился. Когда, наконец, мне вынесли Васька, он посмотрел на меня, а я от волнения и радости и скорби сильно плакал. Потом его унесли.

Перед самыми родами, часа в 2 я видел Анну – ее вывезли мне на кровати на одну минуту в коридор.

Васеньке и Анне молитву давал я 22-го. Перевез домой их 1-го июня часов в 10 и в тот же день дал имя – Василий в честь св. Василия Великого. Ехать было очень хорошо.

В этот же день приехала бабушка Васька, Надежда Петровна Гиацинтова, почти сейчас же вслед за нашим приездом.

Крестили Васька 4-го июня, в субботу, часа в 4 или в 3, перед вечерней, в Петропавловской церкви. Крестил его о. Тихон Лавров, восприемниками были Василий Михайлович Гиацинтов, дядя Васька, и Людмила Николаевна Глаголева, жена проф. Сергея Сергеевича Глаголева.

Заговорил «папа», просыпаясь («а папа?»), когда я уехал в Петроград; Ваську было тогда 6 месяцев.

Васёнок берет ручку с пером (рисовать пером его всегдашнее желание):

«Папа, дай мне бумагу; я буду воякать».

– Воякать?

«Да, колоть бумагу пером».

1916.IV.26. «Папа, дядя Саня хотел купить нам черных посо́лонок [т. е. подсолнухов]. Черные плохче белых [тыквенных]?»

1916.IV.26. «Вася, что ты собираешь?» – спрашивает Васю о. Александр, когда Васёнок что-то выбирал из присланных Мишею яиц.

– «Рожо» [т. е. рожь, зерна и колосья ржи].

1916.IV.28. «Папа, я больше всего люблю Бога-Отца, а Сыночка и Духа Святого люблю одинаково с Ним, Божью Матерь чуть поменьше. А еще поменьше – Ангелочков».

1916.IV.28. Разговор. Я, указывая Васёнку на братца его Кирилла: «Кто может быть лучше этой душеньки?»

Васёнок: «Бог».

Я: «А из людей?»

Он: «Из людей – никто».

Как-то раньше Васёк спрашивал:

«Мама, Кирилл душенька или ангелочек?»

1916.V.7. Суббота. В прошлую субботу Васёк спрашивает мать: «Мама, завтра какой день?» – Воскресенье.

Рыдания, почти до истерики. Выкрикивает, плача: «Я не хочу, чтобы было завтра Воскресенье!.. В последний раз будут петь “Христос воскресе” и Боженька улетит на Небо».

Спутал Воскресенье с Вознесением, а о Вознесении когда-то давно говорила ему мать то самое, о чем он теперь плакал.

1916.V.8 (?)

«Мама, Катю стригли машинкой?»

– Да.

«А у нее выросли волосы снова?»

– Выросли.

«После машинки растут?»

– Да.

«А как же у Михаила Александровича [Новоселова] не выросли?»

Михаил Александрович Новоселов лыс, и на вопрос наш, почему у тебя нет волос, шутя ответил, что его обстригли машинкой, и они более не выросли.

1916.V.5.

Вася Тане Розановой:

«Ты болеешь».

– Чем?

«Корью».

– Почему?

«У тебя на лице пятнышки» (у Тани на лице веснушки). Таня сконфужена. А вчера заявил ей: «У тебя нос длинный».

1916.V.10–11. Анна и Васёк все ссорятся последнее время. Анна грозится ему, что убежит в пустыню. Пото́м Вася плачет:

«Мама, ты найди там себе домик и живи в домике. А я буду тебе здесь готовить пирожки и посылать в пустыню. Мы будем в домике жить-поживать да добра наживать».

1916.V.10. Несколько дней тому назад Анна видела сон: на балконе, который в саду, собрались какие-то странные и страшные люди – это бесы – и хотят войти в дом. Проснулась и говорит мне: «Папа, запри дверь на балкон. Надо завтра освятить его...».

1916.V.11. Вчера принесла нам Дуня – прислуга наша – котенка от Озеровых (наших бывших квартирных хозяев). Дети рады все: и Вася, и Катя, и даже Кирилл с Ниной. Вася играет с ним целый день, кличет его: «Кош, кош, кош!», не зная, что надо сказать: «Кис, кис, кис!». Отец Павел (Волков) только что успел войти, как Вася бросился к нему: «А у нас есть котенок». Котенка Вася назвал сперва «Позвонок, Позвоночек». А сейчас уже переименовал его в Мурзилку. Носится за Мурзилкой целый день, и уже разбили стекло у рамки, переворачивают все вещи.

1916.V.25. Были всей семьей в Москве. Вася: «Папа, ты такой все, как мученик». – Почему? – «Потому что мучаешь всех».

1916.V.25. «Зачем, Гося, ты все стертила?» – т. е. стерла весь рисунок.

1916.V.23. Едем в Москву. При виде какой-то богатой дачи, мимо которой проходит железнодорожная линия, Вася: «Мама, это царское?» – Нет. – «А может быть, тут Царь живет?» – Нет, так просто. – «А может быть, царского служана?» – Нет, и служаны царские живут около Петрограда. – «А может быть, брата служана?» – Может быть.

Около Пушкина громогласно: «Москвой пахнет, да-аа?» (в вагон вошла раздушенная дама).

1916.V.19. Вышли с матерью встречать меня из Ярославля. Поезд не остановился у зимней платформы, но проехал дальше, к летней. Васенок заплакал, бросился вслед за поездом с криком: «Поезд, поезд, остановись – ведь там папа».

1916.V.23. В Москве, в комнате у тети Лизы, указывая на портфель Давида, моего двоюродного брата:

«Папа, это что?»

– Давид.

«А кого он задавил?»

– Никого.

«Почему он так зовется?»

1916.V.28. Ночь. Канун Троицы. Милый мой Васёночек все капризится, плачет, капризничает и капризничает. Как тяжело это! Что ни скажет кто, он сейчас находит ответ настоять: «Вы меня обидели».

Надуется, уходит, шалит, капризничает. Нервы у него, что ли, расстроены? Растет ли? Но как тяжело приходится раз по 10 в день ссориться с ним. Особенно за едою. Ни один чай, обед, ужин не обходятся без историй.

1916.V.29. «Король все калкар в церкви», – сказал Вася про Кирилла, когда он все радовался, попав первый раз на утреню в Академии, в Троицын день.

1916.VI.10. Васёнок полемизирует с Таней Розановой. Я заметил за обедом, что она не ест и худа. Васенок, стараясь обидеть:

«Я люблю толстых. Я не женюсь на худой» и т. п.

Спрашиваю: «Таня, Вы были в больнице сегодня?»

Таня: «Да».

Васёнок: «В какой?»

Таня: «В земской».

Васёнок: «В родильной?»

Смех за обедом.

Таня, сконфуженная: «Нет, Вася, в другой».

Вася: «А почему не в родильной. Там нет другой».

1916.VI.12. Васёнок сочинил стихи:

«Ветер-ветерочек

Попляши-ка надо мной».

А потом придумал и вариант:

«Ветер-ветерочек,

Полетай-ка надо мной».

Васёнок

Слово «нарочно», «нарочный» и т. д. он употребляет в случае «как будто» и очень часто, оно у него любимое.

«Такая маленькая коробка, а нарочно – с дом» (1916.II.7).

«Мама, дай мне нарошного шоколада, а правдашнего печенья... или правдошных блинов» (1916.II.15).

Вася и Катя устроили «дом» из стульев: «Папа, Катя ходит на нарошном балконе! Мы нарочно, знаете, как делаем кашу...».

В этом словоупотреблении я нахожу глубокий смысл, ибо все то, что «нарочно», – искусственно, преднамеренно, – оно не растет органически, – пусто, бессодержательно, только видимость, только как будто, а не по-настоящему, не полновесное, не субстанциональное (1916.III.30).

1916.II. Бабушка Васина говорит:

«Когда тут (в Посаде) Великая Княгиня, то полицейские прямо с ума сходят».

– Мама, куда полицейские с ума сходят? – спрашивает Васёнок.

1916.III.30. «Я медведя [плюшевого, посаженного Васей за стол] нарочно угощаю».

1916.IV.2. «Папа, что такое математика?»

– Это такая наука, которая учит считать, измерять.

«А я раньше думал, что это у кого две родные мамы – одна мать уехала, а другая – мачеха – живет с ним... А крестная тоже живет недалеко».

Этот разговор Васёнка уже и ранее вел со мною. Очевидно, «математику» он смешивает с «мать-и-мачехой» – растением, а это последнее уже объясняет по-своему.

1916.IV.4. Стихи Васины.

Гроза стоит,

Гром гремит.

Солдатик стреляет,

Солдатик стреляет,

хочет заслужить

медаль и орден,

Царь и государь.

Звездочка ты, звездочка,

Ты на небе звездочка.

С месяцем гуляешь,

Блистай, яркая!

1916.IV.4. Васёнок как-то спрашивает Анну:

«Мама, что такое “смертию смерть поправ”?»

– А ты что думаешь?

«Две смерти. Один раз Христос умер на кресте, а другой раз – в гробу, в земле...».

1916.IV.12. Открываем вилкой бутылку с кефиром, но не можем открыть. Вася: «Папа, шпротом хорошо» [т. е. штопором].

1916.IV.18. «Когда я вырасту большой, то бороду я тебе сбрью» [т. е. сбрею].

Васёнок

1916.VII.1. «Сколько у Вас пчёльников [т. е. ульев]? А ходки́ [т. е. входы] у них больше, чем птичи́ные [т. е. птичьи]?»

1916.VII.14. «Окопы какой глубочи́ны [т. е. глубины – производит Вася это слово, очевидно, от глубокий].

1916.VII.14 и далее. «Те́пелька» [т. е. петелька].

1916.VII.18. «Здесь будет поддержа́вка для знамения [т. е. поддержка для знамени – крючок, стобы оно могло ставиться стоймя и не падало] и здесь поддержа́вка».

1916.VII.19. «Папа, я песню сочинил:

Кира, Кира, молодец

Что ты плачешь, удалец?»

Это Вася заявил мне еще во вдохновении, – когда я вернулся от Ф.К. Андреева, а Вася с мамой и Кирой встретили меня на улице у подъезда.

1916.VII.22. День Марии Магдалины, храм в Красном Кресте. Вася участвовал в крестном ходе и нес икону. Приходит домой и сообщает матери:

«Я нес икону Малины Магдалины».

1916.VII.27. «Это круг земли стои́т» (т. е. глобус).

Разговор (Вася сидит на горшке и отправляет свои дела «за большое»).

1916.VIII.28. «Папа, а что если по улице полицейский идет, входит к нам и говорит: «Вот медаль царь прислал за храбрость».

– Ну что же, повесим ее к тебе.

– Папа, а почему смерть у черного человека [так у нас в доме принято называть диавола] живет?»

– Он выпускает ее на людей за то, что люди не послушались Бога.

– Папа, а отчего смерть вся из костей? [т. е. изображается в виде скелета]

– Потому что, когда человек умирает и его схоронят, то тело его сгниет, а кости останутся.

«А куда тело девается?»

Обращается в воду, в особый воздух такой...

– А у святых куда тело девается?

– А у святых оно остается и засыхает.

– Папа, а ты говорил, что из цветных бумажек можно розочки делать. Хочешь я тебе покажу бамажки? [т. е. сделай мне].

Вот Васин разговор, записанный дословно. Велся он им, пока справлял Вася «за большое» на горшке в кухне.

1916.VII.20. Стихи Васины:

«Вася, Вася, курица

Помидоры клю́ются».

1916.VII.30. Бабушка Васёнка плачет о сыне своем Мише. Вася ее утешает:«Бабушка, ты вот все плачешь о дяде Мише, а каждая капелька твоих слез – это как вар, капает на голову дяде Мише».

– Откуда ты это взял, Вася? – спрашивает бабушка.

– Это так по-философски говорят.

Вечером в воскресенье я переспросил Васю об этом – он подтверждает, что «это как голову кипятком обливают».

1916.VI.

Мать сказала Ваську: «Что ты шалишь?»

– Сама виновата.

– Почему же сама?

«Такой уж закон, чтобы одна мама радовалась, а другая плакала».

– Как это такое?

– Сама же ты рассказывала, что ты была хорошая и на тебе бабушка радовалась. А теперь плачь. Какая мама была хорошая, у той сынок шалун, а какая плохая – у той смирный. А у кого и папа еще был смирный, у того все дети будут шалуны. У вас все сынки будут шалуны. Если бы папа шалил, тогда некоторые сынки были бы у вас смирные.

1916.VIII.20–21. Ночь. После молитвы к службе (суббота, под Воскресение (из записной книжки).

Писькаю²⁹² Васиньку и думаю и говорю: «Милый, Богом посланный сыночек. Бог тебя послал мне, Бог тобою меня спас от смерти, от отчаяния, от всяческой гибели... И неужели я для тебя не нахожу времени... Для тебя, мой сыночек, милый сыночек...».

1916.VIII.10. Серг<иев> Пос<ад>. Среда. Сегодня Васюшка говорил Анне о Тане Розановой: «Мама, что я тебе скажу». – Что? – Таня придет сегодня, или нет? – Не знаю. – Знаешь, какая же она смешная, все топчется, все топчется (и при этом показывает жестами). – Ка́к топчется. – «Так, мама, маленькая она, немножко горбатенькая. Вот она, да Ольга Ивановна [Кузнецова, церковница в Убежище сестер милосердия Красного Креста] – все топчутся, все топчутся. Придет в алтарь, то из алтаря побежит, все ей что-то нужно делать…»

Мама, почему диакон называет папу, как архиерея, «Благослови, владыко»? – Когда? – В алтаре, когда возду́х над кадилом держит, нагревают, что ли. Он три раза говорит «благослови, владыко».

Папа, почему изо ржа черная мука?

– Не изо ржа, а изо ржи.

А изо ржи какая? (1916.VIII.3)

Папа, зачем Бог усы и бороду дал?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, чтобы отличить стареньких от молодых (1916.VIII.10)

Капелюш вм<есто> коклюш.

Мама, зачем Бог кошкам хвост сделал?

– Чтобы мух гонять.

А почему людям не дал?

– А ты разве хотел бы, чтобы у тебя был хвост?

Да, махал бы, да махал хвостиком, маленьким (1916.VIII.10)

Мама, а кто кошкам пу́зико разрезает, когда у них детки родятся?

– Наверное, кошачий доктор.

А чем разрезает? Наверное, приходит с острыми зубами и разрезает.

– А почему узнают, когда́ должен родиться?

– Котята шевелятся, просят, чтобы их выпустили (1916.VIII.9).

Как-то давно был разговор о том, как узнают цыпленок петух или курица. Мать сказала, что когда вырастет, то видно будет.

– Мама, а вот эта черная курица, наверное, петухом будет?

– Как же петухом будет?

– Видишь, какая она большая. Она еще подрастет и будет петухом.

– Так не бывает. Родилась курицей – и останется.

– А что, если наша курица каждая снесет по петуху? Что они будут делать?

– Все будут петь.

Начал прыгать: «Вот хорошо будет. Один запоет: “Пора спать”, другой <“...”>, третий <“...”>.

– А если по два [петуха] снесут?

– Еще веселее будет.

(Разговор, когда кормили кур, 1916.VIII.10. У Васи есть любимая курица, белая.)

– У серого петуха ноги толще, чем у черного. Значит, он сильнее?

– Да.

– А отчего же он бегает от черного петуха?

– Ноги сильные, а сердце слабое.

– А знаешь, отчего ноги сильные?

– Отчего?

– Он все бегает и бегает от черного петуха, вот и сильные ноги (1916.VIII.10).

Чужой петух молодой пел на улице хрипло.

«Мама, мама, слушай скорей, петух как поет. Совсем не так, как все: не выговаривает».

– Это поет молодой петух, он только учится.

Обращается к Кирилке: «Кирилка, слушай, ка́к молодые петухи поют». И начал ему подражать (1916.VIII.10).

«Зачем Бог кошек создал?»

Чтоб они жили да радовались.

Будет бы одного человека.

А зачем же человека?

– С ним стало бы красивее. – А почему кошки не на небе?

– Они были когда-то в раю. А когда человек согрешил, все стали жить на земле.

– А, наверное, котенку рассказывают папа и мама, как они были в раю, как гуляли там, как за яблочками бегали.

– Наверное (1916.VIII.10).

А кто нес Божиньку, когда он умер? Священники?

– Нет, ученики.

– А разве ученики больше священников?

– Тогда священников не было.

– А как же в золотых шапках?

– Это еврейские.

– А теперь ведь есть евреи?

– Есть.

– Как же они живут так долго?

– Так ведь у них же детки родятся (1916.VIII.10 в кухне).

– Папа, а у кого родился Бог-Отец?

– Ни у кого.

Смеется: «Неправда, ты меня не обманешь. Все рождаются у кого-нибудь.

А кто его крестный отец?» (1916.VIII.9).

– Папа, а кто крестный отец Божиньки?

– Дух Святой.

– А крестная мать?

– Церковь, вероятно (1916.VIII.9. Во время умывания).

– Папа, у Бога чин больше, чем у Христа? (1916.VIII.7).

К этой теме о равенстве ипостасей он возвращается почти каждый день.

Узнал о Теле Христовом – евхаристийном.

– Как Тело Христово делается?

– А ты думаешь, ка́к?

– Дух Святой прилетает, Тело Христово кладет, а просфорку унимает, а в другой раз там она делается Телом Христовым... (1916.VIII.6).

Это мне будет помела (вместо помело-метла) (1916.VIII.7–8).

1916.VIII.10. Увидел у меня когда-то очень давно генеалогические таблицы с квадратиками и кружочками.

– Папа, что это?

– Это кто от кого родился изображение.

– А почему квадратики и кружочки?

– Квадратики – девочки, а кружочки – мальчики.

На этом он успокоился, но недавно, кажется, дня 3 тому назад (1916.VIII.6–7), снова увидев у меня таблицу, заявляет:

«Папа, почему квадратики девочки, а кружочки мальчики. Кружочки нежные и больше похожи на девочек, а квадратики – на мальчиков».

– Почему?

«Потому что девочки нежнее мальчиков».

Вася просыпается... «Папа, за маленькое... Я, знаешь, описькался... Не нарочно, а во сне. Думал, что не во сне, а наизусть [наяву]. Видел сон, что мы пошли собирать малину. Мне захотелось описькать, я расстегнулся и написькал в коробочку, которую с собой захватил...»

Попискали. Я: «Ну, Вася, а теперь пока ложись, а то мама всю ночь с Киричкой не спала».

– Скупой, скупой! Сам одеваешься, а меня – не хочешь. А вдруг в это время солнышко выглянет, а когда я встану – пойдет дождь (1916.VIII.22. Серг<иев> Пос<ад>).

– ...во сне.

Вася: «А дойдите наизусть (т. е. наяву)» (1916.VIII.3).

Вася и Кира лежат вместе в постели. Кира радуется на Васю (он всегда на него радуется), вертится и протестует против попытки уложить его неподвижно. Вася декламирует ему тут же сочиненные стихи:

«Мотай головами –

Будешь, крошка, молодцом».

(1916.VIII.21. Серг<иев> Пос<ад>)

1916.VIII.31. Сергиев Посад.

Вернулся вчера вечером из поездки в Москву, где был на могиле Давида в годовщину его смерти – 30, в день св. Александра Невского († 30 августа 1913 г.), и видел почти умирающую от туберкулеза Грету, дочь тети Сони. По возвращении Анна рассказывала мне, что Вася спал с Катей. Раз она входит в комнату и видит: Вася разделся совершенно, из цветных лоскутков сделал себе опоясание, на голову надел что-то вроде короны из перьев, навязал на палку цветные тряпки – одним словом, вырядился индейцем и выплясывает перед зеркалом. Я ему говорю: «Вася, неужели тебе не стыдно быть голым перед девочкой?» – «Папа, ведь она двоюродная сестра. Пред ней не стыдно. Ты, может быть, скажешь, что и перед мамой стыдно?» – «То мама, а то двоюродная сестра». – «Это почти одно и то же».

1916.VIII.31. В Васёнке быстро развивается чувство изящного. Привез я написанный Валею еще в 1907 г. портрет мой и повесил его в столовой. Вася: «Папа, сними, пожалуйста, такой некрасивый». И все твердил, что портрет некрасивый. Сегодня упросил взять его к ужину, в рубашке. Он смотрел на меня и говорит: «Как ты смешно ешь. Мордочка то в одну сторону, то в другую; то вправо мордочка, то влево...».

За ужином, лишь бы сидеть, он готов есть что угодно, – то, что днем ни за что не хочет есть, напр<имер>, поджаренные ломтики ветчины.

Привез я из Москвы прибор для массажа вибрационного. Вася все время пристает: «Папа, я хочу поработать на массаже... Папа, мы будем работать на массаже». Кстати сказать, раньше он упорно называл массажем вираж-фиксаж.

1916.VIII.31. Во время моего отъезда Кирилл научился стоять, когда его прислоняют к стенке спиной. Стоит... «дубочком». Мать говорит:

Ой дубы-дубы, дубочек

Скоро Кирочке годочек.

И он стоит, только сначала зажмуривал глаза – от страха. Со своими двумя зубчиками жемчужинками Кирилл очарователен – разрывает рот вовсю и смеется, милый мальчик, на все радуется, он нервничает. Думаю, это от голода. Потому что, когда его покормят кашей, он успокаивается, вытягивает ножки и лежит смирненько: смеется и радуется.

1916.VIII.26. Кошка Васика идет в спальню, на постель. Я ее гоню, но она не уходит. «Пошла́, пошла́!» – кричу я. Вася, лежа на постели: «Ты не смеешь так дерзко с киской разговаривать».

1916.IX.1. Васенок в постели сочинил «стихваренье про маму»:

Мама, мама милая,

У тебя есть нянички²⁹³

Ты нянички до́ишь

Вот тебе цветочек

Ты сама цветочек –

Анютины глазки

1916.IX.1. Привез я из Москвы, в подарок от тети Лизы, арбуз. Вася очень любит арбузы и по случаю привоза (этим летом арбуз этот первый) – фантазирует:

«Я нарву арбузов с каждого арбузного дерева, положу целый вагон, повезу и будем мы в них играть-катать: пуф-пуф-пуф...».

1916.IX.2. «Мама, у бабушки сколько сынков не умерло?» – за обедом или за утренним чаем. Бабушка плачет и уходит. «Я больше всех дядей люблю дядю Мишу...» – А меньше всех? – «А меньше всех дядю Васю».

1916.IX.2. Летом, развалившись на тахте. «Пукну, повоняю». – Вася, как тебе не стыдно так говорить, смотри, тетя Катя подсмеивается над тобою.

«Вы научите дурности тетю Катю, вот что...».

1916.IX.6. Серг<иев> Пос<ад>

Последнее время Анна недосыпает, т. к. Кирилл целыми ночами плачет и извивается по какой-то непонятной причине. Поэтому она стала раздражительней, сердится на Васька, да вдобавок, занятая Кириллом и хозяйством, мало бывает с ним. Васек более расположился ко мне, более откровенен и часто является ко мне с жалобами на мать. Сегодня приходит, плача: «Мама меня обидела (это любимая формула для начала жалоб у Васька: ты меня обидел.., он меня обидел.., NN меня обидел). Она становится похожей на волка...».

Почти каждый день, а то и по нескольку раз, как только мы остаемся с Васьком, особенно вдвоем, он просит: «Расскажи что-нибудь... как ты был маленький...». И я рассказываю о своем детстве, кое-что из жизни моего отца и матери, деда и бабушки. Васёк слушает с большим интересом.

Сегодня он заявляет мне, когда я лежал у себя в кабинете на диване: «Папа, у меня есть дедушка, я его люблю почти ровно с собой [т. е. как себя]». – Почему? – «Он играл со мною в саду». Когда , в саду. Оказалось, что Вася говорит о д<окто>ре Трифановском, старейшем русском гомеопате, лечившем Васю в детстве и посещавшем нашу семью. «Он очень добрый...». – А кто добрее, он или твой папа? – «Дедушка добрее по глазам [т. е. на взгляд], а папа, кажется, добрее по душе [т. е. внутренно]».

Вася не расстается с Катей, дочерью о. Александра. Подобрел ли он или так увлечен Катей, но все время напоминает о ней. Позовешь его к себе: «Папа, а Кате можно?» Дашь что-нибудь, напр<имер> вина: «Папа, а Кате?»

Из учения его (его пытались засадить сначала с 15-го августа, затем с 1-го сентября) ничего не выходит. Буквы он все знает, но соединять их не умеет. Смотрит в потолок и говорит слова, якобы читая их. Сначала идут слова, ему прочитанные когда-то и им запомненные, так что, хотя и смотря на потолок, Вася не ошибается. Но затем начинается полное фантазирование. Анна сердится, и урок прерывается.

Все воюем с Васей из-за крестного знамения: Вася не доносит руку до левого плеча.

Кира хорошо стоит «дубчиком», прислонясь к стене или печке, на диване. Я командую ему: «Смирно», он стоит, стоит, а потом вдруг струсит и начнет жалобно искать ручками опоры и так, бедный, бывает рад, когда дашь ему руку. Прыгать же готов целый день. Радуется на все, приветлив, смеется невинной улыбкой. Господи, дай ему хоть одну десятую этой невинности в дальнейшей жизни!

Сейчас выучился твердить да-да-да, т. е. дядя, и очень рад, что разрешились его уста молчавшие. Очень любит сахар и, когда положишь ему сахарную крошку в рот, все существо его наполняется радостью, а сам он улыбается. Если положишь крошку на стол, то он берет ее, но, не видя ее в руке, забывает о ней и выпускает ее, и так много раз.

Рассказывал сегодня, лежа на диване, Ваську о том, как я женился и как послал мне Анну и Васиньку Бог. Вася лежал возле меня и был очень растроган, таким я его не видел раньше, прижался ко мне и замирал от удовольствия, что я был рад, когда его послал мне Бог. А потом неск<олько> раз спрашивал, как разделить четверолистные трилистники между ним и Кирой.

Какой мама нашла раньше. Четырехлистный или «пятилистный?» – Четырехлистный. «Ну, значит, – решил он, – четырехлистный мне, а пятилистный Кире…»

1916.IX.9. Нашел в записной книжке запись от 3-го сентября (1916.IX.3). Сегодня вечером, после всенощной и чая, хотел было посидеть с Васьком наедине. По обыкновению является Катя и становится у двери. Меня это, как всегда, выводит из себя: девочка не хочет открыто подойти и в то же время торчит на глазах. Позовешь – убежит или капризится, не позовешь – старается обратить на себя внимание. И жалко ее, и раздражает она – все вместе. Вася: «Папа, а Кате можно?..» Молчу. «Папа, Кате можно?» Я, чтобы избавиться: «Ее ждет ее мама». – Катя: «Сейчас, Вася». Бежит. «Нет, не ждет. Я сказала, что дядя Паша зовет меня к себе...». Я сержусь: «Вася, я хотел с тобой посидеть». Вася, понимая, что я сержусь: «Папа, как тебе не жаль Катю. Ведь она двоюродная сестра. Тебе жаль, если я с Кирой не играю?» – Жаль. – «А Катя двоюродная сестра, ее тоже жаль...».

Я смягчился: «Ну, Катя, иди». Сели и смотрели картины в «Энциклопедическом словаре».

Это переживание исключительности, ревности, несмешения разных отношений, стремления к уединенности отношений для меня так жгуче с детства, что всегда все хорошее было для меня отравлено противоположным, т. е. нарушением уединенности. Когда я учился у В.А. Лункевича и у Балагьяна, иногда приходила на уроки мама, и мне отравлялось все, я не мог заниматься. Присутствие третьего, хотя бы даже любимого, дорогого, мне всегда казалось нарушающим какое-то целомудрие, какую-то уединенность. Мне всегда было мучительно, и злило меня, и сердило, и раздражало, когда третий вмешивался в мое отношение к другому. Сердце мое тогда замыкалось в себя, душа холодела, и у меня не было ничего, кроме чувства досады, раздражения, озлобления, пожалуй. И это чувство, многообразно преломляясь, остается и теперь. Сына я ревную ко всем, в особенности к Кате.

1916.IX.9.

Вася сегодня разговаривает с Катей:

«Как странно, только что за маленькое [т. е. писькать сходил], а опять хочется».

Катя (она всегда – голос благоразумия и прозы):

«Так поди, сходи».

Вася: «Нет я говорю, как странно, отчего это?»

Потом оба уговорились, что она будет называть его Василий Павлович, а он ее – Катерина Александровна. Она – доктор. То он у нее сынок, то она у него дочка, и разговаривают «на Вы» почти все время.

1916.IX.7. Смотрели картины в Энц<иклопедическом> Сл<оваре>. Было поздно. Поэтому я отправил детей спать. Вася пошел, а Катя неожиданно возвращается в столовую, т. к. в спальне у них Екатерина Петровна как-то лечилась и туда не было входу. Тогда Вася начинает протестовать, что его укладывают, а Катю нет, сердится, кричит. Видя, что раздевание продолжается, он кричит на Катю: «Убирайся вон из комнаты». Анна его разругала. Он разрыдался. Зовет жалобно меня: «Папочка, иди; папочка, иди... Меня мама ругает». Я не иду. «Папочка иди, я не могу слышать, как меня ругают, душа умирает».

А сегодня, 1916.IX.9, когда я его целовал и «кушал его», он смеялся, а потом заявляет: «Весь дух из головы вышел. Полдуха вышло из головы…»

1916.IX.7, ночь.

Вася прислуживает в церкви у меня, в Красном Кресте – держит елей при помазании. Это делал и летом.

1916.IX.10.

Вася сидит за чаем, но не пьет, а только возится ложкой в чашке. Мама: «Вася, пей же! Отчего не пьешь?» – Вася: «Я думаю». – «О чем?» – «Не знаю... Я думушку думаю». – «Какую?» – «Никакую». Через несколько времени, продолжая болтать ложкой в чае: «Мамочка, знаешь что?» – «Что?» – «Почему тут трамвай не проведут? Когда проведут?» – «После войны». – «А всему Посаду проведут?» – «Нет, Посад маленький». – «А почему не по всему Посаду? Тогда бы я и не хотел в Москву ехать».

Смысл этого разговора в том, что Катя, двоюродная сестра Васи, уехала в Москву и сказала, что будет кататься на трамвае. Вася скучает без нее и думает о том, что она в Москве, но прямо сознаться в этом стесняется.

Вася играет в гостиной один, а мы с Анной и Кирой сидим в столовой. Вася сам с собою болтает, играя, и воспевает ритмически:

Я душа – царица – царь –

Я как пля́су, я как прыгну...

и т. д. и все в таком же роде ритмический набор слов, общий смысл которых – выразить повышенное настроение.

1916.IX.13.

Вася шалит за чаем или, точнее, не хочет сам есть, требуя, чтобы мать его кормила с ложечки. Нужно сказать, что это бывает почти всегда; на еду он всегда вял; не ест целый час и все ждет, чтобы его кормили, руки, словно не подымаются. Но это ничуть не мешает живости Васи, как только он встанет из-за стола, да и за столом, если дело идет о шалостях.

Но в данный раз мать устала, кормить его не хочет. Я пугаю Васю тем, что придется мне ездить в Москву, чтобы зарабатывать деньги и нанять на них англичанку, которая бы занялась его воспитанием, раз он не слушается мамы. Вася сначала слушал недоверчиво, а потом серьезнейше заявляет: «Папа, лучше тогда нанять кентавра». (Я ему говорил когда-то, что кентавр воспитывал детей и что я хотел бы, чтобы воспитывал Васю кентавр.)

1916.IX.15. Вася с Анной и со мною гуляет вдоль линии. Я предложил ему сказать стихотворение об осени; деревья желтые и красные. Вася не задумываясь:

Чем ты красишь листочки?

Какие у тебя красочки?

Милая осень.

1916.IX.15. Вася мне неоднократно заявлял, заявил и сегодня, что его любимая книга – это большое in folio: Cérémonies et contumes religieuse de tont les peuples du Monde, representées par des figures de’ssinées de la main de Bernard Picart, de Avec une Explication Historique, et quelque Dissertation curieus. A Amsterdam, chez J.F. Rernard, MDCCXXXVII. 7 томов в 8 переплетах, особенно те тома, где изображены кровавые культы и ужасные идолы мексиканцев, перуанцев и диких народов.

Эти книги, – состоящие почти сплошь из картин, – Вася готов смотреть когда угодно и сколько угодно. Раньше, когда я ему показывал их редко, он приходил положительно в восторг от одного обещания показать ему их.

Иногда он просил показать ему «отцов». Так называет он римских пап, религиозные обряды которых изображены в особом томе Пикара.

1916.IX.17.

Вася: «Я слышал, какой-то мужик или человек спрашивал кондуктора... Какой-то мужик или человек» что-то, там, еще делал.

1916.IX.25. Вечер.

Вася возится в моей комнате с книгами, строит из них «город и Москву», а сам в это время ритмически приговаривает – то бессмысленные (по крайней мере, со стороны; по существу таковых быть не может) слова, то слова и стихи. Совершенная глоссолалия. Записываю то, что более осмысленно.

Я и сам уж убираю

книги милые свои

Три-та-ту́шки

три́-та-та́-та

книги милые свои.

Что́ же это будет,

это еду…

…..

Вот все и всё и все

Три-та-ту́шки,

три-та́-та́-та,

душе милая моя.

И так далее, безостановочно мелет и мелет мой милый мальчёночек, иногда рифмами, иногда без, но не останавливаясь ни на часть минуты. Иногда среди этой болтовни слышатся обрывки нескольких стихов, ему знакомых, обороты читанного ему...

1916.IX.27.

Последнее время Вася мало слушается нас, особенно мать. Часто начинает торговаться:

«Если вы хотите, чтобы я спал, то надо рассказывать, что-нибудь. Если хотите, чтобы я ел, то надо... Если хотите...».

А часто это «если» спешит обобщить в суждение, общегодное для всех подобных случаев, предоставляя нам делать применение высказанной теории к данному случаю. Но в то же время он очень чувствителен. От маленькой обиды часто даже после им самим учиненной²⁹⁴, плачет, даже рыдает, заливаясь горькими и обильными слезами. Разговор, даже непреднамеренный, о том, что папа или мама состареются, что у них будут седые волосы, что они могут умереть, даже мнимая обида папе или маме с чьей-нибудь стороны опять вызывает потоки слез. У Васи характер очень подвижный и впечатлительный, и от бурной веселости (хотя он всегда остается как-то грустный), от шалостей и непослушания он без всяких промежуточных ступеней переходит мгновенно к слезам и рыданиям, а там обратно к шалостям. Но в сущности шалости его не плохие – шум, возня, слегка задерет Катю. Только вот грубит он, особенно о. Александру («дяде Сане») и матери; это меня очень огорчает. Что же до Кати, то, по совести говоря, и меня она вызывает на то, чтобы поддразнить ее, сидит в углу, все высматривает, потом вскочит, напроказничает, и бежит к отцу или к матери, особенно к первому, как ни в чем, зная, что постесняется пойти за нею с выговором. А если ее поймаешь и чуть что скажешь, она подымает такой рев, словно ее избили, прибегает кто-нибудь, выходит неловкость. Катя это учитывает – хитрая девчонка – и опять сядет в углу, смотрит оттуда исподлобья, а потом что-нибудь выкинет. Это-то и раздражает в ней – непрямота. Кажется, сестра ее Ниночка совсем иная – веселая, открытая, сущая Нина Александровна.

1916.IX.27.

Васю почему-то постоянно занимает вопрос о том, кто́ знает и кто не знает о времени Страшного Суда. И вот начинаются бесконечные, неоднократно повторяемые вопросы о том, знает ли, когда будет Страшный Суд – «главный Ангел – Михаил», знает ли Божия Матерь, знает ли Божий Сын, знает ли Бог Отец, знает ли тот или другой Святой и т. д.

Подобные вопросы он задавал мне и вчера, в бане. (Я и забыл записать, что летом мы начали ходить с Васьком в баню академическую. Там я его вымою и посажу играть в бане же, голеньким, теплой водой в шайке, мыльницей, мылом и т. п. Вася любит баню и ради нее даже терпеливо переносит неприятное ему мытье.)

Иногда на мои слова, что Божия Матерь не знает, когда будет Страшный Суд, Вася с решительностью и не без ядовитости заявляет: «Не может быть». – Почему же? – «Если Божий папа знает, то Он сказал и Божией Маме». Это «Не может быть» я слышу от Васи по разным богословским вопросам довольно часто. Как-то он еще раз мне возразил «не может быть» на мои слова о причащении Св. Телом и Кровью; это было, вероятно, в день Введения во Храм, когда Вася причащался.

1916.IX.22. Ночь.

Кирочка, милый мальчик. Когда он смеется, то улыбка, словно просвечивает все его существо, словно весь он улыбается. Он, кажется, любит меня. Когда я прохожу мимо него и не возьму его от бабушки или от кого другого, он плачет; но стоит взять его, как он успокаивается.

Теперь он отлично и твердо стоит «дубочком» у стенки (мы ставим его обыкновенно на тахте или на диване) и может в это время играть «ла́дошки». Он показывает, какой он высокий, подымая ручонки вверх, может показать, «где́» у него ушки, беря обычно правое ушко правой ручкой. Когда мать спрашивает «а где мои пальчики», он берется за пальчики на ножках. Прыгает он неустанно. Любит, когда я подбрасываю его высоко и кричу ему «ура»; и ставлю я его у стенки, командуя «смирно!» Кирочка очень любит фарфоровую корову молочную и когда увидит ее на полке, то начинает мычать, «как коровка»; то́ же он делает, когда его спрашивают, «а как коровка кричит», хотя часто сбивается на ослика, которого он тоже знает по изображению на коврике возле Васиной кроватки.

На днях Кира выучился изображать ветер – дует, а иногда и издает звук «фр-фр-фр» и показывает головкой, «как деревья качаются головками». Пошел снег – он все старался поймать снежинки и очень радовался. Сегодня выпал снежок; Вася и Катя, особенно первый, были очень довольны, собирали его, хотели делать снежную гору «для кукол»; но снег скоро растаял, и они успели только напачкать крыльцо.

Вася Киру, кажется, любит, но обижает. Позавчера, правда, нечаянно ушиб ему головку, очень сильно стеклянным яичком, и бедный мальчик кричал, как никогда. Вчера тоже как-то обидел; вообще хватает его резко и неосторожно. Кира на Васю радуется. Пошли им мир, Господи!

Анна (Флоренская) [1910 г., осень и зима или 1911 весной]

Что нравится

Серебряный (θ) и темно-голубой (γ+)

Серебро (θ)

вкус сладко-кислый

Рубин

распускающаяся береза; грибов не любит; не любит водяных растений

Собаки

Носороги

О (♂)

детский возраст

зрение

мужество и холодность

сон

Вася (В.М. Гиацинтов)

Что нравится

Рудокрасный Z

Золото

остросолено-крепкий

аквамарин

вообще деревья: водяных растений не любит

белые медведи, бурые медведи

Ъ ηʹ [е] (g)

юношеский

зрение

холодность

рассудок

8 февраля 1913 г. Вася говорил «Маня»

9. «Бог»

13. «Коля»

14. Поля «Оля»

1912, 24 декабря «клю-плю» плюшевый алабя

«кх», кожаный

30 декабря «дядя»

в январе папа и Китя

Васенок Фл<оренский> 1916.IV.3. Серг<иев> Пос<ад>

Что нравится

«мой цвет – красный и синий»

золото

огурцы

зеленый изумруд

«Васильки чуть-чуть поменьше, чем петушкиньи го́ловы [гребешки], а больше всего чайную розу».

А по указанию Анны: «Я знаю, что больше всего любишь – маргаритки». «Да», и порадовался.

Меньше всех люблю сло́на, а самое большее люблю зайку.

Зайку, знаешь какого? Зайку только вывелся.

Из гласных <пропуск>

Из букв – «К», потому что на нем Кира пишет «Катя» и «Кира»

Из звуков – «Колокол большой» («как в Вифании»)

– «не больших и не маленьких... Самое большое – маленьких, а капельку поменьше – не больших, ни маленьких.

«Люблю цветочки в рост <1 нрзб.>

«хлабрых» людей

мать: Спать м. б.? – «Нет». – Танцевать? – «Нет». – Бегать. – Да, мама, бегать.

Анна Флор<енская> 1916.IV.3. Серг<иев> Пос<ад>

Что нравится

Цвет зари

Серебро

шоколад, марципаны

«и рубин, и изумруд люблю, пожалуй сейчас изумруд, только много-много» (под изумрудом Анна разумеет хризоприс).

Розу. Грибы не люблю есть, а какразут люблю.

Водяную лилию люблю.

Больше, чем розу, люблю лилию.

Лошадей и собак, только собак больших, не маленьких.

Из гласных «О»; из всех букв «Р»

Из звуков – рояль, <...?>

«детишат»

обоняние

доброту: еще правдивость

спать.

1916.VI.14. Васёнок

Саламандрики горят

друг за другом бегают

Домик такой нижины (= низкий)

Василий Павлович Флоренский

Васина характеристика, написанная по моей просьбе Таней Розановой (дочерью В.В. Розанова) 1916.VI.10 в день открытия мощей святителя Иоанна Тобольского.

Васюшка произвел на меня с первого же дня моего приезда впечатление мальчика очень развитого и во всех отношениях способного и острого, но не очень доброго, хотя и ласкового. К кому не привязывается, но на него все время хочется любоваться, так он изящен и грациозен в своих поступках и движениях.

Детей я наблюдала очень мало и поэтому, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, что хотя все дети интересуются окружающим и задают вопросы, но скоро забывают большинство объяснений, он же – нет: запоминает все. И если случается объяснять что-нибудь так, что это расходится с объяснением, данным ему ранее, то он всегда почти останавливает: «Нет, Таня <1 нрзб.> это время, а потом поправляйся, мне это не так объясняли».

Когда гуляешь с ним, для всего у него есть свое «почему».

Когда мы ходили к Каптеревым, то он очень заинтересовался в одном доме машинами, вырабатывающими шнурки для штор. Он стоял очень долго перед окном, пока наконец старушка не открыла нам окно и не дала нам взглянуть получше, и тут-то не было конца вопросам: как вертятся колеса машины, зачем столько катушек и т. д.?

Когда гуляли по полотну железной дороги, то он все спрашивал: отчего гудят телеграфные столбы.

В Васе много чувства собственного достоинства, сознания своего «я», а поэтому он не любит, когда на него смотрят со стороны и наблюдают за ним, сейчас он начинает плач «ты меня обижаешь».

Но что меня более всего в нем удивляет: это его степенность и рассудительность и сознание ясное окружающего.

Ум у него главенствует над чувствами, что очень редко у детей встречается.

Я помню, что когда мы росли, то страшно любили всякие приключения и всякие опасности, у него этого совсем нет: сойдет с горки медленно, осторожно, не торопяся. Вообще живость есть, но резвости мало. Второе, что меня удивляло в его характере, это мужество или вернее его умение подмечать отношения между людьми и ясное понимание, что можно сделать или сказать одному человеку, и что нельзя сказать другому. Он умеет брать верный тон с людьми; так, например: меня он стал сразу называть Таня, посочувствовав, что я не могу сойти за тетю.

Помню один разговор его, меня приведший в веселое настроение духа, за что он, кажется, обиделся.

Он спросил: «Как зовут мою сестру?» Я сказала: «Александра Михайловна» (и ждала, спросит ли он меня, почему «Михайловна»), немного погодя и, подумав, он говорит: «Как же, ведь твоего папу зовут Василий?» Я старалась объяснить, что у меня было двое пап, но он смотрит на меня тяжело и говорит: «И все ты, Таня, врешь, а где же первый папа?» Я говорю, умер. «Мне это имя неверно говорится, я никогда, никогда не поверю», – и, обидевшися, убегает от меня прочь.

О Васе

Облачко некоторой неземной таинственности, окружавшее Васю в прежние годы (последний раз я видел его полтора года тому назад) и внушавшее мне почти что священный трепет, теперь несколько рассеялось, и Вася стал более земной. Все-таки в свои 5 лет он еще гораздо более ребенок, чем некоторые городские дети, кот<орых> мне приходилось видеть. Еще прелестна в нем его милая наивность и необыкновенная чувствительность.

Мне не забыть, как у него мгновенно хлынули слезы из глаз, когда я, совершенно не учитывая возможного эффекта моих слов, сказал ему: «Завтра я уеду и ты будешь видеть меня только мистическими глазами». Прелестно, как он по поводу пустячного отказа приходит в отчаяние и возмущение человеческим жестокосердием и решает навсегда удалиться от людей и от жизни («вот умру, умру, и вы все будете плакать!»).

Ни в этом возмущении, ни в его обидчивости нет злобы; душевное равновесие очень скоро возобновляется. Тем не менее у него всегда грустное и задумчивое лицо. Я любовался им, когда он устремлял вдаль глаза, слушая сказки, и лицо его становилось мечтательным и затуманенным.

Рядом с этим у Васи есть склонность не просто к веселости и развлечениям, но черты некоторого лукавства, желание позабавиться на чужой счет, влечение к шалостям дерзким или положительно запрещенным. Он охотно смеется вместе со всеми, когда чувствует, что над кем-то смеются, хотя и не понимает в чем дело. Он отлично знает, что некоторые его шалости огорчают папу, и однако не останавливается перед этим. Мне в высшей степени неприятны в нем нападающие на него моменты дурачества, когда и манеры, и самый тембр голоса становятся у него так грубы и вульгарны. Это так не вяжется с ним и действует прямо оскорбительно. Что они сулят в будущем? Что он – намерен устраивать дебоши в пьяном виде, что ли? Я объясняю их тем, что его энергичная натура, не находя себе достаточного и ритмического исхода в стенах тихого родительского дома, средством для чего могли бы служить игры, вынуждена проявлять себя беспорядочно.

Буду рад, если через 25 лет, читая эти строки, Вася будет иметь возможность посмеяться над моими черными предчувствиями. Но если они в какой-нибудь степени сбудутся, то – я говорил... я предупреждал!..

Отмечу первые признаки пола. Во время одной из наших прогулок Т.В. Розанова с такою страстью обнимала и целовала Васю, что он терпел-терпел, но наконец запротестовал. Отвернув лицо в сторону, он с удивившею меня серьезностью объявил, что это нехорошо, и что он этого положительно не желает. Барышня осеклась и во все остальное время оставила его в покое. Увидав мои полуботинки, Вася пристыдил меня за то, что я ношу «девичьи башмаки». Когда же я обратил его внимание, что и у него совершенно такие же, он с комической яростью принялся стаскивать их с себя.

В какие-то годы и каким увижу я Васю еще?

Борис Добротворцев,

24 июля 1916.

1916.XI.17. Преп. Никона

Васенок прибежал взволнованный:

Папа, вот хороший стих, только не про тебя и не про маму:

Ай, ай, душенька,

попляши-ка ты со мной,

душенька степная!

Ай, ай, не могу.

Ты сам, как царь земной.

XI.18.

Стуки, бруки, царь Дадон

поселился в свой дамон.

1917.V.31.

Мальчишки на улице Васюшку спрашивают: «Ты за какое правительство? За старое или за новое?» Вася говорит: «За старое».

1917.VII.12.

<2 нрзб.>

Кира Львавра – у Льва

баба-гага – яга

Ноги как лва лвафа – ноги, как у льва

1917.VII.13

Вася

В <1 нрзб.>

Скоро ль папа мой придет,

Скоро ль он придет?

Скоро, скоро он придет,

потерпи. И без терпенья

ничего не может.

Так я говорил то с мамой.

Вот и все.

Прощай, мой друг, покорись.

Я уже кончил.

И до свиданья и прости.

1917.XII.27.

Вася

Папочка, знаешь, мне <1 нрзб.> слова кажутся

буруй – это как будто

такая трубочка крутится

а бунт – кажется такое лицо надутое, круглое.

учахуся – мне знаешь, что кажется, – кх, кх... вроде кашля, вроде чиханья.

1918.I.11.

Стих к Венчанию

1-я часть

Мы будем венчаться,

Идем мы венчаться,

Под венцом мы будем стоять,

Нас в церкви, на улице будут поздравлять,

Толпа к нам народу будет людей.

2-я часть

У нас будут дети считаться,

Как гром Божий с неба,

голубого неба.

Конец

Тут две части стихов. Эти стихи <…?>

Я сочинил стихи:

«шанчию, шанчию» – ты понимаешь, что́ я говорю (1918.IV.22 Вася)

Роза

Вася. 1918.V.7.

Серг<иев> Пос<ад>

Я живу на свете

меж других людей,

мне нередко приходилось видеть

печальные похороны других людей.

Я видала, как в могилу клали богатырей,

все плачут, все ревут – слышалось мне там.

Лишь молча в <…?> на розовых кустах.

1918.V.28

Как-то Вася <спрашивает>: Мама, папа куда пошел?

– На Совет.

– А как же в Церкви поют: Аще блажен муж, иже не идет на совет?

Анна все просит запереть дверь, чтобы Васенка не выкрали.

Звездочки. 1918.IX.9. Вечереет, при взгляде на небо.

Вася

Звездочки весело с неба сверкают,

Радость навеки нам освещают.

1918.X.3

Вася

Два зверя (стих такой или поэма)

Два зверя дерутся

Два зверя рычат

Два зверя идут

Идут они в пещеру, в малу́

Идут из пещеры

Они же пищу забирать

Нашли же двух зайцев,

и съели сейчас.

Принесли своим маткам

по ли́се одной.

Своим же детенкам –

волчат небольших

(Это лев, как будто видишь)

Потом же они

Стали учить и ходить со своими

детятами.

Потом же они пришли в пещеру

и там же лежал почему-то олень.

Они с тем оленем подрались –

и он убежал.

А львы эти стра́шны

с волчатами малыми

стали прыгать и ходить.

Потом же на́ реку волчат они принесли

потом же волчат стали любить.

Пошли они в город

Потом же они стали сбираться в замок.

В замке была ночь

Там тихо было

Они растащили себе по оружью

и стали охотиться здесь на людей.

Потом же стали драться с ними.

Они же выбежали, люди.

Потом же они пошли снова ночью в замок этот.

Там было им хорошо.

Они в комнате наелись

там был и хлеб и соль

и всегда у них доставало вино, мясо.

Один же раз с ними случилось,

что у них ничего же не было.

Они же пошли в лес снова

Там было все еще лучше не жить,

чем в доме людском.

Потом же к ним залетало один раз

Оленей парки две.

Они же снова с оленями стали братья

Потом пошли в город снова

и стали с людьми драться

и снова их звери людей победили

Потом же снова пошли в пещеру

но той же пещеры уже было

они той пещеры не нашли

они же пошли по лесу

вышли они на поляну.

Там домик небольшой был

Они же с разлету вскочили на него

и перескакали его.

И стало им худо

что стали в тот лес люди ходить

и охотиться за зверями

но их же не убили

им жилось все-таки хорошо

там зайцев меньше было

и лис.

1918.Х.23. Вася

Васин стих тюрма и камера.

Тюрма

1. Сижу под окном я

2. в тимницы и

3. горько горько

4. думую думу.

5. как я жил в доме и как

6. хадил я в поле и в лес

Камера

Камера мне

песню поет

о будущем горе

но какое мне горе

иль не мне это горе

иль папе и маме.

1918.X.25 (XI.7)

Вася

День годовщины Октябрьск<ого> переворота

Ныне праздник

день свободы

и все торжествуют

красные флаги

везде цветут

А Кира

«Мама, из красных флагов

крестный твой ?»

* * *

Кира: «Трюфеляне» – вместо трюфели.

Он и Вася, как и я равно, увлекаемся трюфелями весьма, как <...?> увлекается грибами.

Вася

1918.X.31.

Надя Розанова читала Васе Пушкина «Мчатся тучи, вьются тучи». Вася, очевидно, уловил размер или ритм и, повторяя, заявляет: «Пушкин, словно я: я тоже сочинил:

Идем мы венчаться

Мы будем венчаться –

в двух строчках одинаковое слово».

Это же пото́м сообщил он и мне: «Я, как Пушкин».

Анна: «У нас с Васей недоразумение. Начали мы с ним молитвы с объяснениями: “Во имя Отца и Сына и Св. Духа”. Зашел разговор о Св. Троице. “Как это такое Бог один – с тремя Лицами. Это три Бога, они срослись. А так не бывает”. Я пыталась ему объяснить, что один Бог, но Он же и Бог Отец и Бог Сын и Бог Св. Дух. “Это очень обидно, что нет Бога Сына. А по-моему, есть, но как человек, просто хороший”. Тогда я сказала: “Пойди к папе”».

Кира:

сретит = светит

фито́ = светло

фафи́ = смотри

фичка = свечка

Оля: произносит звук «дядя». Сидит. Любит прыгать. Непрестанно смеется. Особенно любит Васю, и стоит ей услышать его голос, начинает хохотать. Она смеется всем телом, и ножки и ручки у нее смеются, всякий пальчик дрожит. Умеет жаловаться на своих братьев: когда они что-нибудь ей неприятное делают, смотрит на меня (говорит Анна) и пищит.

Как девочка делает – а!-а!-а! – вприпрыжку это. По-моему, (Анна) глупее братьев своих. Сегодня от княгини Наталии Владимировны Урусовой принесли башмачки и надели на нее. Она все любовалась на свои носки и была довольна наряду.

У Васи появилась страсть к деньгам. Анна обещала ему платить за баллы, ставимые ею за уроки – по гривеннику за балл, причем за 5 предметов ставится 5 баллов – 50 коп. за урок, причем деньги делят пополам, половину ему, половину матери. И как подсчитает свои доходы, смеется, скачет <пропуск>.

Бедный мальчик. Его чрезмерно баловали подарками, как я ни противился, а теперь с войною и в особенности революцией вдруг все оборвалось и ему даже поесть не следует печенье . Как же ему не радоваться доходу, на который он мечтает купить себе коньки.

«Я называл Господа нашева Иисуса Христа чорном человеком и кокуль <...> ».

Вася готовился к первой исповеди, которая была 1919.II.23 в субботу 1-й недели Великого Поста, очень волновался и записал выше приведенный свой грех. Водила его исповедоваться в скит София Влад<имировна> Олсуфьева, к о. Порфирию.

«Благослови, Владыко, нашу всю семью».

Начало письма Васёнка к Преосв. Епископу Феодору (Поздееву). 1919.II. кон<ец> мес<яца>.

Флоренский Василий переводится в следующий год обучения.

Кл. н. Н. Дубова. 1921.

1932.X.29 н. ст.

Ваня Здоровов

Сегодня Анна принесла известие о кончине Вани Здоровова, последовавшей более 40 дней тому назад в командировке на Урале. Ваня был в командировке 3 месяца, и родители уже ждали его возвращения, но вместо него получили письмо с сообщением о его смерти от брюшного тифа. Ваня Здоровов был (едва ли не единственным) товарищем нашего сына Васи в его детстве, приходил к нам играть с ним. Он был добродушен и простоват; не озорной, не шалун, вообще доброкачественен. Семья его совсем простая и бедная. Это именно он подарил мне когда-то в начале революции крестик, который ему казался древним, но на самом деле просто несколько странной формы. Он досиделся моего прихода от всенощной в Красном Кресте и вручил крестик мне, несмотря на мое отнекивание. А у меня было предчувствие, что эта примета – получение крестика – не к добру. Далее, через несколько часов мне встретился Горбунов, совсем пьяный с весьма неприятным объяснением, которое крайне меня расстроило.

Помню, как-то Вася и Ваня, перед началом учения, просили меня отслужить им молебен, что и было исполнено мною.

После окончания 7-милетки Ваня рвался учиться, но за неимением средств сделался электромонтером и был таковым, по-видимому, до смерти. Несмотря на редкие встречи, он, по-видимому, сохранил хорошие воспоминания о нашей семье и всегда встречал Анну (жену мою) как родную. Я просил Анну позвать его как-нибудь к нам, но вышло иначе.

Мир тебе, Ваня, вот еще одна нить оторвалась, связывавшая меня с прошлым.

П. Флоренский

Моему сыночку Васеньке за крестницу – тетрадь для дневника от папы.

1918.XII.11. Сергиев Посад.

День, когда вечером твоя крестница Олечка сказала в первый раз «мама».

P.S. Этот «Дневник» я писал по вечерам, под диктовку Васи, дословно записывая все, что он говорил мне, не исправляя ничего и ничего не вставляя, кроме того, что поставлено в квадратных скобках. Пишу это для того, чтобы впоследствии Вася не подумал, что «Дневник» его исправлен: это вполне Васино произведение и я в нем ничуть не участвовал.

1919.I.3. Сергиев Посад. Свящ<енник> П<авел> Флоренский

+

Дневник

Сергиев Посад Моск<овской> губ<ернии>. 1918.XII.12. Пишет папа под мою диктовку. У нас куры зимой на чердаке. Их летом выносят на двор. Дом наш беленький. Еще у нас есть козочка. Она сама серенькая и небольшие рожки.

1918.XII.13. Козочка у нас сама серенькая и куры серые; есть Катина любимая курица, она была черненькая с кое-где беленькими перышками. Я нынче занимался с Софьей Владимировной Олсуфьевой. Я занимался нынче довольно хорошо по-французски. Она мне читала об том, как пришли после заутрени и нашли около дома валявшегося ребенка. Его они назвали Божьим Гостем. Мы еще писали по двум линейкам стихотворение Тютчева и нынче мы его дописали. Сама Софья Владимировна важная. Красивая она. Она мне нравится высотой своей и добротой. Ее муж граф Юрий Александрович. Он сам не такой высокий. На голове у него пустое место, и он очень сам красивый. Он мне нравится тоже добротой, и у него манер фигуры и лица красивые. У них есть Михаил Юрьевич – Миша лучше писать – сын их. В нем будет аршина два. Руки довольно длинные. Он сам чернобровый. Очень он мне нравится: за то, что он такой нападчивый, такой смелый и храбрый. Нападает хорошо. Еще я знаю Юшу. Он тоже высокий, сам круглолицый, очень шаловливый. Я помню, когда-то мы шли от Анастасии Феодоровны Хлебниковой – мы у нее лечили зубы, – и раз я иду от нее. Меня мама послала скорее домой, чтобы взять советскую книжку, по которой получали мы обеды. И вдруг мне стало жутко, и я спросил у одной дамы, от которой мы от Анастасии Феодоровны шли: Вы куда идете? Туда по дороге к площади или в ту сторону. Она сказала: «Нет, я иду к площади». Потом я шел и вижу: какой-то парень идет. Я вгляделся в него – и это Юша был. Я с ним пошел. Потом, когда мама и Кира из парадного вышли, и она удивлялась, с кем я это иду. Потом с стал с Юшей, и мама с Кирой подошла к нам. И потом мы все четверо пошли домой, и Кира просил прыгать на одной ножке. И Юша прыгал, а Кира смеялся.

1918.XII.11. Мне очень не нравится, когда называют «грыбы» и «крынка»; по-моему, эти два слова надо так называть: не «крынка», а «кринка» и это слово «грыбы» надо называть не «грыбы», а «грибы».

[Вася говорит: «напиши это слово в заковычках».]

Я помню один раз играл с Юшей, и мне было весело, но я не мог сладить с Юшей, и как я пришел домой, через несколько дней или через один день я Кире говорил, ка́к автомобиль. Автомобиль ходит вот так: человек лежит, и к нему ногами своими очень быстро толкает. Я помню, что я был у Олсуфьевых и шалил с Мишей и мне почему-то было жутко, – почему я сам не знал.

14-го числа декабря было нам очень весело. Тогда были Кирины именины. Мама сделала нам пир. – Не именины, а день Кириного рождения – не пир это был, а только, по нынешним временам, был довольно хороший обед. На нем стол был хороший. Был пирог с морковью; еще была на нем два пирожка с миндалью, и потом мама взяла лепешку, нарезала ее тортом и его полили черной патокой. Ей было поливать можно, потому что она была жидкая, как вода. То есть белая патока. Она совсем не такая. То́ черная патока, а то белая патока. Это большая разница. И вот полили черной патокой этот пирог и потом нарезали мелко миндаль, насыпали на этот торт, и пили мы из маленькой чашечки с васильками, которую подарил папа к Рождеству, когда мне было два года. И вот мы пили из этих чашечек на Кирин день рожденья. И наливали из чайника, который подарили маме дядя Саня и тетя Катя с посудой. И когда мы налили туда воду, тогда было там кофе немножко и получилось кофе. Мы пировали очень весело. С нами пировали папа и мама, и бабушка. Папа и бабушка пили не из этих чашечек, потому что не хватило. Папа пил из моей с кошечкой чашечки, и блюдце было из васильков, потому что одной чашечки не хватало. А бабушка пила из той чашечки, и мы выпили один большой чайник, и тогда папа ходил заниматься с Мишой Олсуфьявой, и он пошел с мамой за водой, а оттуда заниматься, и мы не успели пойти Киру, чтобы причастить у обедни у Преподобного Сергия. Тогда мы пошли к всенощной причастить Киру, и как шли мы к всенощной, тогда мы встретили Софью Владимировну Олсуфьеву, и она шла к нам с Сергеем Николаевичем Дурылиным, и несла подарки. И вот какие они несли подарки: меду немножко, потом миндаля и сушеных яблок немножко в одной коробке, и еще бабу деревянную. И с ними же пошли мы в Собор. Там приложились к преп<одобному> Сергию. И все вместе пошли домой, и они к нам зашли, их двое, и напились чаю с медом, который они принесли, и с миндалем, и зажигали фонарик, который висел у нас в детской.

Кирочка был очень грустный и плакал, но когда мы пошли, он был такой веселый, что с ним было плохо почти, потому что он он очень шалил.

Кирочка сам маленький, головка кругленькая; он очень любит новую одежду и башмаки. И его сестра Оля, которая сама очень глупенькая, но красивенькая личиком и собой. Когда уходили Олсуфьевы от нас, так мама держала Олю и лампу. И Оля очень лезла к лампе. И когда она последний раз лезла к лампе, ей Софья Владимировна сказала: «Так нельзя». И Оля прислонилась к маме к груди – только не к няничкам, а просто к груди – и так очень хорошо поворчала, можно сказать, что басом говорила. Тогда ей Софья Владимировна сказала: «Какая ты сердитая». Она немножко поворчала и помолчала. Сергей Николаевич сидел с ней на ковре, и она очень смирно сидела, как будто знала, что есть гости у нас.

1918.XII.16. Воскресенье. Мама уходила нынче за водой. И как она принесла воды, сейчас же ушла опускать письма и очень долго не была дома. У нас сегодня была Анастасия Федоровна (Хлебникова), когда мама уходила опускать письма. И папа спал, а в это время пришла Анаст<асия> Фед<оровна> Хлебникова, зубной врач. И она сказала: «Анна Михайловна наверно потому не идет, она потому стояла в церкви». И это все сбылось правда.

Я нынче встал рано и пошел с папой в церковь в Красный Крест. Папа служил обедню, а я прислуживал.

Я читал одну молитву, которую поют в церкви. Эта молитва мне понравилась и все вертелась у меня в голове. Эта молитва действительно хорошая. Эту молитву я вычитал случайно из молитвенника. [Кажется, это «Свете тихий».]

1918.XII.17. Мы занимались с Софьей Владимировной (Олсуфьевой) сегодня не очень важно: только писали по-русски. А всего мы занимаемся: писать русскай, читать русскай, по-французски писать и по-французски читать. А арифметику – орифметику и Закон Божий я занимаюсь с мамой. Только это не по правилам – мы занимаемся Законом Божиим с мамой: большевики отменили, а мы все-таки занимаемся, хоть и не по правилу. Мне интереснее всего заниматься Закону Божьему, потому что Закон – Божий. Ему не очень трудно заниматься, мне даже интересно. Потому что Закон Божий заключается в том, как Иисус Христос жил и рассказы разные, Кто́ ка́к праведный.

Вчера я не хотел написать некоторые вещи про Настасью Федоровну Хлебникову, потому что мне было стыдно при ней – какая она сама. Она сама – у ней большая заднюшка. Голова у нее как рыба-луна, у которой нет тела, но есть тело, оно – очень трудно различить голову от тела – потому что в одном кругу это все. Она сама толстая. Я помню, ка́к мы с Катей над ней смеялись. Когда же, бывало, к нам приходила, тогда Кира и Нина каждый день требовали от нее бля́-бля́; бля-бля – это слово Кира особенно и Нина называли конфеты и вообще сладости.

Папа мой священник. Волосы у него кудрявые. Я представил, что дядя Саня хозяин, а папа не хозяин: у папы так кудрявые волосы, а у дядя Саня хозяин гладкие волосы. Потому мне сказали, что дядя Саня хозяин, а папа не хозяин. Это различать можно – у него как-то так гладко и красиво ложится волос, и такой он видом тяжелый. А у папы хоть красивые волосы, но меньше кудрявыи. У него такой вид, он тяжело ходит, а у тебя такой вид легкий, дай я тебя поцелую – м<ожет> б<ыть> потому, что ты такими делами занимался.

1919.I.3. В 12 часов ночи горел Павлов [Ник. Фед., художник, живущий недалеко от нас. – П. Ф.] недели две тому назад. Я в это время спал и мне не было так страшно, как было папе и маме. Накануне пожара в этот вечер Софья Влад<имировна> Олсуфьева занималась со мной; мы чай пили с ней и ужинали, и папа пошел к Олсуфьевым, и без него случился пожар. Как мне рассказывала бабушка и мама о пожаре и прибавлял некоторые слова папа: мама спала с Олечкой, и бабушка к ней подошла и говорила, что́ такое, как будто звон, почему это так рано. Бабушка ушла от мамы и притом сказала: я пойду послушаю еще звон. А мама сказала: а я открою форточку и послушаю. Как она открыла форточку, увидела зарево и очень его испугалась и сказала бабушке: это пожар. Папа пришел и пошел посмотреть пожар. Это оказался Павлов, которого дома в пожар не было, хоть он и хозяин, и даже притом качал пожарную машину сам комиссар и с ним один знакомый, который знакомый я не могу сказать, потому что не помню.

Мы были на елке 1-го января в 5 часов вечера у Софьи Владимировны. У ней на елке было очень весело. Елка была довольно большая. Был там Сергей Павлович Мансуров и его жена Мария Федоровна Мансурова [рожденная Самарина, дочь Фед<ора> Д<митриеви>ча Самарина. – П.Ф.], Сергей Николаевич Дурылин и его брат Георгий Николаевич Дурылин. Слово Дурылин происходит от корня слова Дурак. Я об етом много думал и вот наконец собрался в дневник написать. Я раньше думал, что он не человек, только не знал, на кого он похож. Борода, под и усы похожи на папу моего. А часть другая лица я сам не знал и не знал, на кого было похоже. Непонятно: одна часть очень похоже, другая совсем не похоже, это было мне очень чудно. Но когда он стал здесь жить, я его полюбил и совсем этого про него не думал. Но что его фамилия от дурак происходит, это я всегда думал. Он мне нравится добротою и красотою, а его фамилия происходит от слова дурак, как например происходят некоторые слова с буквою «ѣ», как например «цвѣты», «цвѣтет» и т. д. – все слова от цвѣт – с буквою «ѣ». Кира получил на елке конька маленького самого беленького, сани маленькие, плясуна и еще конфет, яблочко и орешков. Я получил яблоко и орехов и пряник, книжку «Отечественная история в рассказах» Василия Пузицкого, а от Сергея Николаевича книжку «О царе Салтане» сочинения А. Пушкина, которую я два раза читал у папы в «Сочинениях» Пушкина и мне не было так интересно читать. Но там картинки зато; но они были такие некрасивые, что даже смотреть не хочется: сама царица была какая-то в шапочке, шапка эта была очень чудная, а лицо у ней было нарисовано еще хуже. Еще я получил фарфоровое яблоко [мандарин. – П.Ф.] с миндалью, и нас поразили эти салфеточки: они сами бумажные, с розочками и с другими узорами. Еще я получил рисунки с елки и добрую бабу-ягу: она была нарисована на бумаге. Нам так много подарков надавали, что даже они [Олсуфьевы] прислугу послали нас провожать до дому. Я доволен был елкой очень.

Позавчера умерла в Красном Кресте старушка, по имени Ольга Ивановна Кузнецова. Она была старушка очень хорошая и добрая. Мама ей всегда давала штопать чулки. Она в алтаре прислуживала и я. Она писькать меня водила и какулить 5-ти и 4-х лет. Но сейчас как мне 7 лет и идет 8-й, я стал один ходить из алтаря и очень боялся, если я прозеваю кадило подать. Дядя Саня Гиацинтов ходил к ней обычно курить, и мы за ним бегали туда, я и Катя Гиацинтова. Сегодня папа ее хоронил. Мне очень стало ее жалко. Я чуть было не заплакал и даже немножко плакал. И когда ее несли, я немножко помолился о ней. Папа на похороны меня не хотел брать, потому что страшно мне, а потом почему-то папа меня всегда не пускает, когда хоронят людей, а особенно когда папа сам хоронит сестер.

Когда папа сказал Ольге Ивановны, что мою сестру зовут, как ее, Олей, она очень обрадовалась и поперлась (нет, лучше напиши «пошла», это грех про старушку писать «поперлась») и пошла назад ат радости. Об ней надо очень усердно молиться.

Что́ я думаю о бабушке, о папе и о маме. О бабушке Надежде Петровне Гиацинтовой. Она сама красивая. Ходит очень просто, просто так – не богато, не модно. Все бывает в кухне, занимается разным готовеньем, кухню убирает. Всем она мне нравится. О папе. Папа сам красивый. У него в лице есть маленькие дырочки какие-то. (Это секрет.) Ходит он в очках. Он священник, красивый. У него подрясник простой. Он занимается разными делами, но не хозяйственными, своими, которыми добывает деньги, чтобы мы ели. Дела у него такие больше: он сочиняет, пишет, профессор Московской Духовной Академии и поступил в Комиссию по охране Троице-Сергиевской Лавры. И каждое утро он уходит в ризницу описывать иконы и писать доклады. Эта комиссия довольно плохая, потому что рушит: закрыла Святые ворота, хочет снять сень у колодца, очень жалко: такая была хорошая сень и так красиво было. О маме. Мама сама красивая. Я ее люблю. Она занимается уборкой комнат, подметает комнаты, вот ее и работа; шьет, за нами ходит, вообще разные дела делает домашние.

22 января. Мы занимались сегодня с Софьей Владимировной (гр. Олсуфьевой) довольно хорошо. Я у них, когда ходил заниматься, лазил на плиту, но не на́ плиту, а я не знаю, как сказать: у них над плитой есть такой круг железа, как обычно бывает в поварских и в булочных разных. Из этого круга железа около стены была щель, щель довольно была большая, – что сама Софья Владимировна через нее лазила. Я по этой щели залез, можно сказать, на печку. Там очень похоже на комнату, она в мой рост, где я стоял прямо. Там я открывал трубу. И все про это.

Теперь идет дело к моим именинам, так я всех стараюсь позвать к себе. Мои именины бывают 30-го января, когда празднуется Трех Святителей: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого. А 1-го января празднуется один Святитель Василий Великий.

Папа служит в Комиссии по охране памятников Лавры старины. И они – и эта Комиссия довольно много сделали хорошего и довольно мало сделали плохого. Эта Комиссия хочет разрушить «сенца» [сень] у колодца Троицко-Сергиевской Лавры, где я живу. Потом она еще мечтала у Троице-Сергиевской Лавры в Троицком соборе разрушить перегородку. А об «сенцах» – они хотели разрушить эти «сенцы», про которые уже писал. И вот я напоминаю один разговор папы с Юрием Александровичем Олсуфьевым, когда как раз мы уходили от урока – не нынче, а когда-то давно, я уже и не помню. Сейчас будет разговор; я его пишу в заковычках, он начинается: «Папа говорил Юрию Александровичу в присме́шку, что чугуна́ на эти сенцы и аллюминя, из которого было можно бы сделать несколько хороших кастрюль. Так говорил папа с Юрием Александровичем. А Юрий Александрович сказал, тоже в присмешку: «Да». Вот и кончен их разговор». Эта Комиссия довольно плохая, я ее последнее время не стал очень любить, но даже стал ее корить, всем говорю о разрушении вещей и Троицкой Сергиевской Лавры.

15-го марта 1919-го года. Мы пишем постом теперь, и я теперь рассказываю о том, как я в первый раз исповедовался. Исповедоваться мне было очень страшно. До этого дня за два, за три мне было страшно исповедоваться, но при том же и как-то хотелось скорее. Это чувствуется почти всегда перед что-нибудь – перед чем-нибудь – страшным и притом же хорошим. Я исповедовался на 1-й неделе Поста Великого, перед Пасхой. Я исповедовался у старца отца Порфирия. Он живет в Черниговской, близ Сергиевского Посада, в котором я живу. Там за окрестностью есть леса и есть Вифанский пруд. Он называется Вифанский, потому что он протекает около Вифании. Меня водила на исповедь Софья Владимировна, моя учительница и она тоже у отца Порфирия исповедовалась. Мы отстояли вечерню у Черниговской, а после нее пошли исповедоваться у о. Порфирия. Я исповедовался первый, а потом С. Вл. [так сократить велит Вася. – П.Ф.] И когда он исповедовал, так была очередь исповедников. Но когда он два-три человека поисповедовал, так к нему вошла за ширму какая-то женщина. Он ей сказал: «[«в заковычках», Вася. – П.Ф.] Вы, пожалуйста, подождите, как я поисповедоваю вперед Вас». Она уступила, и я пошел исповедоваться. За мной и С. Вл-на. Он меня очень добро спрашивал, наверно потому что я в первый раз исповедовался. Спрашивал: «Не сердился ли ты на папу с мамой и вообще», – больше я не помню как следует, что́ он спрашивал. [Вася, видно, хитрит, не хочет сказать. – П.Ф.] Когда мы пошли, мне не так было хорошо на душе, потому что я не сказал на исповеди, что я обижал всех, не всех знакомых моих, но очень многих наверное. Но когда я спросил С. В-ну, тогда она сказала, что это ничего, что я все равно сказал, что я обижал папу и маму, и после этих слов С. Вл-ны мне стало легче на душе. Я причащался в Кресте, где мой папа служит, в воскресенье 1-й недели. Но перед этим причастием вышла у нас история с мамой и папой, потому что я не хотел идти с мамой, а хотел идти с папой. (Это было накануне.) И когда я приходил домой от исповеди, с нами встретился папа, идет из дому, ко всенощной. Но я с ним не пошел, потому что папа исповедовал, а не служил всенощную. Когда она (С. В-на) оттудова меня вела, т. е. от исповеди, тогда она мне сказала: «Приди завтра, прямо после обедни, и я дам тебе несколько книжечек с рассказами», но с рассказами не шведскими [светскими], а с церковными. И меня папа не пустил прямо после обедни. Мы пришли домой и тогда напились чаю и я у мамы с папой просился пойти, но меня не пускали. Потом наконец меня мама пустила, а папа, кажется, в это время ушел. И я тогда пошел к С. В-не, мне мама дала, кажется, несколько ломтей сушеного хлеба, т. е. сухарей, только ломтями, которые мы получили от какого-то батюшки. Я понес эти сухари и пришел к ним. Там сказал эту историю, которая у нас вышла перед обедней и перед причастием. И она сказала, что это всегда почти бывает перед причастием и перед исповедью. Потом я взял два рассказика «Душа русского солдата» и «Воскресный сон», это был листочек. Она мне сказала, что перед причастием и перед исповедью всегда враг искушает, этот враг – диавол (как сказать лучше диавол или бес? Знаешь – черный человек). И Миша, ее сын, дал мне эти два рассказика, книжечку и листочек. Тогда Юрий Александрович (гр. Олсуфьев), отец Миши и муж С. В-ны, сказал, чтобы Миша шел на базар за лопатой, но Миша вперед говорил: «Я не пойду, лопаты плохие». Тогда его Юрий Александрович сказал, чтобы он обязательно шел на базар за лопатой и купил ее. Тогда мы с ним вышли, пошли, а рассказики эти были свернуты в трубочку у меня в кармане шубы или пальто. И я хотел с Мишей идти на базар, и говорил Мише, пожалуйста подожди, я только спрошу у мамы, но притом же сердцем чувствовал, что мама не пустит. Но Миша устал ждать и пошел без меня. Почему мы такие все мальчики и девочки, я и Миша, слушаем больше отца, а не мать? С матерью они и говорят плохо, а с отцом не смеют напротив слово сказать, а с матерями очень даже говорят и напротив ее делают.

30-го марта 1920 г. Понедельник светлой Седмицы. Я поступил в школу и хожу с 1919-го года.

2-го апреля 1920 года. 11 августа папа и мама не хотели меня отдавать в школу, но был приказ всех детей отдать в школу от 8 до 16 лет. Кто не отдаст детей в школу, когда пришлют повестку, с того штрав и какую пришлют вторую повестку и того не приведут, тот просидит 3 месяца в тюрме. И вот этот приказ привожу как могу. И с того времени хожу в школу. Мне кажется што теперь лучше в школе, чем при Царе. Во-первых: не платит денег, во-вторых: кормят обедом; в-третих: нужно учится и присустовать при всех уроков пенья, гимнастика и п. ч. и одним хуже, што не преподают Закона Божия, но этим предметом можно занематся у частых лиц. Папа уехал в Москву.

1915.XII.23. Серг<иев> Пос<ад>

Зачался после моего приезда с войны. Приехал я на 5-й неделе Великого Поста, <пропуск в рукописи> марта 1915 г., в <пропуск в рукописи>.

Зашевелился в первый раз на Преображение, 6-го августа.

На 7-м месяце лег поперек или просто вверх головой, так что движения ощущались сразу с левого и с правого боков у Анны, и Анне все казалось, что не один младенец, а два, и оба мы были недовольны этим и молились, чтобы был один. В животе у Анны все время были сильные боли.

Схватки у Анны начались ночью, под утро, 14-го декабря.

Родился в земской больнице в Сергиевом Посаде 14-го декабря 1915-го, в понедельник, в 12 часов пополудни.

Молитву я дал Анне и Кириллу и тогда же их впервые увидал – 15 декабря, в 4 ч. 15 м. пополудни.

В палате №1, где лежала Анна (крайняя справа), лежали вместе с нею Вера Александровна Туницкая с сыном Леонидом и Катерина Петровна Гиацинтова с дочерью Ниною. Кирилл и Леонид Туницкий лежали в одной железной кроватке, бок о бок.

Родился Кирилл очень скоро и неожиданно. Его ждали в январе, числу к 7-ому. Самое рождение тоже прошло скоро. Вышел он заднюшкой. При этом у Анны произошел разрыв и пришлось накладывать 7 швов. Анна не кричала и не стонала.

Принимали Кирилла: акушерка Марья Михайловна Россейкина, сестра проф. Моск<овской> Дух<овной> Академии Феодора Михайловича Россейкина, и няня Паша, та самая, которая служила в больнице и тогда, когда рождался Васек.

Когда Кирилл только что родился, то Анна видела «что-то беленькое, вроде большой бабочки вылетевшее от иконы или из иконы Божией Матери, висевшей в родильной палате», при этом она почувствовала, что все-таки по духовному развитию он будет ниже Васюшки. Слово «духовный» Анна объясняет в смысле теоретический, отвлеченный; Кирилл будет, как она говорит, вроде нее. Анна думает, что Васюшка будет эгоистичнее Кирилла.

Как родился он, Анна закричала, чтобы его показали ей необмытым еще, и тогда ей показалось, что он похож на нее. «А когда его уже обмытого и покрытого принесли ко мне, показалось, что он уже на маму (т. е. на Ольгу Павловну Флоренскую) похож. Когда его принесли во 2-й раз, то он «открыл глазенки и все время рассматривал очень внимательно. Глазки у него при рождении темно-серые, волосики темные и очень маленькие, на затылке только. На левой щеке у него 3 беленьких пятнышка. Матка сократилась у Анны очень скоро.

Взял Анну и Кирилла из больницы 20-го декабря, в 3 часа пополудни. Ездили туда на парном извозчике с Васьком. Анна ехала с Васьком, а я, в медвежьей шубе о. Александра (Гиацинтова), вез, запахнув в полость, Кирилла.

Имя давал мальчику я 22-го утром, в столовой, в углу, перед иконою Божией Матери Иверской и Спорительницы хлебов, при двух больших свечах. Наименован он в честь равноапостольного Кирилла Философа, брата Мефодия; именины его решено праздновать 11 мая.

Пупочек отпал 22-го, к вечеру, а до тех пор, 21-го, из него сочилась кровь, и Анна очень беспокоилась.

Крестили Кирилла 25-го декабря 1915 г. в первый день Рождества, на дому. Крещение было совершено священником Петропавловской церкви о. Сергием Казанским (?) с помощью псаломщика-старичка той же церкви Василия Феодоровича в 8 часов вечера. Крестили сразу Кирилла и дочь о. А<лександ>ра Ниночку, в одной купели, причем у Кирилла крестным отцом был Феод<ор> Андреев, и. д. доцента Имп<ераторской> Моск<овской> Дух<овной> Академии, а, за его отсутствием, принимал наш о. Александр Гиацинтов, а крестною матерью была Пелагея Егоровна Гиацинтова, жена Николая Мих<айловича> Гиацинтова, дяди Кирилла, учительница села Кривеля Сапожковского у<езда> Рязанск<ой> губ<ернии>.

У Ниночки крестным отцом был я, а крестной матерью Анна Ивановна <пропуск в рукописи>, тетка матери Нины, Ек<атерины> Петровны Гиацинтовой.

Сначала погружали Кирилла, потом Нину; ходили все восприемники с младенцами кругом купели вместе.

В купели и в руках восприемников горели душистые свечи желтого воску, вывезенные мною из Костромской губернии, деланные дома какою-то бабою и совершенно бесподмесные. Возле купели на фортепиано стояла икона Софии Премудрости Божией, нарочно поставленная для Кирилла, ибо св. Равноап<остольный> Кирилл Философ (память 11 мая) был чтителем и женихом Софии Премудрости Божией. Этою иконою я благословил Кирилла.

28-го декабря первый раз приобщали, в Троицком соборе. Носили его Надежда Петровна и Пелагея Егоровна; а Нину брала ее крестная мать Анна Ивановна.

29-го декабря. Вчера Анна сообщила мне, что перед крещением Кирилла она, находясь в столовой, нашла на столе божию коровку, которую восприняла как знамение и положила на какое-то растение. Странно, откуда могла взяться божия коровка в конце декабря? – Во время крещения Анна находилась в столовой, крестили же в соседней с нею гостиной.

30 декабря. Сегодня утром два раза Кирилл улыбнулся матери.

1917.V.26. Серг<иев> Пос<ад>. Ночь.

Словарный запас Киры теперь следующий.

мама Аня, а иногда мама Анна

папа Пфля, т. е. Павля

баба Адя, т. е. Надя

дядя Ан, т. е. Саня

тетя Атя, т. е. Катя

Анна (крестьянка Анна Семеновна)

Тятя – к Васе, Кате маленьким, Ниночке и про себя самого. Тятя вообще значит «ребенок».

Бля-бля – сладкое, вообще все приятное на вкус

Тлюп-тлюп-мо́-ом – колокольный звон, церковь, служба

А́ба – хлеб

Всовывает указательный палец в рот и щелкает. Это значит пить.

а^h– а^h– а^h– a͂h – теплое, горячее

а! – надо справить дела

бо^л – больно

пфу – спички, свечи, огонь – все, что можно загасить

н – (полугласное Н) и разводит руками – «нету»

а-у́м̅ (замкнутое «м») – петух

по́па – попка

т^hль – птица

да – курица

бо́ба – яйцо

кх^х – кошка

звук причмокивающий, со втягиванием воздуха – лошадь

hӹ-ӹ – коза

в таком же духе – волк и вообще все страшное

сгууу – сфинкс

мiя́а – кошка

ап – собака

му – корова

бя – овца, барашек

а́ня – олень (собственно первоначально «лань»)

а́ня – орехи, камни

ффф – одуванчики

h^hу – заднюшка и пупочек

ННН – гласное Н высоким голосом, при закрытом рте – плакать

а-а-а – и качает головой – значит «ай-яай» – когда сам он или кто-нибудь другой что-нибудь напроказил

<в текст вложена ксерокс (?) правой ножки и правых ручек Васи и Кирилла, сделанных 23 декабря 1915 г. в Сергиевом Посаде>.

Кирилл

1916.III.30. Серг<иев> Пос<ад>

Кирилл отлично смеется. Когда мать говорит ему: «папа», он радуется. Узнает меня, Анну, о. Александра. Радуется Васеньке и своей двоюродной сестре Нине. С нею смеется и что-то силится сказать.

1916.III.29. Серг<иев> Пос<ад> [переписываю из записной книжки]

Как выражается Надежда Петровна, мать Анны, Кирочка «гуртует», т. е. как голубь воркует. Это у него разговоры. Особенно любит он «гуртовать» по утрам. Вот, я сижу, сейчас, утром, все еще спят, и читаю наспех семестры. А в соседней комнате, в гостиной, Кирочка разговаривает с бабушкой и мне так хорошо слушать его «гуртование». Он уже хорошо смеется, весь озаряясь улыбкой, так что кажется, будто луч солнца пронизал его, и смеется беззубым ртом. Узнает меня и особенно радуется, когда я показываю ему, ка́к поют жаворонки, как они летают, ка́к кричат τέττιγες. Любит, чтобы с ним разговаривали. Я называю «Рязанчик», «Рязанский жавороночек», «сапожковец» и т. д. – т. п. и в Гиацинтовых. По утверждению своей бабушки, он походит на Васю (брата Анны, своего дядю), когда тот был маленьким. Лицом же он весьма напоминает и нашего Васька, маленького, хотя теперь он сильно изменился.

1916.IV.22. Ночь. Сер<гиев> Пос<ад>

Замечательно, с какою точностью просыпается Кирилл в 12 ч. 21 м. ночи. В 12 ч. 21 м. дня он родился и просыпается ежедневно именно в 12 ч. 21 м. ночи, для кормления.

1916.IV.28.

26-го Кириллу показали в окно месяц. Но он как-то не воспринял его, но зато увидел неподалеку от него звездочку (не Юпитер ли?) и весь затрепетал от радости и тянулся к ней.

Когда он улыбается – то улыбается не только ртом, который широко раскрывает, но и всем существом – и ручками и ножками – весь просияет и осветится, словно в нем пролился свет. Глазки его ясные-ясные. Он словно благодарит, когда на него обратят внимание, и весь радуется.

1916.VII.10. Уже до 2 июля Кирилл говорил «баба». На Петров день (29 июня) уже говорил «баба». 1 июля † Миша Гиацинтов и я с Надеждою Петровною уехал хоронить его в Дегтяные и в Кутловы Борки. Кирилл 2-го, когда все были потрясены получившимся известием, сказал «Господи!» Во время нашей поездки, длившейся до 5-го июля, Кирилл говорил «папа», отчетливо говорит «папа» и теперь, но только вбирая в себя воздух. Любит говорить это слово, если ему сказать несколько раз. Тогда он улыбается, смеется и говорит «папа», «па-па-па-па...» Когда его спрашивают: «Кира, где Бог?», он ищет глазами икону в углу и, когда найдет, начинает радостно смеяться. Очень любит иконы в моей комнате, в особенности Софию и Жену, облеченную в Солнце, м<ожет> б<ыть>, потому что они яркие. Но более всего любит огонь, приходя при виде его в неистовый восторг; тянется к нему ручками, кричит – словом, впадает в исступление, так что в церковь его даже водить неловко. Вот настоящий огнепоклонник. Его отношение к огню религиозное.

Кирочка вообще веселый мальчик, очень смеется. Силы у него достаточно, и он пребольно трепет меня то за бороду, то за волосы. Когда под утро мать возьмет его в кровать к нам и он не желает спать, то тянет меня за бороду; а если я отвернусь к нему спиной, то начинает тянуть за волосы; выберет себе тонкую прядь волос и рвет ее, что есть мочи.

У него идет последние дни зубок, уже показался почти. М<ожет> б<ыть>, в связи с этим расстроен животик, спит неспокойно, мало улыбается и несколько капризничает (числа со 2-го, с 3-го июня ему стали давать манную кашку, которую он очень любит. Иногда сосет и грызет просфоры и баранки).

1918.III.19 ст. ст. Сергиев Посад

Кирочка любит говорить рифмами. Сочинит что-нибудь, и сам радуется. Давно как-то, приблизительно в январе этого (1918) года сочинил:

Браво, браво

Дядя Вава

[Звучит «Брава, брава», – у Кирочки, как у «рязанчика» и «сапожковца»]

Кто такой «дядя Вава» – неизвестно. Кирочка, собственно, говорил:

Бава, бава

Дядя Вава

Недавно, 17-го марта сего года, в субботу придумал:

Бя́кая бяку́шая

Поди поку́шая

«Бяка» – плохой, скверный. «Это он говорил после каши, каши наелся» (Анна).

Вчера, 18-го марта, сказал Васюшка:

Ты лягушка

Я каку́шка

(какушка – т. е. «кака́»)

Сегодня Анна купалась, вымывши сначала Киру и Васю, на кухне. Кирочку я унес в постель, а Вася упросил оставить его побаловаться в ванне. Он говорит матери: «Ты мойся, а я тебя буду голую рассматривать». Рассматривал и увидел темную полосу «на пузильке». «Это что у тебя, <1 нрзб.>» – «Это полоса, по которой разрезывают, когда дети рождаются». – «А зачем у тебя пупочек дырочкой?» – Оттого, что много раз зашивали, – так и сделали. Сравнивал усиленно грудь матери со своею и старался свою сравнять с матерней, все выпячивая ее.

1918.IV.4. Слова Киры

фафи́ – смотри

фафа́ль – самовар

купецы – купцы («так ходят купецы»)

фопит – смотрит

Лиса Пакитевна – Лиса Патрикеевна

пачичонное – кипяченое

Анна и Кира

«Сегодня, когда молились Богу, я сказала: читай молитву, Кира. Он обернулся ко мне, засмеялся и говорит: “Ты гавлишь читай, а у меня нет книги. Ты думаешь, что у меня в руках книга?” Да, я думала, что у тебя книга. – “А оказывается, ее нет”. Потом читали молитву Иисусову».

1918.V.29. Кира. Я:

Мама, Кира взял стекло, обрежется... (стеклянную чернильницу).

Кира: Не стекло, а чернильницу.

1917.VII.12. Кира: Львавра – у Льва

баба-гыгы – бабы яги

ногы, как Лвафа – ноги, как у льва

Вася склонял слово лев так:

Левр, левра, левру, левра и т. д.

левр, левраф, леврам и т. д.

А Кира: леф, львра, львафу и т. д.

львафы, львафер и т. д.

1919.II.28.

Кира: 1) Ура, ура

идем мы на врага

корове на рога

2) галяви́ть = говорить

3) По несколько раз в день, как что не понравится:

«Вот, я скоро умру... Тогда что́ ты скажешь?

Чего-нибудь («цево́ нибудудь») т. е. сладкого дай...

Умираю... Совсем умираю... Дай чего-нибудь

(сладкого). Поищи как седует (следует) в буфете».

4) Сказка Киры. Жили-были папа с мамой. У них был сыночек Вася-капризун и Коля-пласун (т. е. Кира – прошук, попрошайка)...

Мама: Кира, что такое «пласун»?

Пласу́н, понимаешь – пласу́н: все ходит, все все просит «Дааай цево́-нибудь...». Оля смеюнья, а бабушка – пекунья: все печет – лепешки, хлеб; мама – шалунья, а папа работает в Комиссии». Вот и вся сказка Киры.

5) Кира очень любит ездить за шеколадом – которого, бедный, во всю жизнь свою почти и не видывал – наставит табуреток и едет по железной дороге. «Я привезу тебе мнооого, мама, шеколаду. Вот и хорошо? Ты что скажешь?»

Кира, сняв с ноги и давая валяный сапожок: «Папа, поищи, кто меня там колю́цит», т. е. калючит, – от колючка – т. е. колет.

1918.XII.25.

«Кирилл» = цараплющий, царапанный

Он и вышел, бедный, расцарапанным: лицо ему царапала его кузина Нина, и спину и заднюшку царапал он сам себе, от какой-то чесотки и укусов, – весь он и исцарапанный. А характером, вижу, выходит настойчивым, воистинну будет гравировать жизнь. Впрочем, это именно я и предвидел, давая ему его имя, в связи со временем рождения, – на это и шел – на твердость воли, на четкость мысли. И еще: он будет царствовать по слову и словом – он будет писателем большой выразительности и четкости слова – писатель предельно четких и чеканных и резных формулировок.

1918.XII.18. Кира. «Би́бо ты лозился спать» = ложился бы ты спать. Вообще Кира приставляет «бы», превращая в «би́бо».

1918.VIII.30. Кира у окна в столовой; за окном ливнем идет дождь. «Папа, прямо съума сошла». – Кто, Кирочка, с ума сошла? – «Дождик».

1919.III.6. Кира, желая распустить косу у матери: «Мама, можно тебя раскосить?»

Кира вообще имеет страсть к волосам. Так бы и впиться ему в волосы, лишь где увидит. От волнения он сжимает прядь волос туго-претуго двумя пальцами и при этом, конечно, нечаянно, дернет, так что делает больно. Все время лезет с этим к Олечке – присоседится к ней, сожмет волосы и пищит; а Олечка плачет, – потому что Кира, в восторге, не замечает, что делает ей больно. Точно так же любит Кира сжимать волосы у матери. Этою любовью к волосам он напоминает своего дядю Васю Гиацинтова, который тоже питает страсть к волосам.

Бабушка Кирина Надежда Петровна все время твердит, что Кира фигурой, комплекцией, лицом и манерами очень похож на своего дядю Васю, когда тот был маленьким – похож до поразительности. Это она говорила уже давно, когда Кира родился, и с тех пор все время твердила. Я же, по разным другим соображениям (см. о рождении Киры), называю его Рязанчиком, Сапожковцем...

1919.III.5. Кира мне объявляет сегодня утром: «Ты по мне соскучился?» – Конечно, соскучился, а ты что во сне видел? – «Я видел, что конфетка полетела и попала мне сначала в ухо, потом в глаз». – А потом куда? – «Потом в ротик».

Бедный мальчик, так ему хочется сладкого, что и во сне ты только и видишь сладкое.

30 мая 1919-го года. Кира сочинил стихи:

Дядя Коля золотой

привези нам конь зивой

т. е. привези нам живого коня.

А сегодня, 1 июня, он сочинял еще – по словам Анны, «говорил какие-то мудреные, непонятные», что-то про коней каких-то, про нож удало́й, булано́й.

Эта весна и лето – для Киры пятая ла́зоний – всюду лезет, целыми днями сидит на деревьях и целыми днями ест то листья, листья акаций и т. д., то цветы желтой акации, то траву. Бедному мальчику почти не перепадает ничего сладкого, а он не в пример Васе страстно любит сладенькое и то́ выпрашивает у матери, то вслух мечтает о тех временах и тех странах, где шеколаду можно наедаться пудами. Все сны его – о сладком. Любимые разговоры – тоже о сладком – мечты о том, что кто-нибудь – дядя Коля, дядя Вася, тетя Люся, баба Оля и т. д. приедет, привезет конфетку и т. п. Но не только сладкого ему хочется. Сегодня по карточкам выдали несколько яиц для детей. Вася и Кира съели свое, а Оля мямлила и не хотела есть, белка в особенности. Как Кира выпрашивал, стесняясь сказать прямо, по маленьким обрывочкам этот белок. Вечно умоляет дать ему «одного молочка, т. е. не смешивать с кашей» и т. п. О бедный мой мальчик! Как жаль мне тебя, родившегося в такую невроду. И в то же время, как благодарю я Господа и преп. Сергия, дающего нам в такую невроду не умереть и даже относительную сытость и даже молочка вам, моим милым, хотя и не «одного». Милые мои, поймите, в Москве сейчас пуд муки 2000 р., в Посаде 1800 р., а я – каким-то чудом получающий при нынешних условиях, огромное, по-видимому, жалование – 1500 р. в месяц (последние 2 месяца) – не могу купить и пуда муки – на всю семью, а все-таки, чудом милости Божией, мы живы и не гибнем. Дети мои родные, помните опыт жизни вашего отца и вашей матери. Господь не оставляет детей своих и чудесно держит их даже тогда, когда все человеческие расчеты исчерпаны. Помните, хорошие мои, и не оставляйте Господа, ничему и никому не верьте, кроме Него, и не переставая надейтесь на Него.

Сегодня, 1919.VI.1, конечно старого стиля, Кира сочинил стихи:

У папульки есть мамулька,

а зовут ее Аннулька.

Как-то, недели 3 тому назад, говорил бабушке Надежде Петровне: «Бабушка, ведь мама твоя дочка? Зачем мы ее отдали папе? Хоть бы он называл как следует, а то “Анна”, “Анна”». А в другой раз он выразился так: «словно кухарку».

<Отдельные записи>

Кира в альбом Татианы Алексеевны Шауфус (сокращение Ата)

Эту черточку нарисовал самостоятельно Кирок 1916.VII.17 ночью, когда был болен, в жару.

1916.X.20.

Кира говорит: да́-тать̋ – взрывно <1 нрзб.>

А Коля говорит плавно, тягуче датились. <1 нрзб.>

да ͂тились. То и другое значит – дайте, дай.

1917.VIII.17

Агль-агль-а́ба = антилопа

ба́га = тигр и др.

а́ва = сова

---

Послано:

Булгак<ову>

Лихачеву

Александрову

1917.X.10

Кира: Батя мома

Тятя дома

Снимал

Вася вчера

1917.XI.7

(Кира)

«Тапа-нет», т. е. не вставай.

Кира: Папин сынок и мамина дочка.

1917.XII.8. Кира

«Папа сидэсь» – садись (сидит – сидесь)

Када́сь – карандаш

бока́на – бумага

папа сесь = сядь

1917.XII.9

Кира хочет прийти ко мне, но его не пускают, он плачет. Потом врывается: Кира, ты зачем?

за бэком Каким бэком?

бэком <4 нрзб.>

книгу, но он все отказывается и твердит «бэк».

Кирочка, я не понимаю. Что такое бэк?

– барана

А! Я сообразил, что это <басни – ?> Крылова, где изображены барашек (бээ... ) около волка...

<1 нрзб.> Киру поздравляю

1917.XII.13

Кира ходит и поет вот уже три дня. «балён, балён», т. е. болею «Головка болит» жалобно и требует, чтобы я держал его на руках.

1917.XII.16.

Кирочка придумал рифму: «Мамося – блося» (т. е. мама – блоха) и много-много раз твердил ее и хохотал довольный. И еще: «Вася – парася» (т. е. поросенок).

1917.XII.23.

Кирочка говорит все, что <3 нрзб.>

1918.I. нач<ало> мес<яца>

Кирилл дразнит Васю: «Васюска – сломана гаднюска» (т. е. заднюшка).

1918.I.5 (?)

Таблица имен, по которой делался выбор имени Кириллу. Выбраны были предварительною возможностью имена.

Авель

Агн

Аммон

Анувий

Аполлон

Арис (Арет)

Архилий

Астерий

Афоний

Вакх

Дий

Дионисий

Елима

Элей (Елей), Илий

Эрос

Эраст

Иакинф

Иануарий

Лип

Малк (царь)

Марон

Меркурий

Нил

Ной

Орест

Ор

Орентий

Палладий

Парф

Прокл

Самсон

Фотий

1918.VII.14.

Сегодня Кирочка что рассказывал что-то матери <нрзб. 1 строка>

«Ну уже ночь,

Красавица моя!»

Именины. Именины воробей.

Вася. 1918.VII.16.

1919.I.1.

На елке у Олсуфьевых Кира увидал штык и: «Мама, а кого же штыкать этим штыком?»

Васе подарили книгу Пузицкого «Очерки русской истории». Кира увидел толстую-претолстую Опись Лавры 1641–3 гг. и говорит: «Мама, это книга Пузицкого», т. е. пузатая, толстая.

Ура, ура, ура идем мы на врага корове на рога

(Кира 1919.I.5)

Или просто:

ура, ура, ура

корове на рога.

1919.I.9. – <трудночитаемая запись о пласуне – ср. ранее>.

1919.X.6. Серг<иев> Пос<ад>

Я: Кирочка, надо тебе дать картиночки интересные, я так думаю.

– И я тоже так.

– Почему мы с тобой одинаково думаем?

– А почему ты мой папа?

<Кирочке сегодня приходится Ап<остола> Фомы – ?>.

1921.I.3. ст. ст.

Кира:

Мама, я про себя сочинил

Я по гладкой дорожке Могу прыгать на одной ножке.

1921.I.1–2 1 (?)

Витя Нечаев

Он пузатый Кира

А у нас, у районного (так он называет котенка)... он еще пузче (т. е. пузатее).

1921. X.14 Серг<иев> Пос<ад>

Кира:

Людоед, людоед Ты поэт, ты поэт Папа, я какие стихи сочинил...

1922 г., февраль.

Ата вата, Ата мой Ата милый золотой Ата голубь Ата галка Ата чорная свисталка

К. Флоренский

Кира.

Папа, я два стиха сочинил.

Два рыцаря идут бить Маша дубиной бьет.

1922.III.6. Или по-другому «два мальчика...»

(они с Васей дрались дубинками).

1922.VI.9. Кира сочинил к моему приезду эти стихи, развлекая Мишеньку, и сам записал их, дописывал же, когда уже пришел домой. – П. Ф.

Вот попка Вот кошка Вот лошадь, петух,

Вот милый барашек Красивый мой друг.

1922.VII.1 ст. ст.

Кира, идет на прогулке и импровизирует – декламируя и распевая

Эчу, эчу

Лягушка мне навстречу

А я ее картечью,

Лягушка испугалась,

в канаву ускакалась.

На другой день, только проснувшись, Кира все твердит свои стихи.

***

1922.VIII.13.

1) «Красная – как-то злобно выходит».

Кирочка снимает изображения монет, зачерчивая по бумаге, положенной на них, карандашом, сперва черным, а потом красным...

2) Сегодня приезжала Ира, дочь Тамары Арманд, и сказала, что у Васи нашего «голос кудрявится». Все нашли, что это очень верное сравнение и что голос действительно кудрявится.

3) Оля: «Папочка, пожалуйста, отстриги этот карандаш» (т. е. очисти).

Кира. 1922.IX.18.

Карлик-марлик длинный нос почем в городе овес?

– Три копейки с пятачком нос намазан табачком.

Ты говорить не умеешь,

Петрушка Твоя сестра свинушка.

«Оля, ты все уберла свои картинки» (т. е. убрала)

Кира. 1922.XI.26.

1923.III.6. Кира

1) Кика, Мика дружно жили Кика, Мика улыбались Кика, Мика здорово дрались.

Примечание: дрались не между собой, а с другими.

2) Кира, Кира всему миру задира (пел и плясал сегодня)

Кика = Кира, как говорит Миша.

1923.III.10. Оля: Папа, записи мои стихи:

Бах – в овраг (х)

И опять на земле.

1924.III.4. Кира.

Летит автомобиль

идет трамвай

народ бежит

Крик, крик автомобиль кричит трамвай звонит

и едет.

Море ласково играет шаловливою волной, а вдали там изрыгает пароходик дым густой, пароход и дети идет за ним лента вьется и все дальше, дальше пароход несется.

Кирилл сочинил 1925.VIII.1.18 с. ст. по приезде из поездки по Кавказу. А записано 1925.IX.21.

1925.IX.26 н. ст.

В <1 нрзб .> Кира свои стихи, поет

У меня|

нет жены ||

где ее |

мне взять ||

А женился я |

тогда ||

У меня|

будет зять ||

Ой да Стенька молодец,

ой да Стенька Разин,

он сварил огурец, съел и напроказил:

Во дворе жила собака,

ее звали Почивай.

Он схватил ведро воды,

Почивая облил,

Почивай же от беды

под канурку подрыл.

Под кануркой в етот час

мышь одна сидела.

Почивай ее ударил, так что зазвенело,

Мышь бежать пустилась,

Стенька Разин молодой вдруг нагой как топнет, мышь и придавилась.

Папа родился! Я люблю его!

Кто! скажи не любит папу моего!

Он родился утром в очень ранний час Тогда как только месяц за горой погас. Лежал он в колыбели, лежал он и смеялся Пчелоеды ему пели и верблюд плевался Как стал то он ходить Я стал его любить!

А как он женился, так и я родился Папа родился я люблю его!

Кто, скажи не любит папу моего!

1926.I.9. Кира.

1927.XI.1. Кира

Папе

1. Папа милый

ты справедливый, ты разумный.

Я – безумный, я – дурак, доколь буду делать, я не знаю как.

2. Гуляю в волю Колочу Олю Болтаю на жаргоне, точно в вагоне.

3. Ты работаешь много все время тревога мучает тебя чтоб были мы согреты, обуты, одеты.

<4> Прошу прощенья и извинения, не говори ты так, что я дурак.

Кирилл

Психологический анализ сына моего Кирилла сделан М.П. Кононовой летом 1928 года, когда я был в Нижнем Новгороде, и опубликован в статье ее: «Эйдетические явления и их отношение к психопатологии» в Журнале невропатологии и психологии имени С.С. Корсакова, год XXII, № 1, стр. 60–82, на стр. 70–73.

Цены на продукты:

Наверху – в Сергиевском Посаде 1921.VII.11

Внизу – в Москве 1921.VII.13 (?)

Мука ржаная – 155000–160 Пшено – 6½ тысяч фунтов Гречневая крупа – 8 “–“

Фасоль – 3–3 ½ “–“

Горох – 4 ½ –5 “–“

Картофель – 28–3 5 т мера

Свекла – 3 т. 10 штук

Морковь – 1 т. 5 штук

Чеснок – 5 т. 10 штук

Мука – 130 тыс.

Пшено – 6 тыс.

Греча – 7 тыс.

Фасоль – 2–2 Ѵ тыс.

Горох – 4 тыс.

Картофель – 35–4 0 тыс.

Морковь – 2 т. 10 штук

***

1921?

Надела на иеромонаха о. Диомида (Егорова), Лаврского ризничего, платок на лицо и голову и говорит:

«Был Домид, а стал матрешка».

***

1922, 27 июля, Оля

«Мама, на вишне плюхть, ее есть нельзя».

Подает мне заплесневелую вишню.

Крестьянин начал косить траву всюду и сломал косу.

«Мама, как он сломал косу?» – Пополам.

А без пополами разве нельзя?

***

28 июля

Мама, сделай мне пальто с «чумаком» (с капюшоном).

***

1922.IX.8

Оля придумала, что

«Земля святая – потому что она рождена Богом. И люди были святые. Первые люди были святые, потому что рождены Богом. А как делаются святые люди?»

<4 нрзб.>

Кира с С.И. Огневой

У Киры стригущий лишай на голове; С.И. Огнева гов<орит> ему, чтобы он не трогал лишая, а то может заразить других и в особенности – чтобы не трогал папы; если заведется лишай в бороде и волосах, придется остричься, а стричься папе, как священнику, нельзя.

Кира – выслушал внимательно, подумал и понял. А потом: «А папа тогда может отказаться от священников».

***

1922.IX.11

Я рассказывал Оле про ковчег Завета и про жезл Аарона прозябший; была сухая палка, а выросли на ней цветы миндальные и самый миндаль.

Оля: Горький?

Я: Нет, сладкий.

<1 нрзб.> детей)

Кому прямо из взрослых пришел бы в голову подобный вкусовой вопрос о миндале Ааронова жезла

***

1922.IX.9. Оля за чаем:

«Мама, правда ведь все хорошие говорят: пусть лучше я буду мучиться, чем другие?»

Правда.

Мама, я с каждым днем делаюсь все лучше и лучше. Знаешь, почему?

– ?

«Потому что тетя Ванна (С.И. Огнева) меня давно не баловала». Давно не баловала. Поэтому я становлюсь лучше и лучше.

***

Оля. 1922.Х.3

Папа, что нам привезли!

Капусты, еще ржа, моркови.

Ржи?

– Да, ржа...

<4 нрзб.> овес (рожи, т. е. рожь, ржи).

***

1922.Х.31

Олечка как-то молилась и говорит матери:

«Как мне хочется какую-то новую молитву сказать. Знаешь, молитва мне врезается (или вонзается) в сердце, как стрела, а я никак не могу сказать».

И так радостно говорит.

Часто рассуждает о Боге.

Приходит в большую радость, когда ей приносит что-нибудь Ангелок, и очень огорчается, когда этого не происходит.

Последнее время присмирела очень (был против буйства и шалостей), тихая, часто от огорчения плачет, очень послушная. Не последствия ли это как бы чего?

***

1922.Х.31.

Сегодня Ангелок принес Оле и всем деткам по картине – явление преп. Сергию Б<ожией> Матери. Оля была очень обрадована и по этому случаю ходила медленно внимательно и все пела стихи.

Церква Господня

Все зовет людей

Посмотрите люди

Сколько в ней свечей

Посмотрите люди

Сколько в ней святых

У Божией Матери.

напевом «Колокол к вечерне христиан зовет» и, очевидно, в подражание.

Потом, ко мне: «Папа, запиши, что я тебе напела».

1923.VI.1.

Оля

Кира разрезал ногу и при смазке ее йодом кричит. Оля сочинила стихи на этот случай и пришла сообщить мне:

Уже стало страшно,

Ой-ой-ой – смотри

Как теперь не ласно, –

Все того гляди.

Спрашиваю, что такое «не ласно». – «Не знаю сама». Неласно – страшно. Неласно – не так светло. Вот что такое неласно.

***

Рисунок: «Это я сама». «Оля. 1923.VI.4», «Внизу – портрет мамы, а выше – кажется <1 нрзб.>».

***

1923.VI.11.

Оля смотрит в окно; несколько сумрачно, ветер качает деревья и кусты сирени.

Оля сочиняет:

Как все нежно, как все лает,

Как листочки колыхает.

Ветер, ветер, ветерок Ты как сюда прибрег Уходи и поцелуй нас.

* * * 1923.VI.25. Оля

Папа, как я стихи сочинила

Аня с свечкой

Оля рядом

Миша задом

(Аня – это ее двоюрод<ная> сестра 2 Ѵ л<ет>, которая гостит у нас, дочь Вас. Мих. Гиацинтова).

***

1923.VII.1. Кира

Папа, я сочинил загадку:

Жид вертится, жид крутится:

Никого не боится.

Я: Это – колесо?

Он: Нет, это волчок.

***

Оля. 1923.Х.15

Мы собираемся в Лавру все, дети с Анной.

Папа, знаешь, что я сочинила.

«Вся семья идет домой

Солнце скрылось под горой».

За горой или под горой?

– Под горой?

***

Стихи, которые сочинила Оля 1925.XII.

Береза стояла с густыми ветвями,

Березка глядела на людей приходящих.

Березу срубили, березку сожгли Теперь она не видит дорожной колеи.

(Когда мы ходили с Петей Апушкиным в Скит).

Род. по больш<евистским> часам 6 ч. 55 мин. утром (а по Солнцу 6 ч. 25 мин. (по нашему часы (но кажется часы <2 нрзб.>) 13 октября в среду 1921 г., по ст. стилю.

***

1 июля 1923.

Миша говорит:

Апам – Аэроплан

камуня – карман

агонь галить – огонь горит

нига â – книга вот

ать – взять

мама Аня папа Паля

ага – яйцо

комьта – конфета

***

Миша говорит 1923 г. 27 сентября

путух

кивови

О-н – слон

талог – носорог

кульгулу – кенгуру

мидеть – медведь

тук – жук

будут – верблюд

леф – лев

алень – олень

бизяни – обезьяна

бельки

виласир – барашек

кисвели

удюк – индюк

пин-гим – пингвин

***

Миша, 1922. 10 октября Первый рисунок.

***

Микины слова в 1925 г.

27 июля. Увидел на стене зайчик от воды полосками. «Мама, мама, смотри тут брожу (вода), а тут «полосится».

Мама, дай мне бараночек, я тебе скудахтаю яичко.

***

1926.V.27.

Сегодня Мик стал произносить букву «Р» – начал со слова горячий – гарячий, гаричо, гарелка.

А ранее он грасировал.

***

1926, 19 июня

Мик: Мама, я ведь впереди Тику?

Я: А ты как думаешь?

Мик: Думаю, что я.

Я: Да.

Мик: Значит, я родитель?

***

1927.XI.3

Тика говорит «плюньки», т. е. слюни.

1924. X.12. Суббота.

Ночь, накануне крещения девочки.

Дочь моя Мария-Тинатин родилась 28 сентября 1924 года по старому стилю, т. е. 11 октября – по новому, в 8 часов 28,75 минут (28 %) утра по вокзальному времени, т. е. западному, в субботу, в день памяти пр. Харитона Исповедника, собора преподобных отцов Печерских, почивающих в ближних пещерах, и др<угих> святых. Это было в Сергиевском Посаде, дома, в нашем доме на Дворянской (переименованной в Пионерскую) улице, №15. Собственно наши часы показывали 9 ч. 3 м. утра; по поправке их, как мною было выяснено, за два часа до этого момента равняется 35 % минут.

Принимала девочку акушерка Александра Алексеевна <пропуск в тексте>, жена местного начальника станции. Она оказалась дочерью Мытищинского священника, добродушна, толста, бодра и успокоительно действовала на Анну. Помогал акушерке я; в комнате больше никого не было, а бабушка Надежда Петровна была занята по хозяйству и с детьми, которых снаряжала в гимназию. Послед я закопал в нашем саду, у забора, что примыкает к земле Кубышкиных, помнится, у 3-го или 4-го куста малины, считая от нашего сарая.

Рождение девочки произошло благополучно, вопреки ожиданиям и предупреждениям врачей и окружающих. Не было не только необыкновенных хирургических осложнений, которые предвиделись на основании болезни Анны после Мика, но и разрывов, бывавших у Анны при всех прочих рождениях.

Анна не кричала и не охала, и акушерка весьма одобрила ее, говорила, что хорошо рожает еще Наталия Дмитриевна Шик, тоже не кричит и не охает.

Сидел я все время возле Анны. Приходилось только несколько раз принимать валериановы капли – у меня сильно болело под ложечкой, очевидно, солнечное сплетение. Девочка родилась крупная и толстая, черная – с черными волосами и смуглая, чернушка. Акушерка протерла ее сливочным маслом и обмыла, я обливал дочку прямо из ведра, где заранее приготовил теплую воду.

Составил священник Павел Флоренский на память своим сынкам Василию и Кириллу и дочке Оле

1916.V.1–

Сергиев Посад

Наш дом

Мы переселились в дом, который впоследствии стал нашим, т. е. в дом на Дворянской улице, Александры Николаевны Якуб в 1915-м году 20 и 21 апреля. 20-го возили вещи, но не успели перевезти всех, и потому ночевал в новом доме лишь я, а со мною и Феодор Константинович Андреев, причем было холодно и жутко. А 21-го перевезли все остальное и переехали или, точнее, перешли в дом остальные члены семейства – т. е. Анна, Васёнок и Надежда Петровна, а с ними Ольга Яковлевна Куркова, подруга Анны (теперь дантистка в Рязани).

Плата за квартиру была условлена 30 р. в месяц. Это нам устроила Наталья Александровна Киселева, настоятельница Красного Креста (Убежища), сначала же г-жа Якуб хотела 45 р. в месяц.

Переселившись, мы занялись радикальной чисткой квартиры. Она была очень запущена и из кухни, с полок пыль выносили буквально ведрами. Кабинет тоже был невероятно грязен, так что трудно было понять, как в таком состоянии держал квартиру владелец ее – сам врач и преподаватель гигиены в гимназии.

Затем мы оклеили обоями спальню и маленькую комнату и потолки во всех комнатах, кроме кабинета: они были очень закопчены и грязны. Обошлась нам эта оклейка рублей в 18, приблизительно. Ночному сторожу мы платили 50 к., за чистку некоторых мест по 1 р. за бочку – всего 4 р., за чистку двора 2 р.; сад выкапывали сами – горничная Маша Горячева, Надежда Петровна и Анна.

Переезд обошелся так: чай академическим возницам (мы перевозились на академических лошадях) 7 р., служителю Илье Васильевичу Мишину, редакционному, 5 р., за перевозку дров 5 р. – по 1 р. за сажень.

1917.VII.6. Серг<иев> Пос<ад>

Как был куплен наш дом

В Редакции «Богословского Вестника» при посредничестве Ф.М. Россейкина я занял 5 апреля 1916 года 2000 р., но учитывался этот заем так (списываю табличку Ф.М. Россейкина).

Заем: 1916 г. – 2000 р.

Платежи:

Расчет сделан по 5 сент. 1916 г.

Тогда % % по займу (по 6%) за 5 месяцев = 50 р.

Из этих % % сброшены % % по платежам – 10 р. 01 к. Платеж % % 39 р. 99 к.

Июль. Заем = 2000 р.

уплачено – 26 р. 25 к. остаток займа 1273 р. 75 к.

% % + 30______ р. 99 к.

1313 р. 74 к.

Таков был долг к 5 сент. 1916 г.

Расчет на 13 октября 1916 г.

Платежи: жалованье

за сент. – 50 р.

за окт. – 50 р.

100 р.

Взносы –

25 авг. 50 р.

29 сент. 75 р.

Уплачено в сент. 225 р.

% % долга 1313 р. 74 к. – 8 р. 07 к. по 13 окт.

% % возвращается по платежам –

25 к.

00 к.

38 к.

1 р. 04 к.

% % взносились = 8 р. 07 к. – 1 р. 04 к.

= 7 р. 03 к.

Долг = 1313 р. 74 к. + % 7 р. 03 к. = 1320 р. 77 к.

Уплочено 225 р.; остается 1095 р. 77 к.

13 окт. 1916 г. уплочено еще 15 р. 77 к.

Долг на 13 октября 1916 = 1080 р., проценты уплочены по 13 окт. 1916 г. Расчет на 21 ноября 1916 года.

С 13 окт. 1916 долг = 1080 р.

% % по 21 ноября – 6 р. 75 к.

Всего 1086 р. 75 к.

Скинуть % % по платежам 1 р. 43 к.

Итого 1085 р. 32 к.

Жалованье за ноябрь – 50 р.

1035 р. 32 к.

Платить 21 ноября 1916 г. 635 р. 32 к.

Каковая сумма и была уплочена из полученной в этот день прибавки к жалованию академическому.

II

О. Александру Мих. Гиацинтову я задолжал 2500 р., каковая сумма остается не уплоченной.

III

Еще был взят какой-то аванс в Редакции «Богосл. Вестн.», не очень большого размера. Этот аванс уплачивался гонорарами статей, то убывая, то снова возрастая. Теперь редакции я ничего не должен.

IV

Остальная сумма была у нас – в сберегательных книжках: моей, Анниной и Над. Петр. Гиацинтовой.

***

1923.V.15 ст. ст. Духов день.

Сегодня часов в 5 разразилась гроза, с сильнейшими порывами ветра. У нас повалился забор и сломало два дерева. Один большой, мой любимый серебристый тополь, а другой – душистый. Это большое огорчение и мне, и всем нашим. Тополь оказался внутри весь гнилой – совсем трухлявый.

Он очень живописно свешивался над садом, но вредил саду своею тенью. Грустно видеть, как разрушается старое и дорогое!

***

Пианино

Сегодня 8 июня 1925 г. по старому стилю (и 21 июня 1925 г. по новому) с П.Я. Павлиновым и его женою Александрою Ивановною я ходил к С.С. Глаголеву смотреть пианино Людмилы Николаевны, жены его, которое он по ее поручению решил продать, и уплатил ему первый взнос – 30 р. Всего цена 200 р., ежемесячно вносить по 20 р.

***

Икона Воскресения

Христова, греческого письма, вероятно XVII-го века, размера < > найдена братом моим Шурою, между Битлисом и Ваном в Ванском вилайете Турецкой Армении, во время отступления русских войск. Она лежала при дороге. Шура нашел ее < >. Он был тогда санитаром Красного Креста. Нес на себе и вез при себе, частью на лодке, частью верхом – частью же пешком под выстрелами в ущелье Каплы-Дерэ («Кровавое ущелье») около местечка Бергри-Кала («Кала» – крепость). Нес ее вместе с золотым крестом Урем Хачалайт из Ахтамарского монастыря на озере Ван («Хачапай» – по-армянски значит «крест-дерево». В этот крест вделано животворящее древо – «урем хачапайт» – «подлинное крестное древо») и с иконою Божией Матери и Евангелием. Все эти предметы, кроме иконы Божией Матери, которая находится у Шуры, находятся в Эчмиадзине, переданные туда Шурою через Кавказского наместника – икону Воскресения привез в Москву Шура осенью 1915-го года и подарил мне.

1918.IX.5. По определению гр. Ю.А. Олсуфьева, икона эта не позже XVII века, весьма интересна, письма итало-критского.

***

Медный крест

из желтой меди, 112 mm высотою, нательный, древнего типа, со старообрядческою надписью ИС ХС. Получено мною в подарок от Дмитрия Алексеевича Кулигина, воспитанника LXXII выпуска Моск. Дух. Академии, при прощании его со мною, после окончания им курса в Академии, 1917.V.16 Сергиев Посад. Дм. Алексеевич Кулигин писал мне сочинение на тему: «Крест Христов (Идеология Креста в церковных песнопениях)» и получил «5».

По суждению Ю.А. Олсуфьева, сей крест – XVI в.

***

1918.X.16. Серг. Пос.

Деисус

Три иконы Деисус – Спаситель, Богоматерь и Предтеча – размера <пропуск> вершков (<пропуск>) сантиметров палеховского письма, вероятно, начала XIX в., в золоченых деревянных рамочках.

Иконы эти подарены мне Анастасией Федоровной Хлебниковой 1918.X.12 (25). Принадлежали они первоначально ее деду – Никите Петровичу Дворецкому, происходившему из Владимирской губ. Покровского уезда, а может быть, и прадеду ее – Петру Дмитриевичу Дворецкому (f в Москве, памятник его с сыном на Пятницком кладбище). Эти иконы висели у Дворецкого в столовой. Позолота стерта, т. к. их часто протирали для освежения луком. От Никиты Петровича иконы перешли к дочери старшей Евфимии Никитишне Дворецкой, а от этой последней – Анастасии Федоровне Хлебниковой, дочери ее.

Ан. Фед. Хлебникова думает, что рамочки б. м. домашней работы, ибо у ее деда, равно как и у прадеда, была плотничная и столярная мастерская, и на одной иконе киот домашней работы. – По мнению гр. Ю.А. Олсуфьева, икона эта – хороший палех начала XIX в. и представляет интерес, тем более, что палеховское производство теперь прекратилось.

***

1919.I.9.

Икона св. равноапостольной Марии Магдалины

подарена мне Анастасией Федоровной Хлебниковой, а ей досталась от тетки ее Вассы Никитишны Дворецкой. Вассе Никитишне Дворецкой сию икону подарила княжна Ольга Ивановна Волконская, в Москве. Она была знакома с Дворецкими. Княгиня-мать Волконская была очень религиозна и ей дарили иконы из монастырей. Княжна Волконская подарила иконы и другим сестрам Дворецким, теткам и матери Анастасии Феодоровны. (Записано со слов А.Ф. Хлебниковой.)

***

Икона Владимирской Божией Матери

размера <пропуск> в серебряной оправе подарена мне сего 9-го января 1918 года графом Юрием Александровичем Олсуфьевым на день моего рождения, когда мне исполнилось 37 лет. По суждению Ю.А-ча Олсуфьева, эта иконка Строгановских писем, ранних. Она нравится ему и гр<афу> Влад. Алекс. Комаровскому. Ю.А. Олсуфьев относит ее к началу XVII в. Она входила в состав складня, к которому принадлежала еще икона свят. Николая Чудотворца. Складень этот продавался, в разложенном виде (раздельном) у Большакова. Но почему-то он не купил сразу иконы Ник<олая> Чудотворца и всех прочих, а когда пришел на другой день утром за ними, то оказалось, что Ник<олая> Чудотворца икона уже продана. Датирует Владимирскую он XVII-м веком главным образом на основании широких пробелов.

Сегодня (1919.I.10) носил я эту икону в мастерскую Комиссии по охране Лавры, показать ее иконным мастерам. Александр Алексеевич Тюлин, Евгений Иванович Брягин, а равным образом и серебряных дел мастер Федор Яковлевич Мишуков единогласно определили эту икону как мстерскую работу начала XIX века, что видно, по их убеждению, в условности и случайности пробелки, в колерах и в нестройности – некоторой вольности – рисунка.

Но икона эта ретроспективная; вот почему не неосновательно мое впечатление, когда она казалась мне относящейся к XVI веку. Иконные мастера, особенно Брягин, определили и мастера: «Это работа Пруссовых», – сказали они. Пруссовы – это целый род иконописцев на Мстере, который «все пишет мелконькое». При этом Тюлин отметил, что работы Пруссовых есть и в Эрмитаже. Мстера – родина Брягина и др. мастеров.

***

Икона-складень

Ик<она> св<ятого> Филарета Милостивого со св<ятым> Архангелом Михаилом и св<ятой> препо<добно>мученицей Евдокией на створках.

Высота складня 21,3 см, ширина в свернутом виде 14 см, в развернутом – 28,4 см.

Складень дубовый, оклеен полированным палисандровым деревом. Иконы писаны на железных листах, вырезанных вверху килевидной трехлупастной аркой. Письмо тонкое, иконописная манера, маслом, хорошей, но не художественной манеры, в духе середины XIX в. Свет, венчики и рамочки массивные, серебряные золоченые, чеканной работы, с резным орнаментом (на свету), на <1 нрзб.> проба «84», Георгий Победоносец, двухглавый орел АК и 1852 и фамилия мастера «Сазиковъ». На иконе висит панагия, писанная на доске дуба Мамврийского.

Икона сия приобретена мною через посредство Ольги Алексеевны Корсунской, в весенних месяцах 1919 г. от Анны Алексеевны Казанской, рожденной Владимирской, сестры Ольги Алексеевны, за <пропуск> рублей. История же иконы, по сообщению бывшей владелицы, такова.

Икона принадлежала митрополиту Московскому Филарету (в миру Василию Михайловичу Дроздову); Ангел его изображен посередине. В правой створке – Архистратиг Михаил – ангел отца митр. Филарета – Михаила <пропуск> Дроздова; в левой створке св<ятая> пр<еподобно>муч<еница> Евдокия, Ангел матери митр. Филарета, Евдокии Никитичны Дроздовой. Митрополит Филарет всегда возил складень всюду с собою и вообще не расставался с ним.

После митр. Филарета складень достался племяннице его Ольге Никитичне Дроздовой, дочери брата митр. Филарета, Никиты Михайловича

Дроздова. Она вышла замуж за Павла Ивановича Казанского, протопресвитера Храма Христа Спасителя в Москве; а от Казанских досталась икона сыну их Михаилу Павловичу Казанскому, внуку митр. Филарета (он служил чиновником в Казначейском Банке в Москве и теперь умер). За Мих. Павл. Казанским была вышеупомянутая Анна Алексеевна Владимирская. Она-то и продала мне икону, она же и давала письменные сведения о ней.

<В книгу вложено письмо Ольге Алексеевне Корсунской 15 июня 1919 г.:>

«Дорогая Олечка, Васин адрес такой: <Москва,> Теплый пер., дом 26, кв. 82.

А относительно иконы могу сказать только вот что: икона принадлежала митрополиту Филарету. Посредине св. Филарет Милостивый – день Ангела м. Филарета, с одной стороны Михаил Архангел – святой отца митрополита (в мире митроп. Филарет назывался Василием Михайловичем Дроздовым), с другой стороны – препод. Евдокия – святая матери м. Филарета – Евдокии Никитичны Дроздовой.

13/VI. Этот складень достался после митрополита <1 нрзб.> его племяннице Ольге Никитичне Дроздовой, вышедшей замуж за Павла Ив. Казанского. Ольга Никитична была дочь Никиты Михайловича Дроздова, брата митр. Филарета – вот и все, что могу сообщить».

<На конверте запись свящ. Павла Флоренского:>

«Павел Ив. Казанский, б<ывший> протопресвитер храма Христа Спасителя в М<оскве>; после смерти его образ достался сыну их Мих. Пав. Казанскому, внуку м<итрополита> Филарета (служил чиновником в Казнач<ейском> Банке в Москве (f). За ним была сестра Ольги Николаевны Корсунской Анна Алексеевна Владимирская. Она и продала мне образ, она и пишет письмо».

***

Медная икона складень

Из двух створок, каждая 3 см х 2,5 см. Вероятно, XVII в. Справа икона Божией Матери Смоленской, пред которой молятся двое святых, изображенных поясно, а слева св. Николай Чудотворец, а по сторонам его Спаситель и Божия Матерь.

Подарено мне на имянины 1921 г., 29 июня гр<афом> Юрием Александровичем Олсуфьевым.

***

Жезл из тисового (= певга = негноя) дерева

Привезен мне в подарок Володею Эрном (Вл. Фр. Эрн) из Красной Поляны и подарен 30 октября 1916-го года, когда я посетил его в квартире Вяч. Ив. Иванова. Жезл этот вырезан и обточен монахом-имеславцем. – Полирован в Сергиевском Посаде, в Кустарном Музее, за 2 р.

***

1920.II.3

Посох из бамбука с набалдашником, наконечником и окаймлением из слоновой кости

Очень высокого сорта бамбука, т. е. довольно плоского, сжатого и с ребром (круглый ценится мало). По словам гр<афа> Ю.А. Олсуфьева такой посох в прежнее время стоил бы рублей 300. Мне же достался он так. Из покоев о. казначея Лавры Нила принесена была кем-то в наш рабочий кабинет в Комиссию по охране Лавры палка масличного дерева, привезенного из Иерусалима. О. Диомид (Егоров) предложил мне взять ее. Я стал стесняться и сказал, что без разрешения не могу взять чужой вещи. Тогда он обратился к бывшему келейнику архиеп. Никона, о. Валериану, в распоряжении которого была эта палка, и попросил у него разрешения передать ее мне. О. Валериан в ответ на эту просьбу прислал 2 посоха и 2 палки, с предложением выбрать, что я хочу. Один был посох черного дерева с серебром. Я выбрал этот, бамбуковый. Он оказался принадлежавшим † наместнику Лавры архимандриту Товии Цымбалу. Так мне в руки попал символ власти над Лаврой последнего из крепких управителей ее, умевших держать власть и традиции в твердых руках.

***

Ex-libris

Мой первый ex-libris резан по дереву Алексеем Алексеевичем Сидоровым. Ex-libris изображает польский щит, обвитый лентой с надписью: из книг священника Павла Флоренского. На щите рыцарь, пробитый стрелою, – герб фамилии Флоринских (Познян). Клише было доставлено мне А.А. Сидоровым чрез С.Н. Дурылина.

Второй ex-libris резан по моей просьбе Владимиром Андреевичем Фаворским. Это прямоугольник, на котором надпись: из книг священника Павла Флоренского и изображение рыцаря, пронзенного стрелою. Рыцарь опирается на щит, на котором изображено нечто вроде дерева, рассеченного рядом плоскостей, – мой рисунок на доске к объяснению связи символов между собою.

Первый оттиск с не совсем доконченного клише был принесен мне Влад. Андреевичем Фаворским 1922.I.30, в день именин Васеньки, и очень меня обрадовал.

***

Глиняный светильник и слепок ex-voto в виде глиняной терракотовой статуэтки одетой женщины

Найдены в могильнике жрицы, в гробнице II-III-го века по РХ в Херсонесе Таврическом заведующим музеем и преподавателем гимназии Леманом. Там же найдены золотые вещицы, которые отправлены в Эрмитаж: серьги в виде львиных головок и ожерелье в виде золотого обруча. Погребение очень богатое. Гробница была вскрыта в сентябре 1912 года в присутствии Алексея Матвеевича Баратова. В гробнице был найден горшочек разбитый, с кашей или какой-то высохшей похлебкою и светильников, подобных данному, всего 4, из них один – разбитый. Светильник один оставлен в музее в Херсонесе, другой отправлен Баранову. Найдены, кроме того, пузыречки грушевидные, пеклянные, несколько разбитых и один или два цельных.

<Другим почерком:> Эти вещицы привез о. Павлу во второй половине января 1916 г. А. Баратов.

***

Слепок с терракотовой головки Миобы, найденной в одной из могил Херсонеса Таврического

Подлинник хранится в Херсонесском музее. Ex-voto. Хранитель музея выразился, что подобные статуэтки приносили на могилы, «как у нас носят свечи». Подарено мне во второй половине января 1916 А.М. Баратовым.

Покров для св. Евангелия

Суровое полотно с вышитыми: посередине – красным крестом, а у нижнего правого угла – веточкою журавельника. Покров этот «от Кирилка» подарила мне накануне дня его первых именин, ночью с 10 на 11-е мая 1916 г. Анна, предназначая его для угольника в моем кабинете (на угольнике лежит Евангелие тети Юли).

Начала вышивать 1-го мая, а кончила ночью 10-го. Рисунок узора был составлен моею сестрою f Валею на Рождестве 1913–1 4 г. Анна вышивала и все приговаривала: «Вот, будет тебе на память обо мне: посмотришь и вспомнишь».

1916.V.10. Ночь. Сергиев Посад. Пока я это пишу ночью, Кириллок лежит у меня на тахте и спит крепким сном. Анна говорит, что это он пришел дарить папе покров.

***

Епитрахиль и поручи

из вино-пурпурного манчестера, с крестами и обшивками золотым галуном. Сшила мне жена моя Анна, вскоре после моего посвящения в иереи и после рождения Васенка, т. е. в 1911 г., к Петрову дню, к моим именинам. В этой епитрахили и с этими поручами всегда, вот доселе (1919.III.2) готовился ко всем службам, служил все домашние и у знакомых, молебны, давал молитву Анне и другим по рождению детей, мазал дома елеем; с нею связывается у меня все домашнее священство.

Епитрахиль

золотой парчи, затканная красным контором обведенными лилиями и обшитая золотым с желтыми крестиками галуном, на желтой атласной подкладке. Ее заказал себе «из обрезков», очевидно ризничных, помощник ризничего Лаврского иером. о. Диомид (в мире <пропуск> туляк, из Крапивенского уезда), с которым мы, т. е. я и гр<аф> Ю.А. Олсуфьев, свели дружбу по ризнице, но епитрахиль, как говорит о. Диомид, показалась ему «слишком богатой для простого монаха» и он подарил ее «на молитвенную память» вчера, т. е. 1919.II.1 мне, завернув в фаевый черный, затканный темно-синими цветами платок, как мне думается XVIII века, несколько надорванный.

Скуфья

из малинового (точнее вино-пурпурного) манчестера сшита мне Анною к Петрову дню 1911-го года, по секрету от меня. На образец, для выкройки, была добыта Анне Андр. Андр. Шумом скуфья о. Варфоломея Ремова – та самая, которую потом о. Варфоломей затерял в 1911 г. летом в селе Благовещенском и которая случайно нашлась за каким-то налоем в 1919 г.; скуфья о. Варфоломея была продушена насквозь одеколоном. Подкладка под пурпурной скуфьей из табачного цвета шелковой материи, взята Анною у матери, Надежды Петровны.

В этой скуфье и в вышеназванных пурпурных епитрахили и поручах нарисовала меня сидящим в кресле сестра моя Валя, когда последний раз приезжала к нам в Посад и когда так грустно было с нею расставание – в Москве. Потом она уехала в Тифлис и заболела, а я в этой скуфье ходил и ездил в Рязанскую губ., в селе Троицком у о. Александра Гиацинтова. В самый разгар моей поездки к о. Николаю Мих. Гиацинтову – «дяде Коле» – заболел весьма сильно Васенок, остававшийся с Анною, а у меня, бывшего в отсутствии, невыносимо щемило сердце. Потом, приехав, и раздраженный болезнью Васи – его сильным расстройством желудка, – я видел во сне Валю умершею. Потом она умерла – и я не мог проститься с нею, приехал же в Тифлис уже после ее погребения, да и на дороге знал уже, что она умерла. Потом началась война и все бедствия... Летом на солнце скуфья вся выгорела и выцвела.

Скуфья

из черного фая с затканными темно-синими цветами; материя XVIII в. Скуфья подбита розовым коленкором и на ней нашит голубой коленкоровый крестик. Она принадлежала о. ризничему Лаврскому архимандриту Иринею (< >), кроткому и полному ласковости и нежности старичку. По его почти внезапной и совсем неожиданной кончине (работал на холоде в ризнице еще в четверг, а в субботу утром скончался) о. Диомид, помощник его, подарил мне эту скуфью на память о старце. О. Диомид очень любил о. Иринея, этот подарок я получил 1919.III.1. У о. Иринея сестры и племянницы монахини.

***

1916.X.15

Портрет деда моего Ивана Андреевича Флоренского

написан на холсте, наклеенном на фанеру, масляными красками живописцем (художником-портретистом) Дмитрием Дмитриевичем Лавровским (г. Александров, Влад. губ., Миллионная ул., соб. д.), рекомендованным мне о. протоиереем Ник. Иван. Флоринским. Заказал я этот портрет во время своей поездки в Александров к Флоринским, кажется, 19 июля 1916 года; а привезен он был мне 14-го ноября 1916 года, утром, когда я был еще в постели.

Портрет написан на основании фотографической карточки деда, в увеличенном виде, и устных указаний и характеристик деда. Карточка очень неотчетливая и не очень-то (как говорят) похожая.

Художник, привезя портрет, на вопрос мой, сколько я должен ему, запросил 30 р. На мое заявление, что это мало, он накинул еще пятерочку, так что я заплатил всего 35 р. В этот же день я заказал Дм. Дм. Лавровскому портрет-картину отца своего в кабинете за столом, при вечернем освещении.

Портрет отца моего Александра Ивановича Флоренского

написан на холсте, наклеенном на фанере, масляными красками живописцем (художником портретистом) Дм. Дм. Лавровским. Заказал 1916.XI.14. Я просил Лавровского положить в основу снятый мной при магнии снимок отца в кабинете (моей комнаты) в д. Карапетовых (Александровская, 23) в Тифлисе, но по неясности снимка Лавровский этого не исполнил и воспользовался фотографией папы, где он снят с сидящими на коленях у него Шурой и Валей (снимок <пропуск>-го года).

Этот портрет весьма мало похож: черты лица изменены, глаза сближены, лицо бесцветное и незначительное. И портрету деда, и портрету отца Лавровский придал свои собственные черты и свое выражение – незначительные, слабые, не добрые. Оба они совсем неудачны и, если судить по полному несходству портрета отца, и портрет деда ниже всякой критики.

Портрет деда моего Павла Герасимовича Сапарова

Писан акварелью Ниною Яковлевною Ефимовой (Симонович) летом 1924 года, по фотографической выцветшей карточке деда, временно взятой мною у Сони тети, дочери Павла Герасимовича.

***

Солонка

Серебряная внутри и местами снаружи золоченая. По гладкой серебряно-матовой поверхности резаны крупные цветы и травы золоченые. Высота <пропуск> см, диам. поперечника отверстия <пропуск> см. Подарена Анне и мне на свадьбу Прасковьей Прохоровной Шиловской. Эта солонка была подарена П.П. Шиловской вместе с иконою Божией Матери Казанской, коралловой брошкой, 50-тью рублями денег и двумя шелковыми платьями – серым рубчатым и фиолетовым с белыми цветами, фуляровым и разными другими вещами. А материю на венчальное платье и синее

шелковое платье (которое передали Ек. Петр. Гиацинтовой) подарила Елена Константиновна Шиловская.

***

Солонка литого стекла

была дана в приданое Надежде Петровне Гиацинтовой, урожденной Рязановой. По словам Над. Петровны, эта солонка была куплена, вероятно, в Рязани. А затем она перешла к Анне, тоже в виде приданого.

***

1917, I.1

Сине-молочная лампада

манеры, называвшейся «стекло на стекле» (см. Ив. Лазаревский. Среди коллекционеров. 2-е изд., дополненное. Петроград, 1917, стр. 219) из прозрачного стекла с наложенной, а затем сошлифованной молочной, а сверху синей эмалью. По словам Ив. Лазаревского, эта манера «единственное, чем с интересом вспоминается николаевское время в области художественного русского хрусталя и стекла... Этого рода стекло самое типичное из того, что нам оставило время Николая Первого» (стр. 219). Лампаду эту подарила мне сегодня Анастасия Феодоровна Хлебникова, по случаю Нового Года (1917.I.1), в ответ на выраженное когда-то желание достать где-нибудь такую глазастую лампаду. По словам Анаст. Феодоровны, эта лампада «досталась ей от деда ее...».

***

Рюмка литого стекла

принадлежала к посуде, доставшейся от отца покойному протоиерею С.К. Смирнову, ректору Моск. Дух. Академии. Из этих рюмок, вероятно, выпивали в свое время прот. Ф.А. Голубинский и другие столпы древней Академии. Подарена мне эта рюмка «на новоселье», когда мы купили дом Якуб, Павлом Николаевичем Каптеревым, внуком прот. С.К. Смирнова, а ему досталась после смерти вдовы покойного протоиерея Софии Мартыновны Смирновой. Павел Николаевич подарил мне эту рюмку, отчасти и в знак памяти от покойной Софии Мартыновны, которая благоволила ко мне, и, б. м., в благодарность за помещение некролога о ней в «Богословском Вестнике».

***

Два шкалика литого стекла

с ямочками для удобного ухватывания их пальцами. Получены мною в подарок в Ярославле от Ольги Ивановны Смирновой, урожденной <пропуск>, дочери богатого купца в Ростове Великом, восстановлявшего на свои средства кремлевские ростовские церкви.

Ольга Ивановна – квартирная хозяйка С.А. Голованенко, а я с нею познакомился во время моей поездки в Ярославль, когда я останавливался у С.А. Голованенко (это было 1916.V.16–20). Ольга Ивановна подарила эти шкалики мне «на память», «чтобы я вспоминал о ней» 1916.V.19, хотя и без шкаликов у меня осталось от нее впечатление очень теплое – как о доброй и внимательной женщине, размашистой и подвижной, глубоко бескорыстной и щедрой. По приезде домой, вечером, в четверг 20 мая, я подарил эти шкалики своим сынкам: один Васятку, а другой – Кирилку.

1916.V.22. Воскресенье.

***

Закладка для книг

в виде медного позолоченного ножичка с разрезом. В ручке вделано граненое стекло в виде аметиста. Эта закладка была получена Натальей Александровной Киселевой в виде приза у Государя. А 1916.VII.10, когда Васёк вытащил ее из спальни и стал спрашивать, что это такое, Наталья Александровна подарила ее мне.

***

Стаканчик стекла сальвиати

из Венеции, в виде опрокинутого усеченного конуса.

Подарен мне Татианою Алексеевною Шауффус, в день <пропуск>.

Она принесла его в картонной коробочке, наполненной ладаном. Это вызвало большое-большое неудовольствие Анны, усмотревшей в этом ладане недоброе предзнаменование. Из-за него стаканчик с ладаном мне пришлось убрать в свой secretare и лишь вчера, 1924. XI.2, в субботу, я переложил ладан в ладанницу, а стаканчик достал, в надежде, что придет Вася и я угощу его из этого стакана. Вино красное пить ему из него нехорошо, а белое и водку подходит. Надо будет оставить его для торжественных угощений.

***

Готовальня

медных циркулей и т. д. в деревянном футляре, в крышке которого вделана медная пластинка. Готовальня эта принадлежала † архимандриту Коневицкого монастыря о. Пимену, им была подарена † Борису, сыну Наталии Александровны Киселевой, а этою последнею – подарена моему сыну Василию 1916.VII.10 после обедни, когда Вася причастился вместе с Кирою.

***

Кронциркуль

в обтянутом кожею футляре, принадлежал моему † отцу Александру Ивановичу Флоренскому. Я помню, как отец покупал его на Михайловской улице в Тифлисе, в магазине Мейера, чахоточного, строгого и честного немца, обремененного кучею детей.

***

Подсвечник стиля impire

трехгранный, пирамидой. Куплен Шурою, братом моим, в селении Симаково, близ местечка Мир Минской губ. Новогрудского у<езда> у крестьянина за 1 ¹А рубля. Куплен он приблизительно в сентябре 1916 г., а в конце октября (30-го) привезен Шурою мне в подарок, в Москву.

***

Часы стиля раннего Empire

из золоченой бронзы с изображением мальчика, удящего рыбу. Подарен Наталией Александровною Киселевой на Пасху 1917 года.

***

1919.IX.7

Две пластины белого

с сетованным оттенком полупрозрачного Яшма, одна прямоугольная, размером <пропуск> см х <пропуск> см, а другая круглая – диаметром <пропуск>. На них прорезным рельефом изображены – на прямоугольной пластине фазан среди цветов, а на круглой – два мальчика среди стилизованных растений. Назначение моих пластин неизвестно. Привезены они миссионером иеромонахом Николаем Алексеевым из Урумчи (в Северо-Западном Китае) Ф.К. Андрееву, а им подарены мне 1919.VIII.29 в Сергиевском Посаде, когда Ф.К. Андреев ликвидировал свою квартиру в Посаде.

***

Фаянсовое блюдце

темно-зеленого полива, размера <пропуск> см х <пропуск> см, в виде ромба, расчлененного плоскими килевидными арками. В середине плоскорельефное изображение «китайского нептуна» – водяного дракона на спусках – растительный орнамент. Назначение блюдца неизвестно. Привезено оно миссионером иеромонахом Николаем Алексеевым из Урумчи (в Северо-Западном Китае) Ф.К. Андрееву, а им подарено мне 1919. VIII.29 ст. ст., когда он ликвидировал свою Посадскую квартиру.

***

1919.IX.7.

Китайский идол

из черного камня, вероятно <пропуск>, размеров: высотою <пропуск> см, шириною <пропуск> см. Привезена из Урумчи в Северо-Западном Китае миссионером иеромонахом Николаем Алексеевым и подарена Ф.К. Андрееву, а последний года 4 тому назад подарил его мне, в коллекции.

* * *

Японская кукла

привезена из Токио вышеозначенным миссионером и подарена несколько лет тому назад Ф.К. Андреевым Васе.

* * *

Кольцо салфеточное

из слоновой кости, резной работы, с прорезным рельефом, изображающим группы среди деревьев на фоне вроде трельяжа. Размеры, высота – <пропуск>, диаметр <пропуск> см. Кольцо привезено Софией Сергеевной Тучковой из Японии и подарено ею сегодня, 1919.IX.7, накануне Рождества Божией Матери, Васе, когда я взвешивал знаки наградные сестер Красного Креста для продажи, чтобы построить ограду на кладбище. Вася хотел подарить это кольцо мне, но я посоветовал ему просто спрятать кольцо в моем стеклянном шкафу.

1919.IX.7.

Японский чайник

из рыже-шоколадного цвета глины прямоугольной формы с тиснеными надписями японскими (или китайскими).

Имеет свойство давать особенно ароматный чай и долго удерживать тепло. Стоял на полочке в квартире Нат. Александровны Киселевой в Красном Кресте и подарен ею уже несколько лет тому назад мне, в коллекцию.

Высота чайника <пропуск> см, ширина <пропуск> см, длина <пропуск> см.

***

Блюдечко датского фарфора

в виде квадрата с выпуклыми сторонами и смягченными углами. На нем в серых и бледно-розовых тонах изображены речки Марка. Несколько лет тому назад подарено мне Варварою Дмитриевною Бутягиною, женою В.В. Розанова, когда я гостил у них в Петрограде, это было в начале моей женитьбы, уже по рождении Васька. М. б., это блюдечко было подарено Анне. Тогда же, с ним был подарен перламутровый

Ножик

для разрезывания книг, с металлической ручкою в виде петуха, с красными глазами, его же тоже, кажется, мне.

***

1920.11.3

Сергиев Посад

Чайная чашка с блюдечком

Небольшая гладкая чашечка с округлым дном и тиглеобразной формы, очень тонкого фарфора, белая, гладкая, на изогнутых растительного рисунка ножках – и с ручкой. По верхнему краю чашки тоненькой полоской, по ручке три полоски и слегка на ножках золотое. На блюдечке две полоски. На чашке золотом надпись ANNETTE.

Ни на блюдечке, ни на чашке клейм нет. Вероятно, это чашечка Императорского завода (если не Севрского).

Чашечка, вероятно, 40-х-50-х годов, очень хорошего фарфора. Подарена сегодня, в день Ангела Анны, жены моей, Софией Владимировной (графиней Олсуфьевой, рожденной Глебовой), женою гр. Юрия Александровича Олсуфьева. Олсуфьевы же купили эту чашечку у Ольги Алексеевны Корсунской несколько месяцев тому назад.

***

1920.11.3

Стеклянный кувшин

высотою <пропуск> см с полою ручкою зеленоватого стекла – для молока или квасу. Куплен мною для Анны неделю тому назад чрез Ольгу Алексеевну Корсунскую на квартире (f) проф. М Д Академии Александра Дмитриевича Беляева за 200 р. f А-др Дм-ч Беляев был родом рязанец и потому этот кувшин, по всей вероятности, рязанского происхождения. Анна, жена моя, рассказывала, что подобный кувшин был у них в Кутлове, но только с несколькими рядами рубчиков стеклянных (на нашем кувшине только один ряд рубчиков у шейки). Потом этот кувшин с брагой или квасом был у них украден из погреба и лопнул у бабы от горячей воды. Анна очень обрадовалась, когда я принес этот кувшин домой. Пусть же он напоминает ей Кутлово! У наших кувшин был с рязанской фабрики, вероятно, и этот – тоже оттуда – думаю, что он, кстати сказать, конца XVIII или начала XIX века.

* * *

1920.VII.24

Собака Пойнтер

белая, с серыми пятнами, датского фарфора, с маркою молот и кирка и буквами MOI и номером 2053. Эту собачку в подарок Олечке принесла г-жа <пропуск> Орел, мать инженера Орел, недели три тому назад.

* * *

Чайная чашка с блюдечком

голубая, бирюзового оттенка с тонко написанными по белому полю цветами, хорошей работы фабрики братьев Корниловых в СПб. и блюдечко. Вероятно 40-х годов.

Выменена мною у Екатерины Ивановны Лисевой и подарена на имянины 11 июля 1921 г. дочери моей Олечке.

***

Тарелочка

20 см диаметром с изображением пером, слегка подцвеченным, итальянца, сидящего на колодце, фабрики Greil & Montereau. На донышке надпись:

[Lywnese dramatique. Piccolono.

Il ma dit pas d’argent pas de ménage Gagne ta don’t, brusar met bon voyafa].

Подарена мне на мои имянины 29 июня 1921 г. Екатериною Александровною Тучковою и Екатериною Дмитриевною Тучковою – наполненной малиной.

***

Подстаканник

серебряный, в духе Александра III. Был подарен папе моему А.И. Флоренскому тетей Юлей и маме моей, когда мы жили в Батуме, вероятно, в <пропуск>-ом году. Сколько помнится, это имянинный подарок, и был привезен кемто, вероятно, <пропуск> тетею по поручению наших из Тифлиса. Марка его 1886 г. На этом подстаканнике собирались вырезать инициалы отца, но из года в год откладывали, и картуш для инициалов оставался пустым и остался таковым до конца дней моего отца.

Когда я женился, то в <пропуск>-м году этот подстаканник привезла мне в подарок мама моя. Несмотря на его некрасивость, я люблю его, по воспоминаниям детства: папа поил меня крепким чаем с лимоном, а мама сердилась, что мне дают крепкий чай; зажигал на ложечке ром или коньяк, а потом погружал ее в чай.

Мы с Анной решили вырезать инициалы папы, но сперва мешала война, потом революция. Наконец в 1923 г. после многих сборов вырезал инициалы:

т. е. А.И.Ф. и на дне надписи:

Александр Иванович Флоренский *1850.IX.30 10 ч. в.

† 1909.I.22 12 ч. н.

(1909 вместо 1908) Владимир Андреевич Фаворский, за что я ему крайне благодарен.

Вл. Андр. Фаворский передал мне этот подстаканник при моем посещении его в Москве с Васей (Вас. Мих. Гиацинтовым) 1923.VII.5 на Сергиев день и тогда же показал набросок портрета моего деда для гравировки по дереву. Из этого подстаканника я пью чай всегда.

Этот подстаканник я завещаю сыну моему Васе, как старшему в роде, на память о дедушке и папе.

***

Подстаканник

серебряный с клеймом 1890, с узором не то рококо, не то ренессанса, конца царствования Александра III. В картуше награвировано: Отцу А.П. 12 18–90 VI

т. е. отцу архимандриту Пимену 1890.VI.12. Эта кружка вместе со стаканом принадлежала строителю Коневецкого скита архимандриту Пимену, описанному в «Крестьянском царстве» Немировичем-Данченко (см. в моих материалах генеалогических и биографических о нем), а ему была подарена в 1890 г. Наталией Александровною Киселевой. Перед смертью своею он передал ей этот подстаканник обратно, а также и ряд других вещей, как человеку к нему близкому и его уважающему. А она подарила этот подстаканник и некоторые другие вещи мне, зная мое благоговение к о. Пимену.

Ваську она подарила готовальню о. Пимена, подаренную им сыну ее Борису. У Васи, след<овательно>, есть вещи о. Пимена, а этот подстаканник завещается мною второму сыну моему – Кириллу.

***

Серебряное блюдечко

с гравированным изображением пейзажа в голландском духе. Блюдечко плоское. Оно принадлежало тетке моей Елизавете Павловне Мелик-Бегляровой и входило в состав большого серебряного сервиза. Лиза тетя подарила это блюдечко мне, в день имянин моих 29 июня 189<пропуск>-го года, в холерный год, когда я прожил летом у Мелик-Бегляровых в Ханагяе. Я не знаю в точности, откуда у Лизы тети был этот сервиз; но судя по тому, что она подарила мне блюдечко, заключаю, что оно из ее приданого из дому Сапаровых, а не Мелик-Бегляровых – родового Мелик-Бегляровского она не считала себя вправе трогать.

***

1920.VII.24

Печатка

из желтого сердолика с вырезанным по нему гусиным пером и девизом La Verité, me guide, в стальной оправе и с ручкой, резанной из орехового (?) дерева. Ручка изображает два венка, расположенных в виде восьмерки, верхний лавровый, а нижний из незабудок и роз. Тонкой резьбы, в стиле Luis XVI, с характерным бантом. Печать укладывается в коробочку, обклеенную красным сафьяном с золотыми тиснениями.

Эта печать с футляром была принесена мне в подарок 22-го июля 1920-го сего года, в день св. Марии Магдалины, т. е. когда был храмовой праздник нашей церкви Красн<ого> Креста, вечером Наталией Дмитриевной Шик, рожденной княжной Шаховской, и Михаилом Владимировичем Шик, ее мужем, на память об Андрюше Шик, сыне первенца брата Михаила Владимировича Льва Владимировича. (Другие дети его – Татьяна и Арсений.) Андрюша неожиданно умер в Посаде от чего-то морового, в менее чем сутки, причинив огромное горе всем родным. Я видел его раз – это был мальчик 7-ми лет, с острым взглядом карих глаз, еврейского типа, замкнутого в себя и гордо-скрытный. М. б., причиною смерти был солнечный удар. Сердце мое сжалось от жалости, когда я видел его, худенького с торчащими лопатками, и мне подумалось что-то смутное о его непрочности. И вместе с тем с этим мне подумалось: а ведь мой Вася со стороны, наверное, кажется еще более жалким, худым и бледным. И вот, действительно, не прошло и нескольких дней после этого моего впечатления, как д-р Кочаргин объявил, что Вася, который последнее время быстро худеет, бледнеет и капризничает, а также кашляет, – в очень плохом состоянии, что у него весьма скверное правое легкое, и надо опасаться туберкулеза.

Означенная печать получена Наталией Дмитриевной от Викторовой Любови Валентиновны в благодарность за урок, который Наталия Дмитриевна давала ее дочери или сыну. Викторова же – дочь московского протоиерея Валентина Николаевича Амфитеатрова, племянника Киевского митрополита Филарета (Амфитеатрова). Нат. Дмитр. думает, что эта печать попала к Викторовым именно от митр. Филарета.

***

<Записка, вложенная в книжку>

«Павел Матвеевич Пчеленков из д<еревни> Топорково за 7 верст от Посада чинил нам (с неделю) заборы, балкон, что в палисаднике, обводил проволокой и т. д.

Получил за работу и за часть материала, им доставленного, 95 мил. р. –

Привез он колья для частокола, слеги.

Почти окончил работу.

1922.IV.30 поздновато вечером».

<Конверт, вложенный в книжку, на котором написано:>

«От развернутой мумии Среднего Царства XVI–XVII династии №178, бывшего Строгановского училища, ныне в историческом Музее, в “Музее Востоковедения” (Викентьев)

а) несколько частиц тела со лба мумий

б) часть ткани, в которую мумия завернута».