Руководство для сельских пастырей
1903. Т. 2. № 18–35

Брак – основа семьи, семья – основа общества. Не мудрено поэтому, что как скоро в печати или обществе поднимается вопрос о браке, его обсуждение получает самый оживленный и порою даже жгучий характер. Такой именно характер получила полемика между покойным педагогом С. А. Рачинским и здравствующим публицистом В. В. Розановым по вопросу о сравнительной ценности церковного и внецерковного брака, которую они вели друг с другом в частной переписке. Тонкое критическое чутье, свойственное Рачинскому, сразу подметило в статьях и письмах Розанова бесспорную оригинальность, порою даже свежесть, и глубину мысли, но вместе с тем «причудливость и темноту слога» – качества, какими и до сих пор отличаются писания последнего. Переписка продолжалась до того времени, пока Розанов не выступил в литературный поход против церкви, якобы исказившей истинно христианский взгляд на брак. Однако, признавая брак таинством, наши корреспонденты разошлись в решении вопроса: «формально только, или по существу брак есть таинство? есть ли он таковое по многоценным собственным качествам или по провозглашению его таковым церковью, потому что он есть собственность церкви»? Так как в основе брака лежит естественное влечение лица одного пола к лицу другого пола, представляющее собою выражение не божественного, а «человеческого, только человеческого» элемента жизни, то поставленный вопрос решается так или иначе в зависимости от различного взгляда на человеческую природу, взятую в ее естественном состоянии. Раз мы станем на ту точку зрения, что человеческая природа сама по себе не может быть признана нечистой, скверной, поганой, то мы должны отрицать приложимость этих предикатов и к той потребности, которая лежит в основе брака, и к той форме общения, в которой он находит свое естественное выражение: брачное ложе чисто, нескверно само по себе, а не потому, что оно благословляется церковью; брак есть таинство по существу, а не потому, что он провозглашается церковью в качестве такового. «Если бы брачное сожитие само по себе не было чистым, – рассуждает г. Розанов, – тогда не только церковь, но и сам Бог не мог бы благословить брака по той простой причине, что «невозможно благословить грешную вещь»: если бы Бог благословил вещь, до Его благословения и вне Его благословения грешную, то через акт благословения Сам присоединился бы к грешной ее природе и таким образом сделался бы грешным, что невозможно. Не потому брак свят, что он благословляется церковью, а потому он и благословляется церковью, что он свят по самой своей природе. А если так, то брак – в смысле святого союза мужчины и женщины – возможен не только в церкви, но и вне церкви». Таков тот взгляд на брак, который проводил Розанов в своих письмах к Рачинскому. Иначе смотрел на дело этот последний: с его точки зрения брак – только в недрах церкви, только в силу благословения церкви может получить характер чистого, нескверного союза между мужчиной и женщиной. «Все, что лежит в святой деснице – свято», так формулирует Розанов взгляд Рачинского на брак. «Я же, – пишет он о себе, – осторожно заглянув в десницу, сказал: «Э, это – золото! в деснице оно или на мостовой – цена его столько-то за золотник»». Между этими суждениями, по сознанию самого Розанова, громадная разница: для одного бесконечным авторитетом обладает только церковь, другое и миру усвояет бесконечный авторитет. Вместе с тем, первая точка зрения «полна горечи и слабости: человек чувствует гибель свою, как только не держится рукою за камень в выступе стены церковной»; он как бы плывет по томящему и мирообъемлющему океану, морская пучина готова поглотить его, и он в страхе и изнеможении кричит: спасите! погибаю! Церковь слышит этот отчаянный крик и спешит на помощь погибающему. Иная картина развертывается при второй точке зрения: она нашла силы и радости; нечто царственное туманит взор; человек похож на ребенка, плещущегося на отмели материка, где он стоит твердо и не чувствует потребности кричать: спасите! погибаю!¹ Так, возвышая авторитет мира, Розанов принижает авторитет церкви.

Чтобы разобраться в изложенных суждениях, постараемся сначала уяснить сущность брака, а потом определить действительное отношение к нему церкви.

Естественная основа брака заключается в самой природе человека. «И сотворил Бог человека, – читаем в первой главе книги Бытия, – мужчину и женщину сотворил их». По смыслу этих слов, ни мужчина, ни женщина, в отдельности не составляют цельного человека: это – половинчатые люди, это – по́лы. Вот почему «не добро быти человеку единому» (Быт.2:18); вот почему первозданный человек на первых же порах почувствовал свое одиночество: среди животных полевых и птиц небесных «не нашлось помощника, подобного ему» (Быт.2:20). И только тогда, когда Бог создал жену и привел ее к Адаму, у того миновало сознание своей половинчатости, своего одиночества: природа подсказала ему, что в общении с женой, таком общении, ценнее которого и не может быть на земле (Быт.2:25; ср. Мф.19:5; Мк.10:7–8; 1Кор.6:16; Еф.5:31), он найдет восполнение своей личности. Бог благословил первую брачную чету, сопроводив свое благословение такими словами: «Раститеся и множитеся!» (Быт.1:28). Без сомнения, если бы брачное общение само по себе не было чистым, Бог не благословил бы брачную жизнь первозданной четы, потому что, по справедливому замечанию Розанова, – «невозможно благословить грешную вещь». Несомненно и то, что пока душа первых людей была чиста, их брачная жизнь также отличалась чистотой: «и были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (Быт.2:25). Но из того, что брачное общение первых людей (до падения) отличалось чистотой, еще не следует, чтобы всякое общение между мужчиной и женщиной было свято; из того, что Бог благословил первую брачную чету, вовсе не следует, что всякое общение между мужчиной и женщиной достойно благословения: Божие благословение почиет только на том, что чисто, а можно ли признать чистым всякое общение между мужчиной и женщиной – это еще вопрос. Впоследствии мы войдем в рассмотрение этого вопроса, а пока возвратимся к той мысли, что и с библейской точки зрения психофизическая основа брака заключается в особенностях именно человеческой природы: «в воскресении, т. е. в будущей жизни, – по словам Спасителя, – не женятся, не выходят замуж, но пребывают, как ангелы Божии на небесах» (Мф.22:30). Иное дело – земная жизнь. В силу особенностей своей психофизической организации, лицо одного пола влечется ко всестороннему – не только духовному, но и телесному – общению с лицом другого пола; в силу своего специфического характера половое влечение находит свое удовлетворение не в духовном только, но и в телесном общении между мужчиной и женщиной, результатом которого является деторождение. Духовное общение, как бы тесно оно ни было, не есть брак: это – дружба, отнюдь не предполагающая между друзьями половой противоположности; но с другой стороны и телесное общение между мужчиной и женщиной не есть еще брак: такое общение бывает и у животных, но среди них напрасно было бы искать брака в собственном смысле этого слова. Дело в том, что тело и душа так тесно соединены в человеческой природе, что составляют из себя одну – цельную и нераздельную личность, а потому, половое общение не может оставаться только телесным соединением: оно имеет тенденцию перейти в самое интимное сближение между двумя личностями. Внешним образом это выражается в том, что вместе с телесным сближением обычное «вы» самым естественным образом переходит в «ты». Это уже факт психологического порядка, много говорящий и ко многому обязывающий. Телесная организация у всех лиц того или другого пола одинакова. Иное дело – организация психофизическая, иное дело – личность, взятая во всей полноте своих проявлений: каждая отдельная личность представляет собою нечто самобытное, оригинальное, с другими личностями далеко не тождественное, причем она сознает свою индивидуальную самобытность: мало того, что Петр не похож на Ивана – он сознает свое отличие от Ивана. Значит, объектом полового влечения служит не вещь, а личность. Но к личности нельзя относиться так, как к вещи. По глубокому разъяснению Канта, вещи принадлежит внешняя, условная ценность; личность имеет ценность внутреннюю, безусловную. Вещь – средство для достижения сторонней цели; личность – цель сама по себе. Вещи имеют цену; личность обладает достоинством. Отсюда вытекает нравственное требование: никогда не пользуйся личностью, как вещью, как только средством для достижения внешней по отношению к ней цели, – уважай человеческую природу и в себе самом, и в других. Для христианского сознания, требование, выставленное Кантом, не представляется чем-либо новым: это – философская формулировка той мысли, которая нашла своеобразное выражение в притче Спасителя о том, как пастырь, оставив в горах 99 овец, идет искать одну заблудившуюся (Мф.18:12). Приведенное требование, как и вообще требования нравственного закона, не допускает изъятий, а потому, им должны регулироваться и взаимные отношения между двумя полами: пользоваться лицом другого пола только как средством чувственного наслаждения, было бы унижением человеческой личности и – следовательно – попранием нравственного закона.

Чем богаче внутреннее содержание двух личностей, вступивших в брачное общение друг с другом, тем полнее их брачная жизнь. Для лиц, живущих богатою внутреннею жизнью, вступить в брак – это значит не только разделять брачное ложе, но вместе думать, вместе трудиться, вместе молиться, вместе воспитывать детей, если они есть. Да в натурах неиспорченных самое половое влечение сказывается не в предвкушении тех чувственных наслаждений, которые связаны с брачною жизнью, а в смутных порывах к новой – более содержательной, более интенсивной жизни в тесном общении с любимым лицом. При таком характере половой любви, телесное общение между супругами является лишь одним из многих ингредиентов этого сложного состояния, будучи не главною целью, а лишь завершительным выражением самого интимного общения между двумя лицами разного пола. В таком – и только таком – характере телесного общения заключается возможность его нравственного оправдания. Здоровому чувству положительно претит возведение в апофеоз той страстности, какою сопровождается телесное общение между мужчиной и женщиной, что мы находим у Розанова (в книге «В мире не ясного и не решенного»). Но не мирится оно и с причудливыми мечтами одного молодого инока о безусловно-бесстрастном характере полового общения². Один провозглашает священнодействием то, чего и действием-то нельзя назвать; другой, как бы, не желая ничего знать о действительной природе человека, и забывая об авторитетных указаниях ап. Павла относительно брачной жизни (1Кор.7), развертывает в своем воображении такие перспективы, которые в такой степени далеки от действительной жизни, что не могут служить по отношению к ней регулирующим началом…

Цель брака, как самого интимного и всестороннего общения между мужем и женой, заключается не только в рождении и воспитании детей, но и в восполнении друг друга для совместной работы на жизненном поприще. Нельзя сказать, чтобы все люди в одинаковой степени нуждались в подобном восполнении. Есть такие натуры, которые не чувствуют настоятельной потребности в исключительно тесном и всестороннем общении с лицом другого пола: это – или анахореты, которые любят работать в уединении (будет ли то монастырская келья или ученый кабинет), или – наоборот – люди общественные, которые в такой степени поглощены общественными отношениями, что для брачной жизни у них не остается места. Они – не для семьи, и семья – не для них. Семейная жизнь скорее ослабит, нежели повысит рабочую энергию подобных лиц. Таким натурам лучше не вступать в брак, если только они могут положиться на себя в том отношении, что не будут в своем официальном безбрачии пользоваться лицом другого пола, как вещью, как орудием чувственного наслаждения. О них сказано Спасителем: «могий вместити да вместит» (Мф.19:12)³. Но если кто сознает, что его личность нуждается в восполнении, для того, чтобы проявить себя в жизни с наибольшей энергией и полнотой, такому лицу следует вступить в брак, и это не только по личным, но и по общественным мотивам, потому что общество заинтересовано возможно большим количеством правоспособных работников. Очевидно, выбор между браком и безбрачием – дело личное (в смысле зависимости от индивидуальных особенностей того или другого лица), а потому, относительно него нельзя дать определенных предписаний… Но что если не удастся вступить в брак тому, кто чувствует потребность в этом роде повышения жизненной энергии? Без сомнения, это несчастие его жизни, но такое несчастие, которое никак нельзя признать исключительным в ряду тех невзгод, какие выпадают на долю людей: его можно поставить на одну доску с такими несчастиями, как хроническая болезнь, парализующая работу еще бодрого, деятельного духа, как невозможность поступить в академию или университет, при страстном желании получить высшее образование, как неудача в выборе жизненной профессии и т. п. Не удалось вступить в брак, не удалось поступить в академию, и там и здесь много потеряно, много, но далеко не все, потому что возможна осмысленная жизнь и в других условиях. Не следует забывать и того, что если горько бывает вынужденное одиночество, то неудачный брак еще горше…

Если брак состоит в таком общении между двумя личностями, которое охватывает все стороны человеческой природы, то можно ли (вслед за г. Розановым) возводить в апофеоз то, что составляет одну сторону брака? Нельзя. Коль скоро брак сводится только к телесному общению между мужчиной и женщиной, он теряет свою полноту, цельность, гармоничность, он становится уродством, подобным физическому уродству, которое состоит в отсутствии гармонии между частями целого, в чрезмерном развитии одного органа на счет другого. Истинный брак не таков: он должен быть гармонически-целостным сочетанием двух главных сторон брака – духовной и физической, причем первая должна занимать господствующее место, а вторая – подчиненное. В гармонически-целостном сочетании указанных сторон брака и состоит то свойство брака, которое на языке церкви называется целомудрием: это – не отрицание физической стороны брака, а отведение ей подобающего места. Разумеется, если у мужа и жены нет ничего общего в том содержании, каким заполняется их жизнь, если они коренным образом расходятся не только в характерах (последнее скорее актив, нежели пассив брачной жизни), но и в своих идеалах, тогда их брачная жизнь волей-неволей сводится только к телесному общению, особенно, если нет детей, которые служили бы связующим звеном между супругами. Наоборот, чем больше общности между ними в воззрениях и идеалах, тем полнее и гармоничнее их брачная жизнь. Раз у мужа и жены есть общая святыня, которой они служат, их совместная жизнь не может сводиться к одному телесному общению. Мало того: при таких условиях внутренняя связь между мужем и женой продолжается даже и тогда, когда телесное общение становится почему-либо невозможным; их союз получает характер неразрывности. Отсюда следует, что целомудрие обусловливается тем качеством брака, которое на языке церкви называется единомудрием, т. е. связывающей супругов общностью их жизненного дела, воззрений, и идеалов. Целомудрие и единомудрие – это два столпа, на которых покоится истинный брак. Мало того, что они сообщают гармонический характер браку, они вместе с тем создают благоприятную атмосферу для рождения и воспитания детей: только при наличности этих условий можно рассчитывать с некоторою вероятностью на то, что дети не будут нравственными и физическими уродами.

После сказанного, можно ли оправдывать беспорядочность в отношениях между мужчиной и женщиной? Она разрушает самое существо брака; она является надругательством над личностью того из супругов, кто все, что имел, отдал другому супругу; она ставит в беспомощное положение детей, которые растут без призора и ласки, порою лишенные даже возможности знать своих родителей (чаще всего отца), потому что те не хотят знать своих детей. Несомненно, что заповедь «не прелюбы сотвори» имеет свою основу не только в божественном авторитете, но и в глубине человеческой природы: «заповедь сия – не недоступна для тебя и не далека; она не на небе – и не за морем она; но весьма близко к тебе слово сие: оно в устах твоих и в сердце твоем, чтобы исполнять его» (Втор. 30:11–14).

Хотя отдельные черты намеченного идеала брачной жизни встречаются в действительности, однако следует признать, что в общем брачная жизнь далека еще от своего идеала: семейная жизнь в значительной степени закрыта для постороннего глаза, и тем не менее, едва ли не каждый день приносит нам новые факты в подтверждение той горькой истины, что далеко не всегда существует между супругами единомудрие, а при отсутствии единомудрия нарушается и целомудрие – не в смысле только измены одного из супругов, но прежде всего в смысле преобладания в браке той стороны, которая должна бы занимать подчиненное положение. В идеале «брак честен»; на деле не так: браку часто недостает гармоничности, одухотворенности. В идеале брак чист; на деле в брачной жизни бывает много нравственной и физической грязи. А если так, то отношение церкви к браку нельзя представлять так просто, как это делает г. Розанов. Раз церковь благословляет брак, – скажем вместе с названным публицистам, то тем самым она признает его достойным благословения (значит, нескверным, чистым), но, – прибавим от себя, – не в его фактических обнаружениях, которые могут быть и бывают дурны, нечисты, а в его принципе, в его идеале. Да, в принципе «брак честен и ложе нескверно»; церковь знает это, и потому и благословляет «благое и непринужденное произволение» жениха и невесты вступить в брачную жизнь. Но знает она и то, что на деле брак выражается в таких формах, которым слишком далеко до идеала, которые оказываются не воплощением, а искажением высокого принципа, и потому предписывает священнику пред началом венчания выяснить жениху и невесте христианский взгляд на брак («что есть супружества тайна, и как в супружестве богоугодно и честно жительствовати имут»). Но этого мало: помня апостольское слово о том, что от доброго намерения еще далеко до доброго дела («не еже бо хощу доброе, творю, но еже не хощу – злое, сие содеваю»), хорошо зная скромные размеры нравственных сил человека, часто ослабевающих в борьбе с собственными страстями и внешними невзгодами, церковь усиленно молит Бога о том, чтобы Он «в начале создавый человека и рекий: не добро быти человеку единому на земли», ниспослал своим рабам, полагающим начало новой жизни, благодатную помощь, во еже жити им в целомудрии («подаждь рабам твоим сим – целомудрие») и единомудрии («сопрязи я в единомудрии»). Очевидно, смысл церковного венчания состоит не в том только, что церковь, благословляя жениха и невесту в их благом намерении, тем самым санкционирует святость брака (снова повторяю: в принципе, а не в фактических обнаружениях), но и в том, что своими назиданиями и молитвами она создает условия наиболее благоприятные для того, чтобы брачная жизнь была чистой, содержательной, целостно-гармонической. При этом нужно иметь в виду, что венчание – это только один из элементов церковного строя, созданного для того, чтобы воспитывать в «человеке» только человека-христианина, и содействовать наступлению царства Божия, царства правды. Пребывание в церкви наполняет жизнь человека богатым внутренним содержанием и требует от него энергичной деятельности. Может ли какая другая задача сравниться по своей захватывающей широте с той, которую ставит церковь для каждого из нас – способствовать наступлению царства правды? Разумное и искреннее служение этому делу не может не отражаться и в брачной жизни христианина, обогащая ее ценным содержанием, вследствие чего семья становится как бы малой церковью. Вот почему нигде нет условий более благоприятных для нормальной брачной жизни, нежели в церкви: церковная атмосфера так чиста и содержательна, что служит очищающим горнилом для человеческой природы, зараженной грехом. Не может эта атмосфера не действовать очищающим образом и на брачную жизнь человека, если только он сам намеренно или ненамеренно не уклоняется от воздействия церкви. Г. Розанов, желая показать равноценность церковного и внецерковного брака, сравнивает первый с золотой монетой, лежащей в святой деснице, а второй – с такою же монетой, валяющейся на мостовой: обе имеют одинаковую ценность. Я бы употребил другое сравнение. Я сравнил бы психофизическую организацию каждого отдельного человека с зернышком (семенем) какого-либо дерева. Допустим, что зернышко, само по себе здоровое, не червивое, вы посадите в неблагоприятную почву, да и позабудете про него, предоставив его собственным силам. При таких условиях из зернышка вырастет хилое, кривое деревцо, слишком восприимчивое к воздействию вредных микроорганизмов. Посадите то же самое зернышко в сродную ему почву, поливайте его, охраняйте от вредных насекомых, откройте к нему доступ тепла и света – и из него вырастет здоровое, крепкое, устойчивое дерево, которое не сломится под напором бури и не поддастся разъедающему воздействию микроорганизмов. Благоприятная атмосфера для нормального развития человеческой природы – в церкви, неблагоприятная – вне ее. Правда, много хорошего есть и за пределами церкви, но в ее недрах это хорошее не только не погибло, но достигло бы своего высшего расцвета. Напрасно думает г. Розанов, что церковная атмосфера насыщена одною горечью. То правда, что много тревоги в отчаянном крике: спасите! погибаю! Но ведь этот крик чаще слышится за стенами церкви или у ее порога. Как только раздается такой крик – церковь спешит к погибающему на помощь, и сколько бывает самой высокой, чистой радости, если удастся спасти погибающего! Вспомним и то, что тот же апостол, который с душевною болью воскликнул «бедный я человек!» писал своим возлюбленным филиппийцам: «Радуйтесь всегда о Господе, и паки року – радуйтесь!» – что стены православного храма оглашаются не только покаянным «Согрешихом, беззаконновахом», но и ликующим «Христос воскресе!» Да возьмите, наконец, самый чин венчания: от начала до конца он проникнут бодрым и светлым настроением. Сколько света и тепла прежде всего в евангельском отрывке о браке в Кане Галилейской, который читается при венчании. Своим присутствием на брачном торжестве Христос освятил наши земные радости – только бы они не заключали в себе нравственной грязи. Но ведь последнего рода наслаждения не столько ободряют, сколько опьяняют человека. В этом ли заключается бодрое, здоровое веселье?! Г. Розанову представляется особенно привлекательным положение ребенка, который беззаботно плещется на отмели материка. Разумеется, suum cuique (всякому свое); однако, рассуждая беспристрастно, едва ли можно возводить в идеал беззаботную радость ребенка. Правда, он не чувствует потребности кричать: спасите! погибаю! но это его вовсе не застраховывает ни от горького плача, ни от ранней гибели: стоит начаться прибою морских волн – и конец его едва распустившейся жизни! Положение взрослого на прочном, хорошо оснащенном корабле гораздо надежнее. Конечно, радость взрослого человека сдержаннее, нежели радость ребенка, но зато содержательнее, прочнее и глубже. Церковь – прочный, хорошо оснащенный корабль, на котором правда порою льются слезы, но зато бывают и прочные радости.

Что же? – спросят единомышленники г. Розанова, – неужели только в церкви возможен истинный брак? С церковной точки зрения, на этот вопрос не может быть иного ответа, кроме положительного: да, истинный брак возможен только в церкви, но это не значит ни того, что за пределами церкви в области брачных отношений нет ничего хорошего, ни того, что все браки, заключенные с благословения церкви, по тому самому суть уже вполне нормальные браки. К сожалению, на деле не так, и это понятно. Оставляя в стороне испорченность человеческой природы вообще, что отражается и на характере брачных отношений, в настоящий раз, для объяснения только что отмеченного печального явления, укажем на то, что ведь далеко не все лица, числящиеся в составе церкви и даже выполняющие ее обряды, на самом деле дышат церковной атмосферой: иное дело числиться, иное дело быть сыном церкви. Лица, состоящие в церкви в силу глубокого и искреннего убеждения о ее необходимости и святости, не могут не чувствовать потребности в благословении, назидании и молитве церкви при таком важном жизненном шаге, как вступление в брак. Естественно, что церковное венчание оставляет неизгладимый след в их жизни. Иное дело – лица, в силу тех или других условий лишь числящиеся в церкви: если они и прибегают к церковному венчанию, то это для того, чтобы сообщить своему брачному сожитию характер общественной благопристойности или юридической правомерности (дело в том, что наша государственная власть признает брак юридически законным лишь под условием церковного венчания). И если бы вскрыть психологию подобных браков, то в них вы найдете что угодно, но только не живое и искреннее убеждение в необходимости церковного благословения и церковных молитв. Хорошо еще, если в самый момент венчания сквозь ледяную кору религиозного индифферентизма пробьется луч веры и скажется слезою теплой молитвы. К счастью, это иногда бывает, но нередко венчание оказывается для брачующихся лишь одной формальностью. А между тем, по непререкаемому апостольскому слову, «все, что не по вере, – все, что не истекает из глубокого внутреннего убеждения, – есть грех» (Рим.14:23). Отсюда следует, что приступать к церковному венчанию без искреннего убеждения в глубоком значении этого священнодействия – это значит профанировать самое священнодействие. К сожалению, общественно-юридические условия нашей жизни таковы, что подобная профанация совершается сплошь да рядом. Немудрено, что при таких условиях и в священнике, обязанном венчать тех лиц, к повенчанию которых «не встречается» формальных препятствий канонически-юридического характера, вступающие в брак ищут не столько доброго пастыря (наставника и молитвенника), сколько снисходительного нотариуса, который бы не был особенно придирчив при исследовании документов, удостоверяющих отсутствие формальных препятствий к повенчанию брака. Немудрено, что теперь, когда самое венчание стало для многих одной формальностью, указание церкви, требующее, чтобы священник предварял венчание разъяснением христианского взгляда на брак, остается в большинстве случаев мертвой буквой. Разумеется, священники прежде всего, и более всего чувствуют всю ненормальность такого положения дела. Нужно ли удивляться, что при таких условиях многие браки оказываются церковными только по имени?!..

П. Кудрявцев

Одновременно с препобеждением в себе греха, христианин утверждается в богоугодной жизни и неуклонном следовании заповедям Христовым. В основе христианских добродетелей лежит любовь к Богу, как к Творцу, Искупителю, и Промыслителю вселенной – сопровождающаяся другими, находящимися в связи с нею добродетелями: самоотвержением, смирением, и любовью к ближним.

Христианская вера, поучает святитель Феогност, есть величайшее для нас сокровище, и мы должны дорожить ею больше всего на свете. Мы должны употреблять все, зависящие от нас меры, к тому, чтобы усвоить ее своему духу, который она способна переродить, сделать чистым и святым, и дать через то нам право на наследие царства небесного. Пусть любовь к Господу проникает и одушевляет все наши мысли, чувства, и желания. Святая печать теплой любви к Господу пусть лежит на всех наших делах. Наоборот, все, что противно учению Христа, пусть не находит места в нашей душе. «Вещания, внушения, и правила св. веры, преподанной нам Иисусом Христом, должны более и более проникать в наши убеждения, в наши расположения, в наши действия, и в наши отношения к ближним. Надобно, чтобы мы, как веруем, так располагали себя, так поступали и жили. Тогда, и только тогда, мы будем иметь истинную веру, которая оправдывает и спасает человека, и которою Сам Христос вселяется в сердца наши. Только тогда вера в нас будет живою действенною силою жизни и перестанет состоять в одном холодном и мертвом знании о Боге и Его заповедях» (Нед. по Воздв. с. 29). Если у нас в сердце не будет гореть пламени истинной любви к Господу, тогда даже и добрые наши дела «не будут иметь надлежащей цены в очах Божиих, потому что они будут совершаемы нами не для Господа, не ради Его славы, а для нас самих, для удовлетворения нашему самолюбию, хотя, быть может, и весьма тонкому» (там же, с. 30). Постараемся же, призывает владыка, глубже принять своим духом спасительное учение Христова и сердцем увериться в его истинности и божественности, дабы тем тверже и ревностнее следовать в жизни истинам, правилам, и внушениям Христовой веры (Нед. вс. св. с. 76).

Воспринятое в глубину души христианское учение, перерождает человека: оно обуздывает греховные и пагубные стремления его природы и сообщает правильное течение всей духовной жизни человека, заставляя его располагать собою сообразно с указаниями благой и всесовершенной воли Божией. Говорят, что руководство в жизни учением Христовым стесняет свободу человека, так как препятствует человеку делать то, что он сам хотел бы, и заставляет исполнять то, к чему он не чувствует влечения… Но, когда так говорят, то очевидно смешивают свободу с произволом. Быть свободным, не значит делать все, что вздумается, не подчиняясь никаким авторитетам. Бог – существо свободное. А в чем состоит свобода Божия? – в том, что «Господь в Своих стремлениях и действиях не зависит ни от какого принуждения внешнего или внутреннего; и все стремления и действия Его, не зависящие ни от какого принуждения внешнего или внутреннего, бесконечно святы и праведны». Сообразно с этим, и свобода человеческая должна иметь задачею то, чтобы человек стремился в жизни к одному доброму, святому, и праведному, стремился не по какому-нибудь принуждению, будь то принуждение внешнее, стороннее, не зависящее от человека, или внутреннее – в виде его страстей и дурных привычек, но по глубокому и искреннему сознанию превосходства добра пред злом, и по любви к добру, а главным образом – по любви к источнику добра – Богу. Как христиане, мы действительно обязываемся следовать указаниям, внушениям, и заповедям Божиим. Но это и естественно. Вспомним, что мы – существа ограниченные, падшие, и поврежденные грехом; мы не можем сами, без указаний свыше, точно определить: елика суть истинна, елика честна, елика праведна, елика пречиста (Флп.4:8), и если бы мы остались без руководства в своей духовной жизни, то более избирали бы по естественным влечениям своего сердца греховное и преступное, вместо святого и праведного. Таким образом, последование воле Божией не стесняет свободу человека, но только дает ей нормальное направление. «Добрый, верующий христианин, – говорит владыка Феогност, – исполняет заповеди Божии не по какому-либо принуждению, а именно потому, что он разумно и глубоко сознает превосходство и спасительность заповедей Божиих, и преисполнен крепкой и спасительной любви, к давшему заповеди, Господу» (Нед. о блудном сыне, с. 3–4).

Усвоенное сердцем, учение Христово пленяет ум человека в послушание веры. Если вообще познание истины дается человеку с большим трудом, а тяжкий путь отыскания истины учит человека скромности и ведет к признанию ограниченности и слабости его ума, – то понятно, что когда человеческий ум вступает в священную область истин веры Христовой, то он прежде всего должен помнить, как со страхом и трепетом следует ему вступать сюда. Ведь не человек открыл миру истины веры: «Сам великого совета Ангел, Сам воплощенный Господь возвестил нам истины и правила веры, исповедуемой нами, и запечатлел их Своею кровию, пролитою Им среди невыразимых страданий, за наши грехи. Сам бесконечный и всесовершенный Дух истины – Утешитель благий раскрыл их нам чрез апостолов и раскрывает чрез св. Церковь, утверждая их знамениями и чудесами. Удобно ли, и уместно ли уму человеческому, ограниченному, слабому, и поврежденному грехом взиматься на разум Божий, и по своим началам, соображениям, и убеждениям, которые весьма часто бывают неверны, судить об истинах и правилах веры – этих произведениях ума Божественного?» (В день памяти св. муч. Авраамия, с. 69–70). Учение св. Церкви – вот руководство для человеческого ума в его стремлениях постигнуть истины Христовой веры: оно дает человеку возможность приблизить их к своему пониманию настолько, насколько это возможно.

Пленяя ум человека в послушание веры, Христово учение требует также от человека подчинения его порочной и самолюбивой воли – всесовершенной и святой воле Божией. Воспитанная в послушании воле Божией, воля человеческая научается сама свободно избирать благое и предпочитать его лукавому. Аще кто хощет по мне ити, говорит Христос Спаситель, да отвержется себе. Заповедь о самоотвержении – первая, с соблюдения которой начинается правильное воспитание человеческой воли. Напрасно думают, что эта заповедь противна нашей природе, и как будто искажает ее. Нет, она не только не противна нашей природе, но даже «существенно требуется настоящим состоянием нашей природы. После того, как первый человек согрешил, и грех его перешел ко всем нам – потомкам его, природа наша так сказать раздвоилась – разделилась на две части. С одной стороны, осталось в нас добро, именно: сохранились в уме нашем порывы к небу и Богу, в нашем сердце – жажда благ духовных – небесных, и в нашей воле – стремление к добродетелям. С другой стороны, воцарившаяся в нас наклонность ко греху привнесла в нас нечистые мысли, чувствования и желания, пристрастие к земному и чувственному, греховные расположения, похоти и страсти. Что же? Ужели можно предоставлять всем этим плевелам свободно расти на ниве нашей души и заглушать оставшиеся в ней семена добра? Ужели можно попускать, чтобы зло, превзошедши в нашу добрую природу, и совершенно чуждое богоподобному нашему духу, усиливалось и возрастало в нас? Нет, собственная совесть наша всегда скажет нам, что наш священный долг искоренять в себе всякое зло. Нельзя отвергать, что оставлять без удовлетворения чувственные расположения, похоти и страсти тяжело бывает для нас; напротив, удовлетворение им приятно для нашей чувственной природы, что вообще грех имеет временную сладость. Но что это за сладость? Это сладость яда, который, принеся нам минутное удовольствие, медленно, но сильно отравляет нашу душу и приближает ее к смерти духовной. Чтобы мы ни на минуту не колебались искоренением в себе всего нечистого и греховного – Господь предложил нам заповедь о самоотвержении. Эта заповедь прежде всего и требует от нас, чтобы мы старались подавлять и искоренять в себе нечистые мысли, чувствования и желания, пристрастие к чувственному и земному, греховные расположения, похоти и страсти (3 нед. в. поста, с. 20–21).

Отвергаясь себя, христианин должен заботиться о том, чтобы его подвиг самоотвержения был разумен. А между тем, некоторые простирают подвиг самоотвержения до того, что не щадят своего здоровья и чуждаются всех житейских радостей. Они забывают, что здоровье – драгоценнейший дар Божий, и что в чистых житейских радостях нет ничего предосудительного. Не изнурения здоровья, и не отречения от радостей житейских требует заповедь Христа. «В ней дело идет совсем о другом, именно: о торжестве в нас духа над плотью, добра над злом. Она направлена к тому, чтобы очищать душу нашу от всего греховного и дать возможность укореняться и возрастать в нас всякому добру» (Там же, с. 23). Великие духовные плоды зреют в душе христианина, научившегося отвергать себя по заповеди Христа Спасителя. Душа христианина становится тогда плодоносною духовною нивою, на которой, как выражается владыка Феогност, могут удобно возрастать всякие семена благочестия. «Семя слова Божия – производит плод сторицею (Лк.8:8). Плоды духовные – смирение, кротость, терпение, великодушие бывают непременными спутниками самоотвержения. Никто из людей столько не способен бывает на разные подвиги и жертвы во славу Божию, и благо ближних, как христианин, отвергающийся самого себя. В нем теряет свою силу самолюбие, и господствует крепкая как смерть любовь. Воодушевляемый ею, он не остановится ни пред каким подвигом, ни пред какою жертвою во славу Божию и благо ближних» (Там же, с. 23–24).

Ни об одной кажется христианской добродетели не любил так много и так убедительно говорить, в Бозе почивший святитель Феогност, как о христианском смирении. В нем он видел одно из главных условий духовного преуспеяния христианина и наглядное свидетельство усвоения христианином спасительной Христовой веры. Горячо восстает владыка Феогност против самолюбия, гордости, и тщеславия, которыми так заражен в большей или меньшей степени каждый из нас. Эти пороки, по взгляду владыки, наиболее препятствуют духовному развитию человека и удаляют его от спасения. Напротив, смирение приближает нас к Христу, ведет к укреплению в нашей душе всех других христианских добродетелей, и привлекает к нам милость и благоволение Божие. В смирении человека – истинный дух веры Христовой. «Питать самолюбие, – поучает владыка Феогност, – гордиться и тщеславиться своими силами и достоинствами – значит располагать себя и поступать вопреки духу веры Христовой, которая требует от нас смирения и заповедует нам по внутренним свойствам и расположениям быть подобными кротким простосердечным младенцам. Начальник нашей веры и совершитель Иисус Христос, себе умалив, зрак раба приим, послушлив быв до смерти, смерти же крестныя (Флп.2:7–8), прежде других своих благочестивых последователей ублажает нищих духом (Мф.5:3), то есть смиренных, глубоко сознающих бедность, недостатки и немощи своего духа, и научает, что если мы не будем отличаться кротостью и смирением, то не удостоимся царствия небесного (Мф.4:3)» (Нед. 19 по Пятид. в ц. Владим. д. семин.).

Сила Божия в немощи совершается, это значит, что благодать Божия, укрепляющая и утверждающая нас в истинном добре, может быть ниспослана нам лишь при условии смиренного признания наших немощей и искреннего сознания в том, что собственными силами, без помощи Божией, мы не можем сотворить ни одного доброго дела, угодного Богу. Смирение – начальная добродетель христианская; она настолько важна, что без нее немыслимо представить истинного христианина. Христианин непременно должен быть смирен сердцем. Если в нем нет смирения, то это значит, что он еще не начал как должно работать над усовершенствованием своего духа и далек от спасения. Он начнет эту трудную работу самоусовершенствования тогда, когда всею душою почувствует нищету собственного духа, признает все свои недостатки и убедится, что, то добро, которое он до сих пор делал, имело подкладкой не желание угодить Богу, а удовлетворить своему весьма тонкому самолюбию.

Призывая всех к смирению пред Богом, святитель Феогност особенно обращает свою проповедь о смирении к воспитанникам духовно-учебных заведений, будущим пастырям церкви и носителям нравственного христианского идеала. «Если кому, – говорит он, – то вам, возлюбленные чада о Господе, духовные юноши, надобно избегать самомнения и питать в себе глубокое сознание ваших немощей, слабостей, и недостатков, и для этого как можно чаще вникать в себя, испытывать себя при свете закона Божия и вашей совести. Ваше призвание быть пастырями Церкви. Как пастыреначальник наш Иисус Христос был кроток и смирен сердцем, так и все служители Его, все пастыри церкви должны отличаться смирением. Смирение есть самое существенное и необходимое свойство всякого истинного и доброго пастыря церкви. Между тем, эта высокая христианская добродетель, как и все другие добродетели, не рождается в душе человека вдруг, а приобретается постепенно – мало-помалу. Нужно долго человеку наблюдать за расположениями своими, обуздывать свои стремления и умерять свои желания, чтобы воспитать смирение в своей душе, получившей в наследие от прародителей наклонность к гордости. Старайтесь же теперь, во время вашего воспитания, приобретать смирение, научайтесь ему искренним и глубоким сознанием слабостей, немощей и недостатков ваших. Что посеете теперь во время юности, то пожнете в лета мужества. Сейте же теперь в душе вашей семена смирения, чтобы эти семена в зрелом вашем возрасте, когда Бог удостоит вас быть пастырями церкви, возросли в благодатное древо добродетели» (Нед. 19 по Пятид. в ц. Влад. д. сем. с. 98–99).

Положение православной церкви в настоящие дни таково, что руководителям ее членов – пастырям, нужно обладать особенным величием христианского духа. Почти накануне своей кончины, вот что говорил святитель Феогност новохиротонисанному епископу Чигиринскому Платону при вручении ему архипастырского жезла: «Ты видишь, как распространяется теперь неверие, как растлеваются и расхищаются православные души, и как умножается число врагов Божиих. Надо нам действовать, боголюбезный епископ, надо нам не щадить себя для спасения многих, надо нам неверие побеждать верою, ересь вразумлять правомыслием, злобу уничтожать добросердечием...»

В устах владыки Феогноста, добросердечие не означает того поверхностного «чувства любви к ближним», о котором теперь так много всюду говорят, но указывает на то глубокое деятельное чувство христианского братолюбия, которое по выражению владыки «питается» смирением и терпением христианским (Нед. мясопуст., с. 11).

Высока цена христианского смирения в очах Божиих, и не к тому ли направлены все действия спасительного Промысла Божия по отношению к людям, чтобы научить их смирению? Вот Господь посещает нас скорбями и несчастиями. Тяжело терпеть эти скорби, а особенно тяжело «во дни бедствий сознавать себя оставленными милосердием Божиим. Но тогда-то, – говорит владыка Феогност, – человек и может ясно понять всю свою слабость, все свое бессилие, тогда-то он и может глубоко смириться и крепко-крепко задуматься о необходимости исправления» (Нед. 17 по Пятид., с. 33). Что можно усмотреть в жизни каждого, как не проявления, то милующей, то смиряющей человека десницы Божией? Посмотрите, – говорит владыка, – на дни нашей жизни. Как они разнообразны и не похожи друг на друга! Один день приносит нам радость, другой – печаль. В одно время нам легко бывает исполнять дело нашего звания, в другое – тяжело. Подобные перемены могут быть замечаемы и в духовной жизни христиан. Иногда христианина преизобильно посещает благодать Божия. Тогда с особенною силою воспламеняются в нем любовь к Богу и ревность о спасении. При осенении божественной благодати, и под влиянием любви к Богу и ревности о спасении, подвиги благочестия бывают для него не только легкими, но и сладостными. Но бывают времена, когда благодать Божия, по непостижимым для нас целям, как бы оставляет христианина и предоставляет его самому себе. Тогда он испытывает всю тяжесть борьбы с грехом, чувствует трудность подвигов благочестия, внутренний мир оставляет его, вместо него тяжкое томление снедает сердце его» (Нед. о Фоме, с. 65). Если в дни милостивого посещения Божия мы благодарным сердцем хвалим и славословим Его святое имя, то что делать в эти несчастные дни грозного посещения Божия, когда Господь начинает смирять нас? Не переставай и тогда, – внушает христианину святитель Феогност, – питать в себе благочестивые расположения, продолжай верою и любовью стремиться к Господу, и для благоугождения Ему не останавливайся ни пред какими подвигами благочестия, как бы трудны они ни были (там же, с. 65–66). В эти дни, когда благодать Божия оставляет христианина его собственным, ничтожным силам, он должен особенно усердно взывать ко Господу о помиловании и просить Бога о возвращении Его милости к нему, грешному человеку. Молись, христианин, Господу с верою, надеждою, и любовью, когда Он по-видимому даже не внимает твоей молитве и отказывает тебе в Своем милосердии, сознавай глубоко, что ты недостоин милостей Божиих, и что Господь справедливо отказывает тебе в них; но в то же время, как жена Хананеянка, с дерзновением приступай ко Господу, молись Ему неотступно, и твердо веруй, что неотступная твоя молитва наконец будет услышана Господом, и Он ниспошлет тебе блага, необходимые для тебя⁵. Блажен тот христианин, который не забывает Бога в тяжелые для себя дни. Он – не видя верует, т. е. он стремится к Богу верою и любовию, хотя и не видит силы Божией, обитающей в нем и помогающей ему» (Нед. о Фоме, с. 66).

Завершение всех христианских добродетелей, по учению владыки Феогноста, есть любовь к ближним. Все признают великое значение этой добродетели в отношениях людей, и кажется нет ничего легче, как любить себе подобных. Но легкость добродетели любви – только кажущаяся. То не служит доказательством присутствия в нас истинной христианской любви, когда мы так хорошо иногда рассуждаем о ней и со словами любви обращаемся к ближним. Любовь на словах не имеет цены пред Господом, и не ее требует от нас Господь. Он требует от нас той любви, которая выражается в христиански добрых делах, совершаемых без всяких корыстных целей, во исполнение лишь заповеди Божией. Эта любовь рождается от веры в Бога, Который есть Сам Любовь и податель любви в сердце человеку; она одушевляется Божественною любовью, а питается в человеке его самоотвержением, смирением, и терпением. Ясно, что любовь к ближним, этот «первый и главный плод веры Христовой», зреет в душе христианина постепенно, находясь в связи с общим его нравственным усовершенствованием, и тем угоднее становится Богу, чем нравственно выше поднимается человек. Не удивительно отсюда, что, как говорится в евангелии, на последнем страшном суде, делам любви к ближним небесный и Божественный Судия окажет предпочтение сравнительно со всеми другими добродетелями, обратит на них преимущественное внимание, и по ним будет судить нас (В нед. мясоп., с. 10–11) ...

Итак, в борьбе со грехом и в трудных подвигах самоусовершенствования проходит вся жизнь христианина. На земле у него нет пребывающего града, так как здесь он только странник и временный пришлец. Его настоящее жительство на небе. К небу обращены все его чаяния и надежды. Там разгадка цели земной жизни человека, и там награда всех его земных трудов. Что же ожидает в небесном царстве доброго христианина? – Там его ожидает такая вечно блаженная радость жизни в союзе со Христом, которую теперь лишь в самой незначительной степени мы можем предощутить. Как сильно радуются дети, когда увидят родителей после долгой разлуки с ними, так, но в несравненно большей степени, возрадуются, когда «узрят Господа и Спасителя нашего люди, благочестиво жившие на земле, прилеплявшиеся к Нему верою и любовию, алкавшие и жаждавшие правды Его, благопокорно несшие спасительное иго Его», и не будет конца их радости и восторгу (в нед. мясоп., с. 7–8) ...

Вот проповедь, с которою обращается к своим духовным чадам, в Бозе почивший святитель киевский Феогност. Указывая в «спасении» последнюю цель человеческой жизни, он призывает нас к упорной борьбе с грехом и к укреплению в добродетелях самоотвержения, смирения, любви. Эта святая проповедь тем драгоценнее для нас, что ею владыка Феогност сам руководился целую жизнь и в своем образе представил полное воплощение тех добродетелей, о которых учил. Его слово оказалось нераздельным от его жизни…

Да упокоит Господь чистую, смиренную, кроткую, любящую душу святителя Феогноста в блаженном и небесном царстве, к которому его душа всегда так пламенно стремилась, и да помилует Господь молитвами праведного святителя всех духовных чад его!

Н. Пальмов

В журнале «Руководство для сельских пастырей» идет ряд статей под заглавием: «Русское духовенство в Галиции». В этих статьях очень много поучительного для нашего русского духовенства – для нас, пастырей церкви русской. Например, там в одном месте (№ 10 этого года стр. 273), говорится следующее. «Нынешний митрополит Андрей Шептицкий, по-видимому намерен обратить самое серьезное внимание на преподавание Закона Божия русским детям в низших и средних школах. В своем послании по поводу вступления на митрополию, он обращается ко всем вообще катихитам народных школ с такими словами: буду домогаться хорошей катехизации детей. Не будет в моих глазах хорошим священником тот, в селе которого дети не будут знать катехизиса. Катехизация – есть первая и самая важная обязанность пастыря. Кто не исполняет ее, того вполне можно упрекнуть в совершенно бессовестном отношении к своему пастырскому долгу. Наоборот, кто заботится о школьной молодежи и воспитывает из нее хороших христиан, тот заслуживает глубокой признательности».

Прекрасные и поучительные слова! Эти слова должны служить девизом для деятельности пастырей и нашей церкви! Горе наше, что мы не все усвоили совершенно, что катехизация есть первая и самая важная обязанность наша.

Мы сочли нужным обратить внимание собратьев-иереев на вышеозначенные слова митрополита Шептицкого потому, что может быть иные читатели «Р. для С. П.» не прочли этой статьи: «Русское духовенство в Галиции», а часто бывает и так, что и прочтешь, но не обратишь внимания на прочитанное, особенно, когда приходится читать много.

Если в Галиции, где просвещение более распространено в народе, начальство начало так строго требовать, чтобы духовенство серьезно занялось религиозным просвещением народа, то что сказать о необходимости религиозного просвещения нашего народа, мало, или вовсе неграмотного, преданного разнообразным суевериям, мало знающего свою религию?

В статьях «Русское духовенство в Галиции» говорилось, что галицкие священники хорошие проповедники, что они почти всегда говорят поучения не по книгам, а живою речью, импровизацией, что там требуется в два года проходить с прихожанами катехизис.

Если для таких священников начальство нашло нужным сделать (такое) строгое напоминание об усиленном преподавании катехизиса, что же нужно сказать о нас грешных, русских иереях? Ведь у нас редко слышно живое слово – устная проповедь, особенно в селах; а большею частью читаются поучения по книгам, а также, редко где произносятся катехизические поучения.

Нам – русским иереям нужно поучиться у галицких собратьев говорить поучения не по книгам, а живою речью. При чтении поучений, личность проповедника как бы отсутствует, а проповедует другой, кто писал поучение, даже и не он, а бездушная книга. Самая божественная книга – Евангелие – не производит теперь такого впечатления, какое производило живое слово Спасителя нашего, Иисуса Христа.

Мы обыкновенно говорим иначе, чем пишем: в писанном слове бывает много придаточных предложений, от того разговорную речь, или вернее устную, нам легче слышать и усвоить, чем книжную, для последнего нужно особенное внимание, особенная сосредоточенность. Если уже мы, люди интеллигентные, испытываем затруднение в слушании и усвоении читаемого, то что же сказать о наших слушателях – простом народе, язык которого очень далек от языка книжного?

У нас часто слышатся такие слова, как впечатление, влияние и т. п., которые вовсе не понятны народу.

Мы уже не говорим о том, что часто предлагаются народу такие поучения, которые вовсе не понятны для простых слушателей и особенно, если еще прочитываются невнятно и тихо. При составлении поучений для народа, нам нужно обратить внимание на удобопонятность их. Здесь нужно сказать: богослужение наше отправляется на непонятном славянском языке, а тут еще и поучения больше читаются, чем говорятся и выходит, что дело религиозного просвещения нашего народа не подвигается, как бы следовало тому быть. Благо, что хоть школы, да внебогослужебные собеседования много способствуют делу религиозного просвещения наших прихожан. Конечно, настанет время, когда и у нас не будут читаться поучения, а говориться. Дай Бог, чтобы скорее настало это время! Порядочно мы поотстали в этом деле, нужно поспешить, чтобы вовсе не отстать!

Еще нам, иереям русской церкви, нужно поучиться у галицких собратий устройству всеобщего пения в церквах и на собеседованиях. Там дело это хорошо поставлено; прихожане усерднее при всеобщем пении молятся Богу, и тем достигается вернее и полнее цель общественного богослужения. Нам лично приходилось наблюдать такие факты. Стоит прихожанин подле клироса и тихо подпевает, прихожанин этот не всегда бывал в церкви. Ему предложено становиться на клиросе и петь, когда не поют певчие. Тот становится на клиросе, сперва подпевает, а потом поет и уже так привязывается к богослужению, что почти никогда не пропускает службы, его тянет в церковь, где он уже не только зритель и слушатель, но участник в богослужении. Если бы, все-то прихожане пели, как это было бы хорошо! Тогда в церкви было бы больше молящихся, и эти последние с большею бы пользою для себя посещали богослужение. Да, надобно вводить всеобщее пение, это дело важное!

Поучительно также для нас, иереев, обращение Галицкого митрополита о сближении с народом: «мы, всечестные отцы, должны во всем сблизиться с народом, должны любовью, снисходительностью, и самоотвержением уничтожить ту пропасть, которая по причине различного социального положения могла отделять священника от народа». (№ 44 Р. для С. II. 1902 г. стр. 258).

К сожалению, нужно сказать, что и у нас есть эта пропасть между народом и духовенством, и пропасть эта не уменьшается, а увеличивается. Мы знаем, что старые священники, т. е. священники прежних времен, были ближе к народу, они сами занимались сельским хозяйством, бывали на обедах у прихожан и т. п. Теперь же большинство священников живет по-барски, лично само не занимается хозяйством, когда сойдется с крестьянами, не знает, о чем говорить. Недавно в доме у земского начальника зашел разговор про одного священника, удаленного за нетрезвость из соседнего села. Многие осуждали этого священника и приводили нежелательные случаи из его жизни. Тогда земский начальник сказал: «подождите, господа, осуждать и поносить о. П. Нужно вам сказать, что прихожане очень жалеют о нем, потому что о. П., хотя и пил, но мало брал за требы, а главное – был доступен: к нему, говорили мужики, бывало, идешь, как к своему брату». Тут же был рассказан другой факт. «Шли мы, – говорил один из гостей, – в дом одного священника, за нами шел крестьянин; он очень волновался и часто вздыхал. На наш вопрос: почему он вздыхает? тот отвечал, что когда-то ходил батюшка по приходу, а у меня нечего было дать – я и не дал. Пришлось, что и в другой раз повторилась та же история. А батюшка всегда записывает, когда, кто, чего не додаст и после очень пробирает, когда случится треба. А мне вот нужно идти к нему по делу. Боюсь. Нужно сказать, – добавил рассказчик, – священник тот совершенно трезвый человек».

Прекрасно наставление митрополита Шептицкого и следующее: «Старайтесь жить, – говорил он, – скромно, ибо нам нужны гроши. Мы должны уменьшать свои издержки ad minimum, и всякий сбереженный грош наш мог бы пойти на различные благотворительные учреждения». Здесь, должно быть митрополит больше имеет в виду церковные суммы. «Мне, то неприятно бывает, если священник принимает меня в своем доме с большими издержками. Я того не желаю, напротив, я предпочитаю 2–3-часовое время обеда употребить на то, чтобы поговорить в семейном кругу священника и подробно узнать его обыденную жизнь. Тот воз, на котором сами ездите, вышлите и за мною, те блюда, которые кушаете сами, подавайте и мне, и я тем буду несказанно доволен» …

К сожалению, и у нас простота жизни наших отцов и дедов отходит в область преданий. Нам нужно других учить этой простоте, а мы сами часто не имеем ее.

Да, большое спасибо автору за поучительные статьи: «Русское духовенство в Галиции».

Свящ. В. Д.

Сельское духовенство Царским словом призывается ныне к усилению своего общественного служения. В Высочайшем манифесте 26 февраля сего года, Государю Императору благоугодно было признать неотложною назревшею нуждою «продолжение деятельного проведения в жизнь мероприятий, направленных к улучшению имущественного положения православного сельского духовенства, усугубляя плодотворное участие священнослужителей в духовной и общественной жизни их паствы».

Таким образом, «усугубление плодотворного участия священнослужителей в духовной и общественной жизни их паствы» поставляется в тесную связь с «улучшением имущественного положения нашего сельского духовенства» и признается назревшею государственною нуждою, к удовлетворению которой, с непреклонною решимостью и незамедлительно, призываются нашим Монархом все исполнители Его воли, Его правительства.

Такое решение нашего правительства заслуживает самого глубокого внимания к себе со стороны нашего сельского духовенства. Правительство, еще так недавно осчастливившее наше духовенство улучшением участи престарелых членов его, а также вдов и сирот его, путем издания весьма благодетельного положения о пенсиях духовенству, теперь решается «продолжать деятельное проведение в жизнь мероприятий, направленных к улучшению имущественного положения православного сельского духовенства». Само собою разумеется, что правительство наше, и общество, при таких условиях, совершенно в праве ожидать от духовенства «усугубленного плодотворного участия его в духовной и общественной жизни его паствы».

Общественное служение приходского духовенства в России, не есть что-либо чуждое и даже новое для него. Наше приходское, и в частности сельское духовенство, служит своему отечеству и русскому народу уже более 900 лет, со времени введения у нас христианской веры.

Это служение общественное нашего духовенства, разнообразилось, в зависимости от различных потребностей и нужд времени, места, и состояния самого общества. Но всегда это служение было высоко, ответственно, и плодотворно. Только самые закоренелые противники церкви и духовенства могут отрицать великие заслуги русского приходского духовенства пред русским государством и русским народом. Но такая неподкупная свидетельница, как история, всегда может изобличить их.

Что же нам говорит история, эта учительница жизни, об общественном служении русского духовенства?

В самом начале существования нашего государства, после того, как русский народ сделался православно-христианским, у нашего правительства были три главные и неотложные задачи: во 1) распространение христианской веры среди тех частей населения русского государства, которые оставались еще в язычестве; во 2) утверждение и проведение в самосознание и жизнь русского народа, принявшего христианство, новых – христианских начал нравственной жизни, и, наконец, в 3) устроение всей общественно-государственной жизни русского народа по началам православно-христианской религии.

Как видим, везде на первом плане стояли требования религии, и именно православно-христианской веры. И это совершенно понятно. В принятии русским народом, распространении и утверждении среди него, в усвоении им начал православия, заключалось единственное спасение русского народа от поглощения его чуждыми, со всех сторон окружавшими его народами и племенами. Стоит только взглянуть на карту России X–XI вв., чтобы убедиться, какая опасность действительно грозила маленькому русскому государству, со всех сторон окруженному племенами и народами, значительно превосходившими его или численностью, или образованностью, или правильным общественным устройством. Для того, чтобы спасти свой народ от гибели, от поглощения его другими инородными и инославными народами, русское правительство и должно было всеми мерами заботиться о том, чтобы сделать его православно-христианским народом, чтобы утвердить и укрепить в его сознании и жизни начала православно-христианской веры. Об этом старались и над этим трудились лучшие из древнерусских князей, напр., Св. Владимир, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах и мн. др. А главными сотрудниками их в этом деле, исполнителями их намерений и стремлений были лица духовного звания – архипастыри и пастыри.

Духовенство было в то время единственно просвещенным, и потому, передовым классом русского общества. Оно лучше других понимало всю важность просветительной задачи, над осуществлением которой трудились наши князья. Из среды духовенства выходили тогда ближайшие советники князей, руководители этих последних в устроении народной жизни по началам православно-христианской образованности, а также проповедники-публицисты (напр., Св. Иларион, Кирилл Туровский, преп. Феодосий), которые путем проповеди старались располагать народ к принятию и усвоению тех новых мер, какие проводило в жизнь правительство; из его же среды выходили тогда и миссионеры, которые были и первыми проповедниками евангелия, и первыми носителями христианской образованности среди языческой массы русского народа, и живших в соседстве с ним инородцев.

В частности, важную услугу правительству тогда оказывало и наше сельское духовенство. Оно именно было главным и единственным просветителем народной массы, принявшей христианство на первых порах совершенно механически, поверхностно. Заслуга нашего сельского древнерусского духовенства в этом отношении тем более важна и высока, что оно трудилось тогда почти без всякой поддержки и бескорыстно, единственно только по сознанию всей важности дела, к которому оно было призвано.

В наступившее затем время удельной розни, духовенство русское трудилось над умиротворением враждовавших уделов, словом и делом отстаивая идею единства русского народа; во время постигшего русский народ монгольского владычества, духовенство древнерусское ободряло народную массу, поддерживало в нем веру в лучшее будущее и воодушевляло его на борьбу с неверными и освобождение своего отечества от них.

Вслед за освобождением русского государства от татарского ига, начался великий процесс собирания русской земли около Москвы. Заслуги русского духовенства в этом деле были весьма значительны. Духовенство, в лице своих архипастырей и пастырей, сгруппировалось тогда около великокняжеского (впоследствии царского) престола Московского государя и всеми силами начало проводить в сознание народа, утверждать и укреплять в нем мысль о необходимости и великой пользе объединения разрозненной, а потому и ослабленной русской православной земли. Ни один правдивый историк не станет отрицать великого значения деятельности нашего духовенства в истории объединения русского государства, и тесно связанной с этим идеи самодержавной монархии. Стоит только вспомнить деятельность таких лиц, как м. Алексий св., преподобн. Сергий Радонежский, старец Елеазарова монастыря Филофей, и мн. др., чтобы оценить заслуги духовенства в этом деле по достоинству.

Что касается сельского духовенства, то оно, оставаясь, как и прежде единственным просвещенным сословием нашей деревенской Руси, было вместе с тем и единственным руководителем, и учителем массы нашего простого народа, проводившим в ее сознание идеи самодержавной монархии и объединения русской земли.

Ту же самую высокую задачу исполняло наше русское духовенство и в эпоху «смуты» на Руси, и следовавшего за нею восстановления, укрепления, и усиления самодержавного русского государства под управлением первых царей из благословенного Дома Романовых: в лице высших представителей – архипастырей (напр., п. п. Гермогена, Филарета Никитича, Авраамия Палицына и мн. др.) и сельского духовенства оно возбуждало веру, воодушевляло народ, и двигало его на очищение русской земли от врагов, и содействовало объединению всех сил народных под единою державою царя и благословением его духовного отца – патриарха.

Со времени реформы Петра I-го, общественное служение русского духовенства не прекращается и даже не умаляется, а только изменяет свой характер, сообразно общей перемене в отношениях между Церковью и государством в России. Прежде церковь занимала главенствующее положение, и государство находилось под духовным руководством и попечением ее; теперь – наоборот, Церковь православная сама становится под покровительство государства. Подобным образом и духовенство, прежде занимавшее первенствующее положение в русском народе, руководившее наше правительство в деле просвещения русской земли христианством, собирания ее около одного центра, утверждения самодержавной монархии, теперь является в роли более скромной – исполнительного и вспомогательного органа у правительства реформированной России. Но и в это время, т. е. в течении XVIII и XIX вв. заслуги русского духовенства на поприще служения его государству весьма значительны. Все реформы Петра I, Екатерины II, Александра I, и Царя-Освободителя проводились в сознание народа преимущественно и главным образом через посредство нашего духовенства.

Не говорим уже о том общеизвестном факте, что наше духовенство было до XVIII в. единственным, а в течение XVIII и XIX вв. – главным просветителем нашего народа путем проповеди и церковно-народной школы.

В самое последнее время, когда назрела нужда новых преобразований общественной жизни у нас, и в частности реформы нашего села, была высказана мысль, что эти преобразования могут совершиться и привиться к жизни нашего народа только при деятельной помощи духовенства. Царское слово, обращенное недавно ко всему народу, также призывает наше духовенство к деятельному участию в общественной жизни его паствы.

В чем может выразиться это участие, и при каких условиях оно может быть плодотворным, об этом скажем в следующий раз.

Свящ. Ф. Титов

С освобождением крестьян от крепостной зависимости, а в особенности после призвания к существованию церковно-приходской школы, сильно развилась грамотность среди простого народа. В настоящее время, во многих семьях есть уже хоть один грамотный член, а немало уже семей и таких, где почти поголовно все члены грамотные.

С развитием грамотности, как естественное следствие ее, является потребность в чтении книги. Сначала грамотей набрасывается на те книжки, которые служили для него учебниками, читает и перечитывает их, почти наизусть выучивает, а когда это в достаточной степени прискучит, тогда он ищет для себя подходящих книг на стороне. Хорошо, если при школе существует библиотека, тогда она служит центром, подле которого группируется деревенский грамотный люд. Но в большинстве случаев наши школы обладают самыми скудными библиотеками, так что весь наличный состав школьной библиотеки успеет скоро побывать в руках читателей. Куда же после этого обратиться в деревне читателю для удовлетворения своего духовного глада?

Единственное пока средство – и притом средство самое нежелательное – распространение печатного слова среди деревенского люда – это покупка книг на ярмарках и базарах у разносчиков, известных под названием «офеней». Литературный хлам, предлагаемый этими радетелями о народном просвещении, ниже всякой критики. Кому не известны неразборчивый вкус и вредное направление лубочной литературы издателей «Никольского рынка», наводняющего наше отечество такими произведениями, которых никоим образом не следовало бы допускать в обращение среди деревенского люда. Какую пользу, кроме наживы издателям, могут принести разного рода «Леухинские, Манухинские, Губановские» издания? Ровно никакой. А вред происходит громадный. Неразвитой, и не имеющий критического чутья деревенский грамотей, увлекается подобного рода литературой, благо и самая пестрая аляповатая внешность лубочных изданий бьет в глаза и удовлетворяет грубому вкусу толпы. Увлекаясь этой внешностью, большинство неграмотных родителей покупает миллионы подобного рода бесполезных книжек для своих полуграмотных детей. Благодаря подобного рода грубой и вредной литературе, малоразвитый деревенский читатель менее доверчиво относится к книжке, имеющей более приличный внешний вид, так что зачастую полезная книжка может не достигать цели потому только, что она своею внешностью не льстит грубому вкусу серого люда.

Все это ясно говорит в пользу того, что всем радетелям об истинном благе русского народа следует обратить самое серьезное внимание на то, чтобы серый грамотный люд питался здоровою и полезною для него духовной пищей. Поэтому, нужно все меры употребить к тому, чтобы не только как можно шире было поставлено издание полезных книжек для школ и народа, но, чтобы и на способ распространения их было обращено также не меньшее внимание. И если первое не всегда может входить в круг обязанностей приходского духовенства, то, зато последнее должно составлять, так сказать, одну из непременных его нравственных обязанностей. Это понятно само собою. Если настоятелю прихода вверено дело распространения грамоты в духе религиозно-нравственном, то он также обязан следить за тем, чтобы его духовные чада приходили в меру возраста Христова.

Совершенно недостаточно для заведующего школой научить питомца ее читать, писать, и считать, нужно также его надлежащим образом и воспитать, а последнего возможно достигнуть только нравственным воздействием посредством слова, примера, и чтения с хорошим направлением книг. Книга должна развивать не только ум читателя, но также влиять на душу и сердце его. Сколько известно примеров из истории и обыденной жизни, что под влиянием хороших книг воспитывались люди вполне благонамеренные и высокие подвижники веры и благочестия, а дурные книги погубили многих во дни юности их.

Вот почему на пастыре, как блюстителе и охранителе нравственной чистоты пасомых, лежит великая обязанность следить за тем, чтобы грамота не служила орудием падения их, а была бы могучим средством к воспитанию и обновлению ума и сердца читателя. Он должен все средства и меры употреблять к тому, чтобы вселять отвращение в своих духовных детях к книгам бесполезным и даже вредным, и развивать вкус в читателях, располагая их к такой литературе, которая могла бы принести несомненную пользу им. А этого в значительной степени можно достигнуть, при всяком удобном случае уговаривая грамотных покупать хорошие книжки, для чего указывать разницу между книгами, убеждать к выписке газет с хорошим направлением, и духовных журналов, раздавать бесплатно в храме и в школе листки религиозно-нравственного содержания, открывать склады для продажи книг при школах и церквах и т. п.

Но самым могучим средством к достижению намеченной нами цели, может служить открытие в каждом приходе библиотеки и читальни. Последнего рода просветительное учреждение является настоятельно назревшею потребностью. При существовании в каждом приходе библиотеки-читальни (мы разумеем библиотеку бесплатную), деревенскому грамотному люду не будет никакой надобности рыскать по ярмаркам и базарам за покупкой книг и брошюр бесполезных, а зачастую даже и вредных. При всяком свободном времени и удобном случае деревенский грамотей пойдет в свою читальню-библиотеку, где может позаимствовать на дом, или там прочесть газету, а также книжку, вполне доступную ему и по содержанию, и по изложению, и несомненно полезную. При помощи бесплатных приходских библиотек-читален можно с успехом продолжать великое дело духовного просвещения народа, то дело, которое начинается в церковно-приходской школе и должно, необходимо и обязательно должно, продолжаться по выходе из нее целую жизнь. Необходимость библиотек-читален вытекает сама собою из того, что школа и по краткости учебного курса в ней, и по возрасту своих питомцев не может сообщить учащимся всех тех сведений, которые только могут быть достигнуты посредством самообразования и чтения книг по различным отраслям человеческого знания. Открытие поэтому бесплатных приходских библиотек-читален, является делом, идущим навстречу запросам времени и потребностям народного духа. Вот почему все те лица, коим дороги интересы русского народа и кои нравственно обязаны заботиться о благе его, должны воспользоваться удобным случаем для достижения благой цели.

Как же это устроить? Иначе сказать, что необходимо для открытия приходской библиотеки-читальни?

Обыкновенно много тормозов стараются выставить, когда речь зайдет о своевременности и необходимости открытия бесплатных библиотек-читален. Существенными и важными из них, по мнению многих, являются в деревнях и селах: недостаток помещений, средств на обстановку и покупку книг, и отсутствие лиц, которые могли бы этим делом заведовать. Но, как увидим ниже, все эти тормозы не так важны и существенны, чтобы с ними пришлось считаться в столь важном деле, как дело просвещения масс народных, стремящихся к свету истинному, тому свету, который просвещает всякого человека, грядущего в мир.

Для открытия библиотеки-читальни, и для приобретения книг и периодических изданий, прежде всего нужны средства. Но спросим: много ли их на первых порах потребуется? 20–30 рублей – не больше. Неужели так трудно эту сумму собрать в любом приходе? Отчасти из сумм церковных, отчасти из сумм попечительских и по добровольной подписке, при добром желании и усердии лиц, преданных делу, всегда можно собрать такую сумму. А когда явится потребная сумма, нужно позаботиться о помещении для библиотеки. Если не удастся найти специального для этого помещения, то много ли места нужно занять в приходской школе для того, чтобы поставить шкаф с книгами и пользоваться помещением школы в будние дни от 4–8 часов вечера, а по воскресным и праздничным дням в течение целого дня, по выходе из храма? Конечно, библиотека-читальня должна находиться над непосредственным наблюдением местного приходского священника, а его помощниками могут и должны служить псаломщик и учитель.

Когда средства и организация заведывания библиотекою будут таким или иным образом устроены, тогда нужно испросить разрешение подлежащего начальства на открытие библиотеки-читальни. При этом необходимо принять к сведению, что духовные лица и учреждения, открывающие читальни при монастырях, церквах, школах церковно-приходских, школах грамоты и других духовно-учебных и благотворительных учреждениях духовного ведомства испрашивают на это разрешение епархиального архиерея. А если же библиотека будет открыта в другом специальном помещении, тогда нужно обратиться за разрешением к местному губернатору, причем нужно иметь в виду следующее. Лица, желающие открыть бесплатную читальню, при испрашивании надлежащего на то разрешения, должны представить проект устава или правил, определяющих назначение читальни и условия пользования ею, и указать, где именно будет находиться читальня и на какие средства она учреждается. Бесплатные народные читальни могут иметь у себя только те книги и повременные издания, которые одобрены для них ученым комитетом министерства народного просвещения и внесены в особый каталог; книги, указанные духовным ведомством православного исповедания для употребления в церковно-приходских школах и допущенные в церковные библиотеки; все книги и журналы, издаваемые с разрешения духовной цензуры и вообще духовного начальства, за исключением тех, которые будут признаны духовным ведомством непригодными для народных бесплатных читален; книги и журналы, издаваемые правительством, и те светские периодические издания частных лиц, которые, по соглашению с обер-прокурором Св. Синода, будут указаны министерством народного просвещения. К сему считаем нужным добавить, что для каждой читальни, разрешенной к учреждению, прежде открытия оной, лицо, назначенное для ответственного заведывания ею, составляет каталог или список всех имеющихся в читальне книг и журналов, из числа указанных выше. Список этот представляется лицу, коему поручено наблюдение за читальнею, и последним, по проверке, скрепляется по листам и заверяется особою подписью на последнем листе, с указанием числа, месяца, и года подписи. Вот те правила, на основании которых может быть открыта в любом приходе бесплатная библиотека-читальня. Как видно из сказанного, это бесспорно полезное дело не так сложно, трудно, и недоступно по материальным издержкам, как может кому-либо показаться на первых порах.

Свящ. С. Брояковский

Все священные изображения, помещенные в светских журналах и разных газетных приложениях, можно подразделить на три группы.

Первая группа обнимает собой ландшафты и виды с церквами, соборами, и монастырями. Вторая группа представляет собой картины из священной истории и священные изображения Спасителя и Богоматери, как произведения иностранных художников западного типа. Третью группу составляют священные изображения или иконы Спасителя, Богоматери, и святых, как художественные произведения православного характера.

Если первая группа видов с церквами, соборами, и монастырями, как невинный предмет непосредственного эстетического наслаждения и может быть допустима на страницах светских журналов, то того же нельзя сказать относительно помещения на тех же страницах библейских картин и священных изображений, не говоря уже о газетных приложениях. Догматические и исторические несообразности, которыми наполнены произведения религиозного характера иностранных художников, тяготение западных художников к античным пластическим формам, сопровождаемое небрежением и протестом против всех форм церковной жизни, поддерживаемых церковным преданием – нет сомнения, пагубным образом действуют на православный русский народ, напитывая его ум и воображение теми же несообразностями, ослабляя народное чутье к православной иконографии. Это почти то же, что для обучения и воспитания детей предложить им книги с извращенными понятиями, с ложными мнениями, с неправильными толкованиями. А русский православный народ верит чуть не каждой печатной строке. Тут-то и опасность, и гибель.

Помещение же православных икон Спасителя, Богоматери, и святых на страницах журналов, и в газетных, и иных приложениях уже прямо деморализует благоговение и благочестие народной массы.

Между тем, с недавнего времени, особенно в последние два года, широкою неудержимою волною стали наполняться священными изображениями светские журналы и разные газетные приложения мелкой прессы. Дешевый рынок с излишком переполнился ими, и масса приложений со священными изображениями Спасителя, Богоматери, и святых попала в обиход.

Теперь уже не редкость видеть квартиры, где разные приложения со священными изображениями небрежно рассыпаны на полу, по углам, коридорам; ими накрыты бывают банки с варением и другие обиходные предметы; не редкость видеть эти приложения в мелочных лавочках, где приказчики завертывают ими кислую капусту, чернослив, и другие товары. Приложения со священными изображениями Спасителя, Богоматери, и святых служат материалом вместо папиросной бумаги, попадаются на улицах, на дворах и, о ужас! в отхожих местах. Содрогается сердце за будущее… Вот до какого ужаса довели корыстные, коммерческие расчеты разных издателей!

Но этого мало.

Священные изображения в светских журналах, и особенно в разных газетных приложениях, рассыпаны без всякого разбора, без всякого стеснения и стыда, наряду с картинами соблазнительного характера; при этом, с увеличением количества священных изображений в газетных приложениях, пропорционально увеличивается там и число картин бесстыдного характера, картин, которые сами уже по себе деморализуют нравы русского народа и достойны всякого порицания.

Есть и еще вид эксплуатации священных изображений Спасителя, Богоматери, и святых

В некоторых лавках и магазинах с недавнего времени стали продаваться шоколадные бомбы с так называемыми сюрпризами, в числе которых встречаются и священные изображения.

Сейчас под руками у нас имеются из таких сюрпризов брошь, медальон, и маленький крестик. Брошь сделана из простой жести; на лицевой стороне ее приклеена бумажка, на которой изображен Спаситель в терновом венце в красках; медальон из того же материала растворяется на две стороны: на одной стороне образ Казанской Богоматери, а на другой наш почтенный пастырь протоиерей Иоанн Кронштадтский.⁶

Зачем потребовалось предлагать народу в таком виде сюрпризы, как не с целью издевательства над священными изображениями, как не для того, чтобы поселить в сердце русского православного народа небрежение к его священному достоянию. Откуда дует ветер? Не из того ли тлетворного Запада, который принес Церкви Христовой столько вреда?

Пора открыть глаза православному русскому народу и указать ему, как опасно и пагубно обращать в обиход его священное достояние веры и благочестия. Надо спешить, ибо зло продолжает работать с обычною своею интенсивностью…

Необходимо откликнуться духовной журналистике и пастырям Церкви по сему вопросу, и дружно оказать нравственное воздействие на русский православный народ и их непризванных воспитателей, распространить в возможно широких размерах печатные брошюры, в которых выяснить всю опасность и весь вред от переполнения священными изображениями в разных приложениях и сюрпризах, и эти брошюры бесплатно раздавать народу в церквах. (Моск. церк. Вед. 1903 г. № 14).

Свящ. Н. Романский

Я помню себя семилетним мальчиком, когда мой отец, служивший псаломщиком в С-ой губернии, приезжает в один из зимних вечеров домой расстроенный, измученный, в угнетенном состоянии духа, проходив целый день по селу, для сбора хлебом.

– Прошел целую улицу и вот сколько насбирал – когда это я отмучаюсь от этих сборов, – говорил мой отец с горечью, указывая на тощий возик.

Чем мой отец был недоволен – я не понимал. Это было около восьмидесятых годов прошлого столетия, когда были хорошие урожаи, сборы не падали и служили одним из главных источников содержания духовенства. Поступив в училище, я не мог уже часто проверять впечатлений отца, но опять рассказы о тех же сборах восстают в моей памяти. Священником села, где мой отец в то время диаконствовал, был известный протоиерей Ф-в, служивший около 25 лет благочинным. Это был образованный человек, опытный администратор. Прихожане его любили, но он был поставлен в печальную необходимость опять-таки пройтись несколько раз в год с мерой по селу. Дело – обычное, но однажды стало всем известно, что озорник-крестьянин, имевший какие-то с ним личные счеты, вместо подаяния, выхватил у солидного протоиерея мерку из рук и перебросил ее с ругательством через ворота.

Я тогда начинал понимать, чем был недоволен мой отец…

Но вот и я на жизненном самостоятельном пути, проторенном моими дедами и прадедами. На очереди – вопрос о средствах к существованию. «Никогда (я) не буду заниматься этими постыдными сборами», – думал я – еще молодой, полный юношеских грез. Креплюсь год, другой. Обзавожусь семьей. Вижу: сборы составляют половину моих доходов. Содержание скудно. Надо браться за сборы. В одно августовское утро, залитый краской стыда, с горечью на сердце, выхожу я печально с мерой на улицу. Нерешительно подхожу к первому окну с заявлением: «я сбираю новинкой»! Спешно перебегаю от одного окна к другому, возвещая, как бы что-то важное: «я сбираю новинкой»! Скоро я прошел порядок домов, оставив далеко своего возницу. Я не интересовался, выпросили ли хлеб, или нет, мне нужно только было пройти улицу. Это был мой первый выход на сцену печальной жизни духовенства. Далее сборы становятся положительно злобой дня. Нужно идти для сбора летом, осенью, и в другое время года. Между тем, некоторые крестьяне поговаривают: «разве им напасешься хлеба; ведь в семь лукошек хлопают: два священника, два псаломщика, диакон и две просфорни!..» И результаты сборов были налицо. В один из зимних вечеров, приходит ко мне псаломщик и со слезами на глазах рассказывает, как один крестьянин взял у него из рук мерку, покатил ее по двору, и только за то, что напомнил ему, что не давал в прошлый раз хлеба. Не нужно нашему брату обижаться и на то, как какая-нибудь благочестивая старушка подаст вам хлеба со словами: «прими, батюшка, Христа ради!» На опыте пришлось испытать и другого рода сборы – маслом, посконью, и шерстью. Здесь имеется дело уже с одними почти женщинами. И опять – масса тех же унижений, оскорблений; при сборе же шерсти, от бойкой бабы можно услышать и двусмысленные намеки…

Я уже на службе в Сибири и три года отдыхаю душою и телом, избавленный от сборов по селу. Здесь, как напр., в Томской епархии, издавна главным управлением Сибири узаконена руга причтам, которая собирается сельским старостой. Но опять-таки, между причтом и прихожанами происходят нежелательные столкновения: крестьяне ругу платят неисправно и в редких случаях дело обходится без содействия крестьянских начальников.

Нельзя не сказать несколько слов и о другом, главном и более распространенном источнике содержания духовенства – о добровольной плате за требоисправления. Но и здесь редкий причт в силу необходимости обходится без припрашиваний. Рекомендуемая Духовным Начальством выставка в церквах кружек с надписью: «в пользу причта», насколько мне известно, не имеет практического применения. Яркой иллюстрацией к сказанному служит следующий случай, бывший в одном селе Т-ой епархии. Причт, желая сохранить истинно-пастырские отношения с своими пасомыми, решил не брать ни копейки за требоисправления, а вместо этого вывесить кружку, куда каждый клал бы свою лепту по желанию, о чем и оповещены были прихожане. Чрез месяц высыпана была кружка, в которой оказалось несколько копеек, грошей, и солдатских медных пуговиц...

Пришлось причту опять возвратиться к «припрашиванию».

Описанных случаев, на Руси бывает конечно сотни. Чтобы поделиться ими с читающим обществом, нужны целые страницы. Необходимо теперь прийти к заключению, что существующий способ обеспечения духовенства есть отжившее явление, анахронизм. Сборы и «добровольная» плата за требоисправления лежат тяжелым бременем на духовенстве. Они унижают последнее, обезличивают его, уничтожают последнюю связь между пастырем и пасомыми. «Дерут с живого и мертвого, у попа глаза – завидущи» и многие другие выражения достаточно характеризуют взгляд народа на взимание духовенства за труды. Благодаря своей материальной необеспеченности, и потому, гнетущей зависимости от прихожан, духовенство скорее становится на путь порока, который дает повод интеллигенции в современной литературе зло высмеивать его, как, напр., статья «Худая молва» в «Журнале для всех» и др. Ряды духовенства редеют: боязнь «кормления от прихода» заставляет лучшие силы из окончивших духовные семинарии идти на более обеспеченную гражданскую службу, стремиться в университеты и другие высшие учебные заведения.

Свящ. П. Писарев

Храм – есть место собрания верующих для принесения молитв Творцу и Милосердому Богу, для совершения церковной службы и созерцания священнодействия.

В храме невидимо присутствует Сам Господь Бог. Там окружают нас святители. Святость места должна вселить в сердца христиан такое настроение, которое направляет к пламенной и усердной молитве Богу. Когда мы присутствуем в храме Божием при совершении Божественной литургии или другой Божественной службы, не должны ли мы отрешаться от всех суетных мыслей и, по словам молитвы, отложить всякое житейское попечение?

В дни великих праздников, составляющих воспоминание жизни Иисуса Христа и Божией Матери, в храмы стекается множество молящихся. Самый радостный и торжественный день в году для всякого христианина – первый день праздника Пасхи. Господь Своим воскресением вывел людей из тьмы в свет, отвлек от смерти к жизни, от погибели души нашей к вечному спасению.

В пасхальную ночь множество верующих во Христа собираются в храмы Божии, чтобы услышать радостные песнопения о воскресении Христа и духовно воспринять величие торжества из торжеств. Вся предшествующая неделя должна вызывать в нашей душе самые скорбные чувства при тяжелых воспоминаниях о страданиях Спасителя всего мира… Пролитые слезы над Гробом Господним исчезают при радостном восклицании «Христос Воскресе!». Восторг души каждого христианина при пении хора и священнослужителей выражается вовне убежденным возгласом: «Воистину Воскресе!». Церкви тогда переполнены, как истинно верующими, так и теми, вера которых, быть может, часто колеблется под напором современного нам неверия. Всех привлекает в храм и собирает воедино пасхальная церковная служба в чудную ночь торжества Воскресения Христа. Храмы Божии едва могут вместить в себе всех стремящихся к отверстому Гробу Господню. Присутствующие в храмах могут надеяться найти глубокое проникновенное чувство собравшихся молящихся, полное благочиние и спокойное выражение радости ожидаемого Великого праздника.

К искреннему сожалению, при посещении домовых церквей, в особенности «модных», мы видим и слышим в светлую утреню иное, неподобающее отношение к великому моменту. Во всяком общественном собрании чрезмерный шум и громкие разговоры считаются неприличными. Тем более нарушение благочиния и тишины в храме оскорбляет религиозное чувство верующих. А между тем, пред окончанием пасхальной утрени, в момент выхода духовенства из царских врат с крестом и иконами, с приветствием к молящимся: «Христос Воскресе!» в храме возникает обыкновенно значительный шум, препятствующий слушанию церковной службы. Вместо выражения тихой скромной радости, находящиеся в храме, забывая о святости места и продолжающейся службе, громко приветствуют друг друга, шумно ведут беседы и переходят с места на место, отыскивая своих знакомых. Шум в церкви делается так велик, что пение на клиросе и возгласы диакона на последней ектении заутрени, совсем почти не слышны. Всякий в отдельности возмущается таким нарушением тишины и спокойствия в храме Божием, между тем большинство прибывших к светлой утрени участвуют в этом неблагочинии.

Пишущий эти строки бывал во многих домовых церквах в великую пасхальную заутреню и везде наблюдал одно и то же поведение присутствующих. Их поступки дают право думать, что они собрались в церковь не для молитвы и радостного скромного созерцания чуда из чудес, торжества из торжеств, но явились как бы для веселия. В частном доме держат себя прилично из уважения к хозяину его. А подумал ли кто-нибудь серьезно, кто хозяин в храме? Никто, кроме Самого Господа Нашего Иисуса Христа, воскресшего из мертвых.

Господь Бог всегда везде посреди нас, молящихся. Всякий христианин должен возмущаться вкоренившимся неуважением к святыне в самый торжественный день в году. А между тем, большинство молящихся в домовых церквах принадлежат к так называемому избранному обществу.

С этим печальным явлением могло бы бороться духовенство в лице настоятеля церкви. Ему бы следовало обращаться к православным христианам в своих поучениях с амвона о приличном и уважительном стоянии в церкви, в особенности в велико-торжественные дни в году. Очень грустно, что духовенство наше мало обращало внимания на то, как должны себя держать в церкви во время священнодействия. Молчаливо и равнодушно относиться к этому, не подобает их пастырской власти и сану. В их обязанностях лежит внушать своей пастве уважение и должное почитание святых мест.

Да не умолкнет слово просвещения из уст духовенства. К сожалению, мы редко слышим в приходских и домовых церквах поучения об обязанностях христианина вообще и каждого из нас в отдельности. Почаще бы следовало нам напоминать, что храм – есть дом Божий, дом молитвы, но не место, куда могут собираться люди в богатых и драгоценных нарядах с единственной целью обращать на себя внимание окружающих.

(Моск. Вед. № 121, 1903 г.).

В ответ на этот вопрос приводим здесь следующую справку. По поводу погребения в Донской епархии одной женщины без священно-церковнослужителей, последовало (5 Авг. 1862 г.) Высочайшее повеление, чтобы погребение умерших без отпевания не было допускаемо (Ук. Св. Синода на имя Донск. Преосвящ. от 28 Авг. 1862 г.). А как поступать в тех случаях, когда прихожане сами, по уважительным причинам, погребают покойников на приходском кладбище или в других местах и потом обращаются к священнику с просьбою заочно отпеть таких покойников, – руководством на этот раз может служить распоряжение Самарской Духовной Консистории (последовавшее в 1878 г.), в силу которого, заочное погребение может быть допущено только в крайних случаях, когда, напр., кто-либо из православных христиан умрет вдали от церкви и будет похоронен за неимением священника без христианского погребения самими родственниками умершего и другими лицами. В сем случае священник может впоследствии заочно совершать чин погребения по умершему и записать его в метрические книги; но то и другое может быть допущено только тогда, когда родственники или другие лица предъявят священнику удостоверение от сельского или полицейского старосты, или от хуторского полицейского сотника, или от других каких-либо лиц волостных и сельских властей о дне и причине смерти, и предания умершего земле. Подобное распоряжение сделано Донским Приказом Общественного Призрения относительно подкидышей: «если по каким-либо причинам, напр., по разлитию рек, распутице и т. п., невозможно доставить умершего ребенка в приходскую церковь для совершения погребального обряда, то воспитатели и кормилицы, доведя до сведения сельского начальства, погребают его установленным порядком на кладбище и, взяв от сельских властей записку о дне смерти и погребения дитяти, представляют оную в удобное время приходскому священнику, который, отслужив погребение по умершем ребенке, выдает метрическую выписку о смерти его» (См. «Права и обязанности пресвитеров» П. Забелина. Киев 1899 г., стр. 303–304).

Призывая верующих ко спасению, Спаситель требует от Своих последователей не одной только веры, но и жизни по вере, нравственного совершенства, идеал которого указывает Он в Отце Своем: «будите совершени, якоже Отец ваш небесный совершен есть» (Мф.5:48). Церковь желает видеть своими членами людей не только верующих, возрожденных и облагодатствованных, но и чистых, и святых; отсюда пастырская попечительность должна направляться на устроение нравственного порядка жизни, и это устроение составляет одну из главнейших пастырских обязанностей. Значение пастырской деятельности в этом направлении особенно усиливается печальным современным состоянием нравственной жизни, в которой замечается умножение нравственных пороков и преступлений.

Нравственный идеал христианской жизни открывается с двух сторон: как идеал положительный, который осуществляется в святой и добродетельной жизни, и как идеал отрицательный, выражающийся в очищении сердца и жизни от нравственных пороков и недостатков, в свободе христианина от греха. Само собой, понятно, что обе стороны христианского нравственного идеала находятся в тесном единстве и неразрывной связи. Отсюда и попечительность пастыря о нравственном усовершенствовании вверенных ему душ, будучи по существу своему единой, выражается в двух видах: в положительном раскрытии христианского идеала, и в борьбе пастыря с нравственными пороками и недостатками.

Всякий труд, к какой бы сфере человеческой деятельности он ни относился, требует для себя наглядного образца или примера; это положение справедливо и в применении к нравственному усовершенствованию людей. Пастыри Церкви в своей личной жизни имеют первое средство, каким они могут действовать на свою паству; вот почему апостол Павел, обращаясь к Тимофею, говорит: «образ буди верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою» (1Тим.4:12). Проповедь жизнью, есть самая действительная, самая убедительная. Жизнь первенствующих христиан, полная любви, смирения, кротости, невольно привлекала к себе внимание язычников и нередко приводила неверующих ко Христу. С другой стороны, несовершенства в жизни христиан, а особенно пастырей, подавали нередко повод делать упреки Церкви; немало таких упреков делали, и теперь делают русской Церкви наши раскольники. Наши выдающиеся архипастыри, пользовавшиеся в свое время громадным влиянием на современников, главное условие пастырского влияния указывали в добродетельной и святой жизни самих пастырей. По словам святого Димитрия Ростовского, «пастырь не инако вверенное ему стадо упасет и на путь спасения наставит, разве аще сам первее путем спасения шествовати будет; не инако люди к боголюбию подвигнет, разве аще сам первее друг любезный Богу явится»⁷. По словам Тихона Задонского, «пастырь должен быть зеркалом, в которое смотря, люди откроют на своем лице пороки»⁸. Русский православный народ ищет в своих пастырях не только слова назидания, но вместе примера и образца для жизни. «Жизнию нашею мы должны защищать нашу Церковь, которая вся есть жизнь; благоуханием душ наших должны мы возвестить ее истину. Проповедник православия должен выступить так пред народом, чтобы уже от одного его смиренного вида и тихого потрясающего гласа, исходящего из души, в которой умерли все желания мира, все бы подвинулось еще прежде, нежели он объяснил бы самое дело, и в один голос заговорило бы к нему: «Не произноси слов! слышим и без них святую правду твоей Церкви»⁹. Этим исканием нашего народа святого по жизни человека, объясняется отчасти и любовь нашего народа к паломничеству, к посещению им обителей и монастырей. В тиши наших монастырей не оскудевают люди святой добродетельной жизни, на народ они оказывают прямо могущественное влияние; к ним идут тысячи простых верующих сердец со своим горем и радостью, от них ищут совета и утешения, врачевства от нравственных недугов. В настоящее время у нас на Руси самым популярным пастырем является о. Иоанн Кронштадтский; к нему собираются тысячи людей со своими скорбями, его встречи ждут, как особой радости, через его руки идут миллионы денег на благотворительные учреждения, на бедных, церкви, школы; покойный Государь Александр III на смертном одре сказал о. Иоанну: «мой народ любит вас», и в этих словах не было преувеличения. Чем же снискал этот пастырь такую всеобщую любовь? Своею любовью к людям, теплоту которой так многие на себе испытали, глубоким знанием слабостей сердца человеческого и врачевства от них, а главное, своею святою, добродетельною, полною кротости, смирения, и самоотвержения жизнью, славу о которой стоустая молва успела передать в самые захолустные уголки нашего обширного отечества. В настоящее время, связь духовенства с народом, а особенно с интеллигенцией, ослабела: пример о. Иоанна показывает пастырям, что связь эта может быть закреплена, и средство для этого – жизнь пастыря, которая внушила бы доверие, уважение и любовь к нему общества. В святой добродетельной жизни духовенства заключается важное средство и к тому, чтобы обратить нашу неверующую и маловерующую интеллигенцию к Церкви; это высказывают сами же интеллигенты. Вот выдержка из письма в редакцию «Миссионерского Обозрения», доказывающая это: «интеллигенция может только тогда принадлежать к Церкви, когда в ее представителях будет видеть искреннее отношение к проповедуемым ей истинам, когда они действительно будут проникнуты христианским направлением»¹⁰. Дальше автор передает свои наблюдения и впечатления от жизни духовенства, значительно сгущая краски. Нельзя не прислушаться к этому голосу, как бы он ни был несправедлив по отношению к духовенству.

Главный недостаток современной жизни – упадок и ослабление любви, чрезмерное развитие эгоизма: возвратить людям любовь можно только любовью. Недостаточно еще, если пастырь ограничит свою деятельность требоисправлением, исправным несением официальных своих обязанностей; жизнь его должна быть согрета нелицемерною и деятельною любовью, любовью «не словом, ниже языком, но делом и истиною» (1Ин.3:18); сердце человеческое, как оно порой ни огрубевает, все же не теряет своей восприимчивости к любви. «О сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою» (Ин.13:35), сказал Господь своим ученикам; «о сем», то есть по любви и паства узнает своих истинных пастырей; только пастырь много возлюбивший, отдающий душу свою за овцы, отдающий всего себя, забывающий даже о своем личном спасении, может обратить заблудших на путь истины, приблизить вверенную ему паству к царству Божию.

Что представляет жизнь современного нам духовенства? Среди него бесспорно много есть светлых личностей, которые с честью несут, взятый ими на себя подвиг пастырства, и если о таковых лицах приходится мало слышать, то это потому, что такие люди со скромностью несут свое дело, не выставляя себя напоказ; даже светская литература, которая, вообще говоря, отрицательно относится к деятельности духовенства, стараясь изобразить все больше отрицательные типы в его среде, и та нередко обмолвится добрым словом о духовенстве, отметит иногда светлую личность. Лиц, принадлежащих к духовенству, на Руси насчитывается десятки тысяч; очень возможно, что в этой массе не все по одинаковым мотивам приняли на себя пастырское служение, не все прониклись сознанием его высоты: отсюда понятным становится, что в среде духовенства могут быть несимпатичные личности, те или иные недостатки, несовершенства, которые, однако, не дают права такие темные явления обобщать и возводить в закон.

Одно из печальных явлений, наблюдаемых в жизни современного духовенства, составляет стремление к «приманкам культурной жизни», как охарактеризовал это стремление епископ Антоний в своем послании к духовенству Волынской епархии. Патриархальная простота жизни духовенства теперь все больше забывается, и то, что справедливо в применении к духовенству Волынской епархии, может быть применимо и ко многим духовным лицам других епархий. Погоня за комфортом и удобствами, открытая жизнь, требуют для своего удовлетворения достаточных средств, а скромное положение священника, даже городского, едва ли может их доставить; отсюда может явиться недовольство, излишние поборы с прихожан, стремление занять место повыгодней, доходней. Последнее стремление не может не отразиться вредным образом на пастырской деятельности: в пастырях оно поселяет равнодушие к тому приходу, где они являются только временными гостями; в прихожанах это стремление ослабляет уважение и доверие к духовенству: народ наш особенно ценит тех из священников, которые долго живут на одном месте. Увлечение показной стороной жизни, мишурой её, естественно подрывает в народе доверие к священнику, ведет к взаимному непониманию, которое, по словам преосвященного Антония, доходит иногда до «полной потери взаимной нравственной связи». Вечера, музыка, танцы, наряды – все это для простого народа не имеет особенной цены, все это кажется ему ненужным или смешным; с этой точки зрения оценивает наш народ и тех, кто особенно увлекается всем этим.

Материальное обеспечение духовенства составляет большой вопрос в его жизни, в значительной степени парализующий его доброе влияние на народ. Кое-что в этой области уже сделано: русским правительством положено начало обеспечению духовенства казенным содержанием, но это только начало того, что должно быть сделано; преобладающим способом вознаграждения духовенства и ныне является поручная плата за требы. Об этом способе говорилось и писалось очень много, остается кратко повторить то, что уже давным-давно известно всем о неудобствах этого способа обеспечения духовенства. Способ этот тяжелым осадком, горечью отзывается прежде всего на священниках, особенно на молодых, не привыкших к нему: вознаграждение это имеет вид подачки, а если принять во внимание условия, при которых она совершается, тогда можно понять, как тяжело приходится порою человеку с чутким отзывчивым сердцем. Известно, какие средства имеет крестьянин, особенно в последнее время, когда неурожай, падеж скота, безземелье, пожары, мироеды и кулаки вконец разорили его: деревня наша, особенно в северных губерниях, нища, поразительно нища; удовлетворение самых необходимых потребностей, платеж разных повинностей поглощают все денежные ресурсы крестьянина; чрезвычайные события жизни: болезнь, похороны, свадьба вводят крестьянина в такие долги, от которых он не может освободиться в несколько лет. С каким же настроением священник возьмет плату, например, за погребение, когда знает, что семья лишилась последней опоры, единственного кормильца, или, когда увидит голодную большую семью оборванных ребятишек? Не брать совсем? Но ведь сам священник имеет семью, детей – их жаль. Брать? Душой измучишься, исстрадаешься при одном воспоминании о том, что деньги взяты от голодного рта.

Материальная нужда нередко ставит священника в зависимость от приходских капиталистов, кулаков, помещиков: они поддерживают священника материально, а взамен этого требуют себе всяких поблажек, почета, очень часто совсем незаслуженного. Священника они поддержат на грош, а народ обворуют на рубль, и за свои одолжения требуют от священника поддержки и одобрения; священник в таких случаях оказывается в самом двусмысленном положении; народ остается одиноким, без защитника и заступника, каким для него должен быть священник. Существующий способ вознаграждения подает повод темным личностям из самого же духовенства к злоупотреблениям, к вымогательству. Консистории всех епархий завалены жалобами на духовенство и особенно часто жалуются на вымогательство; правда, большинство этих жалоб оказываются несправедливыми, но есть тут и доля горькой правды. «Вымогательство духовенства при требоисправлениях главным образом служит причиной раздора между прихожанами и священником, который в таком случае лишается любви и уважения со стороны прихожан. Случается иногда, что при вымогательстве духовенства прихожане приносят жалобы епархиальному начальству, или же целым обществом вынуждены бывают установить в приходе свою плату за каждую требу отдельно, а это несомненно служит к подрыву авторитета священника среди прихожан»¹¹. Недостаток средств к жизни побуждает иногда духовенство сторонними заработками восполнять свой скромный бюджет: ничего нельзя возразить против занятий духовенства сельским хозяйством, садоводством, пчеловодством, если, разумеется, всем этим священник занимается в меру, но мелочи хозяйственной жизни нередко так поглощают человека, что ему положительно не остается времени для других занятий. Преосвященный Антоний в своем окружном послании указывает на то, что некоторые священники становятся среди народа просто землевладельцами – хозяевами, коннозаводчиками; нужно ли говорить о том, как это может отразиться на их прямых пастырских обязанностях? Обеспечение духовенства казенным содержанием, несомненно подняло бы дух и энергию нашего духовенства, возвысило бы его престиж в народе, усилило бы его влияние на нравственную жизнь народа.

Кроме живого наглядного примера своей жизни, как могучего средства влияния на народную нравственность, духовенство имеет для той же цели и другие средства – прежде всего, церковную проповедь: церковная проповедь в этом отношении может идти двумя путями, с одной стороны, начертывая идеал нравственной жизни и деятельности, как он изображен в Слове Божием; с другой – обличая те недостатки и несовершенства в жизни, какие противоречат этому идеалу; обе стороны должны быть в тесной связи и единении. Нравоучительная проповедь у нас развита довольно сильно, но здесь есть явления, которые не вполне удовлетворяют запросам современности, запросам жизни. Школьные приемы в составлении проповеди, шаблонное изложение, создает нередко проповеди общего характера, проповеди, которые можно прочитать при каких угодно слушателях: они для всех подойдут и ни на кого особенного впечатления не произведут, ибо мало имеют в виду слушателей с их недостатками, запросами. Произнесение чужих печатных проповедей нередко производится без надлежащего выбора и приготовления: само собою понятно, что при таком положении трудно ожидать, что пастырь проникнется тем, что он будет читать по книге, раз он не продумал и не прочувствовал того, о чем имеет говорить. Печатная проповедь, давая материал для проповедника, требует от него и самодеятельности: он должен приноровить ее к пониманию, религиозным потребностям, нравственному состоянию своей паствы.

Обличение составляет необходимый элемент церковной проповеди, так как настойчивое обличительное слово, проникнутое горячим убеждением, а вместе согретое любовью к согрешающим, оказывает особенно-сильное впечатление на слушателей, заставляет их вдуматься в свою жизнь и ее несовершенства. В наше время, когда в жизни христиан замечается так много нравственных несовершенств, пороков, и недостатков, особенно необходимы «для Церкви мужи с духом и силою наших древних отцов и учителей, чтобы эти мужи огненными обличениями, прозорливым разъяснением наших заблуждений и зарождающихся в них бедствий, разрывающих сердце плачем о развращении и растлении наших нравов – потрясли наши души, пробудили в них чувство страха Божия»¹².

Наблюдение и основательное знакомство пастыря с состоянием врученного его попечению прихода, укажет ему, с какими пороками ему больше всего следует бороться с помощью проповеди, но все же можно указать и некоторые общие пороки, которые можно всюду встретить. На первом месте нужно поставить борьбу с равнодушием к уставам Церкви о молитве, посещении богослужения, соблюдении постов: нарушение этих уставов главным образом замечается в городах среди интеллигенции, но, благодаря влиянию города, оно проникает постепенно и в деревню. Если в городе эти нарушения свидетельствует иногда только о равнодушии к вере, то в деревне они грозят еще большим бедствием и могут вести прямо к неверию, ибо народ наш нередко понимает религию только внешним образом: отказываясь от обряда, он может отказаться совсем и от веры.

Ослабление семейных уз, вражда между членами семьи, мужем и женой, родителями и детьми, в одинаковой степени замечается как в интеллигенции, так и в простом народе: характеристическую особенность семейных отношений в нашей интеллигенции за последнее столетие составляет рознь между родителями и детьми, вражда молодежи против родителей.

В крестьянской семье заметны те же печальные явления – непочтение младших к старшим, вражда, ведущая к частым разделам, вконец подрывающих и без того небогатое крестьянское хозяйство. Христианская семья есть малая Церковь, имеющая своею целью взаимную поддержку членов ее в осуществлении нравственных идеалов в жизни: отсюда понятна та опасность, какая грозит обществу в ослаблении семейных уз: упадок любви даже между близкими по крови людьми, ожесточение, гибельное влияние на подрастающее поколение – вот результаты упадка семейного начала.

Народное пьянство заслуживает со стороны духовенства самого серьезного внимания по многим причинам: пьянство гибельно отзывается на народной нравственности, так как ведет за собою нередко тяжкие преступления, до убийств включительно, оно ведет к психическому и физическому вырождению, что в медицине уже признается аксиомой, оно разоряет народ материально.

Таковы главнейшие пороки современной жизни, с которыми должен бороться современный пастырь авторитетным голосом церковного проповедника.

В. П-ов

Совестью называют способность внутреннего определения соответствия или несоответствия наших поступков с нравственным законом. Такое определение ее, будучи вполне правильным, если данную моральную силу рассматривать в тесном смысле и ограниченном обнаружении, оказывается очевидно узким в том случае, когда словом «совесть» хотят обозначить ту область нравственной жизни, в которой между другими явлениями находим и способность определения качества поступков. Понимаемая в этом широком смысле, совесть, включая в содержание своего понятия и морально судящую силу, будет определяться уже, как цельная нравственная настроенность человека. В таком случае можно будет говорить о пастырской совести, как таковой, ибо, не различаясь, как способность нравственного суждения у пастыря и всякого христианина, она, однако, как нравственная настроенность, характеризуется в пастыре и такими свойствами, которые можно назвать специфически пастырскими, и такими чертами, которые, хотя и являются чертами всякой совести, но исключительно по силе и направлению, развитыми в пастыре. Отсюда вытекает, что учение о пастырской совести имеет несомненные права на свое самостоятельное существование.

В своей основе это учение не может не иметь понятия о пастырском служении и развивается из этого естественного основания. Пастырство есть служение совершаемого благодатью Божией нравственного возрождения людей – таково самое общее определение пастырского служения, но, будучи вообще деятельностью (подвигом), с субъективной стороны оно является цельной настроенностью пастыря и, следовательно, отожествляется с пастырской совестью. Пастырская совесть и пастырское служение в известном смысле – синонимы, и говорить о пастырской совести, значит развивать учение о пастырском служении с его субъективной стороны.

Когда затрагивается вопрос о пастырском служении, нельзя не выходить в своем рассуждении из тех слов Пастыреначальника, которыми Он определил для своих учеников, только что народившийся подвиг пастырства, – «как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас». Было бы недостаточно понимать эти слова в смысле утверждения преемственного отношения церковного пастырства к Спасителю. Значение их в том, что ими определяется сущность пастырского служения как дела Христова, дела возрождения людей; с другой стороны, в них указывается та сторона пастырства, с которой оно является даром благодати и проявлением божественных полномочий. Ясно таким образом, что личность пастыря – продолжателя дела Христова, со всем содержанием своим не может быть мыслима вне реального единства ее со Христом, и основной чертой настроения пастыря является его проникновение и заполненность Христом. В идеальном пастыре наблюдается такой склад душевной жизни, в котором организующим и объединяющим началом элементов ее является дух Христов, Его жизни, Его учения: и в области мотивов, определяющих так называемое призвание, и в сфере деятельности, и в ряду целей стоит один Христос, условляемый сердцем, проникающий все движения души. «Я буду исполняться Христом», говорил святой Василий Великий – в этом именно проникновении Христом – основа пастырского настроения. Как таковое, оно не рождается чем-нибудь земным, по словам святого Иоанна Златоуста, но исходит свыше и дается в таинстве священства; оно – дар благодати, ассимилируемый, так сказать, душою, как собственное достояние. – Пастырь глубоко сознает, что он не одинок в своем подвиге: он соединен с Пастыреначальником даром Его благодати, переживанием Его жизни, усвоением Его дела; он один из многочисленных воинов Христова воинства. Когда сердечная молитва уносит его в горний мир, для него эта приобщенность к всеобъемлющему единству становится фактом несокрушимой силы. С другой стороны, когда он обращается к своей пастве, он чувствует то же духовное родство и единство каждого с собою; когда пред ним развертывается картина мировой жизни и истории, он проясненным взором видит в ней тот же единый процесс осуществления добра и единства; пусть здесь борьба, пусть уклонения, все они представляются только моментами единого процесса и не в состоянии поколебать его религиозно-нравственного миросозерцания. Такой строй духовной жизни создает в пастыре в высшей степени устойчивую и определенную нравственную личность. Таким образом, пастырская совесть вообще есть жизнь во Христе, или, частнее, переживание Его жизни, общение с жизнью Церкви, и усвоение соответствующего нравственного мировоззрения.

Не отличаясь по-видимому с этой стороны от идеальной настроенности всякого христианина, пастырская совесть имеет свою особенность в том, что в то время, как первая усваивает себе жизнь во Христе, как Спасителе и Освятителе, вторая имеет своим центром отношение к Нему, как Пастыреначальнику и усваивает Его жизнь, как пастырство и дело возрождения людей. Отсюда пастырь, так сказать, ближе ко Христу, как соработник в Его деле, как освященный особенными дарами Его благодати; в то же время и Божественный Образ Спасителя имеет для пастыря не только большую определенность, но и несколько новых черт.

Если таким образом, пастырь есть служитель возрождения других, то его настроенность должна характеризоваться новыми чертами в зависимости от самого понятия служения, как распространения личной жизни на жизнь других. Если справедливо, что всякая деятельность есть до известной степени самопожертвование, в смысле ограничения личной жизни, то это положение в применении к пастырству справедливее, чем где-либо. Мы сказали, что оно есть жизнь во Христе, и, следовательно, формулой сознания такой жизни являются слова Апостола: «я знаю, что живет во мне Христос, и моя плотская жизнь есть жизнь для Него, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня»; с другой стороны, поскольку оно распространяется на людей, оно характеризуется всеобъемлющим, пламенным стремлением, «да смерть действует в пастыре, а жизнь – в пасомых». Таким образом, пастырская совесть чужда того индивидуализма, который в большей или меньшей степени всегда свойственен людям. Подобно матери, он отожествляет свою жизнь и интересы с жизнью и интересами своих пасомых. И точно так же, как от такого отожествления у матери не теряется все то, что составляет ее индивидуальность, точно так же у пастыря достигает высшей интенсивности чувство жизни; он сохраняет наивысшую полноту личности, будучи не единодушен только, не единомыслен, но единосущен с своей паствою, и сохраняет ее именно благодаря такому единодушию. Так молился Христос: «да вси едино будут, яко же Ты, Отче, во Мне и Аз в Тебе». Это – нравственное отожествление себя с людьми, в котором самоотверженный дух живет возможной для него полнотой жизни, и относительно которого внутренний опыт свидетельствует, что в нем – истина (жизнь). «Кто пребывает во Мне, – говорил Господь, – в том – Я». Одного этого пребывания было бы слишком достаточно для того, чтобы расширить от природы узкое сердце и вдохнуть в существо человека истинную жизнь, но пастырь приобретает и практическое, неисчерпаемо-богатое содержание в отожествлении себя с совестью паствы. «Мы нищи, – говорит Апостол, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем… Уста наши отверсты, сердце расширено, вам не тесно в нас (2Кор.6:11); вы в сердцах наших, чтобы вместе умереть и жить (2Кор.7:3)» … Итак, следующей чертой пастырской совести является ее всеобъемлемость, приобретаемая через самоотречение и расширение личной жизни пастыря до отожествления ее с жизнями пасомых.

Но ни самоотречение, ни отожествление не определяют еще пастырской совести по существу: одно, как понятие отрицательное, другое – как формальное. В чем же реальность пастырской совести. «Бог свидетель, – пишет ап. Павел филиппийцам, – что я люблю вас всех любовию Иисуса Христа», в такой любви – сила самоограничения, возможность отожествления, и сущность пастырской совести. Пасомые заключены в сердце пастыря, и это сердце бьется уже только для них; оно страдает их муками и радуется их радостями, живет, согревает, и растит их своей теплотой, как кормилица своего питомца (1Фес.2:8). «Мы восхотели передать вам свои души», – говорит ап. Павел солунянам, – я отдаю свои силы, свою жизнь, говорит совесть пастыря, я несу все свои скорби, заботы и радости, я складываю все мечты свои в одно пламенное стремление – вселить Христа в сердца своих чад, расширить их так, чтобы в них не было тесно» … И влияние любви не знает пределов своего могущества – не один Закхей прозревал темною душою в минуты любовного снисхождения к нему. Конечно, любовь, если она активна и способна совершить перерождение, имеет свой определенный путь, путь снисхождения и усвоения совести ближнего со всеми ее немощами, скорбями и тревогами. Этот путь любовь часто открывает сама, как естественный для нее, и тогда – нет такого затаенного стона страдания, которого не услышала бы пастырская совесть, и который не отозвался бы в ней мучительным воплем; нет движения, которое прошло бы незамеченным, неощущенным ею, она чутка и отзывчива на все движения чужого сердца… Когда грешник блуждает в потемках души, мучаясь их безвыходностью, она умеет сойти в его мрак и силой любви зажечь там свет Христов, и сделает это она только потому, что сама перенеслась на время в эти потемки и ощутила, как свой тот ужас, который охватывал грешника; она сошла со светочем, ею усвоенного Христа, и им осветила темную душу. Когда пред нею развертываются страдания жизни, она найдет утешение, чувствуя их как свои; когда она соприкасается с индифферентной, холодной душой, она воспламенит в ней искру добра, так как переживала состояние ее, она сумеет найти эту искру там, под наслоениями мира, и силой любви разбить греховные покровы; когда пред нею разыгрывается душевная драма борьбы с искушениями, она сумеет войти в нее союзником добра и открыть путь к победе… Снисхождение пастыря не будет грубым прикосновением к свежей ране души – сострадающая любовь сделает его таким же мягким, облегчающим, хотя и не без страданий, каким бывает перевязка раны заботливой, нежной рукой. «Кто изнемогает, – спрашивает Апостол, – с кем бы я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенился? (2Кор.2:29). Я всем поработил себя, чтобы спасти хоть некоторых… Для всех я был всем». Для пастыря нет нужды стремиться выработать из себя человека податливого, эластичного, легко приспособляющегося ко всякому положению. Много конечно страданий выпадает на долю пастырской совести – так много, как много любви в ней, и как много зла в людях, и самая любовь ее – любовь не только сострадающая, но и распинаемая, но и страдающая под тяжестью грехов своих чад. Это – чаша, о которой спрашивал Господь учеников своих, чаша, испытанная Им, взявшим на себя людские немощи (Мф.8:17) и оставленная в наследие своим преемникам-пастырям. «Я один не могу нести народа сего, – молился Моисей, – умертви меня, если я достоин Твоей милости, чтобы мне не видеть моих страданий» (Чис.11:14–15), – к такому состоянию великого духом вождя евреев приближается часто и пастырская совесть. Апостол, наставляя учителя-пастыря, пишет ему: «состражди благовествованию Христа», – так необходим спутник пастырского служения, как и всякого добра – страдание. С замечательной силой и потрясающей поэтичностью выразилось такое страдание пастырского духа у пророка Иеремии: «Почто не убил мене, – восклицает он, – в ложеснах матере, и была бы мне мати моя – гроб мой и ложесна зачатия вечнаго… Вскую изыдох из ложесн, да вижду труды и болезни?.. (17–18). И рекох: не воспомяну имени Господня, ниже возглаголю к тому во имя Его. И бысть в сердцы моем, яко огнь горящ, палящ в костех моих, и разслабех отвсюду и не могу носити (ст. 9 20 гл.)». Так выражает свои страдания великий пророк. Знаменательно, что в нашей поэзии мы находим сродные звуки, в которых вылилось то же скорбное убеждение, очевидно имевшее жизненное основание, в неразлучности добра и страдания, нравственно-просветительного подвига и людской ненависти:

«С тех пор, как вечный Судия

Мне дал всеведенье пророка,

В сердцах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви

И правды чистыя ученье, –

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья» …

Можно весьма удачно применить эти слова поэта к деятельности пастыря – и чтение сердец, и проповедь любви, и бешеная ненависть людей – все это черты пастырства, но существенная разница в том, что лермонтовский пророк «посыпал пеплом главу и убежал в пустыню», а христианский пастырь среди страданий своего подвига носит «огнь горящ» «в сердцы своем», он любит людей и не может оставаться непоколебимым посторонним зрителем их борьбы, падений и восстаний; он не негодует, но страдает за них и идет на свой плодотворный свободный подвиг не в пустыню, а в среду тех же, причиняющих ему страдание, людей. И какими жалкими кажутся пред этим пастырем, пред его страданием и любовью, те соработники его, которые подняли на себя пастырство и несут его не волею, но по нужде, которых привела к нему инерция жизни и традиции, которые так часто болезнуют только о своем спокойствии. Слепые вожди, они не умели прозреть и в момент благодатного просвещения и лишний раз доказали своей слепотой, что человек мира не может идти на подвиг любви, борьбы с миром, и страдания. – Но, хотя страдание любви и является основным тоном пастырского настроения, однако, его нельзя представлять беспросветной скорбью: в любви и даже страдающей, в сфере ее распространения, в ее стремлениях и успехах лежит и источник высшей радости. Какой, например, и радостной, и скорбной вместе любовью дышит обращение ап. Павла к филиппийцам: «Братья мои, возлюбленные и вожделенные, радость и венец мой, стойте в Господе, возлюбленные (Флп.4:1)» … – так и дышит, так и чувствуется безграничная любовь Апостола; в ней звучат, переплетаясь и сливаясь, и глубокое сердечное страдание, и тихая светлая радость, – ведь «братья», в которых он жил своим сердцем, не ушли еще от зла мира, хотя и твердо шли ко Христу. «Женщина, – говорит Спаситель, – когда рождает, терпит скорбь…, но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости» (Ин.16:21); «дети мои, – восклицает Апостол, – для которых я снова в муках рождения, пока не изобразится в вас Христос (Гал.4:19)»; «для меня, – утверждает Иоанн, – нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине (III, 4)». «Тот увлекающий восторг, то забвение всего, кроме богопреданных духовных чад, та бесконечная нежность, тот опасливый трепет за души (Иак.4:5), та неспособность на миг отделиться душой от своей таинственной обручницы», – вот характерные черты пастырской радости. – Обобщая теперь сказанное о пастырской совести по существу, мы охарактеризуем ее как настроение любви, усвояющее себе разнообразные состояния пасомых, и страдающее и утешающееся в этом усвоении.

Ясно, что все указанные черты пастырской совести могут иметь место и свое значение только в том случае, когда пастырь не будет и «да» и «нет», но, когда в нем будет бесповоротное «да» (2Кор.1:19); когда он будет исповедником своих верований, человеком идеи, твердым, непоколебимым, не знающим уступок и компромиссов, как не знает их судящая совесть. В нем, в его исповедническом духе, паства должна видеть реализацию тех стремлений к добру, относительно которых так привыкли повторять люди: «суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано»; в нем должны находить свое подкрепление вера и надежда жизни. Из своего прихода он создаст единый организм, питающийся и живущий тою же жизнью, какая переживается пастырем; для паствы он будет олицетворением судящей совести и критерием правды – постоянным показателем несоответствия того, что есть, с тем, что должно быть (в нравствен. отношении); свечей, поставляемой на священнице; молчаливым судьей и живым укором; носителем правды – истины, изгнанной из большинства жизней; гостем нездешнего края, какой нужен для немощного, блуждающего в потемках совести, общества. – Конечно, такое положение пастыря обусловлено указанной нравственной наличностью пастырского духа: «пастырь вносит столько добра в жизнь, сколько имеет в себе духовной жизни». Это приводит нас к последней черте внутренней жизни пастыря – постоянной работе над самим собою, над своим нравственным состоянием. Если в свое время лукавый раб мог представить господину, зарытый в землю талант, не потерпевший падения своей ценности, то теперь это едва ли возможно даже относительно капитала, который несомненно теряет, если остается неподвижным. Нравственная же наличность всегда обнаруживает более яркую тенденцию исчезновения при неупражнении. Совесть – не мертвый капитал, но живая сила, для которой нет состояния неупотребления и неподвижности; ей всегда представляется одна альтернатива – или движение вперед – совершенствование, или – назад, падение. И для пастыря, следовательно, необходимо постоянное напряжение духовных сил, неутомимое бодрствование и внутренняя работа в целях движения вперед. В своих посланиях к Тимофею, апостол Павел подчеркивает необходимость аскетического направления личной жизни. «Упражняй себя в благочестии, – пишет он (1Тим.4:1,7), – занимайся чтением (1Тим.4:13), вникай в себя и в учение, занимайся сим постоянно, ибо, так поступая, и себя спасешь, и слушающих тебя (1Тим.4:16). Напоминаю тебе возгревать дар Божий, данный через мое рукоположение (2Тим.1:6). Итак, укрепляйся, сын мой, в благодати Христом Иисусом (2Тим.2:1)». – Таким образом, последними чертами пастырской совести является исповедническая твердость и постоянное внутрьделание.

Н. Озерецковский

Тяжела и многосложна миссия приходского священника… Немало нужно приложить труда и самопожертвования для того, чтобы все обязанности свои пастырь мог выполнить аккуратно и неопустительно. Не говоря уже о случаях приходской жизни, выходящих из ряда вон, как, наприм., поветрия (эпидемические болезни), засухи, неурожаи, и голод, когда пастырю в полном смысле этого слова нужно бывает «положить душу свою за други своя», и в обыкновенное время сколько представляется случаев к тому, чтобы труд пастыря был сопряжен с лишениями и самопожертвованием…

...Поздняя осень. Льет ливмя дождь почти целую неделю. По деревням и селам стоит грязь невылазная. Приходит прихожанин и заявляет, что нужно похоронить жену. Отказа быть не может; идешь, шлепая по колено в грязи хоронить, возвращаешься домой весь измученный, промокший, усталый. Не успел переодеться, переменить кое-что из одежды – новое требование: нужно напутствовать умирающего, и притом неотложно, так как больной очень ненадежен. Едешь. На дороге захватывает ночь, темная такая, что ни зги не видать, того и гляди, что опрокинешься и искалечишь себя.

Но ничего, съездил благополучно, опять нужно переодеться, согреться, напившись чайку, а там пора бы уставшим костям и на покой. Творишь вечернюю молитву и в приятном сознании исполненного долга, располагаешься на покой.

Скоро смыкаются уставшие вежды и засыпаешь крепким бодрящим сном. Но ненадолго. Раздается стук в дверь, будят, и просят поскорее окрестить больного ребенка. Делать нечего, поспешно встаешь и исполняешь свой долг. Уже далеко за полночь. После столь тревожно проведенного дня и начала ночи, какой уже может быть сон?.. Вплоть до утра маешься, для того, чтобы снова приняться за труд, весь разбитый, с расстроенными нервами.

С рассветом встаешь, и, сотворив утреннее правило, да выпив стакан чаю, спешишь в школу на молитву. После молитвы даешь уроки по Закону Божию. Здесь иногда только и отведешь душу, среди молодых, ничем не озабоченных жизней, радуясь успехам подрастающего поколения и утешая себя сознанием, что труды твои не пропадают даром.

Таков в большинстве случаев бывает трудовой день приходского священника. Тяжелы обязанности его, больно тяжелы, так как не только день, но и ночь, предназначенная обыкновенным смертным для отдыха, не может быть предоставлена в распоряжение приходского священника, и каждый час, даже каждую минуту могут потребовать его, для исполнения той или другой требы. Помимо прямых и непосредственных обязанностей, каждому пастырю приходится исполнять массу побочных, соприкосновенных с его служебным положением, требований, предъявляемых к нему и правительством, и современным обществом.

Совершается, например, какая-нибудь важная государственная реформа. Простому человеку, привыкшему к вековому порядку вещей, и нисколько не подготовленному к известному нововведению, в высшей степени трудно отрешиться от традиционного взгляда на вещь. Между тем, священнику присылается манифест о немедленном объявлении известной реформы, в церкви. Священник читает манифест, но простой человек не может ориентироваться в его содержании и часто придает словам манифеста такое толкование, о котором никому и в ум не приходило. Приходский пастырь, ревнующий о благе своих пасомых, должен приложить немало труда и энергии для выяснения истинного смысла манифеста.

Священник также должен по первому требованию удовлетворять предписаниям разного рода правительственных учреждений. А для этого каждый священник непременно должен быть статистиком, этнографом, топографом, метеорологом, историографом, археологом и др. Так, например, ежегодно каждый священник должен представлять статистические сведения о числе родившихся, брачующихся, и умерших. Ежемесячно он обязан, под опасением штрафа, сообщать местной полиции сведения о родившихся и умерших от заразительных болезней. Затем, разновременно, от него могут потребовать сведения о направлении ветров, средней температуры зимы и лета, количества выпадающей влаги и пр… Устраивается ли где-нибудь музей, священникам рассылаются циркуляры о доставлении необходимых вещей и предметов исторической старины.

В настоящее время, особое внимание высшего духовного управления обращено на церковно-приходские школы. Высочайше утвержденным «положением о церковно-приходских школах», главная обязанность как организации, так и ведения учебно-воспитательного дела в этих школах возложена на духовенство. Как известно, средств и пригодных учителей для этого дела нет, и священник должен, или же изыскивать местные средства, или же открыть ее на свои средства, а за отсутствием пригодного учителя, он должен быть попечителем, распорядителем, законоучителем, и учителем школы.

Но и этого всего мало. То общество, среди которого приходится вращаться приходскому пастырю, предъявляет ему самые разнообразные и зачастую противоречивые требования, а между тем, игнорировать их священник не только не может, но даже в известной степени должен приноравливаться к ним.

Так, чтобы быть популярным в сельском приходе и заслужить расположение своих прихожан, необходимо приноравливаться к условиям места и времени, вызываемым бытом серого люда. Простой человек, например, привык вставать очень рано. Поэтому, желая заслужить любовь и расположение своих деревенских прихожан, священник должен служить пораньше. Но часто случается, что в том же приходе проживают лица из так называемого интеллигентного класса. Подобные лица зачастую любят вести жизнь «барскую», а потому привыкли вставать поздно. И вот от этих прихожан могут поступать к священнику заявления, что они при всем своем желании не могут посещать храм Божий вследствие слишком раннего совершения богослужения. Выходит, что священнику нужно ухищряться избирать для совершения богослужения золотую середину – служить не слишком рано и не поздно.

Народ любит, чтобы священник имел с ним полнейшее общение, чтобы он был чужд излишнего чванства, гордости, и стоял как можно ближе к нему. А для этого пастырь не должен жить жизнью замкнутой, а напротив, доступ к нему для прихожан должен быть открыт во всякое время. Священник не должен сердиться, если прихожанин придет посоветоваться с ним по какому-либо делу, и должен терпеливо выслушать его, хотя бы и не располагал для этого свободным временем. Если же пастырь под благовидным предлогом уклонится от собеседования с ним, то легко может заслужить эпитет «попа гордого и необщительного». Для поддержания же общительности и доступности, священник не должен отказываться от приглашения разделить в доме прихожанина трапезу, где может вести душеполезные разговоры, избегая излишества в пище и питье.

Прихожане повздорили между собою. На суд и расправу они отправляются к священнику. Последний должен всегда принять их и по возможности примирить враждующих. Нередко случается, что ему нет и одной минуты свободного времени, тем не менее он должен в продолжение нескольких часов возиться над решением вопроса: кто прав, кто виноват и быть умиротворителем враждующих…

И в этом роде приходскому священнику предъявляется масса требований…

Словом, нет в мире ни одного учреждения, не говоря уже лица, к которому бы предъявлялось столько всевозможных требований, и на котором лежало бы столько обязанностей, как на каждом пастыре. Но как ни трудны и многосложны обязанности пастыря, исполнение их имеет много отрадного. Сладко, очень сладко бывает на душе при сознании исполненного долга, – одно только удручает тружеников-пастырей, – это забота о завтрашнем дне, жалкое нищенское существование и необеспеченность семьи. Удручает духовенство наше, сознание, что для своего существования приходится побираться Христовым именем и протягивать руку за подаянием. Какое тяжелое и безотрадное положение!.. И эта необеспеченность приходского духовенства тем тяжелее переносится, что и паства проникнута сознанием всей материальной необеспеченности и зависимости пастырей от пасомых. Благодаря этому, каждый шаг, каждое благое намерение и действие пастыря истолковывается непременно в дурную сторону излюбленного вымогательства. Уже одна поговорка, что «попы дерут и с живого, и с мертвого» – это такое пятно, которое следовало бы смыть, изъяв обеспечение духовенства из круга обязанностей прихожан, так как это ведет к весьма дурным нежелательным последствиям.

Настоящие строки написаны под свежим впечатлением пережитого и основаны на одном из многих подобного рода фактов.

Приходит к священнику желающий вступить в брак, не имея никаких документов, приходит раз, другой, третий, и каждый раз ему приходится объяснять, что без предбрачного свидетельства он не может быть повенчан. Но брачующийся вместо хлопот о доставке необходимого документа, прежде всего пускается на сделку, что он заплатит священнику дороже, лишь бы его повенчали без требуемого документа. А когда это ни к чему не привело, он, уходя из дома священника, сказал:

– Как жаль, что я человек бедный, и не могу дать столько денег, чтобы «поп» повенчал меня, а теперь придется еще ходить за тридевять земель за документами.

Разве он мог бы бросить подобного рода обвинение в том случае, если бы священник, получая определенное вознаграждение за совершение обязательных треб от казны, должен был бы повенчать его даром?

И вот что обиднее всего! Все сознают, что духовенство – великая сила в государстве, что весьма важны заслуги его в прошлом, и кто знает, сколько еще придется обращаться к нему за содействием в будущем, а между тем, обеспечение этой могучей силы почему-то все откладывается и откладывается. На все хватает средств в государственном казначействе, нет только их на улучшение быта приходского духовенства. А если бы, наконец, оно было обеспечено определенными средствами, как тогда было бы у каждого пастыря легко и светло на душе. Все невзгоды и треволнения житейской суеты были бы забыты, все заботы о завтрашнем дне были бы отодвинуты на задний план, а все силы и способности свои каждый труженик на ниве Господней всецело мог бы посвятить во благо церкви и русского народа.

Будем уповать на то, что слова Всемилостивейшего Манифеста от 26 сего февраля, возвещающего: «продолжать деятельное проведение в жизнь мероприятий, направленных к улучшению имущественного положения православного сельского духовенства», будут в близком будущем приведены в исполнение, и многим труждающимся и обремененным вздохнется свободнее, и много благодарных сердец откликнется на это новое благое деяние Возлюбленного Монарха нашего, с пожеланием здравия, благоденствия и долгоденствия Государю нашему на многие и многие годы!…

Свящ. С. Брояковский

«В Смол. Еп. Вед.» под этим заглавием помещен проект, как можно оказать вдовам и сиротам духовенства существенную помощь.

В каждом селе следует выделить из церковной земли десятину для вдов и сирот – полосками ли в каждом причтовом поле, или особняком, где как удобно. Средствами местного попечительства, на выделенной земле устроить небольшой домик, в который вдова, лишившаяся своего мужа, и должна перейти, продав свой дом, по оценке его благочинным или членами благочиннического совета, члену причта, вновь поступившему на место ее мужа, конечно, при взаимном соглашении, так чтобы не было обидно ни вдове, ни поступившему.

Сиротская десятина с домиком должна выделяться и устрояться и в таком селе, где нет вдов и сирот. Аренда с этой земли и домика, пока не будет вдовы и сирот, должна идти в попечительство о бедных духовного звания.

При такого рода помощи, вдовы духовенства не теряют того, что для них дорого. А дорого для них то, чем они жили десятки лет. Дорог родной храм, дороги могилки родных; дорожат вдовы и своими прихожанами-крестьянами, которых они хорошо знают, и которые никогда не прочь оказать им посильную помощь.

Главным же образом верится, что этой мерой можно устранить те печальные неприятные отношения, которые иногда возникают у вновь поступившего священника со вдовами.

Поступает молодой священник. Около церкви в своем селе он находит дом вдовы своего предшественника, который в большинстве случаев он не может купить, так как вдове «некуда деться». Долго мается поступивший, устраиваясь где-нибудь в конце усадьбы, или втискиваясь в середину наличных построек духовенства и стесняя их и себя.

Сколько на этой почве, что «некуда деться» священнику, а также и вдове, возникает недоразумений, доходящих иногда до жалоб благочинному. Для священника создается совсем безвыходное положение. Приходится временно селиться за версту и далее от церкви, а не то, не найдя квартиры, он совсем уходит из села, и прихожане остаются несколько месяцев без священника. А вдове трудно бывает поддерживать, оставшуюся от мужа большую постройку.

А между тем, разве не естественно священнику желать жить вблизи храма, в который ему приходится ходить и днем, и ночью, и разве хуже будет вдовам и сиротам, когда они перейдут в сиротские домики, продав свои постройки вновь поступившему члену причта, за которым их добро во всяком случае не пропадет. При таком порядке устраняется часто безвыходное положение членов наличного причта и улучшается положение вдов.

Может быть трудно будет расставаться со своим домом только тем вдовам, которые не будут иметь нужды, или заштатным членам причта, которые в этом отношении тоже должны быть на положении вдов, и также расставаться со своими насиженными местами, но должны же они примириться с этим, ибо эта уступка необходима для служащих, а, следовательно, и для церкви.

Сиротские домики, можно надеяться, будут благоустроены, так как у священников будут сильные побуждения заботиться о них: долго ли или нет, а им или их семьям придется переселиться в них и доживать в них дни, а усадебка при них и полевая земля значительно скрасят вдовью и сиротскую долю.

Одна из отличительных черт русского простого народа – любовь к паломничеству. С наступлением весны, со всех концов России начинается оживленное движение, то небольших, то довольно значительных групп богомольцев-паломников к центрам русской религиозной жизни, дорогим русскому человеку нетленными мощами святых угодников Божиих и молитвенников земли русской, а также славными историческими и религиозными воспоминаниями. Ежегодно сотни тысяч русских, простых, но искренних в своей вере богомольцев, наполняют дорогие для русского сердца лавры – Киево-Печерскую, Троицко-Сергиеву и Почаевскую. Претерпевая все невзгоды далекого путешествия, идут эти люди, томимые духовной жаждой, неудержимо влекомые порывами своего верующего сердца, к ракам святых угодников; сюда приносят они свою молитвенную благодарность за свои удачи и радости, тут изливают они свои скорби и печали.

Никто не станет отрицать глубокого значения русского паломничества. В обителях у рак святых угодников, оживляется и углубляется вера русского народа, здесь она черпает источник чистых и дорогих воспоминаний, с восторгом передаваемых из рода в род. Не менее важно и патриотическое значение паломничества. Пришедшие из самых отдаленных и противоположных концов Руси русские паломники-богомольцы, у рак святых живо чувствуют свое народное единство, единство чувств и веры; рассказы о святых и славных своим историческим прошлым местах Руси оживляют пред умственным взором их целые страницы славного или печального прошлого русской истории, и эти воспоминания согревают русские сердца теплою любовью, к обагренной кровью предков и к освященной жизнью и делами святых, матушке-России. Лавры – Киево-Печерская, Троицко-Сергиева – да ведь это живые страницы русской истории, неизгладимо начертанные трудами и кровью наших предков, непонятные разве только иноземцу! Есть скептики, готовые во всем русском видеть дурное, объясняющие потому и самое русское паломничество, якобы склонностью русских людей к бродяжничеству. Пусть эти скептики пойдут во святые лавры, пусть они присмотрятся к одухотворенным верою и любовью лицам паломников-богомольцев, пусть прислушаются к их разговорам, разузнают о терпеливо переносимых ими невзгодах, – и они откажутся от своего неправильного взгляда на русское паломничество. Они убедятся, что не инстинкт бродяжничества, а святая вера и духовная жажда приводят этих людей за тысячи верст к излюбленным народом и дорогим ему святым местам.

Нужно лишь позаботиться о том, чтобы паломничество русского простого народа приносило ему как можно больше пользы и удовлетворяло той духовной жажде, какою он влечется к святым местам. Католики, напр., давно сознали пользу паломничества и принимают все средства к тому, чтобы паломничество служило к возбуждению и оживлению религиозного чувства и одушевления. Мы уже не говорим о паломничествах в Рим, к которым располагают и побуждают католические священники и подготовляют к ним христиан. В Риме папа является пред паломниками во всем блеске своего первосвященства, а богослужение совершается во всей пышности римского ритуала. И у нас в России, в местах священных для католиков, католическими священниками принимаются все меры к тому, чтобы паломники уходили оттуда, на долгое время запасшись религиозным одушевлением. В Ченстохове, напр., поклонников встречают руководители и ксендзы; последние произносят пред ними одушевленные речи и проповеди, руководят паломниками и проч.

Между тем, русские паломники предоставлены почти всецело самим себе и часто оказываются в довольно неприглядном положении. Придя из-за тысячи верст к местам, где покоятся мощи святых, где находятся святыни и исторические памятники, паломники часто находятся в полном неведении, куда направиться, каким святыням поклониться, какие исторические памятники осмотреть. Их руководителем делается каждый встречный, и они идут туда, куда он укажет. Хорошо, если между паломниками найдется «бывалый» человек, не в первый раз посещающий святые места, тогда, под руководством такого человека, паломники по крайней мере посетят те святыни, каким они пришли поклониться. Но бывают случаи, напр., в Киеве, что паломники-богомольцы почти все время своего пребывания проводят около какой-либо местной церкви и вовсе не посещают тех святынь, каким они пришли поклониться. Если же, в лучшем случае, паломникам и удается поклониться святыням и осмотреть исторические памятники той или другой местности, то все же из этого поклонения и осмотра они выносят значительно меньше пользы, чем должно, и получают весьма смутное впечатление. Часто нам приходилось с грустью слышать в толпе богомольцев самые невероятные объяснения тех или других исторических памятников, даваемые случайными руководителями паломников. Конечно, исторического знания от таких руководителей невозможно требовать, недостаток его восполняется с избытком фантазией и самым беззастенчивым вымыслом. Какая же польза может быть от таких объяснений? Грустно думать, что сотни тысяч паломников, без всякой для себя пользы, в полном непонимании проходят мимо живых и глубоко-поучительных страниц русской истории. А русские святыни: сколько должны они говорить не только сердцу, но и уму русского человека; а между тем, этот русский человек, за тысячи верст пришедший поклониться дорогим ему святыням, уходит от них лишь с согретым верующим сердцем, но большею частью без знания даже того, чем славны эти святыни, когда и как жили те святые, ракам которых он поклонялся. Никто не дает паломникам-богомольцам необходимых объяснений, или даются объяснения слишком краткие и неудовлетворительные.

Необходимо прийти на помощь нашим паломникам из простого народа, необходимо позаботиться о том, чтобы паломничество действительно приносило ту пользу русскому народу, какую оно может приносить, если будет удовлетворять потребностям верующего сердца и запросам ума любознательного простолюдина. Кое-что в этом отношении могут сделать священники тех местностей, откуда паломники направляются в путь. Для этой цели значительную пользу могло бы принести предварительное подготовление священниками прихожан, отправляющихся в далекий и малоизвестный, или и совсем неизвестный путь. Весьма желательно, чтобы приходской священник ежегодно весною пред началом паломничества, в церкви, знакомил в общедоступных беседах, желающих из своих прихожан с главными религиозными центрами, куда преимущественно направляется русское паломничество, со святынями и памятниками, какие там находятся. Руководством для самого священника может служить или личное знакомство с местами, посещаемыми паломниками, или существующие описания русских святынь. При этом не лишним было бы указывать и наиболее удобное направление путешествия, указать на предстоящие богомольцам трудности, и на средства уменьшить их и проч.; особенно же предупреждать паломников от доверчивости встречным людям и различным «темным личностям», которые по свидетельству очевидцев часто или на пути, или в местах поклонения пристают к паломникам-простецам, «начинают заговаривать с паломниками против религии и монастырей, или же стараются обмануть паломников, продавая им разные, ничего не стоящие безделушки за чисто золотые или серебряные» (Холмско-Варш. Вестн. 1903 г., № 8). Не мешает при этом попутно коснуться и предметов суеверного почитания паломников, которые у разных эксплуататоров часто покупают ничего не стоящие вещи за священные и полезные в случае нездоровья, несчастия и проч. Но разумеется, преимущественное внимание в деле помощи паломникам и руководства ими должно быть обращено там, куда стекаются массы богомольцев. Здесь непременно должны быть особые руководители паломников, на обязанности которых лежало бы не только указывать святыни и исторические памятники, но и давать обстоятельные объяснения. Такие объяснения могли бы быть превосходным образовательным и воспитательным средством для нашего простого народа. Мы не беремся указывать, на чьей обязанности лежит это дело, но полагаем, что в данном случае могли бы прийти на помощь паломникам-богомольцам частью монахи тех монастырей и священники тех церквей, где покоятся святыни, частью – члены «религиозно-просветительных обществ», если таковые существуют в тех местах, куда стекаются богомольцы. Грамотным паломникам не мешало бы раздавать хорошо и обстоятельно составленные брошюрки с описанием святынь и назидательными рассказами. Ум и сердце паломника-богомольца особенно восприимчивы к назиданию, особенно жаждут духовной пищи – и грех отказать ему в этой пище. Нам приходилось неоднократно наблюдать, с каким глубоким вниманием отдельные группы паломников слушали чтение какого-либо листка назидательного содержания, если такой листок случайно попадал в руки грамотея из паломников. Превосходнейшим образцом таких брошюрок или листков могут служить «Троицко-Сергиевы Листки». Желательно также, чтобы в тех церквах, куда стекаются паломники, чаще раздавалось живое и убедительное слово проповеди. Повторяем, никогда сердце крестьянина-паломника, да и всякого богомольца, не бывает столь восприимчивым, как тогда, когда он стоит у раки святых, когда, отрешенный от всяких житейских забот, всецело живет интересами духовной жизни.

Дайте же русскому богомольцу-паломнику духовную пищу, кто может и должен!

Один из паломников

Подъему народной нравственности, духовенство может содействовать усилением церковной дисциплины и образованием среди прихожан религиозно-нравственных союзов.

Вопрос о церковной дисциплине в настоящее время вопрос новый, или вернее забытый и ныне возобновляемый. Под именем церковной дисциплины (в узком смысле этого слова) нужно разуметь те меры и средства дисциплинарного характера, какими может поддерживаться нравственность в среде православных христиан. Основание церковной дисциплины положено было самим Господом Иисусом Христом, в дарованном Им апостолам праве вязать и решить (Мф.18:18), а характерный случай ее применения можно видеть в отлучении коринфского кровосмесника, преданного сатане во измождение плоти, да дух спасется (1Кор.5:5). Необходимость церковной дисциплины вытекает из самого понятия Церкви, как богоучрежденного союза людей, призванного содействовать каждому отдельному члену в его стремлении ко спасению. Как во всяком союзе людей, в ней могут быть не только достойные члены, но и члены грешные, требующие особых мер вразумления. Дисциплинарная власть Церкви в первые века христианства была свято сохраняема пастырями Церкви, изменялась соответственно духу и запросу времени, нравственному состоянию пасомых. С течением времени, церковная дисциплина стала все более падать, причем на Западе она пала в том отношении, что приняла внешний принудительный характер, сделалась орудием для достижения честолюбивых папских притязаний. В нашем обществе и народе настоящих дней, понятие о дисциплинарной власти Церкви почти совершенно изгладилось: всего лучше это доказывает то впечатление на общество, какое произвело отлучение графа Толстого от Церкви. Не говоря уже о тех глумлениях, какие вызвало послание Св. Синода среди лиц враждебных Церкви, даже среди некоторых вполне православных людей оно породило как бы некоторое недоумение и недовольство, объясняемое несомненно тем, что в обществе совершенно почти забыто и изгладилось понятие о дисциплинарной власти Церкви. В дисциплинарных мерах заключается важное средство, могущее помочь пастырю Церкви пасти вверенное ему стадо и «если не всегда и не все из этих средств употребляются, то виною этому не народ, не паства, а пастырская беспечность или бездействие власти»¹⁴. В настоящее время дисциплинарные церковные меры употребляются в самых слабых размерах: между тем, «власть вязать и решить осталась у пастыря неотъемлемою и он, как поставленный Церковью правитель духовного стада и блюститель чистоты, вверенной ему паствы, призван пользоваться ею, и в силу ее может налагать запрещение на тех из пасомых, которые оказываются виновными пред Богом и Церковью»¹⁵. Дисциплина в Церкви христианской не могла быть, и не была на всем пространстве церковной истории совершенно неподвижною без количественных и без качественных изменений, как нечто, однажды навсегда данное для хранения в одном и том же виде, и объеме: в числе ее постоянных свойств было то, что не иначе можно назвать, как ее развитие¹⁶. Церковная дисциплина не есть нечто неизменное: она может усовершаться соответственно временным условиям, нравственным особенностям жизни пасомых, поэтому и трудно указать такие меры, которые могли бы быть всегда во всех случаях одинаково пригодными: меры могут быть положительного характера: назначение согрешающим в качестве епитимий усиленной молитвы и поста, посещения богослужения, усиленной благотворительности, так и отрицательного: лишение церковных благословений и благотворений, отлучение от причастия. Если, когда, то в наше время вопрос о церковной дисциплине требует особого внимания, по причине упадка веры и нравственности: поднятие и усиление ее – дело настоятельной необходимости, но дело это вместе с тем требует и особой осторожности, так как в настоящее время нет той сыновней покорности Церкви, какая была в первенствующей Церкви: вопрос о церковной дисциплине требует как теоретического обсуждения, так как литература по этому вопросу далеко не исчерпывает вопроса в его историческом развитии, так особенно практического. Жизненно практический вопрос могут решить только те, кто уже поработал на ниве Христовой, знает сердце и жизнь современного человека, пользовался дисциплинарными мерами в своей пастырской практике. Вопрос требует более широкой постановки, чем как его иногда ставят. Церковную дисциплину некоторые (свящ. Фудель) рассматривают в применении к народной жизни, в виду нравственного кризиса, переживаемого деревней; между тем, и город или интеллигенция переживает тоже нравственный кризис, посерьезнее, чем простой народ: возрождение церковной дисциплины здесь не менее желательно, чем в деревне среди простого народа.

«Как бы ни был усерден пастырь в деле исправления порочных, какою бы ни обладал опытностью в умении действовать на них, единичными силами он не может делать все то, что здесь требуется и может быть полезно. Нужно привлекать к содействию в достижении добрых целей, преследуемых пастырем, близкие общественные силы, и при их посредстве стараться останавливать разлив зла нравственного, губящего слабых, и поднимать из тины греховной погрязающих в ней»¹⁷. Было бы слишком односторонним думать, что только одно духовенство призвано бороться с нравственными недугами – борьба эта, есть нравственный долг каждого христианина; по слову Апостола, «обративый грешника от заблуждения пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов» (Иак.5:20). К несчастью, у нас в обществе преобладает односторонний взгляд на нравственность: большинство думает так, что каждый волен жить и действовать так, как ему угодно, лишь бы в этой жизни не было ничего, причиняющего вред ближнему; вмешиваться же в чужую жизнь со словом обличения или научения, считается не современным: это оскорбление свободы личности, посягательство на его внутренний мир.

Для того, чтобы пастырские меры не были единичными, желательно образование братств и союзов для борьбы с пороками и заблуждениями, для содействия подъему нравственности в обществе и народе. Такие союзы могут возникать и помимо духовенства, по инициативе лиц светских; но и православные пастыри не могут оставаться равнодушными к этим обществам: образованием и развитием их деятельности духовенство облегчит свой труд в деле уврачевания нравственных недугов паствы. Такие союзы могут иметь самые разнообразные, более или менее специальные нравственные цели; задачи их будут определяться тем, какие пороки особенно развиты в той или другой местности; такими целями могут быть: борьба с развратом, со сквернословием, особенно развитым в городах, с нехристианским провождением праздников, борьба с пьянством.

* * *

Православие и самодержавие составляют два устоя, на которых создавалась мощь и сила русского государства: тесная связь их устанавливается уже с первых времен христианства на Руси и, постепенно укрепляясь, сохраняется до настоящего времени. Взаимодействие Церкви и государства у нас было всегда самое простое и естественное, выражавшееся во взаимной их поддержке и содействии друг другу. Русское духовенство всегда было одним из энергичных помощников правительства. Между государственною властью и народом духовенство занимало место нравственного добровольного посредника: привязанность нашего народа к самодержавной власти объясняется не только историческими обстоятельствами, народным характером, но, до некоторой степени, и влиянием духовенства.

Русский народ привязан к верховной власти не за страх, но за совесть, но в последнее время в этой области начали проявляться тревожные симптомы, на которые нельзя не обратить внимания. Чего может достигнуть зловредная пропаганда – это показали недавно бывшие беспорядки в Харьковской и Полтавской губернии. Борьба с социальными бреднями, охранение от их народа, лежит, само собою понятно, прежде всего на самом правительстве, но это не значит, что духовенство может оставаться равнодушным к этому вопросу: на членах его, как и на всяком истинном гражданине своего отечества, лежит нравственный долг, внушаемый ему самим Словом Божиим, поддерживать правительство и бороться с его врагами. Пропаганда распространяется среди народа – людей несведущих, малоопытных; духовенство, так близко поставленное к народу, является по отношению к нему ангелом-хранителем от непризванных радетелей блага народного. Духовенство в церковной проповеди должно выяснять значение богодарованной царской власти, права и обязанности каждого члена общества по отношению к верховной власти, значение, какое имела и имеет эта власть в истории русской. Духовенство должно стоять по отношению к народной жизни так близко, чтобы все волнующие его мысли, все события в его жизни были известны пастырям; это даст возможность ему знать и о тех брожениях, какие совершаются в народе и нередко ведут к самым печальным событиям. «Печальные события крестьянских беспорядков, бывшие в восточной Малороссии, – пишет преосвященный Антоний в известном послании к духовенству Волынской Епархии, – наводят нас на грустные мысли о том, что во многих малороссийских приходах подорвано сыновнее доверие мирян к своим пастырям, и притом по-видимому так сильно, что священники иногда даже не знают, о начинающихся в приходе бурных волнениях». Священник, особенно в деревне, единственное лицо, к которому народ может обратиться за разъяснением волнующих его вопросов, лицо, к которому народ все же питает доверие. Кто же, кроме него, может и должен уберечь народ от распространения в нем ложных надежд, преступных замыслов, указанием их незаконности и гибельных следствий? Духовенство оказывало большую пользу в деле успокоения крестьян, особенно в 60-е годы, после освободительной реформы; то же оно призвано делать и теперь, а это возможно только при том условии, если оно приобретет доверие и расположение к себе народа.

В. Пестряков

(Продолжение будет).

В 15 № «Руков. для сельск. паст.», свящ. о. Ф. Титов, высказывая «несколько слов по поводу предстоящей реформы села», в конце своей статьи говорит: «весьма желательно было бы, чтобы наше духовенство было привлечено к обсуждению нужд деревни, когда законодательство о сельском состоянии будет разрабатываться и согласоваться с местными особенностями в губернских совещаниях, при ближайшем участии достойнейших деятелей, доверием общественным облеченных». Желательно также, по словам автора той же статьи, чтобы и «духовенство подало свой голос об этих нуждах путем печатного слова, при посредстве таких, напр., органов, как «Руков. для сельских пастырей»¹⁹.

Охотно удовлетворяем этому, заслуживающему полнейшего внимания желанию, и по мере возможности ответим на те вопросы, которые выдвинуты комитетами о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Первый из этих важных вопросов – это вопрос о праздновании воскресных и других праздничных дней сельским населением²⁰. При решении этого общего вопроса возникают следующие частные подразделения: 1) действительно ли празднование христианских праздников нашим сельским населением разорительно для хозяйства? 2) Какое значение имеют христианские праздники для религиозно-нравственной жизни сельского населения? 3) Само это сельское население, желает ли сокращения праздничных дней, чувствует ли и сознает ли оно действительную нужду в этом?

Прежде чем отвечать на эти вопросы, следует сказать несколько общих замечаний об отношении интеллигенции и народа к проведению времени в святочные дни. Это имеет тесную связь с разрешением вопроса о воскресных и праздничных днях, так как наша интеллигенция, принимавшая главным образом участие в решении вопросов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, желает навязать народу свой взгляд на праздничное время, вопреки церковно-каноническим постановлениям и практике доброго старого времени, ведущей свое начало от первых веков христианства.

Большая часть интеллигенции, индифферентно относясь к делам веры, также пренебрежительно относится и к святости воскресного и праздничного дня. Мы знаем многих, именующих себя интеллигентами, которые вовсе не полагают никакого различия между днями будними и праздничными. Поэтому нет ничего удивительного, если при разрешении вопроса о праздновании воскресного и праздничного дня, наши интеллигенты всегда склонны, чтобы по возможности сократить число праздничных дней, выходя из того ложного убеждения, что, чем больше праздников у нас, тем больше соблазна для народа, тем больше прогульного времени, а всякий прогульный день неминуемо отражается на экономическом благосостоянии народа, лишая его заработка, столь необходимого для его существования. Идя дальше в этом направлении, некоторые радетели о благе народном приходят к тому заключению, что чем более праздничных и прогульных дней, тем народ делается ленивее, а леность есть мать всех пороков.

Таким образом, из сказанного видно, что наши интеллигенты, обращая исключительное внимание на одну только чувственную, материальную сторону жизни человека, совершенно упускают из вида другую – духовную. А в последнем отношении праздники для искренно-верующей души имеют громадное значение.

Прежде всего, наш народ смотрит на святочные дни, как на дни, не принадлежащие человеку, а «дни Божьи», посвященные высшему служению Богу и ближним. И в этом отношении воскресные и праздничные дни резко отличаются от дней обыкновенных будних. В воскресенье и праздник совершается с утра торжественное богослужение, к которому приглашаются все члены каждой приходской общины. И вот, в то время, как редкие из членов интеллигентного класса побывают в своем приходском храме, почти все члены из простонародной семьи считают для себя священным долгом побывать в воскресный или праздничный день в храме за общественным богослужением. А если сократить праздничные дни, тогда сократится для верующих душ время для удовлетворения своим религиозным потребностям, которое они находят в храме. Если простой человек в иной праздник не побывает в храме, то ему все кажется, что он потерял так много, что не может вознаградить потерянное за целую седмицу будних дней. В храме, трудящийся из-за куска насущного хлеба люд, отдыхает и физически и нравственно; здесь только он отводит свою душу и набирается сил для дальнейшей борьбы за существование. А если сократить число праздничных дней и заставить народ работать сверх сил, может ли это принести ему пользу? Весьма сомнительно. Да наконец, кто может заставить нашего простолюдина работать в те дни, в которые он по своему личному убеждению не хочет работать? Могут только на фабриках и заводах; но ведь там и теперь производятся работы в такое время, в какое в другом месте простой человек никогда не станет оскорблять святости праздничного времени недозволенным делом. Это и нужно иметь в виду при настоящей реформе села.

Ведь и в настоящее время праздники в церкви православной разделяются на великие, средние, и малые. В первые из двух, церковным уставом совсем не разрешается никакая работа, а в праздники малые, и даже некоторые средние, Церковь не стесняет свободы верующих, предоставляя образ действий в эти дни свободному произволению каждого верующего. А спросите-ка деревенского человека: станет ли он работать даже в самую страдную пору в такие небольшие праздники, как Рождество И. Крестителя (24 июня), явление Казанской иконы Божией Матери (8 июля), Ильин день (20 июля) и т. п.? Едва ли. Быть может найдутся и такие, которые бы стали работать в означенные дни, но это уж народ передовой, цивилизованный, вкусивший от плодов ложной культуры, позаимствованной где-то в городе или на отхожих промыслах вроде фабрик и заводов. А коренной сельский люд свято чтит подобные дни.

Из последнего обстоятельства нетрудно усмотреть, что сельское население вовсе не желает сокращения праздничных дней, которые вносят в скучную и однообразную деревенскую жизнь много отрады и разнообразия, поднимают дух населения, вселяя много надежд на лучшее будущее. Будучи изо дня в день занят заботой о насущном куске хлеба, деревенский человек только в праздник сознает, что и он свободно-разумное существо, могущее располагать временем вполне осмысленно, и с пользою для души и тела. Поэтому, не столько нужно заботиться о сокращении праздников, сколько о том, чтобы праздник был обставлен надлежащим образом. Мало одного названия праздника, а нужно позаботиться о том, чтобы он на самом деле был именно таким. Нужно устранить все соблазны, могущие подрывать и религиозно-нравственное, и экономическое положение деревенского люда. Нужно побольше придать воскресным и праздничным дням святости, а не греховного препровождения времени. Нужно позаботиться, кому о сем ведать надлежит, чтобы в праздники все время у деревенского люда посвящалось главным образом на служение Богу и ближним, а не мамоне.

Бывает же, и даже поощряется по селам и деревням, совершенно иное времяпрепровождение. Раздается звон к заутрене, и как бы по данному сигналу открывается базар. Торговые площади в большинстве случаев примыкают к самым храмам. Начинается базарная суета, шум, гам, и перебранка торжников и покупателей, и все это в то время, когда в храме совершается церковная служба. И этот шум бывает настолько велик, что слышен, в особенности в летнее время, в храме, и таким образом одна часть православных развлекается на базарной площади, а другая отвлекается и лишается молитвенного настроения, благодаря той же базарной суете. Благодаря такому положению вещей, сколько народа лишается благодатного воздействия служб церковных! Конечно, соблазн от большого количества праздников будет велик, если к праздничному времени приноровлены у нас и базарные дни, и крупные ярмарки в году.

Но вот, служба церковная кончается. К услугам народа является новый соблазн – винные лавки открываются. Как тут устоять серому люду от искушения, когда оно даже в праздник от него не устраняется? Трудно, очень трудно! И нет ничего удивительного, что по воскресным и праздничным дням по деревням и селам, подобно тому, как и по городам, пьянство всего более развито. Открытая праздничная продажа питей и свободное время способствуют развитию пьянства среди народа. Ничего подобного не было бы, если бы казенные винные лавки в воскресные и праздничные дни были бы закрыты в течение целого дня.

В 4 часа пополудни раздается звон церковный к вечерне и внебогослужебному собеседованию, а в это время по улицам села рыскают сельские старосты и десятские, сгоняя народ на сходку. Благодаря этому и просветительное значение внебогослужебных чтений не достигает своей цели, так как народ повалил на сходку, а в месте, предназначенном для внебогослужебного собеседования, присутствует всего десяток-другой посетителей.

Таким образом, не количество праздников влияет на религиозно-нравственную и экономическую сторону жизни народной, а неправильное провождение времени в эти дни. Устраните все поводы, служащие соблазном для народа, и праздничное время, кроме благодетельных последствий, не будет иметь иных на народ. Если, например, в городах можно ограничить торговлю по воскресным и праздничным дням известным временем, неужели нельзя того же сделать по деревням и селам? Там, без всякого ущерба в материальном отношении, следовало бы совершенно закрыть воскресную и праздничную торговлю. Сам народ этого желает и просит, и не он виноват, если его благим желаниям и просьбам никто не хочет прийти на встречу. Как хорошо сделали бы комитеты о нуждах сельскохозяйственной промышленности, если бы вместо сокращения количества праздничных дней, вступили с ходатайством к тем лицам, кому о сем ведать надлежит, чтобы в воскресные и праздничные дни не было вовсе ни торговли, ни базаров, ни ярмарок? Этим делом комитеты принесли бы громадную пользу деревенскому люду и это было бы столь важной реформой села, какая со временем могла бы быть занесена в летописи истории. Ведь возможно было это сделать немцам и англичанам, неужели того же нельзя достигнуть в православном русском государстве? Пример налицо. В нашем отечестве проживают евреи, исповедующие ветхозаветную религию – народ в высшей степени предприимчивый и коммерческий, а между тем, как свято они чтут свою субботу и другие еврейские праздники, нисколько в то же время, не страдая в материальном отношении, а, напротив, их экономическое положение далеко превосходит таковое же деревенских поселян. Отсюда вывод прямой, что прекращение торговли по воскресным и праздничным дням нисколько не может влиять на народ в экономическом отношении, а в религиозно-нравственном должно принести громадную пользу.

Еще большую пользу и в том и в другом отношении, принесло бы народу совершенное закрытие торговли спиртными напитками в праздничное время. Раньше было сказано, что народ более всего пьет по воскресным и праздничным дням. Поэтому и нужно устранить в эти дни все поводы, служащие к обеднению народа в материальном отношении и падению в нравственном. А это теперь весьма удобно и возможно сделать, благодаря тому, что продажа питей находится не в частных, а в казенных руках. Казна от этого не обеднеет, а народ сохранит много трудовых грошей, пропитых скуки ради.

Для отвлечения народа от мест злачных, и сокращения пьянства, устраиваются народные, так называемые внебогослужебные собеседования, или же чтения. Бесспорно, что открытие и ведение их могло бы иметь самые благие последствия, в особенности если они ведутся не для праздного препровождения времени, а имели бы живой интерес и характер воспитательный. Нельзя сказать, чтобы и народ относился к подобного рода чтениям безучастно, но успешному ходу их много мешает, как замечено выше, назначение сходок в праздничные дни. Поэтому весьма желательно, чтобы при реформе села, на устранение причин, мешающих просветительным мерам истинных радетелей о благе народном, было обращено самое серьезное внимание.

Свящ. С. Брояковский

(Продолжение будет).

Прихожу с молитвою в дом богатого крестьянина. Когда я, по прочтении молитвы, хотел было уже уходить, смотрю – хозяйка, несет какой-то ящик и говорит: «я вам, батюшка, покажу что-то». Оказалось, что в ящике – воздухи: ходили по селу монашки и предлагают купить воздухи для церкви. Как сама хозяйка, так и другие бывшие в доме женщины, с любопытством смотрели на разложенные воздухи, резко бросавшиеся в глаза своим ярким цветом и блестящим шитьем, и спросили меня, купить ли их для нашей церкви? Я сказал, что усердие их похвально, но покупать не советую. Дело в том, что в нашей церкви слишком уже много воздухов, больше пожертвованных, так что я недавно часть их даже отдал для вновь строящейся вблизи церкви: – для чего же еще покупать? В прошлом году, когда поступило пожертвование воздухов, я сказал в церкви, чтобы прихожане всегда, когда желают что-либо пожертвовать в храм, спрашивали меня, нужно ли известное пожертвование, не будет ли оно лишнее? не нужные ли что другое? И вот потому-то, теперь хозяйка и спросила, иначе почти напрасно истрачены были бы трудовые деньги.

Нужно руководить прихожан даже и в таком деле, как пожертвования на храм, так как наших крестьян многие эксплуатируют на религиозной почве. Какую, напр., борьбу приходится вести хотя бы с эксплуатацией афонских монахов, которые своими трогательными письмами заставляют простодушных людей жертвовать иногда довольно большие суммы! Жители сел поражаются, как афонские монахи, живущие за далекими морями, знают их адрес. А дело объясняется очень просто, как передают паломники, бывшие в Иерусалиме и на Афоне: батюшки тамошние, т. е. монахи, подробно обо всем расспрашивают паломников и записывают адреса их богатых односельчан, а потом и пишут последним письма. Да и сами эти паломники, по возвращении домой, ведут переписку с монахами, делают сборы и отсылают их на Афон, конечно с удержанием кое-чего в свою пользу. – Вот каким образом узнают афонские монахи адреса обитателей даже самых глухих захолустий наших. – Нельзя правда сказать, чтобы борьба с этим злом была совершенно безрезультатною: в нашем по крайней мере округе теперь стали посылать на Афон гораздо меньше пожертвований, но все же еще посылают через посредство паломников. Нужно последним внушать, что они не доброе дело делают, а, напротив, обманываются сами и других вводят в обман. Многие из таких радетелей Афона глубоко убеждены в правоте своего дела. Да и самому в этом случае приходится испытывать неприятное, так сказать раздвоение: с одной стороны, видишь, что нежелательное это дело – отнимать средства, подчас у очень бедных людей, и жертвовать не на обители, а в карманы людей легкой наживы, о чем много раз объявлялось Св. Синодом во всеобщее сведение и в предупреждение. С другой стороны, невольно думается, честно ли убивать религиозный пыл у здешних сборщиков и самих жертвователей: ведь они это делают для Бога, для спасения души? Да не погрешаем ли мы и против св. угодников афонских, в обители которых не советуем посылать пожертвования? – Обыкновенно успокаиваешь себя тем, что ведь не напрасно же, не без причины наше высшее духовное начальство много раз предписывало нам ограничивать сборщиков на Афон и вразумлять прихожан. Уже для одного того, чтобы не смущать нас, духовных, афонцам пора бы прекратить свои нашествия на Россию.

Для искоренения этого зла, следовало бы принять более энергичные меры, а именно: все денежные посылки, направленные на Афон не через Св. Синод наш, конфисковать, и возвращать их отправителям. У нас своих нужд не оберешься. Равным образом, и светскому начальству нужно бы обратить внимание на это дело. Жаль тех немалых капиталов, которых мы, русские, лишаемся, тогда как сами очень и очень бедны. Я часто во время внебогослужебных собеседований напоминаю прихожанам, чтобы они не посылали на Афон, а лучше бы жертвовали эти деньги на своих вдов и сирот, которые всегда найдутся. Но трудно переубедить. Следует также внушать прихожанам, чтобы они, особенно женщины, не слушали разных проходимцев, сборщиков, продавцов мнимых святынь. Великое это зло, и нужно всячески бороться с ним, прежде всего, нам – духовенству. Непонятно, почему светское начальство держится во всех подобных случаях как-то совершенно в стороне. Ходят какие-то темные личности, обирают простодушных людей, и никому нет дела, тогда как начальства очень много! Может быть, когда будет введено предполагаемое в Высочайшем Манифесте изменение в местном управлении, такие ненормальности отойдут в область преданий. Пока же что, духовенству нужно прийти правительству на помощь в упорядочении жизни сельских обывателей. Жаль, что духовенство, как об этом писалось в № 9 «Церковного Вестника» за текущий год, в статье: «О хлебе насущном», не принимало участия в комитетах Особого Совещания по вопросам сельскохозяйственной промышленности: его почему-то совсем не приглашали на эти совещания. Но оно может подать свой голос в этом деле путем печати.

* * *

А вот в деле снабжения прихожан хорошими, правильного письма иконами, нужно нам, духовным, принимать живейшее участие.

Часто приходится видеть в домах прихожан иконы или безобразно написанные, или слишком дорого купленные, по незнанию цены, или же такие, которые носят характер совсем не православных, а католических икон, как, напр., икона Сердца Иисуса, Погребение Божией Матери и т. п. Хотя и был указ Св. Синода, чтобы не изготовлялись иконы с изображением обнаженных святых, но и таких икон много встречается в селах. Следовало бы духовенству принять самое близкое участие в деле снабжения прихожан хорошими и недорогими иконами. В этом отношении особенно полезно было бы открыть склады икон для продажи их, если не при всякой церкви, то хотя несколько на известный район. Ведь простой народ не знает, какая икона хороша, а какая не соответствует своему назначению. Часто к священникам обращаются за решением вопроса, годится ли известная икона, но обращаются уже после того, как икона куплена – иногда на последние скудные гроши. И вот положение: сказать, что икона не годится, язык не поворачивается – бедняк затратился, икона уже поставлена на божнице; да и что теперь сделать с этою иконою, куда ее подеть? – сжечь? – жаль! – но и дозволить молиться пред нею не подобает. – Хорошо было бы сделать так: взять несколько неправильных икон, показать их в церкви и сказать, чтобы подобных икон не покупали. Но конечно, таким путем цель не будет вполне достигнута, если мы, духовенство, не возьмем этого дела под свой контроль, т. е., если не будет у нас особых складов.

Здесь кстати нужно сказать, что среди крестьян часто встречаются лица, которые имеют таланты к рисованию. Приходит ко мне раз молодой парень и просить дать ему из церкви несколько икон для образца, так как он рисует. Я разрешил, и он прекрасно скопировал. – Жаль, что у нас нет школ рисования, доступных для народа, тогда бы подобные лица более или менее основательно обучились иконописанию.

Не худо было бы нам принять участие и в открытии ремесленных школ. Хотя, собственно говоря, это и не наше дело, но, в то же время, оно и наше. Мы заботимся о том, чтобы наши прихожане были грамотны. Но этого мало, наш долг заботиться, насколько от нас зависит, чтобы поднять и материальное благосостояние прихожан. Это, между прочим, будет и нам полезно: если прихожане будут иметь достаток, то и нам лучше будет, не говоря уже о самих прихожанах. А ремесленные школы – одно из главных средств к поднятию благосостояния народа.

На мысль об открытии ремесленных школ навело меня следующее обстоятельство. Вижу, в одной хате шьет портной – молодой парень. На вопрос мой: умеет ли он шить? парень отвечал, что, хотя учится уже 5-ю зиму, но шить не умеет, потому что хозяин не показывает, как надобно кроить. Это в обычае у всех хозяев, чтобы их подмастерья не выучились ремеслу и не отбивали бы потом работу у них. Если бы были ремесленные школы, этого конечно не было бы. Чтобы поставить на правый путь хозяев-ремесленников, я, когда бываю в домах и вижу портных или сапожников, всегда говорю, что нехорошо, грешно пред Богом делают они, не обучая своих подмастерьев, как должно. Также нужно говорить, чтобы они не обращались жестоко с подмастерьями, хотя – должно правду сказать – сельские хозяева не обращаются так жестоко, как это практикуется в городах. – Подмастерьям же можно посоветовать усерднее работать, усерднее учиться и т. п. – Одним словом, регулировать отношение как хозяев, так и рабочих – это наша обязанность: об этом заботились и св. апостолы, что видно из их посланий.

Я знаю одного священника. Его очень тяготило то, что он ничего не делает для поднятия материального благосостояния своих прихожан, все берет только с них, а сам им ничего не дает, не отплачивает за то, что получает. И вот он остановился на мысли – поучить прихожан рациональному ведению пчеловодства. Выписал несколько книжек по пчеловодству и стал давать читать крестьянам. Некоторые заинтересовались, и сами начали покупать такие книжки. Но последние годы были неблагоприятны для пчеловодства, а тут большие семьи разделились – некому заниматься пчеловодством. Да и средств мало у крестьян, чтобы, например, перейти к рамочной системе, не говоря уже о рутине, которую не скоро уничтожишь. Вот, нам, духовным, и нужно бороться со всем этим: в данном случае народ собственно не виноват, а виновны те, кто мог бы их научить, да не учит.

Свящ. В. Дроздов

В религиозной жизни современного запада наблюдается необыкновенный рост т. н. «социального христианства», представляющего собою весьма оригинальный опыт нового объяснения мировой жизни и истории христианства, а также знаменательную для нашего времени попытку сближения начал социализма с христианскими принципами жизни. Мы хотели бы познакомить наших читателей с этим своеобразным религиозным движением, потому что оно, будучи характерно для той стадии духовного развития, на которой стоит современное нам западноевропейское общество, проливает некоторый свет и на протестантизм нашей интеллигенции, обнаруживающей стремление к широкому распространению своих противохристианских религиозных взглядов в образованном обществе и даже простом народе. Не то это означает, что наша интеллигенция пересаживает на русскую почву чужеземное растение, но лишь то, что оба движения параллельны друг другу, имеют много общего в своем основном направлении, и с течением времени, пожалуй, могут слиться.

Теоретические воззрения «социального христианства» являются результатом настойчивого применения к исследованию вопросов богословских и церковно-исторических строго научного, экспериментального метода, превосходство которого заключается в том, что он построяет знание на точных данных, заимствованных из непосредственного наблюдения и проверяемых опытом. Насколько приложим этот метод к изучению христианства, можно видеть из следующих рассуждений проф. Леенгардта²¹, ученики которого сильно заняты разработкой вопросов «социального христианства».

Не следует смешивать, говорит Леенгардт, христианство, как оно представляется всеобщему наблюдению, с тем христианством, которое проявляется, как сила нравственного возрождения в небольшом количестве избранных верующих. Первое – есть христианство историческое, второе – факт христианский. Первое – есть собрание догм, доктрин, заповедей, обрядов, священных традиций, короче: собрание истин, которые можно поставить в параллель со всякими другими мнениями о том же предмете. Второе, есть ряд явлений, зависящих от личной жизни и деятельности человека, от его нравственной природы и отношений ко внешнему миру. С христианством историческим точная наука находится в неизбежном разладе, конфликте. С фактом же христианским такого разлада у науки нет, потому что этот факт, это явление специфического порядка подлежит нашему наблюдению и контролю, как и всякое другое явление, и, следовательно – о нем возможна точная наука, которая одна имеет право высказывать суждения обо всем том, что в историческом христианстве не подлежит непосредственному контролю всякой другой науки. Если бы не было факта христианского, т. е. если бы не было людей, у которых можно наблюдать нечто специфически-христианское, то не могло бы существовать и науки о христианстве, которое оставалось бы вне научного наблюдения, как все исторически-известные религиозные доктрины. Но этот факт есть, есть и опыты, его подтверждающие, поэтому он может быть исследуем экспериментальным методом. Последний вот что прежде всего устанавливает относительно христианства. Известная группа явлений, независимо от всех второстепенных особенностей, всегда сохраняет характер специфически христианский, отличающий их от всяких других явлений. И этот характер нисколько не зависит от разнообразных условий интеллектуальных, социальных, национальных, антропологических; он может быть контролируем не только свидетельством и опытом миллионов христиан, но и тою возрождающею силою, которой обнаружением служат это свидетельство и этот опыт. И замечательно, что специфическая особенность христианского факта имеет самое непосредственное отношение к существенным проявлениям человеческого духа, именно к проявлениям его нравственной силы, подчиняющейся закону: «ты должен». Последнему, факт христианский дает ясность, определенность, и особенную силу реализации, обнаружения. Отсюда, изучая факт христианский, мы изучаем человека не только в явлении, как он есть, но и в идеале, каким он должен быть в будущем, согласно процессу развития, который вызвал его некогда из животного мира и сделал совершенно новою тварью.

Такое применение экспериментального метода к изучению христианства вводит последнее в число существенных двигателей человеческой жизни и ставит его рядом с наукой и социализмом. «Новые христиане» запада и задались головокружительною задачею соединить в одно целое науку, начало которой сомнение, социализм, проповедующий справедливость, и христианскую религию, существо коей – вера, – способствовать образованию одного из тех великих религиозных синтезов, которые обыкновенно надолго успокаивают ум и сердце и открывают самые широкие горизонты духовной жизни человека. Науку они понимают лишь в смысле научного, экспериментального метода, а социализм в смысле тех громадных экономических усилий, которые направлены к обеспечению каждому человеку достаточных материальных средств и независимости, необходимых для развития в нем человеческих свойств. Религия же христианская заключается, по их мнению, в одной вере. Вера, есть такой акт духовной жизни, который открывает человеку Бога через непосредственное внутреннее созерцание, составляющее принадлежность только человеческого духа. Вера находит Бога в природе и истории – посредством научного исследования их, в обществе – посредством подчинения установленным законам, в Иисусе Христе – через духовно-нравственное возрождение. В общении с Сыном человеческим опытное познание Бога является достаточным для того, чтобы возвысить нас над областью вероятностей и открыть нам сферу полной уверенности. Таким образом, истинно слово, что «праведник от веры жив будет», и от нее одной, независимо от формул, ее объясняющих, или учреждений, ее распространяющих. Синтез этих трех факторов человеческой жизни есть дело недалекого будущего, потому что основные начала его уже выяснились и сделались убеждениями «новых христиан».

На земле, проповедуют последние, абсолютно господствует Бог. Центр Его господства – в Иисусе Христе, через общение с Коим мы приходим к убеждению, что Бог есть наш Отец, а мы все братья. Это положение далеко от утверждения, что Бог есть всемогущий Творец, создавший мир в шесть дней, как обычно представляют Его. Последнего рода представление – метафизического характера, опыт же нам только то показывает, что господство Божие менее обнаруживается в творении совершенного мира из ничего, чем в постепенном «проникновении» несовершенного мира. Отсюда, если оставаться верным индуктивному началу, если идти от того, что есть, к понятию о Боге, то становится ясно, что действительность не дает нам данных для того утверждения, что Бог есть существо всемогущее. «Мессианство (так называет Моно социальное христианство, ср. Ин.1:41) сознательное не верует более в Бога всемогущего, Который направляет историю по Своему желанию, Который мог бы мгновенно изменить землю, но Который тем не менее сохраняет statu quo. Наш Бог, есть Бог, определяющий Себя через состояние вещей, бытие которых попускает (несовершенный мир, Иисус распятый, евангелие клерикализованное), и совершающий, вопреки увеличивающимся препятствиям, великое дело искупления мира. Библейский Бог не есть метафизическое существо, «свойства» которого только усугубляют Его ответственность пред таким миром, как наш. Это не хладнокровный резонер, который творит мир мгновенно, и как бы играя, в несколько часов (и для собственной славы), мир, который будет… может быть – счастливый, а может быть и несчастный. Это не Творец, взвесивший оба положения альтернативы и пришедший к такому заключению: зло имеет предпочтение пред небытием и тварь по собственной воле злая выше твари невольно доброй».

С таким понятием о Боге-Творце, современная теодицея якобы не может разрешить дилеммы: «или грех не есть грех, или Бог не есть Бог, потому что Он не ответствен за него». Первого мы не можем признать, говорят «новые христиане», потому что искупление (от греха) есть самое существо библейского откровения, основание христианской надежды, постепенное осуществление Царства Божия на земле. Библия от первой страницы (история грехопадения) до последней (повествование об окончательной победе Сына Божия над сатаной) представляет нам живого Бога, как борца, постепенно подготовляющего победу на поле брани, за которую Он не ответствен. Окончательная победа над злом будет вместе и окончанием дел творения; мы в настоящее время находимся так сказать в самом центре творческой деятельности Божией: мы присутствуем при образовании человечества, мы находимся в положении дитяти, которое бы, будучи во чреве матери, сознательно наблюдало процесс собственной жизни. Само собою понятно отсюда, что составить себе вполне правильное понятие о Боге мы в состоянии будем только после окончания мировой драмы, именно драмы, потому что в этой гипотезе о постепенном творении, дело творения отожествляется с делом искупления.

Но откуда на земле несовершенство, зло, грех? По мнению «новых христиан», зло есть следствие «падения» домирного, есть акт «твари первоначальной», предшествовавшей всякой мировой эволюции, подлежащей наблюдению.

Какова же задача человечества в отношении к совершающемуся делу творения и искупления? На этот вопрос Моно, один из главных представителей «социального христианства», отвечает так: «земля, где правда живет – это евангелие синоптиков; небо, где нет ни болезни, ни смерти – это евангелие церкви; возрождение, которое делает нас активными силами для утверждения царства Божия на земле и устройства «земного неба» (синтез двух предыдущих евангелий) – это евангелие «социальных христиан». Таким образом, каждый человек прежде всего должен заботиться о собственном спасении, которое достигается через веру в Иисуса Христа. Кто верует, тот имеет жизнь вечную. Мир, прощение, возрождение – все от веры Христовой. Но спасение личности вполне достигнуто будет только тогда, когда все человечество найдет спасение в лоне нового мира. Поэтому мы должны всеми мерами способствовать приближению этого блаженного времени. В духе Христа надобно заботиться об утверждении на земле всеобщего братства на началах любви и справедливости. Должно признать, что милосердие, как мы его понимаем и практикуем, не может спасти мир и разрешить социальный вопрос; что первое проявление любви заключается в том, чтобы искать и осуществлять справедливость, что в настоящее время нет ни одной формы общественной жизни, которая бы вполне осуществляла принцип справедливости; что без справедливости милосердие есть великий слепец, который спрашивает о своем пути, блуждая во тьме ночной. Когда восторжествует на земле правда, когда согласие заменит борьбу за существование, и всем людям предоставлено будет право собственности в неизмеримом капитале человечества, и право личной инициативы в его деятельности, тогда люди получат возможность наслаждаться полнотой жизни и радости. Они поймут, что эта вселенная не может быть слепой, что везде Дух Божий, что все стремится к порядку, к красоте, свободе и добру. Словом, когда на земле осуществится братское единение между людьми, когда сыны человеческие сделаются чадами Божиими, тогда начнется новый период жизни, откроется царство Божие. И все это должно совершиться на земле, которая таким образом сделается небом (в религиозном смысле слова). «Где мы тогда будем – вы и я? – Мы будем там», то есть воскреснем. «Учение о воскресении не удивило бы нас, если бы мы умели объяснять некоторые пророческие черты настоящего тела нашего...»

Н. Гр.

(Окончание будет).

Священник, есть член гражданского общества, несущий на себе и обязанности гражданской жизни, разделяющий вместе с тем удобства этой жизни; остаться поэтому равнодушным к социальным условиям и явлениям жизни он не может.

Участие духовенства в событиях общественной жизни требует, однако, некоторых оговорок: участие это не следует понимать так, будто духовенство должно стараться занять в событиях общественной жизни доминирующее и решающее значение – как понимало, да и теперь понимает это участие католическое духовенство. Русское православное духовенство всегда чуждо было таких претензий: оно никогда не забывало того, что царство Христово не от мира сего. С другой стороны, русское духовенство не пойдет и по той дороге, какую указывают духовенству новейшие социологи, напр., Штейн (см. его книгу «Социальный вопрос с философской точки зрения»). Так как, говорит он, религия с небесными идеалами, с супранатуральным элементом отжила свой век, то духовенство должно заняться настоящей жизнью, «указывая слушателям на необходимость постоянного и сознательного роста человеческого единства, на необходимость выработки высшего человеческого типа, не потому, что такова воля небесных сил, а потому, что это есть необходимое требование социальной науки»²³. Такое понимание пастырского служения было бы изменой Христу, изменой своему делу. Нет, участие духовенства и его отзывчивость на явления общественной жизни должно быть иным – именно христианским, так как христианство своим всеобъемлющим идеалом может освещать и проникать во все сферы жизни. Освещать явления современной жизни по духу Христова учения, с точки зрения Его вековечных идеалов, исправлять то, что в них есть мрачного, противного высокому христианскому идеалу – такова задача пастыря по отношению к явлениям общественной жизни. Жизнь не стоит, формы ее постоянно меняются, и эти формы могут принимать различное направление по отношению к христианству; многие не в состоянии даже разобраться в них: естественно, что со стороны духовенства многие ждут разъяснения их, и раз не находят этого, то отчасти вправе будут упрекать духовенство, что оно слишком самозамкнуто, чуждается интересов живой действительности; наоборот, вниманием к явлениям общественной жизни и ее запросам духовенство невольно привлекает внимание общества, открывает себе возможность самого широкого влияния. Трудно наперед указать, какие явления заслуживают особенного внимания со стороны пастыря: сама жизнь и собственная опытность подскажут ему, какие явления требуют его авторитетного голоса; сюда могут быть отнесены: вопросы школы и воспитания, благоустройство семьи, реформы в различных сферах жизни, выдающиеся преступления, характеризующие общественную жизнь, общественные бедствия; в деревне внимание священника могут привлекать такие явления, как невежество, господство в деревне кулаков, деспотизм и жестокость в семье, кулачная расправа, сечение розгами, разгул и т. д. Влияние духовенства на общественную жизнь могло бы, по мнению некоторых, особенно развиться и усилиться через «возрождение прихода», через «обновление православного церковно-общественного строя»; вопрос об этом настолько важен, так занимает время от времени нашу периодическую печать, что на нем необходимо остановиться и рассмотреть его более обстоятельно. Знатоком этого вопроса в настоящее время нужно считать г. Папкова, так как он всю жизнь посвятил на изучение этого вопроса; в июньской книге «Русского Вестника» 1902 года им была напечатана статья под заглавием: «Необходимость обновления церковно-общественного строя», представляющая конечные выводы его исследований применительно к настоящим условиям жизни народа. Погосты – приходы в древней Руси имели правительственное значение: они являлись низшей земской единицей, имевшей не только религиозно-церковные отправления, но отправлявшей вместе с тем государственные и общественные подати и повинности: древнерусский приход был ячейкой государственного и церковного организма, ячейкой территориальной и юридической. Древнерусскому приходу принадлежали следующие прерогативы: избрание всеми прихожанами своего духовного отца, право вступления общины с последним в договор относительно содержания, избрание от себя представителя в делах церковно-приходских. Община устраивала за счет доброхотных подаяний, больницы, воспитательные дома, дома для духовенства. Таков был древнерусский приход. Под влиянием неблагоприятных исторических условий, приход начал терять свою жизнеспособность: «полное закрепощение крестьян и распространение среди них раскола, а среди образованных людей, отрешенных от народа, неверия, скептицизма, и сектантства подрывали значительно устои нашей церковности. Наша церковная община теряла свою жизнеспособность»²⁴. Главная задача, которую должен преследовать возрожденный приход – есть восстановление христианской общительности между членами прихода, причем сближение интеллигенции с духовенством произойдет по мнению Папкова, не на почве догматических рассуждений (!?), а на почве общего доброго дела: учреждение приходских собраний, воспитание детей, развитие приходской благотворительности, братское назидание, иногда и братский суд – вот те функции, какие мог бы отправлять возрожденный приход. Церковная община положила бы наконец предел развитию раскола, а во дни народных бедствий развила бы взаимопомощь. Таковы в общих чертах взгляды Папкова на церковную общину и ее задачи: община – по нему – должна быть юридическою, территориальною, а вместе церковною единицею; цель ее – возрождение жизни церковной. Ратуя за приход, как юридическую и территориальную единицу, Папков очевидно гоняется за формою, что и было ему справедливо указано в «Московск. Ведомостях» в статье «Приходский Вопрос»²⁵.

Автор этой статьи пишет: «хотя мы не отрицаем значения форм и учреждений, но не можем не относиться с опасением ко всякому исключительному увлечению ими, и особенно в том, что касается религиозной жизни народа, ибо, вера в формы именно есть выражение духа внерелигиозного. В современной России эта вера в формы доходит до самого крайнего преувеличения, и конечно не таким духом можно оживить нашу церковную жизнь²⁶. Что действительно Папков прежде всего гоняется за внешнею стороною юридическою, это видно из того, что он особенно много посвящает внимания вопросу о церковных имуществах и доходах; даже как будто так выходит, что стоит только допустить к ним общину, как все раны приходской жизни уврачуются. Не материальные и экономические причины, не юридические права определяют характер человека и направление его жизни и деятельности, не они же способны соединить людей воедино, в прочный союз. Желая отстоять свою излюбленную идею, Папков несколько идеализирует прошлое насчет настоящего. Выбор духовенства самим же приходом, что практиковалось в старину, отчасти практикуется и теперь: пусть тот или другой приход просит епархиальную власть о назначении известного им кандидата во священники – и раз такое рекомендуемое лицо удовлетворяет всем требованиям, епархиальный архиерей может не отказать исполнить его просьбу. И теперь бывают примеры, что наши крестьяне просят назначить к ним преемником умершего священника, его сына, и такие просьбы по мере возможности исполняются. Ясно, впрочем, что эта мера не может быть общепринятой: настоящее время требует пастырей образованных, а община не всегда может иметь таковых кандидатов; при выборном начале возможны злоупотребления со стороны прихожан, подкупы вином и т. д. Наконец, приход никогда не лишается права выражать свое недовольство лицами духовными, и раз претензии законны, то конечно их исполнят. Церковные суммы и в настоящее время находятся под контролем общины, в лице ее представителя – церковного ктитора. Сближение с интеллигенцией на почве доброго дела возможно и в настоящее время в различных благотворительных учреждениях.

Вообще, из всех благопожеланий г. Папкова относительно возрожденного прихода, самым важным является развитие общительности между членами прихода, а такое возрождение прихода возможно и в настоящее время при наличных условиях жизни. Образование в приходе кружков с религиозно-нравственными целями, как, например, нравственных союзов с целью борьбы с пороками, миссионерских братств, попечительств о приходских бедных – возможность всех подобных учреждений зависит вполне от священника, от его личной инициативы и энергии. И нет надобности хлопотать о возрождении прихода, о выборном начале для духовенства, о юридических правах для приходской общины. Сближение и тесная связь прихожан, как между собою, так и с пастырем, может явиться на почве одной какой-нибудь специальной цели, а затем задачи кружка, раз он привьется в приходе, могут быть расширяемы; такой кружок, особенно если он привлечет к себе большинство членов прихода, постепенно развиваясь, захватит все те функции, какие усвояет г. Папков возрожденному приходу. В. Дорофеев, разбирая статью г. Папкова в «Душеполезном чтении», совершенно резонно обращает его внимание на приходские попечительства при православных церквах, высочайше утвержденные в 1884 году. «Если цели, поставленные попечительством, – говорит Дорофеев, – совпадают с теми, которые г. Папков ставит «возрожденному приходу», если организация их значительно совпадает с «проектом постановления» нашего автора, почему же г. Папкову в своих целях не остановиться бы, на установленной законом форме попечительств? Однако, он их в своей статье совершенно замалчивает».

Приходские попечительства заслуживают со стороны духовенства самого серьезного внимания. Попечительства эти являются прежде всего учреждениями благотворительными: удовлетворение нужд телесных, облегчение человеческих страданий, уже с первых времен составляло одно из видных отправлений церковной жизни: общение имений, общая касса давала для этого средства. Современная жизнь, с ее поразительными контрастами богатства и бедности, нужда материальная, какую переживают многие из прихожан, указывают пастырям, призванным пещись о благе ближних, что помощь бедным должна быть для них делом близким, дорогим. Священник может действовать здесь различно, или единолично помогая бедным, или своим словом и примером приглашая людей богатых помочь беднякам, или же, наконец, устраивая организованную, общественную помощь, к чему призывает его и закон «Положением о приходских попечительствах при православных Церквах, Высочайше утвержденным 2 Августа 1864 года». Приходские попечительства, как учреждения благотворительные, обладают многими существенными преимуществами пред благотворительностью частною: бедность и нищета в наше время прогрессивно растут, как в деревне, так особенно в городе, где класс пролетариев все больше увеличивается. Это такое бедствие, с которым единицам бороться невозможно: необходима общественная организованная помощь. Попечительства делают возможным направлять благотворительность туда именно, где в ней всего больше нуждаются: немало есть людей, лишившихся по неблагоприятным обстоятельствам всего достатка, и идти с протянутою рукою стыдящихся, нужно уметь отгадывать, как говорит Амвросий Медиоланский, краснеющую от стыда бедность; знать о таких лицах, помочь им в той или другой деликатной форме может попечительный совет. Вызвать к жизни приходские попечительства, привлечь к участию в них по возможности весь приход – все это в значительной степени зависит от священника, его личной энергии и труда. Приходские попечительства, сближая отдельных членов прихода как между собою, так и с духовенством, воспитывая в них чувство солидарности, вместе с тем подготовят почву для образования и других кружков в приходе, с религиозными целями: наряду с попечительствами, или из самих попечительств, могут возникать общества трезвости, религиозно-нравственные союзы, миссионерские кружки; само собою понятно, что такие кружки могут возникать и самостоятельно, но попечительства будут подготовлять для них почву.

Вообще, обращая внимание на материальные нужды своего прихода, облегчая по возможности телесные страдания ближнего, духовенство тем самым приобретет расположение народа, доверие его к себе, теснее сблизится с ним. Где и что можно сделать в этой области – это укажет пастырю сам приход, близкое ознакомление с его состоянием.

В. Пестряков

Низшие клирики древней византийской церкви, как то: кандиланты, депотаты, екдики, наблюдатели за церковными дверями и порядком в храме (θεωροί), богоносцы (βασταγάρης), певцы различных возрастов, находившиеся в штатах церковных и набираемые из сиро-воспитательных домов (τὰ ὀρφανά), чтецы и др., при исполнении возложенных на них обязанностей в храме и во время религиозных процессий вне его, надевали сверх иматия или гиматия, так называемый, камисий (καμίσιον) и краткую или малую фелонь (φελώνιον, φαινόλιον). Употребление первого одеяния было для многих из названных нами лиц церковного клира настолько обязательно и естественно, что они, как свидетельствует Иоанн, епископ китрский, живший около 1204 года, и именовались по этому богослужебному одеянию не иначе, как камисатами–καμισάτοι²⁷.

Камисий²⁸, как это можно судить по изображениям святых чтецов и вообще низших клириков в известном лицевом Месяцеслове византийского императора Василия II Македонянина († 1025), и на основании описания одеяния певцов Софийского храма, сделанного очевидцем, нашим путешественником в Константинополь в конце XIV века диаконом Игнатием Смоляниновым, который сопутствовал туда русскому митрополиту Пимену, представлял из себя длинную широкую белую или пурпурную одежду наподобие рубашки, покрывавшую все тело носящего ее, от головы до пят, и имевшую широкие и длинные рукава, стягивавшиеся у самых кистей руки²⁹. «Певци же стояху украшени чюдно, – пишет диакон Игнатий, – ризы имеяху, яки стихари, широци и долзи, а вси опоясани, рукава же риз их широци и долзи, ови камчати, ови шидны (вариант: шидяны), наплечши с златом и круживом. Старейший их бе красен, аки снег бел… На главах их оскрилцы (воскрыльцы остры³⁰) со златом и с бисером и с круживом»³¹. Но это камисий позднейшего времени и быть может парадный, надевавшийся в исключительных случаях, как, напр., при коронации императоров, как это было в 1390 году при короновании императора Мануила, в приезд наших русских путешественников митрополита Пимена и диакона Игнатия, но в большинстве случаев камисий был простою льняною нижнею одеждою без всяких украшений, как это ясно можно видеть и из лицевого Месяцеслова Василия II Македонянина³² и из памятников византийской придворной жизни. По Обряднику императора Константина, в камисиях приглашались певцы и анагносты во дворец³³ на обед в числе прочих гостей; это же одеяние в подобных случаях имели на себе и диаконы³⁴. Доместики певцов, появлявшиеся во дворец, чтобы вместе с певцами дивным пением стихир услаждать слух приглашенных на обед, надевали на себя не только камисии, но и фелони³⁵ белого цвета (λευκῶν φελωνίων или λευχημονοῦντας³⁶). Г. Кодин в «De officiis», описывая обряды императорского двора своего времени, говорит также о том, что певцы во дворец императоров являлись за царский стол для исполнения своих обязанностей в камисиях поверх иматия и в покрывалах на главах, причем доместик и протопсалт были одеты в камисии белые (λευκὰ καμίσια), а прочие все певцы в камисии багряного цвета (πορφυρᾶ³⁷). Несомненно, камисий имеют в виду и литургические памятники южнославянского происхождения XVI века. В «последовании на поставление четца и певца и вьсакого книгочиа или инии кои прпмудрости» говорится, что по пострижении епископом и клириками «в съедалищи церковне», поставляемый в это звание, «пакы приводитсе к превьсщенникоу иеть и вьзем льненоу одеждоу и одевает иего»³⁸. Эта белая льняная одежда, в других чинах поставления низших клириков называется «τὴν τετοπωμένην στολήν»³⁹ – уставленным одеянием»⁴⁰ или «проображенною одеждою»⁴¹. Едва ли, впрочем, можно отрицать и то, что к XVI веку «льняною одеждою», или «льнянице» южнославянские чины называют уже и малую фелонь, в которую облекали в это время не только низших клириков, но даже и иподиаконов⁴².

Так как камисий был одеждою длинною и широкою, а обязанность низших клириков Церкви состоит в быстром выполнении возлагаемых на них поручений при богослужениях, литаниях, и выходах, имеющих церковно-религиозный характер, то, для удобства в движениях своих, они всегда носили эти камисии подпоясанными⁴³. Кандиланты Великой константинопольской церкви отправляли свою обязанность, как выражается Типикон, «μετὰ καμισίου λευκοῦ ἐζωσμένου»⁴⁴. Певцы софийского храма, при коронации императора Мануила в 1390 году, по словам диакона Игнатия Смолянинова, были «вси опоясани»⁴⁵. В таком виде изображаются в Менологии императора Василия Македонянина клирики, окружающие патриарха в обряде воздвижения⁴⁶, во многих сценах погребений святых, в перенесении их мощей, и в литаниях⁴⁷. Опоясывались камисии тонким шнуром, который в памятниках литургических южнославянского богослужения называется пояском⁴⁸, а в нашем архиерейском Чиновнике «стихарным поясом»⁴⁹.

Верхнею одеждою низших клириков, в которой они главным образом отправляли свои обязанности, была краткая фелонь (φελώνιον или φαινόλιον). «Своеобразную форму древней клирической фелони, по словам академика Е. Е. Голубинского, описать вразумительно довольно трудно. Кто видел католические священнические ризы (точнее сказать, казулу, надеваемую во время литургии священником, так как pluviale или superpelliceum в настоящее сравнение идти не могут), тому мы просто скажем, что малая фелонь, как она является в Менологии, весьма похожа на эти ризы; кто не видал этих риз, тот пусть вообразит себе широкий мешок, пусть на дне его сделает такое отверстие, чтобы в него могла войти голова, пусть наденет его на себя в это отверстие, затем с обеих сторон, начиная от спуска с плеч, пусть разрежет его до низу; через это получится одежда, надетая на шею, и висящая спереди и сзади в виде двух отдельных платов – это приблизительно и будет малая фелонь в том виде, как мы ее находим в Менологии императора Василия. О происхождении формы, мы, – заключает наш историк, – ничего не можем сказать»⁵⁰. Действительно, в Менологии императора Василия можно видеть краткие фелони, описанной проф. Голубинским формы⁵¹, но рядом с этою формою малой фелони, здесь же можно находить и другие, которые весьма напоминают современные нам краткие фелони клириков или же священнические обычные фелони, но в значительно укороченном виде⁵². Изображения в Менологии имп. Василия II этих фелоней, устроявшихся в древности из тонких материалов – льна (ἐκ λινοῦ⁵³), шелка (μεταξωτοῦ⁵⁴), и в редких случаях из золотой парчи (χρυσοῦν⁵⁵), ясно показывают, что они легко и свободно собирались на плечи надевавших их, в виде красивых складок, когда являлась необходимость иметь руки свободными и открытыми, и легко спускались, если такой надобности не предвиделось, покрывая всю верхнюю часть тела до самого пояса, а иногда даже и ниже. Такова, напр., краткая фелонь, надетая на диаконе⁵⁶, держащем при персях евангелие, а в другой руке кадило, в миниатюре, изображающей крестный ход по случаю землетрясения, бывшего в Константинополе при Феодосии II, 25 сентября месяца, 447 года: здесь левая сторона фелони опущена, а правая лежит на плече⁵⁷. «И облекоша царя, – по словам диакона Игнатия Смолянинова, – в (священный) фелонец мал, до пояся, багрян (еже есть ризлицы малы багряны точию до поеса), и иде царь на выход, свеща в руце держа»⁵⁸.

Цвет материй, из которых устроялись эти фелони, был различный: преобладал цвет белый, нередко появлялся пурпуровый, и изредка черный. Впрочем, в Менологии императора Василия Македонянина господствует этот последний цвет, но это зависит от фотографического аппарата, который не может передавать иначе темные цвета.

Краткие или малые фелони были необходимою принадлежностью низших клириков, при исполнении ими своих обязанностей в храме. «Не должно петь в церкви другим каким-либо певцам, – говорит 15 правило лаодикийского собора, – кроме певцов клириков, восходящих на амвон, и поющих в фелонях» (ἀπὸ διεφθέρας⁵⁹ ἤτοι φελωνίου). Такой, впрочем, смысл этому правилу дают византийский канонист XII века Аристин⁶⁰, правила нашего владимирского собора 1274 года⁶¹ и наша славянская Кормчая⁶². Что же касается других толкователей, то в «διεφθέρας» они хотят видеть указание на кожаные книги, по которым пели на амвоне певцы⁶³, но такое толкование, по нашему мнению, не отвечает действительному положению вещей в церковной богослужебной практике. Указаний на то, чтобы певцы пели по кожаным книгам (а почему, в самом деле, они не могли петь по книгам, писанным на папирусе, бересте, и тому подобных материалах?) в литургических и канонических памятниках не имеется, тогда как о кратких фелонях чтецов и певцов говорят эти памятники весьма часто и отмечают обстоятельно, когда певцы восходят на амвон в одном камисии без фелони⁶⁴, например, после совершения чина крещения оглашенных, и по приведении новопросвещенных из крещальни в храм и т. п. Так как краткая фелонь в памятниках иногда называется и мантией⁶⁵, то низшие клирики получают поэтому название, по словам Иоанна, епископа китрского, «μανδυοφοροῦθντες»⁶⁶. В кратких фелонях появлялись за императорским столом для исполнения своих обязанностей доместики певцов, чтобы слух сотрапезников императора услаждать пением гимнов и тропарей⁶⁷. Эти же фелони надевали на себя диаконы или архонты Великой церкви, при исполнении своих обязанностей⁶⁸, архидиакон Великой константинопольской церкви⁶⁹, епископы⁷⁰ и пресвитеры⁷¹, как это видно из Менология императора Василия II, во время крестных ходов или совершения литаний, при погребениях, и вообще тогда, когда большие фелони могли стеснять в движениях священнослужителей. Не подлежит никакому сомнению, что иерархи, архимандриты, игумены, пресвитеры, и диаконы-архонты, являвшиеся по этикету во дворец императоров на парадные обеды, имели на себе этого рода фелони⁷², так как в виду своей легкости, они с большим удобством могли быть собираемы в красивые складки на плечи, и делали таким образом руки их совершенно свободными. Фелони длинные, устрояемые из дорогих и тяжелых материй, покрывавшие все туловище человека спереди и сзади от шеи до самых пяток, надевались епископами и пресвитерами лишь в торжественных богослужениях в храмах, где передвижения с места на место были небольшие, и где в положении священнослужителей требовались солидная важность и степенность. Для того, чтобы иногда иметь руки свободными, для благословений, например, Св. Даров, народа и т. п., перед фелони поднимался на руки, а для большего еще удобства в действиях, при помощи петель у подола, на золотые или серебряные пуговки, или фибулы, пришивавшиеся к самым фелоням с боков⁷³. Такие колоколообразные фелони священников употребляются в богослужебной практике православного Востока и до настоящего времени, тогда как у нас, в России, с XVI столетия, в видах удобства священнослужителей, эти фелони начинают принимать укороченный или вырезанный спереди вид.

Устанавливая полное тождество между большими священническими фелонями и малыми клириков, по форме, материалу, и в некоторых случаях даже по употреблению в практике, мы тем самым хотим сказать, что обе они имели своим прототипом одежду, которую надевали классические греки и римляне сверху, выходя из дома в дождливую, ненастную и холодную погоду, и которая у них носила наименования poenula, casula, planeta и φαινόλης. Ввиду такого назначения своего, эта одежда устроялась из толстой шерстяной материи, а иногда даже и из кожи⁷⁴.

Проф. А. Дмитриевский

Черниговская духовная консистория, выслушав рапорт одного из священников черниговской епархии, в котором он просит, в виду изменения узаконений относительно незаконнорожденных детей, разъяснить ему, как записывать этих последних в метрических книгах, и можно ли в графе «звание, имя, отчество, и фамилия родителей» показывать настоящего отца, если на то будет согласие или просьба его, определила: Принимая во внимание, что на основании Высочайше утвержденных правил о внебрачных детях, эти последние уже не именуются незаконнорожденными при совершении метрической о рождении внебрачных детей записи, детям этим может быть присвоено отчество, и заявление об усвоении ребенку отчества должно исходить от матери, консистория определяет: разъяснить духовенству черниговской епархии, чтобы при записи внебрачных детей в метрические книги, впредь не именовали их незаконнорожденными ни в графе о родившихся, ни в графе о родилице, и, в случае заявленного при крещении внебрачного ребенка желания присвоить ему отчество, причты обязаны вписывать таковое в пятой графе (напр., Иван, а ниже Петрович, Степанович и т. д.); подобное заявление должно исходить от матери родившегося и должно быть письменное – оно прилагается к метрической записи в книге, скрепленной консисторией.

В печать не раз уже проникал слух, что Св. Синод намерен приступить к пересмотру правил о приходских попечительствах при православных церквах, но правила эти до сих пор не пересмотрены, и в деле организации попечительств приходится руководствоваться довольно устаревшими, Высочайше утвержденными в 22-й день августа 1864 года правилами.

Считаем своевременным высказать несколько посильных соображений по данному вопросу.

Как известно, главною целью учреждения попечительств было – поднять усердие прихожан к благоустройству своего храма, школы, улучшение участи бедных и больных, и вообще забота о нравственно-религиозной жизни прихода. Для проведения в жизнь прихода этих благих целей, в каждой общине должен быть учрежден совет, состоящий из непременных членов: приходского священника, сельского и церковного старосты, волостного старшины, и нескольких почетнейших прихожан. Ближайшим источником денежных и вообще материальных средств для приходских попечительств, полагаются добровольные пожертвования от прихожан и от посторонних. Если бы таковых пожертвований оказывалось недостаточным для удовлетворения всех потребностей, то попечительство, по совещании с почетнейшими прихожанами, составляет предположение о назначении определенного сбора с прихожан, единовременно или постоянно. Такое предположение предлагается на обсуждение общего собрания прихожан, причем собрание прихожан признается правильным, когда в нем было не менее одной десятой части лиц, имеющих право в нем участвовать, и о последовавшем решении составляет приговор. Приговоры об установлении сбора признаются правильными, хотя бы в собрании было и менее вышеозначенного числа лиц.

Таким образом, мы видим, что при учреждении приходских попечительств, имелось в виду, для лучшего достижения намеченных для них целей, дать им самостоятельную организацию, в общем независимую от других лиц и учреждений. Однако, несмотря на 30-летний срок со времени Высочайше утвержденных правил о них, мы, к сожалению, должны констатировать тот прискорбный факт, что попечительства не привились надлежащим образом в приходских общинах и более числятся на бумаге, чем проявляют свою деятельность в действительности. Что бы это могло значить? Какие причины могли затормозить столь желательную и полезную деятельность приходских попечительств?

Прежде всего, мы должны заметить, что издание правил о церковно-приходских попечительствах появилось слишком рано, а именно – вскоре после освобождения крестьян от крепостной зависимости. Наш народ, находившийся до того времени в вековой кабале и не привыкший к сознательной жизни и полезной деятельности, не мог сразу оценить по достоинству тех благих целей, которые в своем поступательном развитии имели преследовать попечительства. Светский люд с явным недоброжелательством встретил предложение об учреждении чего-то небывалого дотоле, и, раз вырвавшись на свободу, посмотрел на новое дело, как на нечто крайне нежелательное, могущее снова закабалить его. В особенности, что могло оттолкнуть народ от попечительств – так это то, что для поддержания существования их и проявления полезной деятельности нужны были средства, которые должен был дать тот же народ, во время барщины обнищавший и не успевший стать еще прочно на ноги. А раз новое дело встретило на первых порах такую оппозицию, оно и со временем туго прививалось к приходской жизни крестьянских обществ, а с течением времени успели охладеть пыл и жажда полезной деятельности и у инициаторов этого дела.

Немалым тормозом к прочной организации попечительств послужил также тот пункт «положения», в котором сказано, что они должны заботиться «об изыскании средств для производства нужных исправлений в церковных строениях, и возведения новых, взамен пришедших в упадок» (5 пун. 1 пр.). Так как специальных средств на этот предмет не было в распоряжении духовенства, то некоторые приходские священники воспользовались, в широкой степени предоставленным им правом, и исключительно тратили суммы попечительства на церковно-строительные нужды. Понятно, что при таком образе действий другие симпатичные цели, как-то: устройство приютов, богаделен, больниц, выдача ссуд, и помощь неимущим прихожанам, отодвигались на задний план, за недостатком средств.

Далее. Пункт 8 «положения» гласит, что «приходские попечительства, составляя общественные учреждения, пользуются покровительством духовного и гражданского начальств». Но так ли оно на деле? Всегда ли постановления и приговоры попечительств приводятся в исполнение гражданским начальством? Не встречают ли они иногда разногласия с узаконениями крестьянских учреждений? И это имеет место в практике деятельности попечительств. Так, по смыслу 12 пунк. Высочайше утвержденного «положения о приходских попечительствах», выходит, что «собрание прихожан признается правильным, когда в оном было не менее ¹/₁₀ части лиц, имеющих право в них участвовать», причем «приговоры об установлении сбора… признаются правильными, хотя бы в собрании было и менее означенного выше числа лиц», а между тем, по смыслу пун. 4 ст. 54 общ. полож., для правильности приговора требуется участие на сходе ²/₃ лиц⁷⁵, имеющих право в нем участвовать. В силу такого противоречия, очень часто случается, что приговоры попечительства не приводятся в исполнение сельскими властями, как незаконно составленные. А раз эти приговоры не имеют законной силы, то и само попечительство не может надлежащим образом проявлять своей деятельности.

Халатное и пренебрежительное отношение сельских властей к постановлениям попечительств и их деятельности станет еще более понятным, если мы обратим внимание на то, что эти власти совершенно незнакомы с самым «положением». Не говоря уже о волостных старшинах и сельских старостах, мировые посредники только слыхали о существовании попечительских правил, а видеть и читать их им едва ли приходилось, так как Высочайше утвержденное 30 лет тому назад «положение о «приходских попечительствах» отошло в область преданий и стало большою библиографическою редкостью. Как же после этого сами попечительства могут пользоваться «покровительством гражданского начальства», которое ничего не ведает об их существовании и деятельности?

А посему, в виду предполагаемого преобразования села, следовало бы пересмотреть и «положение о приходских попечительствах при православных церквах». Прежде всего, по нашему мнению, необходимо исключить из правил 1 пун. § 8 об исправлении старых и устройстве новых причтовых помещений. Это дело требовало всегда крупных затрат, на что шла большая часть попечительских средств, причем попечительства ставились в весьма затруднительное положение, а некоторые из них, за недостатком средств, должны были совершенно прекратить свое существование. В настоящее время, это весьма удобно сделать в виду того, что забота о причтовых помещениях возложена на специальные учреждения при благочиннических советах, подлежащих ведению консистории. Второй пункт того же параграфа об изыскании средств к содержанию духовенства, также подлежит уничтожению, в виду того, что правительством теперь принимаются заботы о назначении духовенству определенного содержания от казны. Лучше всего предоставить это дело доброму усердию прихожан. Не мешало бы согласить 12 пун. полож. с 54 ст. узак. по крест. учрежд. о законности постановлений попечительств, сообразно с приговорами сельских сходов. Весьма полезно было бы привлечь сельские власти, как высшие, так и низшие, к деятельному участию в организации попечительств и приведении приговоров их в исполнение. При этом, обязать как волостных старшин, так и сельских старост, состоящих, на основании «положения», непременными членами церковно-приходских попечительств, принимать самое деятельное участие в совещаниях попечительства, в делах касательно церкви и прихода, и всеми, зависящими от них мерами и средствами, содействовать благотворной их деятельности. Для ознакомления означенных органов сельского управления с родом деятельности попечительств, следует новое «положение» о них обязательно внести в сборник узаконений, относящихся до крестьянских учреждений, и вообще обширной публикацией попечительских правил в различных правительственных органах печати, а равно, изданием отдельных оттисков этих правил, позаботиться о возможно большем распространении их среди различных классов общества.

Переходя далее к рассмотрению тех целей, которые в настоящее время должны преследовать попечительства, следует заметить, что, кроме забот о храме, поддержания существующих и открытия новых церковно-приходских школ, эти учреждения должны обратить особенное внимание на благоустройство приходов в религиозно-нравственном отношении. Уничтожение обычаев дурных, искоренение суеверий, подавление излишних народных обрядностей, которые разорительным образом действуют на моральную и экономическую сторону народной жизни, и насаждение добрых начал в темном люде – вот те благие цели, к которым всемерно должно стремиться приходское попечительство. На борьбу с пьянством также следует обратить серьезное внимание. Устройство при попечительстве обществ трезвости может немало содействовать искоренению этого зла. Такие общества на первых порах могут составить сами члены церковно-приходских попечительств. Они должны быть самыми деятельными помощниками приходскому священнику в деле ослабления пьянства. Как выбранные из лиц, вполне благонамеренных и пользующихся уважением в приходе, и притом, как находящиеся в непосредственных и близких отношениях к остальным прихожанам, они в значительной степени могут способствовать подавлению этого разъедающего – и в нравственном и материальном отношении, народную среду, порока. Открытие собеседований и религиозно-нравственных чтений, само собою разумеется, также должно входить в число задач новых попечительств.

Но особенное свое внимание эти органы приходской жизни должны обратить на благотворительные цели. Вспомоществование беднейшим семействам общины, призрение бесприютных и изувеченных, учреждение больниц и богаделен, пособие потерпевшим от несчастных случаев – пожаров, воров, грабителей, неурожаев и т. п. – все это хотя сложные и трудные, но зато в высшей степени симпатичные для народа задачи, разрешению которых всецело должно посвятить себя приходское попечительство.

Для достижения этих целей, церковно-приходское попечительство должно иметь подробный список бедных вдов и сирот своего прихода, а также бесприютных и неспособных к труду: слепых, калек, стариков и старух, чтобы выдавать им денежное пособие для того, чтобы и эти обездоленные судьбой создания знали, что они еще не всеми забыты, а есть на свете добрые люди, которые подают им руку помощи. При попечительствах должна быть учреждена ссудо-вспомогательная касса, для выдачи заимообразно денежных пособий тем из своих односельцев, с которыми случилось какое-нибудь несчастье, вроде пожара, падежа рабочей скотины, воровства и т. п. Вот тут-то попечительство и окажет горемыкам значительную поддержку, ссудив их за небольшой процент, а по усмотрению – и без процента, нужною суммою. Но кроме этих экстраординарных случаев, бедный человек очень часто нуждается в низкопроцентном кредите, а где его он может найти, как не в своем приходском благотворительном учреждении? А бывает и так, что молодые, и честные, и трудолюбивые люди вступают в брак, но не имеют положительно никаких средств, для обзаведения на первых порах хозяйством. Попечительство обязательно должно прийти им на помощь и поставить молодых супругов на ноги. Да мало ли может быть случаев в приходе, когда благотворительная деятельность попечительства может проявиться как нельзя более кстати и привлечь на свою сторону симпатии народа? Разного рода сектанты, вроде штундистов, анабаптистов, молокан, оказывают сильное влияние на народ и привлекают его к себе, в широкой степени развитою в их общине взаимопомощью и благотворением. В противодействие этим иноверным и иноземным влияниям на русский народ, следует позаботиться учреждением своих приходских благотворительных обществ при церковных попечительствах.

Разумеется, что для достижения этих высоких целей нужны и средства. А как мы знаем из прошлого некоторых попечительств, они прекратили свою благотворную деятельность за отсутствием их.

Где же теперь взять эти средства?

Понятное дело, что их прежде всего должна дать каждая приходская община. Нечего смущаться тем, что некоторые попечительства старого типа закрылись по отсутствию средств – это было время одно, а теперь другое. Раньше деятельность, как мы указали выше, была направлена в одну сторону, а теперь следует повернуть ее в другую. При организации приходских попечительств на новых началах, главною целью руководителей этого дела должно быть возбуждение доверия к благим целям попечительства. Раз русский народ известное дело оценит по достоинству, он же сам даст средства и для ведения этого дела.

Разумеется, что первый почин, первое начало делу попечительства, должно принадлежать членам его. Небольшие членские взносы, а затем кружка с надписью: «на дела церковно-приходского попечительства о бедных» дадут первоначальные средства новому делу. Дальнейшее развитие и преуспение попечительства, в материальном отношении будет вполне зависеть от усердия членов его. Энергия, сознание полезности дела, и бескорыстное служение ему со стороны учредителей, не могут быть напрасными. Членам попечительства нужно зорко только следить за жизнью прихода и пользоваться всяким удобным случаем к увеличению средств вверенного им учреждения. А в жизни прихожан бывают иногда случаи, когда сама собою является потребность сделать какое-нибудь доброе дело. Кому Бог пошлет семейную радость, кому выгодную покупку или продажу на ярмарке, кому хороший урожай хлеба – к тому должен явиться член попечительства с кружкою его, всячески располагая к пожертвованию. Со временем, пожертвования должны сами собою увеличиваться. Очень может случиться, что какой-нибудь добрый христианин, чувствуя приближение смерти, пожелает передать в попечительскую кассу что-нибудь из своего движимого или недвижимого имущества. Иной, при поминках по своим родным, пожелает пожертвовать несколько копеек, или что-нибудь из вещей своих покойников на попечительство.

Но помимо благотворительности, на помощь попечительству может прийти и правительство. Как известно, например, в каждом селе есть общественный запасный капитал, дающий обществу ежегодно дохода в виде % от 300–800 рублей. Часть этих денег идет на жалованье должностным лицам сельской администрации, а часть на содержание школы. Возможны и бывают остатки от этих денег. Следует обязать сельские власти, чтобы они следили за передачею этих остатков в попечительскую кассу. Бывают также остатки денег при складывании выкупных платежей и других мирских сборов. Эти остатки также могут быть обращены туда же. Штрафные деньги следовало бы тоже обратить на нужды попечительства.

Вот пока часть тех средств, которыми может наполниться касса церковно-приходского попечительства. Пусть не думает кто-нибудь, что этих средств мало. Из малого составляется большое. В настоящее время гораздо легче привести все это в исполнение. Грамотность распространяется среди темных масс, народ сам уже приходит к сознанию неблаговидности некоторых своих обычаев, действий, и поступков, весьма сочувственно относится ко всему тому, что направлено к благим целям, и только ищет в этом деле наставников и руководителей.

Церковно-приходские попечительства при новой своей организации должны прийти на помощь русскому человеку.

Свящ. С. Брояковский

Выскажем несколько замечаний, относительно изложенного нами учения «социального христианства». Может быть, это учение и будет иметь успех. Человек на западе до того настрадался в своих бесплодных усилиях отыскать внутренний смысл в традиционных церковных верованиях и учреждениях, что он может с радостью ухватиться за теорию, открывающую ему такие широкие горизонты. «Бог продолжает совершать дело творения и искупления мира; мы – люди – призваны способствовать Богу в этом деле; торжество Сына человеческого, Мессии, подчинено религиозной и социальной деятельности Его учеников; некогда земля наша должна превратиться в то небо, о котором говорит церковь», – какие это захватывающие дух концепции! «Вера в Иисуса Христа дает человеку полную свободу в области научного исследования и социальной деятельности, потому что царство Христово есть царство Духа, а закон Духа есть созидающая, творческая сила жизни», – какая заманчивая перспектива, обещающая необыкновенный полет мысли и всех одинаково возбуждающая к дружной работе! Мы вполне верим искренности следующих слов Моно: «я утверждаю, что из всех современных религиозных доктрин наша жизнерадостна по преимуществу. Ей всюду сопутствуют надежда и энтузиазм. Я не хочу приводить здесь свидетельств, присланных мне из Франции и Италии, из Швеции и Бельгии, из Голландии и Англии, и из Соединенных Штатов, но они решительны. Пасторы, студенты, аристократки, бедняки, поверенные по делам – все громко заявляют: «Спасибо! Мы ожили. Вы определили тоску, которая нас давила. Вы сообщили плоть нашим стремлениям». И всех конечно должно радовать, что люди, изверившиеся в смысл земной жизни, теперь вновь обрели веру, а в ней источник живого одушевления и светлой надежды. Но насколько эта вера библейская? Мы ставим так вопрос именно потому, что представители «социального христианства» открыто заявляют, что стоят, и желают стоять, исключительно на прочной библейской почве.

Легко видеть, что представление «социальных христиан» о Боге, как Творце, образующем мир постепенно, в продолжение многих тысячелетий, которые захватывают и наше время, и вместе с тем, ведущем непрерывную борьбу, с неведомо откуда появившимся в мире несовершенством и злом – борьбу, которой исход зависит от человека, такое представление о Боге не имеет ничего общего с подлинно библейским мировоззрением, будем ли мы говорить о последнем с точки зрения относящихся сюда библейских текстов, или же с точки зрения основного духа Библии, как того хотят «соц. хр.». При таком представлении о Боге, библейские понятия о творении и искуплении одинаково извращаются, потому что Творец, зависящий от какого-то неизвестного начала, вмешавшегося в дело творения в самом начале мировой жизни и расстроившего его, не есть Бог-Творец; равно как Искупитель, ведущий борьбу со злом, но имеющий победить его исключительно при помощи человечества, не есть Искупитель в собственном смысле, а только ратоборец. И то и другое Библия с решительностью, не допускающей никаких колебаний, опровергает, проповедуя на каждой странице, что несовершенство, зло, грех есть явление не изначальное в истории нашего мира, но превзошедшее потом, через падение первых людей, созданных «совершенными». Да и помимо этого, допустим на минуту, что в мысли Божией было – создать мир с такою постепенностью, какая указывается «соц. христианами», принимающими все выводы дарвинизма. В таком случае, как могло произойти расстройство этого великого плана? Если это расстройство от Бога (а оно может быть только от Бога, согласно воззрениям «соц. хр.»), то почему Бог в Своей творческой деятельности предпочел идти к совершенству не прямо, а окольным путем, через несовершенство? Какая в этом может быть усматриваема цель? Это представляется весьма несообразным не только с Библией, но и с здравым смыслом.

Далее, история домостроительства нашего искупления началась со времени грехопадения. В искуплении участвует и человечество, по слову Библии: семя жены сотрет главу змия. Центральный пункт в истории домостроительства – явление в мир Иисуса Христа, Который не есть только божественный человек, как говорят «соц. хр.», а истинный Богочеловек, не сообщивший только особое направление борьбе человечества со злом, но Сам победивший зло, и совершивший дело искупления человечества единолично. Вот библейское воззрение, которое очевидно извращается «соц. христианством». Правда, после Христа, мы, люди, призваны содевать свое спасение, соответствующею духу Христова учения жизнью – внутреннею, религиозно-нравственною, и внешнею, гражданскою. Но это не значит, что «торжество Мессии подчинено деятельности Его учеников». Библия не дает никакого намека на это.

Наконец, когда придет полнота новозаветных времен, наступит полное торжество царства Божия. Для этого царства создано будет новое небо и новая земля, на которых будет обитать правда. Напрасно «соц. хр.» выставляют в своем учении этот пункт на первый план, обвиняя все современное христианство («церковное» – по их терминологии) в искажении его посредством предпочтения неба земле. Наша православная Церковь в своем эсхатологическом учении одинаково говорит, как о нынешних небесах, так и о земле, что они сгорят, но вместо них является новое небо и новая земля, и именно на эту новую землю сойдет с неба новый Иерусалим, приготовленный, как невеста, украшенная для мужа Своего (Царство Божие).

Таким образом, последователи современного «гносиса», хотя «изрядно в естественных вещах философствуют, но христианского – и алфавита не знают». (Слова св. Тихона Задонского).

Н. Гроссу

Так называемый стихарь (στιχάριον), как это видно из чинов хиротоний древнейшего времени церквей греческой и нашей русской, и даже из современного чина восточной церкви, не входит в число церковных облачений низших клириков: о нем впервые говорится лишь в чине хиротонии в иподиакона. Посвящаемый в иподиакона, по этому чину приводится в феноли (φορῶν τοῦτον τὸ φαινόλιον) и, лишь по прочтении молитв, и после благословения архиереем, одевается в стихарь и подпоясывается поясом⁷⁸. Но в чинах посвящений низших клириков, хотя об этом одеянии говорится и неопределенно, тем не менее, едва ли можно сомневаться в том, что стихарь, как церковная одежда низших клириков, известен был в богослужебной практике византийской церкви с весьма раннего времени. Слово στιχάριον в значении одежды нижней, похожей по форме на тунику (tunica manicata или tunica alba) древнеримского гардероба и ποδήρης – древнегреческого, употреблялось у классических народов с давнего времени⁷⁹. С таким значением это название встречается и в Обряднике императора Константина Багрянородного VII, обозначая собою нижнюю одежду придворных чинов, как, например, магистров (τὰ ἑαυτῶν μαγιστράτα στιχάρια), евнухов, протоспафариев, примикириев и др.⁸⁰, которая у других придворных чиновников⁸¹ (например, у патрициев, анфипатов и пр.), и даже у тех же самых, например, у протоспафариев-оффициалов, но в других местах Обрядника носит другое более употребительное наименование καμίσια⁸². Употребление названий στιχάριον и καμίσιον, как названий синонимических, обозначающих одну и ту же одежду, мы находим не только в упомянутом памятнике гражданского быта древней Византии, но даже и в литургических памятниках ее древнейшего времени. «Должно знать, – говорится в Типиконе Великой церкви XI века, – что на первой неделе, крестопоклонной и великой неделе доместик чтецов стоит на солее в стихаре (μετὰ στιχαρίου καὶ φελωνίου) и фелони, давая меру, при пении тропаря, рукою»⁸³. Ввиду сказанного нами выше о том, что низшие клирики в древней византийской церкви стихарей не носили, не подлежит сомнению, что в данном случае речь идет не о стихаре в собственном смысле, и о камисии, который, как мы видели, вместе с фелонью был богослужебным костюмом этого ранга клириков византийской церкви. Такое же отожествление стихаря и камисия (τὸ καλούμενον καμίσιον, ὅπερ κατὰ τύπον φαινολίου ἐστὶ μικροῦ ἢ στιχάριον ἐκ λινοῦ) мы находим и у Симеона Солунского⁸⁴, который в свою очередь допускает по-видимому отожествление двух этих одежд, весьма сходных по форме, с третьею, уже ровно ничего не имеющею общего с малою фелонью низших клириков⁸⁵. Этим только можно объяснить те факты, что и диакон Игнатий Смолянинов, присутствовавший при императорской коронации, и Кодин в своем «De officiis», повествуя о появлении во дворце императорском в канун Рождества Христова и в самый праздник, певцов, говорят об одном камисии, как одежде певцов, и не упоминают о фелонях, по крайней мере, начальников хоров или первых певцов, как об этом мы читаем в Обряднике императора Константина VII⁸⁶. У Кодина все певцы в камисиях, надетых поверх иматиев, и в покрывалах, с тою, впрочем, разницею, что протопсалт и доместик имели на себе камисии белые (λευκά), а все прочие пурпурные (πορφυρᾶ)⁸⁷. Очевидно, к концу XIV века малые фелони вышли из повседневного практического употребления в византийской церкви, удержавшись лишь в чине посвящений в чтеца и певца, а камисий все более и более приближался к диаконскому стихарю, с которым он имел сходство и по форме.

Для знакомства с древнейшею формою диаконского стихаря, дает немало данных, хорошо известный в науке Менологий императора Василия II Македонянина. Святые диаконы Авива, под 6 числом сентября месяца, Аммон под первым числом того же месяца, Севой под 13 ноября, Викентий под 22 января⁸⁸ и др. изображены в диаконских стихарях, которые представляют белую тунику, облегающую все туловище, не доходящую, однако же, до пят, с короткими рукавами. Из-под стихаря таким образом видны рукава и подол иматия, а отчасти и ворот его, так как стихари имеют довольно широкий разрез близ воротника. Отличие стихаря от камисия состоит только в длине подола и рукавов, а отчасти в меньшей полноте покроя. Что касается украшений диаконских стихарей полосами в несколько рядов по подолу⁸⁹, от которых некоторые ученые хотят производить и самое слово стихарь (στίχος – полоса, строчка)⁹⁰, то они не были необходимою принадлежностью диаконских стихарей древнейшего времени. В том же Менологии императора Василия II имеются изображения свв. диаконов в стихарях без всяких украшений в виде полос⁹¹. Несомненно, следовательно, что название стихарь правильнее будет считать за синоним со словом χιτών или латинским tunica alba, tunica manicata; им указывалось не на случайные, этих одеяний украшения, которые могли быть и не быть на стихарях, а на их длинную форму, облегавшую все туловище человека. Подтверждение такого понимания термина στιχάριον дает нам и Обрядник императора Константина VII, в котором об императорском дивитисие или саккосе говорится так: «στιχάριον διβητῆσιν»⁹², где στιχάριον несомненно слово определительное, указывающее на покрой или форму дивитисия.

Отождествлению древнего камисия с диаконским стихарем содействовало не одно сходство их по форме, но несомненно и то, что камисий, из одежды, сделанной по преимуществу из тонкой льняной материи белого цвета, стал мало-помалу устрояться и из других материй более тяжелых, и притом цветов черного, пурпурового и др. К началу XV века, и на Востоке, как видно из слов Симеона Солунского, знали и хранили память о древних богослужебных облачениях низших клириков, но строгого различия между камисием, стихарем, и краткою фелонью уже не существовало, и не только в представлении людей этого времени, но и в практическом употреблении. В XV–XVI в. на православном Востоке, хотя чины посвящений в чтеца и певца по-прежнему не упоминали о стихаре и трактовали лишь о краткой фелони или «льняной одежде», или, как говорят южнославянские чины, «льненице», но в практику вторгся уже новый обычай – дозволять и низшим клирикам носить при исполнении ими своих обязанностей за богослужением, вместо камисиев стихари, по устройству и материалу сходные с диаконскими.

Наша русская богослужебная практика, следуя во всем, примеру восточной византийской церкви, и в этом отношении не представляла исключения. Чины посвящений в низшие клирики наших богослужебных книг, вплоть до издания Чиновника архиерейского священнослужения в 1677 году, и даже все памятники историко-бытовые⁹³, единогласно свидетельствуют о том, что малая фелонь была официальною одеждою низших клириков, а стихарь принадлежал к одеяниям иподиаконов и диаконов, но практика церковная нам говорит уже нечто иное. В этой последней, следы употребления у нас при богослужении стихарей низшими клириками мы находим довольно рано, причем не лишне отметить и то, что византийский камисий, если не видеть неопределенного указания на него в постановлениях владимирского собора 1274 года – в выражении: «белыя ризицы»⁹⁴, – как будто бы у нас вовсе не был известен, или очень рано вышел из употребления. Диакон Игнатий Смолянинов, в 1390 году, не без удивления описывает одеяния певцов Софии Константинопольской, и одежды их не называет прямо по имени, а выражается так: «ризы имеяху, аки стихари, широци и долзи». В первый раз, сколько нам известно, говорится у нас определенно о стихаре низших клириков в чине избрания и поставления в епископы 1423 года. «Митрополит же исходит из своея кельи, – читаем мы в чине, «о малем знамении», – и идет к церкви, предъидущим пред ним четецем в своих стихарех»⁹⁵. «Стихари из тонкова полотна», с «оплечьями» и «прерукавьями» на них из «бархатеи цветные травчатые», с «источники из тасем, с подпушкою из каршенины», при совершении чина пещного действа, который, как совершенно справедливо предполагают некоторые⁹⁶, совершался в нашей русской церкви с древнейшего времени, надевали три мальчика-певца, изображавшие трех отроков в пещи халдейской: Анания, Азария и Мисаила⁹⁷. То же самое мы видим и на четырех мальчиках, которых сажали в неделю ваий на колесницу с нарядною вербою. «Таж патриарх начинает молебен, и по ектенье пойдут к празднику, – читаем мы в «Чиновнике» времени патриарха Филарета Никитича⁹⁸, – а идут в западные двери, и первое пойдут подияки в стихарях с вербою, и по них хоругви и диакωны и священники собразы, таж протωпопы, и попих дияки певчие и государевы и патриарховы и поют ирмосы строками»⁹⁹. О стихарях для певчих весьма часто говорится в патриарших выходах 1656 года. Так, ко всенощному бдению в канун праздника ваий, подьяки провожали патриарха «в красных стихарях», на литургии и во время чина хождения на осляти в тот же праздник они имели на себе «золотые стихари», а в праздник преполовения одеты были в «стихари иосифские камчатые»¹⁰⁰. Еще чаще в стихарях появляются певчие-дьяки во время торжественных богослужений в 1666 по 1674, и когда на Москве гостили восточные патриархи – Макарий антиохийский и Паисий александрийский. В это время певчие-дьяки большие и малые «стряпали в стихарях» не только при богослужениях, при проводах патриархов в храм из дома и обратно, но и во время торжественных обедов во дворце царя, и в столовой у патриарха¹⁰¹. Под 1666 годом мы имеем весьма определенное указание, что в великий четверток причащались Св. Таин «клирицы соборныя и апостольския церкви в стихарях»¹⁰². По примеру патриархов и русские митрополиты в XVII столетии также совершали торжественные богослужения с клириками, одетыми в стихари. «И подияки с облачением, и с лампадою, и со свещами приходят в выходную палату, – читаем мы в новгородском Чиновнике начала XVII столетия, – и облачаются по обычаю (Sic) в полате и, облачася, приходят пред крестовую келью с лампадою и со свещами»¹⁰³. Итак, не подлежит никакому сомнению, что стихари сделались богослужебным одеянием наших клириков гораздо раньше издания в свет Чиновника архиерейского священнослужения 1677 года, когда стихарь положено было возлагать и на низших клириков при их посвящениях. Стихарь очевидно, во всех указанных случаях был ничем иным, как византийским камисием и заменил в практике малую фелонь.

Но стихари низших клириков, однако же, отличались от стихарей диаконских, о чем ясно говорят старинные описи архиерейских ризниц. «Шесть стихарей подьяческих малых, – читаем мы в описи имущества, оставшегося по смерти смоленского митрополита Варлаама, – штофу красного полушелкового, оплечья и нарукавники трипу краснаго, подложены крашениною лазоревою»¹⁰⁴, или «Шесть стихарей больших и средних станиц, – говорится в описи архиерейской ризницы Софийского собора, и имущества митрополита новгородского Иова, – желтой камки, на двух стихарях оплечья и зарукавье изорбав золотой с серебром, травы шелковые; подолники отлас красной, подложеныя крашениною лазоревою; а на четырех стихарях оплечье и зарукавье червленые, полосатые, простые»¹⁰⁵. Чтобы видеть разницу в стихарях диаконских, в параллель этим описаниям мы подставим описания тех же описей, и этих стихарей. «Стихарь изорбав золотной по черевчатой земли, – описывается один из стихарей диаконских в описи митрополита Иова, – оплечье и зарукавье шито золотом и серебром, по черному бархату, около оплечья и зарукавья круживо серебряное кованое, ветхое; подолник участок золотной по серебряной земли, крест тогож участка; подложен крашениною кирпичный цвет»¹⁰⁶. В той же описи о другом стихаре говорится: «Стихарь бархат золотной, по черевчатой земле травы серебряныя да золотыя; оплечье и зарукавье шито золотом и серебром по черному бархату; крест низан жемчюгом в ряд мелким; подолник отлас красной, на нем круживо серебряное да золотое с городами, подложен крашениною светлою»¹⁰⁷.

Из этих сопоставлений ясно видно, что если и существовала разница в устройстве стихарей диаконских и певческих, или причетнических, то эта разница состояла в ценности материала и в богатстве украшений, что же касается формы или покроя, то они почти ничем не разнились между собою. Устроять стихари из материй различных цветов и непременно с проймами у боков,¹⁰⁸ у нас в древней Руси вошло можно сказать в канон, так что отступление в этом отношении от принятого обычая считалось ревнителями старины нарушением «чина» церковного и даже «правил церковных» и «закона». «Да митрополитыж Матвей (казанский), и Иона (крутицкий), и архиепископ Иосиф (рязанский) патриарху (иерусалимскому Феофану) говорили, – пишет очевидец их служения в 1619 году с этим последним, – ризы де на твоем архимарите не по чину: оплечья у них, ни подольников нет, а у стихаря також оплечья нет, ни подпазушных проймов, а у нас в правилех¹⁰⁹ писано вашегож греческаго закона: стихарь есть истканная препряда, на небеси благодарение Его с нами; недошитое подпазушье – ребреная язва, а оплечие – рана батожная. Запястие есть, имже бе связан: руце бо Его напред связаша…». И патриарх, по замечанию очевидца, сказал: «У нас де так, как-де есть». А после архимандрит его сказал: «есть де и у нас ризы по вашему же зделаны, а те-де зделаны вскоре»¹¹⁰. Во второй половине XVII столетия, наблюдательный путешественник архидиакон Павел Алеппский немало дивится, отмеченному нами обычаю, устроять стихари из различных материй, восторгается его практичностью и даже обещает перенести его и в церковь антиохийскую. «Стихари у них (т. е. у русских), – пишет он, – имеют четыре надставки из иной материи, чем та, из которой они сделаны, именно: рукава, четыреугольное оплечье и подол внизу. Стихари, так сшитые, очень красивы. Фелони у русских священников делаются очень широкие, большие, низ их назади закруглен как бы по циркулю, и они имеют оплечья из особой материи, и непременно широкую надбавку в виде каймы внизу, кругом края подола. У стихарей, надеваемых в большие праздники, рукава и заплечья обыкновенно бывают или унизанные жемчугом, или густо вышитые золотом. Таким же образом украшаются и надставки на праздничных фелонях. Они щеголяют шитьем, украшениями из жемчуга и драгоценных каменьев, и маленькими образками среди шитья на этих надставках, приводящих ум в удивление. Точно также и саккосы патриарха непременно должны иметь надставки к рукавам из другой материи, или иконы, шитые золотом, или низаные жемчугом и драгоценными каменьями, также бока и подолы должны быть из тяжелой материи, с письменами, шитыми золотом, или с крупными буквами из жемчуга. Таковы облачения не только в земле московитов, но и во всей стране казаков. На всех облачениях обязательно имеется сзади крест из жемчуга или из массивной парчи, а потому и мы сделали также на всех своих облачениях кресты, чтобы не смеялись над нами и над нашими обычаями. Прекрасная предусмотрительность! – заключает путешественник. – Как часто остаются у нас обрезки материи и готовые кафтаны, которых не хватает на целый стихарь, фелонь, или саккос. Если бы сшить из них по упомянутому образцу, как я поступил со своими стихарями, и надставить рукава, оплечья, и подолы из другой материи, то хватило бы, и было бы красивее, как вы это увидите, если доживем»¹¹¹.

Проф. А. Дмитриевский

№ 24. Июня 15-го

Пестряков В. Наше «крестцовое» духовенство // Руководство для сельских пастырей: Журнал издаваемый при Киевской духовной семинарии. – Киев: Тип. И. и А. Давиденко, 1860–1917. Руководство для сельских пастырей. 1903. Т. 2. № 24. С. 157–164.

Одним из типичных явлений в жизни духовенства в период ее разделения на две митрополии (1461–1589), являются так называемые «перехожие и крестцовые попы». Вследствие избытка духовенства и неравномерного разделения приходов, некоторые священники оставляли свои приходы и переходили с места на место, нанимаясь служить на более или менее продолжительные сроки в тех храмах, где не было приходских священников; нередко такие священники, в ожидании найма, становились в больших городах, особенно в Москве, на перекрестках, откуда получилось название «крестцовых». Обилие крестцовых попов, людей часто сомнительной репутации, часто совсем не имевших грамот, и даже состоявших под запрещением, не могло не производить в обществе соблазна подрыва пастырского авторитета; вот почему русские соборы не раз обращали внимание на это печальное явление, стараясь по возможности сократить его. Уже Стоглавый собор приказал в Москве выстроить на крестце избу для бродячих священников, а для наблюдения за ними поставить поповского старосту. Таково это явление в своем возникновении. Несмотря на различные церковно-правительственные распоряжения, направленные против бродячего или крестцового духовенства, явление это, хотя и не в столь широких размерах, существовало и существует до настоящего времени под разными названиями: изменялась форма, но сущность дела оставалась все та же: крестцовое духовенство, под разными названиями (безместный, заштатный, сверхштатный, «ранний» батюшка) существует и доселе.

В буквальном смысле слова, в настоящее время, «крестцового» духовенства как целого класса, не существует; в настоящее время бесприходных священников немного; совсем нет в настоящее время и церквей, которые долго оставались бы без причта. В настоящее время, если и можно говорить о крестцовом духовенстве, то только в относительном смысле; явление это, более или менее случайное, и потому оно не всегда замечается высшим епархиальным начальством, которое необходимо должно бороться с этим явлением. Скажут, пожалуй, что само же высшее и епархиальное начальство создает бесприходное, или крестцовое духовенство в лице наблюдателей, миссионеров, преподавателей духовно-учебных заведений, и законоучителей светских школ, хотя имеющих сан, но не имеющих определенных приходов. Однако, обо всех этих лицах нужно сказать, что под понятие крестцовых попов они не подходят; во-первых, они причисляются к определенным приходским или соборным церквам, имеют определенное, близко к пастырству стоящее дело, и по вольному найму не служат за других. Под крестцовым духовенством настоящего времени мы разумеем тех главным образом городских священников, которые, не занимая определенных приходских мест, за известное вознаграждение отправляют пастырские обязанности за других и этим кормятся. Такие крестцовые священники создаются разными обстоятельствами их личной и семейной жизни. Бывают случаи, что священник имеет несколько человек детей, воспитывающихся в одном и том же городе. Недостаток средств на постоянные разъезды к детям, на привоз их домой, желание видеть постоянно детей у себя перед глазами, более внимательно следить за их развитием и воспитанием, ведет иногда к тому, что отцы-священники всеми силами стремятся к тому, чтобы как-нибудь попасть в город; но так как попасть на городской приход очень трудно, то иногда такие лица подают в отставку, за штат, и решаются идти на более или менее рискованные и неопределенные доходы в качестве помощников городских священников. Само собою понятно, что такие лица и в качестве вольнонаемных стараются быть аккуратными и исполнительными, так как запрещение священнослужения за то или другое нарушение церковных постановлений для них равносильно было бы лишению куска хлеба. Иногда, в разряд крестцовых поступают лица болезненные; недостаток средств на лечение, трудности пастырского служения в деревне, недостаток медицинской помощи и сравнительная ее дороговизна заставляет человека оставлять приход и идти в город. Но самый значительный по нашим наблюдениям процент крестцовых священников выпадает на долю лиц, принявших священство по недоразумению, по недомыслию, без всякой охоты и призвания, без любви к делу пастырства, без любви к деревенскому темному люду. Семинаристы, как их ни берегут от всяких посторонних влияний, все-таки не могут остаться вне влияния культурных приманок жизни: внешний лоск, удобства жизни, любовь к комфорту – все это по капле, как яд, проникает в юную душу, а в деревне бедно, скучно, неприглядно, порою грязно. Пастырство в деревне ставит лицом к лицу с нуждой, порою с безысходным горем. Пастырство здесь – есть почти постоянная непрестанная жертва; сюда, большею частью, нужен именно идеалист, способный пожертвовать своими вкусами, привычками, готовый душу свою положить за други своя. Бесспорно, есть и такие, и их немало, но немало и таких, которые неохотно расстаются с мыслью о прелестях и удобствах городской жизни, с неохотой идут в деревню. В одних из последней категории, высшие идеалы постепенно заслоняют внешние неудобства жизни и ее неприглядность; затем вырабатывается привычка к деревне и привязанность. Другие, в которых преобладает внешний человек над духовным, тело над духом, так и остаются в деревне неудовлетворенными, с постоянной мечтой о городе, как конечной цели жизни. Из этого последнего разряда, особенно из бессемейных и вдовых, которых ничто не привязывает к одному определенному месту, всего чаще и встречаются крестцовые священники. Попадают в число крестцовых и люди сомнительной репутации. Над священником, предположим, ведется судебное дело, которое хотя и набрасывает тень на подсудимое лицо, но явных улик против него не дает; в виде предупредительной, или, как выражаются юристы, провизорной меры, такому лицу могут предложить выйти за штат или отказаться от известного прихода. Вместо того, чтобы снова проситься на приход и подвергать себя возможным неприятностям, некоторые из таких лиц предпочитают сделаться вольнонаемными. Таков контингент вольнопрактикующих, или крестцовых священников в наше время. Разумеется, это нежелательное явление не имело бы места, если бы на него не было спроса. Спрос этот создается разными обстоятельствами; на первом месте по уважительности причин нужно поставить болезнь. Не желая беспокоить епархиальную власть просьбой о назначении исправляющего должность, в то же время не желая оставлять прихода, иногда – семью, без куска хлеба, некоторые священники частным образом приглашают к себе свободных от службы священников и им поручают свое дело. Срок такого заместительства зависит от разных обстоятельств: продолжительности болезни, молчаливого согласия на него прихожан, благосклонности благочинного, бдительности епархиального начальства и т. д. К таким же причинам – более уважительным – относится затем, обширность приходов и обилие треб в некоторых храмах. Приход, допустим, состоит из 5–6 тысяч человек; удовлетворить всем одному священнику, особенно человеку пожилому, не под силу; открывать новый приход – на это нужны местные средства, нужны хлопоты перед высшим начальством; наконец, не всякий и согласится отказаться от половины своих доходов: если один живет на хорошем приходе сносно, не знает нужды, то двоим уже будет хуже. В других приходах, хотя и не многочисленных, в храмах приходится совершать множество треб, петь десятки молебнов; особенно это нужно сказать о тех церквах, где есть особенно чтимые святыни, куда стекаются тысячи богомольцев. Одному человеку нет сил удовлетворить всех; вот тут и являются на помощь безместные или крестцовые священники; половины доходов они не требуют, а согласятся на более скромные условия. По признанию одного священника, в летнее время, когда в его церковь заходят каждый день тысячи богомольцев, ему подают на проскомидию каждый день от 500–1000 просфор. «За неделю, – говорит он, – измучишься так, что еле ходишь». Вместо того, чтобы открыть у себя вакансию, он предпочитает держать у себя крестцового священника на условиях для себя более выгодных.

Прибегать к помощи безместных, некоторых священников вынуждает масса сторонних занятий: человек состоит председателем совета в епархиальном училище, законоучителем гимназии, членом нескольких ученых и просветительных обществ, а сверх сего имеет еще и приход. Исполнение обязанностей в последнем, городские священники нередко и поручают сторонним лицам. Синодальным постановлением 1890 года (№ 5) определено: «на должности законоучителей в гимназиях вперед не определять лиц, состоящих священниками при церквах приходских или при церквах благотворительных»; но на деле правило это нередко и доселе остается мертвой буквой закона, и в тех гимназиях, где нет домовых церквей, законоучительство всего чаще ведут приходские священники. Так как в гимназиях дело проще и легче, «работа чище», как говорят некоторые, к тому же гимназия дает право на пенсию, то некоторые священники передают приходы на руки неофициальных помощников, а сами посвящают свое время на законоучительство.

Наконец, безместных, или крестцовых священников создает в наше время и аристократизм, который, как ни грустно в этом сознаться, проникает в наше городское духовенство. Некоторые его представители тяготятся своими обязанностями, особенно хождением по приходу; в бельэтажи они еще пойдут с молитвой или крестом, но идти в городские подвалы, где ютится нужда, где именно нужно пастырское утешение, им неохота: туда они пошлют за половину заработка невзыскательного и нетребовательного крестового. Летом обычно все богатые люди уезжают по дачам; уезжают за ними нередко батюшки-аристократы, оставляя приходы на руки своим случайным нанятым помощникам.

Ясно само собою, что наши крестцовые священники – явление грустное, которое говорит о многом и заставляет над многим задуматься. Прежде всего, здесь унижается само пастырское звание; разве не унижение в самом деле, что люди, равные по сану, являются – один в роли как бы хозяина, а другой в роли наемника? И каким тяжелым диссонансом звучит слово: «вольнонаемный» в приложении к пастырскому служению, которое Златоуст называет равночестным ангельскому! Принцип любви, готовность отдать душу за други своя – вот основа пастырского служения; будет ли она там, где священник за плату отдает свое дело другому; питаясь от овец, не хочет пасти их, а как наемник – бежит от овец к другим делам и занятиям? Пастырство предполагает тесное единение и общение между паствой и пасомыми; но разве может оно быть там, где пастырь бежит от дела, которого не любит, которым тяготится и сдает его другому?

Крестцовые, или вольнонаемные священники – только гости в известном районе; знакомиться с приходом, им порученным, нет надобности и времени; все дело сводится к формальному отправлению порученного дела, а это не может не отзываться на стройности и порядке богослужения. Ясно, что заставляет человека исполнять обязанности за другого – желание заработка; отсюда приходится предлагать свой труд нескольким людям. Нам пришлось в одном городе видеть визитную карточку безместного священника, разосланную всем приходским священникам города; указывая адрес, он предлагает свой труд по отправлению пастырских обязанностей. В одном приходе такой священник берется служить ежедневно литургию, в другом – провести не особенно богатого человека на место вечного упокоения, в третьем – занимается в церковно-приходской школе. Чем больше человек наберет работы, тем больше он обеспечен. Для работы нужно беречь время и силы; отсюда – поспешность в отправлении богослужения и треб, произвольные сокращения; отсюда недовольство духовенством прихожан.

Чем можно было бы сократить число безприходных священников, занимающихся отправлением пастырских обязанностей по вольному найму? Прежде всего, строгим и настойчивым распоряжением о том, чтобы передача священником своих обязанностей другому на более или менее продолжительные сроки совершалась не иначе, как с разрешения епархиальной власти. Для таких случаев, где есть уважительные причины, в каждой епархии могут быть два или три священника, особо известных епархиальной власти по своим качествам, и свободных от приходов; их и можно назначать на время в те приходы, где священник почему-либо не может сам отправлять свои обязанности.

Необходимо, далее, более строгое исполнение, приведенного нами выше синодального определения о занятии законоучительских мест. Сокращение посторонних занятий городских священников не может не отразиться благоприятно на их собственно-пастырской деятельности. Правда, будет маленький ущерб их материальному благосостоянию, но в общем незначительный; обеспечение городских священников не может идти в сравнение с обеспечением священников деревенских, а между тем, последние живут же без посторонних занятий.

Необходимо, наконец, открытие новых приходов там, где удовлетворение нужд прихода одному священнику не по силам; в последнем случае, впрочем, требуется некоторая осторожность, так как можно наоткрывать таких приходов, от которых, по недостатку средств к жизни, будут бежать священники.

Насколько развито рассматриваемое нами явление среди всего вообще духовенства – судить не беремся – нам приходилось его наблюдать в 4–5 епархиях; пусть это будут единичные явления, но они все же заслуживают внимания.

В. Пестряков

Дмитриевский А., проф. Богослужебные одежды священно-церковнослужителей. (Окончание) // Руководство для сельских пастырей: Журнал издаваемый при Киевской духовной семинарии. – Киев: Тип. И. и А. Давиденко, 1860–1917. Руководство для сельских пастырей. 1903. Т. 2. № 24. С. 165–174.

Со второй половины XVII столетия, в наших исторических документах встречаются замечания о том, что певцы патриаршие в торжественных случаях при богослужении надевали «большие стихари», которые несомненно противопоставлялись обыкновенным или «малым» стихарям. Под «большими стихарями» нужно разуметь стихари, во всем сходные с стихарями диаконов. Эти факты, а равно и то обстоятельство, что в актах московского собора 1674 года, установившего и определившего самым подробным образом «предзакония чести»¹¹² для каждого чина в духовной иерархии, ни словом не говорится об усвоении чтецам и певцам, или низшим клирикам вообще стихаря, как богослужебного одеяния, красноречиво свидетельствуют, что стихарь сделался у нас богослужебным одеянием низших клириков гораздо раньше, чем он появился официально в 1677 году в «чине на поставление чтеца и певца»¹¹³. На упомянутом московском соборе, уже и не было никаких сомнений относительно этой «чести» для низших клириков.

В наших современных богослужебных книгах, по примеру чинов греческих, священнический подризник всюду называется стихарем, но было бы ошибкой по этому названию заключать о сходстве или родстве этого богослужебного одеяния священников с диаконским стихарем. Вне всякого сомнения, название στιχάριον применяется к священническому подризнику в таком же значении, в каком оно прилагалось в древне-византийской церкви к камисиону кандилаптов, и вообще низших клириков, и к нижнему внутреннему одеянию придворных сановников византийского двора. По форме своей, как можно судить о ней по изображениям святых пресвитеров и епископов в известном лицевом Менологии¹¹⁴ императора Василия II Македонянина, священнический подризник имеет более сходства с вышеописанным камисием¹¹⁵ низших клириков, чем с диаконским стихарем: та же длина, доходящая до пят, такие же длинные рукава, стягиваемые у самых кистей рук, та же полнота в покрое (по Игнатию – «широци и долзи»), тот же господствующий белый цвет, и тот же легкий материал – лен, шелк и т. п., из коего и доселе приготовляются этого рода одеяния священников. Но у нас, в России, древняя форма священнического подризника не удержалась, и, существующее в богослужебных книгах наименование его стихарем, побудило очевидно и в устройстве стихарей священнических стремиться к уподоблению их стихарям диаконским. За это ясно говорят наши древние описи архиерейских и монастырских ризниц. «Подризник, – читаем мы в описи новгородского Софийского собора, – камка кизылбажская полосатая травчатая, полосы разных цветов; оплечье и зарукавье отлас травчатой белой, травки разных цветов; назади крест тогож отласу; круживо по подолу шито золотом и серебром широкою каймою по багровой земли; подпушен тафтою, подложен крашениною», или: «подризник камка алая куфтерь; оплечье и крест отлас золотной, зарукавье тафта желтая; подолник обьярь серебряная, травы шелк с золотом; подложен тафтою желтою, а подолник подпушен отласом зеленым»¹¹⁶ и т. д.

Неотъемлемою принадлежностью архиерейских и священнических подризников или стихарей, считаются ныне нашивки (τὰ λώρια) или источники – полосы (ποταμοί), идущие сверху до низу по всему подризнику. Выродившись из так называемых lora или clavi, т. е. двух параллельных черных полос, которые шли спереди классической туники от ворота до подола, и которыми скрывались ее швы¹¹⁷, эти украшения были необходимою ее принадлежностью. Такие источники или полосы мы встречаем на изображениях святых в Менологии императора Василия II, и довольно часто, причем они украшают и одежды епископов и пресвитеров, и одежды диаконов, и даже святых из мирян¹¹⁸. «Обшивки на боках, – по толкованию Германа, патриарха константинопольского, – суть образ крови, истекшей из ребра Христова»¹¹⁹. В мозаиках св. Софии¹²⁰ и в миниатюрах XII века¹²¹, двумя полосами красными и синими украшаются подризники епископов, хотя из свидетельства канониста XII века Феодора Вальсамола и можно заключать, что источники и гамматы на стихарях носили только почетнейшие епископы¹²². Симеон Солунский, однако же, усвояет эти отличия всем епископам безразлично. «Архиерейский стихарь, – говорит он, – имеет на себе, нисходящие сверху, так называемые источники, знаменующие благодать учительства, пребывающую на архиерее, и вместе разнообразие принадлежащих ему высших дарований, чрез него на всех изливаемых. И между ангелами не все принадлежат к одному и тому же чину, но и там есть учители и раздаятели просвещения для низших. Название же источников основано на словах Спасителя в Евангелии: веруяй в мя, реки из чрева его истекут воды живы»¹²³. В наших русских памятниках, о стихаре священническом или архиерейском мы находим лишь одно постановление московского собора 1674 года, которым «стихари с гамматами, являющими токи крове и воды, из божественнаго ребра истекшия», усвоялись патриархам и некоторым митрополитам¹²⁴, но возбранялось те же украшения на стихарях носить архиепископам и епископам¹²⁵. Можно полагать с полною вероятностью, что наша древнерусская практика относительно ношения подризника во многом была сходна с практикою греческой церкви и разошлась лишь к началу XVI–XVII столетий, когда у нас подризники начали уподоблять диаконским стихарям. Источники сделались в этом случае естественным и почти единственным отличием священнических стихарей от диаконских.

Будучи сходен по форме с камисием низших клириков, священнический подризник и в ношении уподоблялся своему прототипу: священник носил его всегда подпоясанным. Ношение пояса при камисии или стихаре вызывалось не только этикетом, но и самим родом деятельности священника как совершителя таинств, нуждавшегося в свободе движений не менее, чем низшие клирики и иподиаконы, получавшие «стихарный пояс» при самом посвящении¹²⁶, и иногда даже с произнесением следующих слов: «Опоясуется раб Божий, имярек, поясом своим во уготование евангелия во имя Отца»¹²⁷. Понятно теперь и то в чине священнической хиротонии, что о поясе его ничего не говорится и при возложении его по бедрам не возглашается обычного «Аксиос»: подризник или камисий с поясом переходит к священнику по правилу, как бывшему низшему клирику. «Пояс, которым препоясан (иерей), – по объяснению Германа, патриарха константинопольского, – знаменует лепоту Христову, т. е. силу Божества, в которую он облекся, воцарившись»¹²⁸. «Поясом, – по словам Симеона Солунского, – изображается служение за нас Спасителя, которое и здесь Он совершил и в будущем обещал совершать ради нас... Он (т. е. пояс) изображает также крепость и владычество Его силы, а еще и целомудрие. Кроме того, пояс, лежащий на чреслах обозначает освящение тела вместе с душою, о чем свидетельствуют и слова при опоясании: «Благословен Бог, припоясуяй мя силою и положи непорочен путь мой»¹²⁹.

Препоясанием камисия-подризника (тоже стихаря) священников и епископов в древне-византийской церкви, служил тонкий шнур, называемый в литургических ложно- славянских памятниках своим настоящим именем – пояском¹³⁰. Такими шнурами опоясаны в Менологии императора Василия II Македонянина и камисии низших клириков-чтецов, екдиков, богоносцев и т. п.¹³¹, и пресвитеров, и епископов¹³². Что же касается широких поясов, употребляемых ныне нашими священниками и епископами¹³³, то по мнению проф. Е. Е. Голубинского, они национального нашего происхождения. «Нынешняя наша форма священнических богослужебных и небогослужебных поясов, – говорит он, – есть наша национальная, т. е. взята из нашего собственного житейского быта. В Малороссии и Галиции (преимущественно последней), где собственно сохраняются остатки нашего национального костюма (ибо в Великороссии разумеем – в крестьянстве или у простого народа, он почти совершенно татарский), до настоящего времени крестьяне носят весьма широкие кожаные пояса, совершенно такие по форме, как наши священнические (не только не у́же священнических, но иногда, имеющие неимоверную ширину вдвое против них и более). Когда случилось у нас расширение священнических поясов по образцу народному, – заключает почтенный профессор, – пока не встречали указаний: может быть, что еще и в период домонгольский (и в этом случае дело должно будет представлять не так, что расширение началось с архиереев, которые должны были подражать митрополитам грекам, а так, что оно началось с сельских священников, которые, быв из крестьян, и в священстве продолжали носить пояса крестьянские»¹³⁴. Но с объяснениями нашего почтенного академика-историка по вопросу о происхождении у нас широких священнических поясов, согласиться довольно трудно. В самом деле, если наши архиереи домонгольского времени носили при богослужении узкие пояса, следуя примеру греческой церкви, то такой же формы пояса они давали при хиротонии и священникам, которые при консерватизме в церковной практике, регламентированной до мельчайших подробностей, являясь на приход в село, едва ли могли позволить себе произвольные отступления от принятых обычаев в городах при кафедрах епископских. Это, с одной стороны. С другой, едва ли можно утверждать категорически, что широкие пояса не употреблялись на Востоке в богослужебной практике. В ризницах восточных монастырей хранится немало широких шелковых поясов с металлическими, иногда ажурной весьма искусной работы, пряжками, украшенными даже драгоценными камнями¹³⁵. Такие пояса употребляются на Востоке в богослужебной практике повсюду: в Иерусалиме, на Синае, Афоне, Патмосе, в Афинах и в других местах. Пояса священнические у греков застегиваются пряжками спереди. Считать такие пояса заносными из России, или же заимствованными из обычной житейской обстановки, так как простой и даже интеллигентный восточный обыватель любит щеголять в широких поясах, мы не решаемся. Западная богослужебная практика, как известно также не чужда обычая употреблять при богослужении широкие пояса, хотя и дозволяет их только епископам, священники же довольствуются узкими поясами.

Священнический подризник (стихарь) – камисий, имея рукава «широци и долзи», узко стягивавшиеся у самых кистей рук, в древнее время не нуждался в особых поручах (τὰ ἐπιμανίκια) или нарукавниках, которыми бы можно было стягивать рукава священнических подризников или стихарей, и чрез то давать рукам священников большую свободу действия. В Минологии императора Василия II Македонянина, таких особых поручей в изображениях не только святых пресвитеров, но даже епископов, мы не видим: рукава их подризников – камисиев украшаются в большинстве случаев особыми полосками (τὰ λώρια) в виде зигзагов в два ряда и иногда крестом между ними¹³⁶. Экзегеты православного богослужения древнейшего времени, умалчивая о существовании в богослужебном одеянии священнослужителей особых поручей, говорят об этих украшениях на рукавах (εἰς τὰ ἐπιμανίκια λώρια) и придают им особенное символическое значение. «Обшивки на рукавах стихаря, – по словам Германа, патриарха константинопольского, – знаменуют узы Христовы, которыми, связав, отвели Его к архиерею Каиафе и Пилату»¹³⁷.

Поручи, как самостоятельная часть в облачении пресвитеров и епископов – несомненно позднейшего происхождения. Поручи явились сначала в костюме византийских императоров и составляли естественное и необходимое дополнение дивитисия = далматики или саккоса, надевавшегося поверх остальных одежд и имевшего весьма короткие рукава, для прикрытия туники или стихаря¹³⁸. Появились в церковном употреблении поручи прежде всего в архиерейском облачении, и несомненно вместе с саккосом, дарованным византийскими императорами сначала Константинопольскому патриарху, а потом другим патриархам и почётнейшим митрополитам. В XII столетии, известный византийский канонист Феодор Вальсамон прямо говорит, что «священнейшими одеяниями поручей (τῶν ἐπιμανίκων¹³⁹) и епигонатия почтены (πεφιλοτίμηται) одни лишь архиереи»¹⁴⁰. Поручи для епископов являлись необходимостью, так как саккосы архиерейские далее, во времена Симеона Солунского, еще «не имели так называемых рукавов» (μανίκια¹⁴¹), и руки их оставались открытыми, при облачении в названную одежду¹⁴². От епископов, в XII–XIII веке¹⁴³, поручи перешли и к священникам, а в конце XIV столетия, как свидетельствует Симеон Солунский¹⁴⁴, сделались их необходимою богослужебною принадлежностью. В XIV–XV веке, как отличие, поручи появились и у архидиаконов¹⁴⁵, так как и их короткорукавые стихари (см. Минологий имп. Василия II), нуждались в дополнении, для прикрытия рукавов иматия. По примеру архидиаконов, но уже после времени Симеона Солунского, который не говорит еще об употреблении поручей диаконами, стали употреблять их и эти последние, в видах благообразия, чтобы скрыть рукава своего иматия или подрясника.

Проф. А. Дмитриевский

Не взирая на то, что православное духовенство за последние годы усиленно занимается обращением последователей русского раскола старообрядства в православие, несмотря на разнообразные меры борьбы с расколом, существующие способы опровержения неправды раскольнической нельзя назвать самодовлеющими и признать вполне достаточными. – Поборникам истины нельзя сказать, что староверие слабеет, что внутренняя неправда раскольнических общин глаголемых старообрядцев обличена и ниспровергнута окончательно.

И теперь, как было встарь, раскол живуч! Благодаря распространению поверхностной книжности, он принимает совсем нежелательную окраску, теряя свою прадедовскую веру в установленные отеческим преданием начала религиозно-бытового склада жизни. Всякую новинку в области церковно-гражданской, измышленную отрицателями установленного порядка ко вреду господствующей Церкви и государственного строя, деревенские обыватели-грамотеи, остающиеся после школьного образования без твердого и надлежащего воспитательного руководства, принимают ничтоже сумняся, особенно если вычитают таковую из книжек.

Хотя пригодность общедоступных публичных собеседований с изуверными вожаками раскола по деревням и весям может быть оспариваема на основании слов св. ап. Павла, настойчиво предлагавшего: «буиих стязаний и сваров законных» (о законе Божием) отступать из-за их бесполезности и суетности (Тит.3:9), и прямо называвшего подобные словопрения непотребными пустословием – тщегласием, однако, открытые для всех разглагольствования, иногда соблазнительные, помогающие преуспеянию нечестия (2Тим.2:16, 23), иными почему-то признаются единственно надежным способом для успешного обращения глаголемых старообрядцев. Между тем, равнозначащие же средства борьбы с расколом ставятся такими деятелями на заднем плане... На содержание института особых верозащитников тратятся тысячи, а на умножение достатка причтов церковных, храмовых и школьных библиотек с безмездною раздачею книг, расходуются лишь жалкие сотни рублей! Такое действование вразброс, своего рода опыты (эксперименты) по отношению к староверам, делают, с одной стороны, положение раскола устойчивым, а с другой – выдвинутое излюбленное противораскольническое учреждение – не достигающим цели... Не всуе, конечно, и небеспричинно, знаток правовых отношений и представитель церковно-гражданской власти (В. К. Саблер) взывал во всеуслышание собора отцов и братий, в Казани собравшихся летом 1897 года, о необходимости единства, и последовательности в выборе средств против расколо-сектантства, при непрестанном братском общении и миролюбивом обмене мыслей между однородными деятелями – друзьями истины.

При миссионерских посещениях, некоторые посланцы служат не опорою слабых деятелей на духовной ниве, не руководителями для неопытных приходских пресвитеров, а чужеядным растением, пожинающим, засеянное цветками поле скромных пчелок. Веропроповедники нередко разыгрывают из своей персоны уши и очи особ, с именами коих связаны для малых человеков, коих каждый может обидеть безнаказанно, огонь и жупел неизрекаемый. Некоторые из таких беседоводителей корчат из себя начальственных надсмотрщиков-ревизоров (вопреки обнародованным правилам 1888 года о способе миссионерского действования) пред почтенными личностями. Таким поведением, понятно, в корне подрывается взаимодоверие. Посланцы, особенно из молодых да ранних самородков, начинают невольно напоминать собою, упраздненных за ненадобностью церковных исполнителей (108 правило Карф. собора), надзорщиков и доносчиков, вызывая к себе справедливое негодование со стороны рядовой и обремененной делы многими священствующей братии, своими деспотическими замашками и жалобами на окружное духовенство, не угодившее, чем-либо не потрафившее объездчику.

Не все благополучно и не по одной внешности. И самая-то борьба путем слова и убеждения не всегда бывает успешна, при установившейся в последнее время кое-где практике. Книжно-мертвое толкование истин веры и благочестия из старопечатных книг, зачастую укрепляет еще сильнее в слушателях приверженность к букве, развивает книговерие, не смягчая загрубелые сердца евангельским учением всепрощения и любви. – При разборе мелочных мнений, Священное Писание заброшено, и какой-нибудь Соборник-Цветник поглощает Евангелие, становится важнее, ценнее самой Библии. Притом, раскольник-спорщик и вправе отстаивать свое положение, не касающееся существа веры, поскольку и сама Св. Церковь допускает при единении духа разность обряда, благословляя, например, одновременно и двоить, и троить аллилуию, креститься желаемыми двумя и тремя перстами, лишь бы мудрствовать право, а не лукаво. И голое простое опровержение лжеучений без положительного ознакомления прихожан с заповедями Закона Божия, бессильно само по себе предохранить малосмысленных от уклонения в старую веру. Внутренняя миссия, вследствие сего, не может еще похвалиться численностью своих приобретений в лоно церкви православной, хотя из ложного стыда и умалчивает о бываемых совращениях, всегда сваливая вину уклонений на приходское духовенство, будто бы примером собственной жизни: табакокурением, картежной игрой, винопитием – разрушающее скороспелые плоды «часовых», завзятых (профессиональных) тружеников. – Понятно, что такое укрывательство неудач и поражений на руку староверам. Столпы в мире раскола зычно и орут о массовых будто бы переходах в раскол православного населения.

Вести и объявления, как приходского священника, так и из Волостного Правления о предстоящих духовных беседах со старообрядцами, обыкновенно туго и медленно разносятся по околице, и потому случается, что миссионер слетает в некую весь как снег на голову. Начинается жалости достойное действо. – Десятидворочный крестьянин, выборный сзывальщик на мирские сходки, бродит по подоконью с колотушкою (батогом) и кричит: «обращатели приехали». Увет духовный превращается в казенную повинность, вызывая конечно отвращение, к разговорам о вере буквально из-под палки. Кинув в стоячее болото камень, разнесши в пух и прах, и упрекнувши причт в ничего неделании, раздражив завзятых староверов и заварив кашу, увещатель обыкновенно исчезает надолго, сам утомленный продолжительной поездкой, предоставляя расхлебывать брашно туземцам – местному клиру.

О миссионерских отчетах, представляемых владычнему благовоззрению, раскольники не стесняясь замечают и печатают, что бумага все терпит; терпит и показания, далёкие от действительности, просто-напросто сочинённые, сидя дома, но ярко рисующие подателя как светильника, и замалчивающие обратную, непоказную сторону медали. – Впрочем, нельзя и винить составителей, ибо, давным-давно принято прикрашивать неприглядную действительность – сие вошло в плоть и кровь служилого сословия, чующего, что можно раскрытием истины не угодить начальству, а никто себе конечно не бывает враг. Такое стремление скрывать правду и представлять дело в блистательном виде – будто все и всегда обстоит благополучно, понято наконец церковно-общественными деятелями¹⁴⁶, вверху горы стоящими, и высказано деятелям, наблюдающим за народным образованием.

Приходский пастырь не успеет осмотреться, как уже с быстротой молнии перетолкуется проповедь, приезжавшего на погост церковного благовестника. Вот образчик таких домашних наставлений от старчества: «не верьте, братцы, человеку, бывшему с возом книг. Сам еще Христос обличал таковых, сице глаголя: «горе книжникам, яко переходят море и сушу, дабы обратить хоть одного» (Mф.23:15). Запрещение отца – согласно дедовской заповеди, не разговаривать ни о чем даже справедливом со внешними, не посещать миссионерских бесед с никонианы, под угрозою отлучения от общей молитвы, сводить на нет, к нулю, все старания православной миссии!

Начетчики-верховоды раскольничьей общины обычно сами норовят рассуждать – совопросничать с веропроповедниками, не подпуская близко запуганных старообрядцев. Рядовому мужичку слова вымолвить не дадут при словопрениях. Странны после сего вопросы – для чего-де вычитывает многое, и говорит защитник староверия не на предмет, уклоняясь и запутывая беседу? Очень ясно, что таким путем публично и торжественно уясняется и доказывается высказанное раскольничье упование, иногда более умело, чем изложено было православное учение¹⁴⁷. И крепкая воля нечестивого советника увлекает понятно, не умеющих сознавать путей правых, невежественных обывателей даже из православных, не всегда слышащих в храме и на дому учительное слово своего пастыря об истинноверии. Проникшее же в печать сообщение о беседах, обычно выдается противною стороною за явную ложь. «Мало ли что про себя попы напишут, – скажут раскольники, – «их власть», а «в ты поры» мы переговорили «никонианы»». Невольно и придет на ум: что беседы злы тлят обычаи благи» (1Кор.15:33). Само по себе доброе начинание-рассуждение о недоуменностях бывает вредоносно. Путем хождения на собеседования, слушатели получают страсть к спорам о вере, среди которых возбуждается еще и сомнение в истинности исповедуемого содержимого учения. Кроме того, на общенародных состязаниях дается пища зависти, злоречию, и лукавым подозрениям (1Тим.6:4). В неважных по содержанию и безразличных по конечной цели беседах (об аллилуие, числе просфор, хождении посолонь), унижается то или другое слово упования (I, II, III, 5) и сама Церковь, как столп и утверждение истины. Самое благочестие служит ради прибытка (1Тим.6:5), ибо, иным кажется, что только из-за корысти и вознаграждения известное лицо обеляет – правит свое учение из себялюбивого желания поставить на своем, разбить, посрамить противника, вопреки всякой очевидности из кожи лезть вон, чтобы крикнуть знаменитое «препрехом» – наша взяла. Смутил очень известный москвич М. И. Бриллиантов, когда в разгар беседы, вместо опровержения противника просто промолвил: «Полно, о. Мина (Шустов), ведь раньше-то ты не то «баял» по сему предмету, когда наш был». Не все и раскольники любят беседы, особливо с опытными благовестниками, боясь за свою шкуру. Старик Гнусин, Соловецкий узник из-за содержания раскола, не любил спорщиков о религии даже из своей братии. «Идеже, – говорил этот наставник, – вера – не треба есть истязание, сие бо вере разорительно, (ибо) множицею злейшие обладают кротчайшими, (если) сильнейшие глаголати сущи, и лжа (в сем разе) изгоняет (одолевает) истину».

Таким образом, публичные собеседования характера полемического – меч обоюдоострый, палка о двух концах, своего рода самобичевание, где всплывают на поверхность промахи и ошибки прошлого, тёмные дела минувших дней.

Иеромонах Митрофан

(Продолжение следует).

I.

У Петра Закатова, по случаю его именин, были гости. На скромное торжество собрались добрые знакомые хозяина: человек пять священников из соседних сел с своими матушками и местный причт в полном составе. Вечер только начинался, и зажженная самим именинником висячая «молния» весело осветила собравшееся в небольшой, но уютно прибранной зале общество.

Батюшки сгруппировались около круглого десертного стола, и, разместившись по дивану и креслам, обменивались малозначительными житейскими разговорами. На минутку скрывшийся в кабинет хозяин, появился в зале, потрясая в руках новым, еще не разрезанным № местных епархиальных ведомостей.

– Вот, отцы, не желаете ли поинтересоваться, только сегодня утром получил. Наверно, еще не читали? – проговорил о. Петр, кладя № на стол пред гостями. – По правде, и сам не заглядывал, что-то у нас нового?..

Ведомости переходили из рук в руки, батюшки скоро перечитали отдел о перемещениях, новых назначениях. Но вот, одно распоряжение о закрытии по малочисленности учащихся и скудости средств школы псаломщиков, существовавшей около двух лет при Ν-ском мужском монастыре, приковало общее внимание и дало направление разговору.

– Что ж, по-моему, не было охотников учиться, и средств не находилось, закрыть школу и следовало, – заметил о. Василий, пожилой священник соседнего села.

– Да, хорошо вам так рассуждать, видно по всему, что не испытали горя иметь у себя неопытного псаломщика. Хорошо, что век служите со своим Потапычем: он у вас на всё «и швец, и жнец, и на дуде игрец», по пословице. Он и уставщик, и певец, и письмоводство ведет – любую бумагу напишет, только прикажи. Вот если бы помучились как я, с каким-нибудь «невегласом», наверно не отнеслись бы так легко к закрытию школы.

– Школа нужна, что ни говорите!.. – горячо возразил на замечание о. Василия другой батюшка – о. Николай. У него псаломщик был из земских учителей, совершенно не подготовленный к должности, и занявший ее по исключительным обстоятельствам.

– Позвольте, я не вполне высказал свое мнение, – пробовал защититься о. Василий, – мне хотелось сказать, что и без нарочитой школы есть где подготовиться желающим к псаломщическому служению. Слава Богу, у нас в епархии три мужских монастыря; пусть поступают молодые люди послушниками: тут научиться могут от иночествующих и доброй жизни, и истовому совершению служб церковных... Выходили же раньше из монастырей образцовые служители Церкви Божией, а еще раньше, в историческом прошлом, монастыри наши воспитывали истинных светил Церкви Русской!..

– Ну, не знаю, как согласиться с вами, о. Василий, – тоном недоверия и сомнения возразил собеседнику сам хозяин. – Раньше, правда, монастырь был хорошей церковной школой, да, пожалуй, и единственной; а теперь – не то. Не во всяком монастыре молодой послушник научится ныне уму-разуму. Есть, может быть, и теперь такие благословенные места, вроде Оптиных пустынь, Валаама, но не у нас только... Знаю это, по крайней мере, по своему племяннику. Проходил он тоже послушания у нас по обителям, и погиб окончательно.

Гости о. Петра слыхали кое-что про сироту-племянника, проживавшего у него года три тому назад после увольнения из духовного училища. Напоминание о нем заставило их заинтересоваться судьбой мальчика, и они просили о. Петра рассказать, где теперь его племянник, и что с ним, тем более, что судьба его могла уяснить затронутый вопрос о приготовлении к должности псаломщиков.

– Будет ли только благовременно занять вас теперь такой повестью? не испортить бы общего настроения? – отговаривался было сначала о. Петр; но, наконец, сдался на неотступные просьбы гостей, и поделился с ними грустным рассказом о мытарствах и шатаниях родного племянника.

II.

После чая, устроенного по-семейному в соседней гостиной, и после именинной закуски, батюшки опять отделились от остального общества, и, благодушно расположившись вокруг круглого стола, приготовились слушать обещанную повесть хозяина. О. Петр начал.

– После покойника брата Ивана, бедного дьячка села Ζ, остались сироты: жена, которая и теперь там просфорничает, и сын Степан. Иван только за год до смерти определил мальчика в духовное училище, и он первое время шел хорошо. Без всяких затруднений приняли его на казенное содержание. Но скоро Степа изменился – учиться без отца стал худо и попал на замечание как первый шалун. Такая перемена с сиротами, как знаете, случается часто: то ли отсутствие отцовской опеки, то ли недостаток нравственного воздействия семьи, но обыкновенно сироты-учащиеся изменяются к худшему, и, выброшенные из школы, умножают собою кадры неудачников. Это же случилось и с нашим Степаном: через четыре года он был уволен из училища, дошедши всего только до третьего класса...

Куда приютиться сироте, кроме дяди? Стал Степан жить у меня, и прожил два года. По правде, не баловал я племянника: заставлял ходить в церковь, петь, читать, пономарить; брал с собой и в приход при славленье, при молебствиях; засаживал порой и за книгу – учить историю и катехизис; хотел приучить и к письмоводству. Но во всем мальчик показывал мало успеха и усердия – школьная испорченность сказывалась в его характере. Между тем, Степа рос да рос, и все больше видимо тяготился жизнью у дяди; шестнадцатилетнему мальчугану хотелось на простор и свободу.

– Дорогой дядюшка, – не раз уже заговаривал он со мной, – не отпустите ли меня на житьё в монастырь? Оттуда многих определяют в псаломщики; и я – поживу там хорошо года два три, может быть и мне дадут место... Не век же обременять вас, жить нахлебником?

Подумал я: и в самом деле – одна дорога сироте выбиться в псаломщики, а у меня что он выживет? Притом же, казалось мне тогда, вот также, как и о. Василию, что для приготовления к псаломщичеству лучшего места, как монастырь, и не подыскать.

– Что ж, – говорю, – дорогой племянничек, если серьезно думаешь пойти в послушники, так я не буду препятствовать и дело устрою.

Скоро увез я нетерпеливого племянника в N, и при содействии знакомого о. эконома устроил его послушником в N-ский монастырь. Дал я при расставании должное родственное наставление Степану, и с облегченным сердцем возвратился домой. Видимо, рад был и он перемене своей жизни... Только чрез полгода пришлось мне опять быть в губернском городе и свидеться с племянником. В нижнем этаже мрачного монастырского корпуса послушники занимали тесную комнату, с железными решетками в потемневших небольших окнах. Жило их тут от восьми до десяти человек. При входе, едва разглядел я Степана среди его товарищей, тоже послушников. Разговорились про монастырскую жизнь, про порядки. Ответы Степы мало меня радовали.

– Что ж, живем мы, дядюшка, здесь недурно, –повествовал племянник, –труда особенного нет. Ходим вот к службам каждый день, поем, читаем, пономарим, а потом свободны – делай, что хочешь... Кормят за общей трапезой, дают немного и от братских доходов...

– Ну, однако же, племянничек, куда вы свободное время деваете? – спрашиваю я. – Учит же верно кто-нибудь вас хотя уставу, катехизису, письмоводству, и прочему в свободные часы?.. Скука ведь, в праздности...

Оказалось, по чистосердечному признанию Степана, ничего подобного не водится. Послушники ходят на досуг в город к знакомым, у себя затевают общие развлечения... Едва ли выживет мой племянник что-нибудь хорошее, подумалось мне тогда же при расставании с ним, и опасения были не напрасны: год только прожил здесь Степан, и с позором должен был оставить N-ский монастырь, чтобы перекочевать в другой.

Вскоре после изгнания племянника из Ν-ского монастыря, пришлось мне узнать про него довольно некрасивую историю от того же о. эконома.

III.

– «Не могу порадовать вас», – сказал мне о. эконом, когда зашел я к нему справиться о племяннике, которого уже и в монастыре не было. – «Плохую память оставил по себе ваш родственник», – продолжал свой рассказ о. Петр. – «Что говорить, и другие послушники немало доставляют нам беспокойства своим поведением, за ними не углядишь; но вашего Степана прямо-таки пришлось удалить. Представьте, до чего дошел молодой человек: высыпку сделал из проскомидной кружки!.. Нашли, в его дежурство по алтарю, кружку сломанной, и больше как ему, некому было решиться на такое дело. Хорошо еще, что о. игумен поступил милостиво: велел ему без огласки убираться, не захотел губить человека... Теперь хотя в другой монастырь приняли. Только надолго ли?..»

Пришлось, краснея за племянника, выслушать мне о. эконома: жаль было и Степана – видимо без должного призора и руководительства шел он на верную гибель. Со мной и с матерью прервал он всякие сношения и не давал о себе никаких известий. Воротить, взять его к себе, было немыслимо... Так в конце и заболтался, как говорится, молодой человек. С полгода пожил он в другом монастыре, но и там оказался нетерпим, исчез и оттуда. Где он теперь, не знаем ни я, ни его бедная мать... а ведь кто знает: будь бы тогда при монастыре псаломщическая школа, быть может и не погиб бы мой племянник! – закончил свой рассказ хозяин.

Несколько минут длилось молчание; потом гости о. Петра оживленно заговорили, высказывая свои мнения.

– Да, по правде сказать, немало гибнет молодых жизней бесплодно, роковым образом в нашей среде из тех, кому не удалось до конца одолеть школьного курса со всей его премудростью. А между тем, те же осужденные на гибель неудачники могли бы при других условиях сослужить немалую службу Церкви Божией, – заметил первым о. Андрей, доселе не высказавший своего взгляда. – Не умеем мы позаботиться о своих собственных детях-неудачниках, особенно сиротах: раз не удалось выбиться – погибайте, как знаете!..

– Тем-то вот и дороги такие школы, как ныне закрытая псаломщическая, – старался поддержать свою прежнюю мысль о. Николай. – Два года малоплодности в новом деле не должны бы смущать нас; можно бы изменить постановку дела, программу что ли, и пождать благих результатов еще год-другой. Ведь, что ни говорите, хорошо подготовленные псаломщики нужны; да наконец, нашли бы здесь выход и спасение и наши погибающие неудачники...

– А мне все-таки думается, что и ныне могли бы наши монастыри исправлять, перевоспитывать молодых людей, и приготовлять из них хороших слуг Церкви. Пример гибели племянника о. Петра, по-моему, еще ничего не доказывает. И теперь жизнь монастырская не хуже, только возвратиться надо к старому порядку в принятии послушников. Пусть бы каждый молодой человек, или по два даже, назначался под руководство одному иноку, именно – был бы его «послушником», и, поверьте, такой «нравственный начал» над молодыми питомцами монастыря выработал бы из них хороших людей, не дал бы возможности опуститься нравственно. Так ведь и водилось в старину, оттого и выходили из-под монастырского «начала» люди религиозно-нравственного закала. И монашествующих могла бы привлечь такая деятельность, восполняя их монастырские досуги!.. –Так, довольно подробно, пытался уяснить слушателям осуществимость и при настоящих условиях высказанного им в начале предположения, о. Василий.

Казавшаяся на первый взгляд парадоксальной мысль о. Василия, заставила многих серьезно задуматься над ней: и в самом деле, почему бы нашим монастырям не усилить своей просветительной и воспитательной миссии, и не прийти на помощь белому духовенству в его заботах об устроении участи и возможном перевоспитании своих детей, особенно сирот – неудачников на жизненном пути.

Рассказ о. Петра, и рассуждения, вызванные им, заняли немало времени; однако, опасение хозяина – испортить тем настроение гостей не оправдалось. Его радушие и начавшаяся общая оживленная беседа, возвратили собравшемуся обществу подобающий праздничный характер, с едва заметным, впрочем, оттенком меланхолии.

Свящ. А. В-ий

Великое дело воспитания и руководства религиозно-нравственным развитием других, требует от руководителя самой основательной подготовки. «Править человеком, – говорит св. Григорий Богослов, – есть искусство из искусств и наука из наук». Руководитель должен обладать знанием человеческого сердца, и умением правильно понимать и по достоинству ценить различные движения и настроения, наблюдаемые как в собственной душевной жизни, так и в жизни других людей. И особенно необходимо это умение для пастыря Церкви, который призван воспитывать и себя, и своих пасомых, для целей высших, и в этом направлении должен оказывать воздействие, на вверенные его попечению души.

Сокровенные уголки человеческого сердца, его чувства и настроения, обыкновенно глубоко прячутся от постороннего глаза в самых темных тайниках души, и потому, трудно поддаются не только наблюдению и анализу, но и самонаблюдению. Если они прорываются наружу, то человек старается скрыть их настоящий вид: скупость хочет казаться бережливостью, нахальство – сознанием своего достоинства, кулачество – житейской мудростью, религиозный индифферентизм – веротерпимостью и т. и. А в деятельности приходского пастыря бывает и обратное явление, когда порочные тайники души человеческой обнаруживаются пред ним со всею откровенностью, когда наболевшее сердце человека обращается к нему с требованием помощи, немощная совесть, в сердечном раскаянии о грехах, вверяется в лице духовника самому суду Божию, и молит о прощении и успокоении. И надо много-много уменья и проницательности, глубокого знания человеческого сердца, и опытности, чтобы правильно понять и оценить эти тайные, до бесконечности разнообразные настроения человека.

Несомненно, что такое уменье достигается всего лучше продолжительным жизненным опытом, близким общением с разными людьми, и обыкновенно становится достоянием человека только в преклонных летах. Но необходимость такого уменья ощущается с самых же первых шагов самостоятельной жизни, и особенно – с первых моментов пастырской деятельности. Есть, правда, немало средств, восполняющих недостаток жизненного опыта и подготовляющих пастыря к его многотрудному служению. К числу таких средств относятся: семейное воспитание в духовном сословии и значительная школьная подготовка будущих пастырей, а также, восполняющее то и другое, укрепляющее и расширяющее их – самообразование пастырей путем знакомства, как с богословской литературой, так и с лучшими произведениями светской литературы, в которых, как в зеркале, отражается душевная жизнь человека со всеми её хорошими и дурными явлениями. Но даже самые благоприятные условия предварительной подготовки к пастырскому служению, не могут вполне заменить жизненного опыта, и создать пастыря, готового практически вести дело своего служения. Едва ли какой-нибудь другой род деятельности может вызывать столько вопросов, как служение священника, имеющего дело не столько с требованиями и указаниями писанного закона, сколько с движениями совести и её мотивами. В решении подобных вопросов, часто неотложном, приходский священник большею частью бывает предоставлен своему личному усмотрению. Понятно, что без указаний опыта и руководственного совета, положение священника, особенно на первых порах его деятельности, бывает иногда очень затруднительным: он легко может наделать ошибок, промахов, и задержать успех дальнейшей своей деятельности. Прихожане нередко обращаются к пастырям с практическими и материальными нуждами: советуются, как им купить землю, написать духовное завещание, полечить больного; нередко желают видеть в пастыре судью-посредника при разрешении домашних распрей, при разделе имущества и т. п. случаях, в которых писанный закон не всегда силен умиротворить тяжущихся, и сетуют, если священник не вразумляет членов их семей, не оправдывает их надежд.

Понятно, что для всего этого, помимо широкого образования, требуется хорошее знание души человеческой и основательное знакомство с приходом.

Всестороннее, полное знакомство священника с приходом, знание его нужд и потребностей, светлых и темных сторон его жизни, личное знакомство с каждой семьей, с каждым прихожанином – все это должно представлять для истинного пастыря желательный идеал, к осуществлению которого он обязан направлять все свои силы. Без такого глубокого основательного знания своего прихода, немыслима плодотворная деятельность приходского священника.

Итак, первое и самое настоятельное дело священника по получении прихода – познакомиться возможно ближе с своими пасомыми, узнать их жизнь, семейное и имущественное положение, религиозное развитие, важнейшие суеверия и предрассудки, наклонность некоторых из прихожан к расколу или сектантству, если такая замечается, и вообще ознакомиться с душевным складом тех людей, руководить умственною и религиозною жизнью которых – прямая обязанность настоятеля прихода. Чем скорее будет достигнуто такое знакомство, чем шире и обстоятельнее оно будет, тем лучше для священника, тем увереннее будут его шаги в приходе, тем успешнее и плодотворнее будет и вся его деятельность, как пастыря и учителя.

Совершенный образец единения пастыря с своими пасомыми начертан для всех нас Пастыреначальником. «И знаю Моя, и знают Мя Моя: якоже знает Мя Отец, и Аз знаю Отца» (Ин.10:14–15) – таков идеал пастырского единения с пасомыми, о приближении к которому должны заботиться все приходские пастыри.

Но кто же не знает, что знакомство, простирающееся на каждую отдельную семью в приходе, и на каждого отдельного члена её, дается священнику только каким-нибудь десятком лет, если не больше, жизни его в приходе, и может быть достигнуто только при самом внимательном и добросовестном отношении к делу. Необходимо, поэтому, пользоваться всеми способами и средствами, как существующими в современной пастырской практике, так и желательными, и особенно местными средствами, как прямее ведущими к цели, и скорее удовлетворяющими естественное желание каждого священника знать свою паству. Каким же образом священник может приобрести знание своих пасомых?

Все, доступные приходскому священнику источники, для ознакомления с приходом, можно разделить на мертвые, или письменные, хранящиеся в церковных архивах, и непосредственное личное знакомство его с прихожанами. Ввиду важности дела, мы остановим наше внимание на этих источниках и рассмотрим важнейшие из них более подробно. К сожалению, письменные источники, при теперешнем их состоянии, мало могут дать материала для ознакомления с приходом. Наше церковно-причтовое письмоводство, вообще говоря, требует многих улучшений. Некоторые слабые пункты его давно обратили на себя внимание и печати, и духовной власти. Наиболее обстоятельному обсуждению, как известно, подвергался на страницах епархиальных органов, и вообще духовной печати, вопрос о неправильностях метрических записей. И это понятно. Метрические записи, по существу своему, имеют весьма важное значение, как документы не только о крещении, но и о правах гражданского состояния. Всякая неправильность метрических записей тяжело отзывается на крестьянах, и вообще на бедных людях, требует от них излишних расходов и напрасной траты дорогого для них времени, обременяет консистории излишней перепиской и, наконец, подвергает иногда и самые причты всякого рода штрафам. В некоторых епархиях обращено внимание на отсутствие при церквах «актовых книг» о сдаче и приеме священниками церковного имущества. Самые архивы во многих церквах находятся в плачевном состоянии. Есть приходы, в которых до сих пор еще не заведены книги для записи входящих и исходящих бумаг, а между тем, без такого реестра, поступающие в церковь бумаги легко могут затеряться и поставить священника в большое затруднение, при необходимости какой-нибудь справки¹⁴⁸.

Но чаще всего, замечается совершенное и повсеместное почти отсутствие при церквах книги, можно сказать – самой необходимой для священника и прихода: мы разумеем книгу, которую можно бы назвать «справочной книгой прихода». Ведение такой книги не относится к обязательному письмоводству, и потому-то она так редка; тем не менее, необходимость ее в приходе не подлежит сомнению.

Еще, при получении прихода, а тем более с прибытием на приход, священник не может не интересоваться составом своей паствы.

Откуда же он может добыть нужные и даже необходимые для него сведения? При каждой церкви есть, правда, список прихожан, так называемая «исповедная ведомость», но пригодна ли она, для указанной нами цели, как и вообще для каких-либо справок? Известно, что исповедные ведомости почти всегда ведутся псаломщиками, и в нынешнем своем виде не выполняют, строго говоря, даже прямого своего назначения, т. е. не дают точных и верных сведений, о действительно бывших, и не бывших у исповеди и причастия Св. Таин Христовых. Отмечать говеющих непосредственно при исповеди, редко где принято; обыкновенно же дело ведется так, что говеющие отмечаются по памяти, после того уже, когда вся ведомость бывает написана; причем, все прихожане, начиная от 7-летнего возраста и выше, отмечаются бывшими у исповеди, а остальные – не бывшими по малолетству. Некоторые же причты не вносят в исповедные ведомости всех своих прихожан из опасения, чтобы не были увеличены церковные взносы, и по другим причинам¹⁴⁹. Редко, и то только опытный священник, или другой член причта, хорошо знающий всех членов своего прихода, может заметить, что кто-либо из его пасомых уклонился от исповеди, может вовремя обратить внимание на такого члена и побудить его к выполнению священного долга всякого православного христианина. Значит, и в этом отношении исповедные ведомости не всегда могут дать верные справки. Еще менее надежны сведения этих ведомостей в других отношениях, что зависит, как увидим, от самого способа собирания и записывания этих сведений.

В исповедных ведомостях, главы семейств или хозяева записываются обыкновенно или в алфавитном порядке, независимо от места жительства их в приходе, или же, наоборот, располагаются по месту жительства, в порядке улиц и дворов. Этот последний вид исповедных ведомостей, могут конечно составить только люди опытные, долго живущие в приходе, и по памяти, знающие как место жительства каждого прихожанина, так и его ближайших соседей. Но для нового человека такая ведомость в качестве справочной книги, не может иметь значения уже потому, что для отыскания каких-нибудь сведений нужно пересмотреть всю ведомость, если не поможет простая случайность. В справочном отношении несомненно более удобным представляется алфавитный порядок, так как пользоваться им легко может и всякий новичок. Что же, однако, может дать хотя бы и такая ведомость священнику для знакомства с приходом? Сколько нам известно, ведомости не только в различных приходах, но даже в одном и том же приходе в разные годы пишутся не в одно и то же время. Обыкновенно, составление исповедных ведомостей бывает приурочено к осени. Псаломщик, путем постепенной поверки наличности каждой семьи в приходе, собирает нужные сведения и заносит их в исповедную ведомость. Но объездить или обходить с такою целью всех прихожан в короткое время невозможно и, стало быть, за время поверки могут происходить в составе опрошенных уже семейств некоторые перемены, иной раз очень важные, напр., смерть некоторых членов, выход замуж или женитьба, раздел семьи, и образование таким образом нового двора и главы семейства, и т. д., т. е. перемены, которые уже не отмечаются, и сведения ведомостей получаются таким образом неточные. Еще менее точные сведения о наличности прихожан, могут дать исповедные ведомости, составляемые летом или весной. Не говоря уже о возможности того, что псаломщики, материально заинтересованные при собирании сведений (так как обыкновенно получают при этом некоторую плату натурой), могут ограничиваться теми дворами, где надеются получить доход, и оставлять бедные семьи совсем без поверки, поверка исповедных ведомостей в страдную пору почти невозможна и потому, что в крестьянских домах в это время остается только стар да млад, от которых трудно бывает добиться каких-нибудь сведений.

Итак, на практике, поверка исповедных ведомостей, поручаемая обыкновенно низшим членам клира, и служащая иногда посторонним целям, дает сведения о наличности душ в семье и приходе сомнительного достоинства, не всегда точные и верные. Также неправильно говорят эти ведомости о летах прихожан, их имени и фамилии. Вообще, при записи о событиях в жизни лиц крестьянского сословия, первым камнем преткновения для причтов служат, как известно, крестьянские фамилии. Почти сплошь и рядом крестьяне носят по два, по три прозвания, тогда как действительная фамилия их иная, а часто ее и совсем нет. Сами крестьяне иногда не знают истинной своей фамилии, и главное, совершенно безучастно относятся к тому, как запишут их. Виновата в этом конечно безграмотность и невежество населения, но для желающих получить от крестьян верные сведения, в этом плохое утешение. Данные о летах заносятся в исповедные ведомости также со слов старших членов семьи, а не на основании метрических записей о дне рождения. Но кто же не знает, что простые люди плохо удерживают в своей голове цифры, и определяют время только приблизительно, путем различных сопоставлений. Даже главы семейств почти никогда не знают своих лет точно; отцы же и вообще редко знают лета своих детей, а матери хоть и чаще знают, но в большой семье опять-таки только приблизительно. Можно ли полагаться на сведения, добытые из таких источников? Конечно, многие пробелы и неточности могут быть восполнены и проверены по метрической книге, но кто же это сделает и когда? Не говоря уже о том, что мы не всегда делаем то, что можно и должно, проверять все сведения, добытые путем опроса, документами, значит делать двойную работу и считать их заведомо сомнительными; в конце же концов, сведения ведомостей и в этом отношении получаются сомнительного достоинства, и едва ли оправдывают далеко нелегкий труд писания исповедных ведомостей в двух экземплярах.

Между тем, у сельских причтов есть можно сказать полная возможность, получить более или менее точные, а в некоторых случаях и положительно верные сведения. Между прочим, трудно понять, почему составление исповедных ведомостей не приурочивается к одному времени и притом во всех приходах? Как известно, на старшин и волостных писарей правительством возлагается обязанность ежегодно собирать самим справки при проверке посемейных списков из метрических книг местных церквей о рождении членов семейств, призываемых к отбыванию воинской повинности, в присутствии кого-либо из членов причта.

Почему бы и причту не воспользоваться этим именно временем, для приведения в согласие приходских списков с гражданскими документами своих прихожан, для проверки фамилий и других данных, имеющих значение при ознакомлении с приходом? При таком порядке, имеющем за собою очевидные удобства, во всех приходах епархии и даже по всей империи составление ведомостей приурочивалось бы к одному времени, что помимо общей упорядоченности дела представляло бы несомненно точный статистический материал, которым могли бы пользоваться не только сами священники, но и другие учреждения и лица, имеющие надобность в более или менее точных сведениях, касающихся крестьянского сословия и прихода.

Л. К-ий

(Продолжение будет).

Существуют различные воззрения на исторические судьбы человечества. Одно из этих воззрений можно назвать теорией исторического круговращения, другое – теорией исторического регрессивного движения, третье – теорией абсолютного и непрерывного исторического прогресса. – Первую теорию провел впервые Платон в своих «Законах», а за ним Аристотель в своей «Политике», но тот и другой не особенно ясно. Значительно яснее и определённее теория вечного исторического круговращения была развита поэтом-философом Вергилием в четвертой эклоге его «Буколик». – Представителями второй теории можно назвать Лукреция («О природе вещей»), Лукана («Фарсал»), Ж. Ж. Руссо и философов-пессимистов новейшего времени. – Представителями третьей теории являются сторонники эволюционизма во главе с Спенсером.

Ни с одной из этих теорий нельзя согласиться. – Как теория круговращения, так и теория регрессивного движения ведут к отрицанию всякого смысла в истории человечества. – Что касается более сильной теории абсолютного и непрерывного исторического прогресса, то в основе ее лежит эволюционизм. Мы не будем здесь касаться вопроса, насколько состоятелен эволюционизм вообще. Скажем только, что не для всех ученых он представляется безусловной и бесспорной истиной. По воззрению эволюционистов, исторический прогресс – это часть общемировой эволюции, совершающейся в силу неизбежных биологических законов. Все в мире подчинено неизбежному закону развития, в том числе и человек, как индивид и как коллективная личность (общество). Эволюционисты, смотря на человеческое общество как на организм, применяют к нему те же биологические законы (со всем их принудительным значением), по которым совершается эволюция в сфере физической природы. В опровержение этого нужно заметить, что социология не биология, что социологические законы не биологические законы, что жизнь человечества управляется особыми законами, законами свободного и самоопределяющегося человеческого духа. «Все социальные, моральные, религиозные факты, вся история, есть лишь следствие, причина которого человеческая душа», говорит известный французский психолог Рибо в своей «Немецкой психологии». Итак, основной биологический закон неизбежного и непрерывного развития (эволюции), не может иметь принудительного значения для человека и для человеческого общества. То или другое человеческое общество, как и отдельная личность, может в известное время идти вперед по пути своего развития, но оно может и оставаться в своем развитии, и даже на некоторое время предпринять регрессивное движение, наконец, прогрессируя в одном отношении, оно может регрессировать в другом – и все это зависит конечно от разнообразных условий, но в основе этих условий всегда лежит свободный, самоопределяющийся человеческий дух. Мы не отрицаем того, что в богоподобной человеческой душе глубоко положено стремление к всестороннему духовному развитию. Но человек, как свободная личность, может следовать этому стремлению, может и заглушить его, повинуясь низменным, чувственным побуждениям.

Человечество несомненно движется вперед по пути своего развития; но это движение вперед иногда прерывается остановками, а иногда сменяется движением назад¹⁵⁰. Человечество в этом отношении можно уподобить человеку, который во что бы то ни стало хочет взобраться на высокую тору, руководствуясь не слепым упрямством, а разумным стремлением насладиться, открывающимся с вершины этой горы, исключительным по своей красоте видом. Но это движение вперед, на гору, прерывается остановками, передышками на пути. А иногда человек не удерживается на кручах горы и скользит вниз к подошве ее. При всем этом, он, однако, не отказывается от своего намерения, опять карабкается вверх и достигает вершины горы, а отсюда открываются новые необъятные горизонты, которые тянут, неудержимо влекут к себе... Кто верит в богоподобие человеческого духа, стремящегося в силу этого богоподобия к всестороннему совершенству, кто верит в самодовлеющую силу идеалов истины, добра и красоты, кто признает значение христианской закваски, брошенной в человеческий мир, кто не отрицает смысла в жизни человечества, кто обнимает своим взором целое всемирной истории в ее прошедшем, настоящем, и будущем – тот призна́ет, что общее течение исторической жизни человечества должно иметь и имеет прогрессивное направление¹⁵¹. – Слово «прогресс» означает прежде всего движение чего-нибудь вперед, а в переносном смысле – развитие, усовершенствование чего-нибудь. В самом слове «прогресс» не содержится никаких указаний на то, что же именно движется вперед, что развивается, совершенствуется. Но если мы говорим о прогрессе в жизни человечества, то очевидно разумеем прогресс этой самой жизни – прогресс того, что составляет необходимость и существенное ее содержание, и что всегда было присуще человечеству на всех ступенях его развития, хотя бы и в зачаточном состоянии. Это необходимое и существенное содержание жизни человечества называется культурой. Итак, исторический прогресс – это прогресс человеческой культуры.

Профессор Кареев, в «Основных вопросах философии истории», главными элементами человеческой культуры признает религию, нравственность, науку, и социальные формы, причем под социальными формами разумеет политический строй, право, и экономический строй. Отсюда, по его мнению, прогресс человеческой культуры – это прогресс религии, нравственности, науки, и социальных форм. Не представляется вообще больших затруднений к принятию этой идеальной формулы прогресса; но эта формула может удовлетворить христианское сознание только под условием одной оговорки: выражение «прогресс религии» в приложении к богооткровенной христианской религии нужно понимать с большим и существенным ограничением: это выражение нужно понимать в смысле развития религиозного сознания – повышения уровня усвоения религиозных истин и проникновения ими.

Справедливость требует заметить, что знание (понимаемое в самом обширном смысле) прогрессирует быстрее, успешнее, чем другие элементы человеческой культуры. Развитие знания прежде всего нужно было человеку для защиты его от враждебной ему физической среды, для удовлетворения его материальных потребностей. Стремление человека к самосохранению, к удовлетворению своих жизненных потребностей, к увеличению счастья – вот тот могучий импульс, благодаря которому знание прогрессирует быстрее, успешнее других элементов человеческой культуры, при этом настолько быстрее и успешнее, что сравнительно с прогрессом знания – развитие прочих элементов культуры становится мало рельефным и не так осязательным. Вот почему находятся такие мыслители (напр., Бэкон), которые в исторической жизни народов допускают только научный прогресс.

Самозащита от враждебной человеку физической среды, и вытекающая отсюда первобытная изобретательность – вот первая стадия интеллектуального прогресса. Но человек не мог остановиться на этой первоначальной стадии, потому что ему всегда был присущ могучий стимул к дальнейшему прогрессу – настойчивое и постоянное стремление к счастью, которое с течением времени понималось все более и более в возвышенном смысле: в человеческом обществе начинает развиваться изобретательный гений (опытные науки), творческий гений (искусства), и спекулятивный гений (чистое знание).

Благодетельное влияние развития наук и искусств на жизнь человечества, должно бы быть, вне всякого сомнения. Развитие положительных наук повело к целому ряду изобретений, особенно прославивших ΧΙΧ-й век, как век изумительного расцвета материальной культуры. Масса технических изобретений, громадное фабричное производство, колоссальная торговля, необычайно сильный рост капитала, увеличение удобств жизни, развитие искусств, широкое распространение просвещения и т. п. – вот наиболее главные плоды научного прогресса, который в то же время можно называть и материальным прогрессом, поскольку он способствует улучшению материальной стороны человеческой жизни. – Трудно возражать против очевидной полезности научно-материального прогресса: он выводит человека из прежнего его беззащитного положения по отношению к физической природе, вооружает его знанием, дает ему удобства жизни, облегчающие и услаждающие человеческое существование, вводит его в мир искусства, которое облагораживает человеческий дух и украшает человеческую жизнь, словом, он увеличивает на земле общую сумму добра, положительным путем – чрез увеличение земных благ, и отрицательным путем – чрез уменьшение и ослабление существующего зла.

При всем своем благодетельном влиянии на судьбы человечества, научно-литературный прогресс не может обеспечить последнему возможного благосостояния. Это может сделать только успешный прогресс всех элементов человеческой культуры (а не одного только элемента – в данном случае – науки). Но и такой прогресс может вести только к относительному благополучию. Напрасны мечты, хотя и благородные, изобрести для человечества такое состояние, при котором не оставалось бы места несчастьям, страданиям, вообще злу – устроить рай на земле, осуществить для человечества полный идеал счастья. Полный идеал счастья не может быть осуществлен в этой жизни. Нужда, болезнь, и горе всегда будут спутниками человеческой жизни в ее настоящем состоянии, потому что причина этих явлений не внешняя, не случайная и преходящая, а глубочайшая, внутренняя, заключающаяся в ненормальном состоянии самой природы человеческой, уклонившейся от своего назначения, ставшей в противоречие с самой собою, с внешним миром, с Самим Творцом... Пока такое состояние человеческой природы будет продолжаться, пока не изменятся в корне ненормальные условия жизни человека, пока не откроется для человечества новое небо и новая земля, в них же живет правда, до тех пор всегда будут в жизни человеческой и бедность, и болезнь, и горе. Так учит Откровение, и внутреннее сознание человечества и тысячелетний опыт его жизни подтверждают это учение Откровения. – Наконец, чем дальше и дальше мы идем по пути прогресса, тем более и более открывается пред нами светлый горизонт будущего (идеалы), пред которым настоящее естественно тускнеет, тем больше несовершенств замечаем мы в окружающей нас действительности и в нас самих, тем сильнее мы чувствуем роковую раздвоенность нашей природы, так художественно раскрытую одним из великих аналитиков человеческого духа. Поэтому пессимизм, как личное настроение и как философское направление, будет всегда существовать, находя при этом для себя основание и в Откровении, которое говорит, что «мы (христиане) не имамы зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем»: где поиски – там неудовлетворенность настоящим, а где неудовлетворённость – там нет полного счастья. Но как бы то ни было, пессимизм не должен делать крайних выводов. – Самый крайний и неумеренный вывод сделала философия буддистов. Когда отец Шакиа-Муни отговаривал последнего от его намерения – уйти в пустыню, то сын отвечал отцу: «Государь! я желаю четырех вещей; дай мне их, и я останусь с тобой: пусть никогда не придет ко мне старость; пусть навсегда я останусь юным; пусть никакая болезнь никогда не касается моего тела; пусть моя жизнь будет без границ и без упадка сил». Выслушав это, царь был поражен скорбью. «О, сын мой, – воскликнул он, – ты просишь невозможного от меня и от жизни; я не в силах дать тебе этого». «Государь, – отвечал юноша, – если ты не можешь дать мне этих главных четырех вещей, то дай мне по крайней мере вот что: пусть я, расставшись с здешнею жизнью, буду избавлен от ее превратностей и скорбей». Точно также и каждый истинный последователь Будды стремился избавиться от неугомонного вращения колеса жизни и найти абсолютный покой на лоне нирваны – небытия. Таких же мрачных воззрений на жизнь держатся Шопенгауэр и Гартман – эти необуддисты нового времени.

Но можно сделать другое заключение: абсолютного счастья нет на земле, но зато в жизни есть много зол; поэтому оставим несбыточные мечты об абсолютном счастье, но не будем отрицать жизнь потому только, что она не дает нам абсолютного блага: в сфере конечного бытия невозможно найти что-нибудь абсолютное; направим всю мощь нашего ума, всю энергию нашей воли на искоренение существующего зла, постараемся найти смысл жизни в труде на общее благо, согласно заветам Христа. Если люди своими усилиями не могут вполне улучшить своего положения на земле, то ухудшить его своею недеятельностью, своим равнодушием ко злу они без сомнения могут. Таким образом, все благородные усилия человеческой жизни, все полезные изобретения ума человеческого имеют свою цену в том отношении, что, если ни не совсем искореняют зло на земле, то по крайней мере ограничивают его развитие, облегчают, парализуют его... В этом случае научно-материальный прогресс оказывает немалую услугу страждущему человеку.

Ф. Делекторский

(Продолжение будет).

Вся тяжесть борьбы с расколом ложится на местных священников. Посему, полезнее всего будет, если преданный противораскольнической деятельности человек станет пребывать долговременно где-либо на службе слову истины. По ослаблении же раскола в избранном местожительстве, можно ему перекочевывать на новое невозделанное поприще. – Постоянство и прочность в благовестничестве будет лишь тогда, когда в каждом приходе, где есть раскольники, будет в числе клира лицо, душевно расположенное ко святому делу обращения на путь истины глаголемых старообрядцев. Миссионер же по профессии, да ещё без сердечной веры, без любви, с одними умозаключениями и построениями мыслей в доказательство своего мнения – не убедит никого. Такой беседословец, по речам одного архипастыря¹⁵³, не более как искусный говорун – бесполезный для спасительного обращения слушателей. Во всяком случае, лучшим миссионером в приходе может быть сам пастырь, как несравненно более знающий своих прихожан, чем случайно наезжающий знаток старообрядчества. Батюшка, более постороннего знаком с духовными нуждами своего околотка, он может говорить теплее, сердечнее и задушевнее, как более заинтересованный, чем проповедник чужой, не отвечающий за целость и благополучие паствы. Всякий священник к тому же, по долгу службы обязан душу свою полагать за овцы. Священнику легче и добиться доступа в избы раскольничьи, чем увещателю по оффиции. Красноречивый отказ в приеме – всунутую в дверную скобку метлу – приходится видеть не одним нелюбимым сельским батюшкам, но и миссионерам! Изведавший многое на своем веку, один из в Бозе почивающих архипастырей, по вопросу об учреждении в его епархии должности особых миссионеров, высказывался по указанным соображениям отрицательно¹⁵⁴, как о скоропреходящем, случайном учреждении: «Я сам миссионер, у меня все священники миссионеры, грядущих к нам, не прогоняем вон» (Ин.6:37), говорил старец-святитель. Духовенство Уфимской епархии нашло в последнее время, что одному, хотя бы и опытнейшему миссионеру нет возможности правильно и систематически вести беседы, а говорение случайное не приносит ожидаемой пользы¹⁵⁵. Никто, без содействия и помощи благодатной через Господа Христа, не может прийти к Отцу Небесному (Ин.6:44), оставившему на полевой ниве расти до жатвы и пшеницу и плевелы. И Сам Христос Спаситель, и Ап. Павел, еретика человека по первом и втором наказании повелевали отвращаться, как ослушника (Мф.18:17; Тит.3:10). И по беспристрастному признанию членов последнего Казанского 3-го Миссионерского Съезда, центр успеха противораскольнической миссии по-прежнему покоится на личности и деятельности приходского священника – этого первого по званию служебному, главного и незаменимого миссионера.

К несчастью, примерных дельцов теперь и днём с огнём не сыщешь. Их даёт лишь потребность времени и нарочитое (специальное) перевоспитание и пастырей, и пасомых.

К подобной мысли пришли не сразу, полагая первоначально, одним почерком властного пера уничтожить рост раскольничьих заблуждений старообрядчества. Повсеместно учреждены были секретные (по одному лишь названию) комитеты по делам раскола, поставившие себе немудрёную задачу – карать ослушников, обнародовать общие для всей Империи постановления по части раскола, не всегда приспособленные к местным условиям, и стремившиеся подогнать всё под одну мерку казённого благочестия, с выселением противящихся на чужбину. О предупреждении отступлений в сумасбродные толки и согласия, заботы приложено было мало. Такое одностороннее, не соответствующее истине направление в церковно-гражданском праве встретило отпор среди защитников веротерпимости, не могло окрепнуть, утвердиться, и ныне почти исчезло без следа. Запросы минуты выдвинули на поприще служебное институт миссионеров, понадобились люди, наподобие давних глоссаторов и нынешних греческих священно-проповедников (иерокириксов) для сообщения и изъяснения вероисповедной истины сомневающимся.

Первый опыт правильной борьбы с расколом и выпал на долю доблестных миссионеров-самородков во главе с о. Павлом Прусским, вынесшим на своих плечах упорные нападения от старозаветников. Приходское духовенство было мало подготовлено, чтобы выступить в качестве противораскольнических воителей. Нужды ради, пришлось кликнуть клич по Руси родной, призывая из среды народной светочей книжного почитания – всех искусных противящихся обличати, чтобы противопоставить однородное оружие, каким были сильны любители старины. Путём собеседований, словом увещательным, и утверждалась истина православия. Кратковременно, и (к счастью) недолго даже, господствовал взгляд, что опытными беседословцами и могут быть только самородки, пока среди богословски образованных лиц, прослушавших науку обличения раскола, не нашлись миссионеры, доказавшие противное, и легко справившиеся с выучкой важнейших спорных мест и выписок, что простецам давалось по многолетнем упорном труде. Предвзятость и ухаживание за жемчужными зернами из народа теперь сократились, и вновь взяло перевес то неоспоримое мнение, что ко всякой деятельности прежде всего подготовляет правильно поставленная школа.

Обширность учебных занятий в средне-духовном учебном заведении, превратила, впрочем, преподавание истории и обличения раскола в непосильный труд и для наставника, и для учащихся, за малостью, назначенных для сего классных часов, по сказанному предмету. При наличии даже обоюдной ревности и у питомцев, и у педагогов, нет возможности поставить на должную высоту вероисповедное проповедничество – еле-еле только выполняется успешно программа, поскольку заучивание на память достопримечательных мест из старокнижия отнимает много дорогих минут.

Великая дума Митрополита С. П. Б. Григория о том, что, кто хочет быть учителем – прежде сам должен быть учеником особого училища, смотря по специальности, витает и ощущается и до днесь. Православное Миссионерское Общество все еще лелеет мысль и хлопочет об учреждении Миссионерского Института, как для внутренней, так и для внешней миссии. Живое же дело, понятно, не терпит, опережая давнишние проекты. В Казани, как известно, уже получили бытие курсы для внешней миссии при Спасской обители, а в зародыше есть попытка ввести обычай отправлять семинаристов для первоначальной подготовки к миссионерствованию и внутри отечества, во святые обители¹⁵⁶. Вернулись, следовательно, к старому, Николаевских времён, способу приготовления к должностям пресвитеров приходских. Тогда предполагалось, для дальнейшего практического самообразования по богословию, юных кандидатов на священство, по окончании курса наук, оставлять при родной семинарии на казённом коште для повторного самообучения, ради большего утверждения познаний посредством чтения святоотеческих писаний и других руководственных книг, также для составления и сказывания проповедей, под смотрением епархиального и училищного Начальства.

Размашистая натура русского человека как-то не мирится с такими малыми начинаниями. Или всё, или ничего, так раздумывают воротилы и, гадая про несбыточное, опускают при своей обломовщине десятки лет в пределы вечности! Лучше бы завести, если не при семинариях, то при обителях – не привлекающих, за неимением общечтимой святыни, толпы паломников – вероисповеднические дружества-курсы, куда и принимать на выучку семинаристов, обнаруживших наклонность, желание, и любовь к благовестническим трудам, для разумной подготовки и посильной помощи самих молодых миссионеров по обличению уклонившихся от правоверия. Такая мера избавила бы, с одной стороны, юношество духовное от праздношатания и бесприютности в ожидании места, с другой – дало бы контингент достойных кандидатов, добровольно и с охотою, а не от нужды (I II. V, 2), идущих на пастырское служение в приходы с раскольническим населением.

За давним учреждением в семинариях кафедры расколообличения, пусть не все, но сотня-другая семинаристов выходит ежегодно – бесспорно и теперь, с честью могущая занять вакансии священников при церквах, где числится много раскольников. Нынешние священно-проповедники, миссионеры по должности, некоторым пастырям однокашники, и, будучи первогодками, не все безупречно действовали, с неба звёзд тоже не хватали, и своими недомолвками сбивали подчас может быть с толку немощную братию. Не боги горшки обжигают, и иные приходские батюшки среди раскола добре, не хуже самих миссионеров именуемых действуют! И совершенно было бы естественно таким предстоятелям церковным, труждающимся преимущественно в слове и учении, пользоваться уважением, любовью, и сугубой честью (1Фес.5:12–13; 1Тим.5:17).

При современной материальной и нравственной зависимости русского духовенства – все приказы об усилении миссионерско-пастырской деятельности не в силах увеличить исполнительности и исправности причта церковного, ибо, трудно заставить вьючное животное бичом и кнутом сдвинуть непосильный воз с поклажей. Необеспеченность причтов легальным путём – от государства, собирающего на все нужды граждан подати, и вызываемые этим обстоятельством новые поборы с мирян – народа со стороны духовенства, – вот зло, тормозящее религиозно-просветительную миссию на Руси! Прихожане крайне чутки и отзывчивы к прижимкам скверноприбыточествующих, не терпят, а жалуются – доносят тотчас на своих духовных отцов почасту и напрасно, по «насердке» кляузничают!

Священнику, которому выпала несчастливая доля служить в приходе с раскольническим населением, в нужде и лихолетье приходится испытывать муки душевные и невзгоды телесные. Беда бывает непоправимая, если иерей, при бессилии своём бороться с расколом, окажется малодушным, свихнется, опустит длани и начнет заливать горе. Ещё горше случится, когда пастырь пристрастится к вымогательству, при протягивании руки за праздничным подаянием! У запертых ворот раскольники и ныне стоят, как в седую старину со сребреником, соблазняя подачкою бедноту! Не взять, так нечем жить! И если который причт выдержит подобное искушение, не перестав ездить для богомолья вдаль и глушь ради трех-четырех дворов православных домохозяев, то послужит Иисусу, а не хлеба кусу, не заградив и впредь свои уста проповеднические, для разъяснения возникающих пререканий между окрестными жителями о вероисповедных разностях.

Иеромонах Митрофан

(Окончание следует).

(Указ Св. Синода от 1 апреля 1903 г. № 5)

Святейшим Правительствующим Синодом, по определениям от 2-го – 17 апреля 1812 года за № 70 и от 27 января – 24 апреля 1895 года за № 246, по поводу, возбужденного некоторыми Епархиальными Преосвященными вопроса о погребении лиц, уклонившихся при жизни в раскол или сектантство, разъяснено: 1) если кто из лиц, уклонившихся в раскол и сектантство, в случае болезни, раскаявшись в своих заблуждениях, пожелает исповеди, причащения святых Таин, и христианского погребения, то оное их желание выполнять тотчас, и по напутствовании, кто из них умрет, предавать земле на общих кладбищах, при церквах, отведенных для погребения мертвых тел истинных христиан, исправляя погребение по чиноположению; 2) если кто из раскольников, или сектантов, чуждаясь Церкви, и отметая все Таинства и догматы её, умрет без всякого раскаяния в своем заблуждении, и сие будет достоверно известно, то таковых на кладбищах и по обряду христианскому не погребать даже и тогда, когда бы гражданское правительство требовало, или родственники умерших пожелали сего, и 3) если местное Губернское Правление предоставит рассмотрению Консистории образ погребения раскольников, извещать оное, на требование его о последствии уведомления, что те раскольники, кои, чуждаясь Церкви и отметая все Таинства и догматы её, умрут в нераскаянии, не могут быть удостоиваемы погребения со стороны Церкви, яко отторгнувшиеся от общества чад её, и, что впрочем предание таковых земле не подлежит распоряжению и действию духовного правительства.

К числу важнейших обязанностей пресвитеров приходских относится учительство, или проповедь Слова Божия. Сам Господь, посылая учеников Своих на проповедь, повелел им и преемникам их идти в мир и научить все языки истинам Евангелия (Ин.21:15–16). И в первые века христианства замечалась усиленная проповедь Слова Божия. В особенности же, она достигла высшего своего развития в IV и V вв., когда жили знаменитые витии, святители и учители вселенские: Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст и др. Но с VI века проповедь везде заметно и постепенно приходит в упадок. «С VI века христианской эры, – пишет о. Янышев, – просветительная деятельность пастырей церкви стала заметно ослабевать: вместо святоотеческих толкований св. Писания, в таком изобилии дошедших до нас из IV и V веков, и составляющих наилучшее богатство богословской письменности, стали теперь появляться богослужебные песни, каноны, акафисты, а вместе с этим учение – проповедь слова Божия стала отходить на второй план, и совершение самого богослужения, и особенно чтение священного писания, делалось, к прискорбию, мало вразумительным: принимало механический характер».

VII-й Вселенский собор нашёлся вынужденным уже требовать, чтобы хотя те, которые возводятся в епископский сан, непременно сами знали, и свой клир располагали, знать Псалтирь, и читали бы Евангелие, Апостол и всё Божественное Писание не без усердия, и не мимоходом, а с размышлением, и так учили бы народ. А кто колеблется и не имеет усердия к такому учению, тот, по соборному правилу, пусть и не рукополагается. «Сущность иерархии нашей, – говорит собор, – составляют богопреданные словеса, то есть, – сам же он поясняет, – истинное ведение божественных писаний», причём ссылается на слова Самого Бога у пророка Осии: «ты отверг знание и Я отвергну тебя, да не жречествуешь Мне»» (VII Вселенского собора, прав. 2).

И что же мы видим в церковной истории этих веков оскудения проповеди? Ряд сект и ересей с характером, во многом напоминающим современные протестантские движения, каковы: иконоборцы, богомилы, евхиты, и особенно павликиане, задумавшие устроить весь порядок своей частной и общественной жизни, по руководству исключительно посланий св. ап. Павла. Не подобное ли нечто представляет собою и история Западной церкви пред Реформацией? Не на недостаток ли просветительной деятельности указывают и нам, русским, православным, как старые движения именуемого «старообрядчества», так и вновь появляющиеся отрасли протестантизма в виде штундизма и пашковщины¹⁵⁷!

Поэтому, наше пастырство должно всеми силами восстать против этих врагов дорогого всем православия и проявить свою деятельность прежде всего в мощном и живом слове. Необходимость усиления и оживления проповеди вытекает сама по себе из вышесказанных обстоятельств, но для полного достижения своей цели, последняя необходимо должна отличаться условиями, отвечающими современным требованиям.

Что же требуется от современной церковной проповеди

Прежде всего, проповедь Слова Божия должна быть постоянной. Она не должна иметь случайный характер, а служить непременной составной частью каждого церковного и внецерковного богослужебного собрания верующих. В необходимости постоянной проповеди убеждает прежде всего пример самого Христа Спасителя, который проповедовал постоянно, и то же делать заповедал апостолам и их преемникам, всем пастырям стада Христова (Ин.21:15–16; Мф.28:19–20). Исполняя завет Своего Учителя и Господа, апостолы произносили поучения очень часто, «по вся дни» (Деян.5:42), пользуясь всяким для этого удобным случаем, согласно завету ап. Павла: проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением; внимай себе и учению: и пребывай в них, сия бо творя, и сам спасешися и послушающии теби (2Тим.4:1–2; 1Тим.4:16).

Примеры отцов и учителей церкви вполне подтверждают эти слова первоверховного апостола. Так, историк Панфил, например, свидетельствует об Оригене, что он каждодневно произносил церковные проповеди. Св. Ириней, епископ Лионский, ученик св. священномученика Поликарпа епископа Смирнского, немало обращавшегося с возлюбленным учеником Христовым, св. ап. и евангелистом Иоанном Богословом, этот св. Ириней, по духу, как бы внук Иоанна Богослова, рассказывает про своё время, то есть конец второго века: «проповедь церкви повсюду постоянна и пребывает неизменно… её-то, приняв от Церкви, мы соблюдаем, и она всегда, как драгоценное сокровище в прекрасном сосуде, через Духа Божия сохраняет свою свежесть и делает свежим самый сосуд, в котором содержится (то есть верующих). Ибо, этот дар Божий (то есть церковное учительство) вверен Церкви, подобно тому, как дыхание жизни дано первозданному человеку, чтобы все члены, принимающие его, «оживотворились». Святой Ириней проповедь или учение прямо дальше называет действованием Духа Божия, и очевидно предполагает, что в обществе, в котором не слышится такое учение или проповедь, или, где распространяется учение не здравое, не в духе православной Церкви, там невозможна и правильная духовная жизнь. Там члены общества подвергаются опасности онемения, омертвения (Прот. ерес. Кн. II, т. XXIV).

Блаженный Августин часто обращает в своих поучениях внимание слушателей, что он «вчера» или вчерашнего дня заметил. Святой Иоанн Златоуст в одной гомилии свидетельствует, что те, которые населяют города, пользуются беспрерывным учением, а в другой говорит: «видя… как вы внимательно слушаете духовную беседу, я постоянно и всякий день стараюсь предлагать эту трапезу»¹⁵⁸. Беседы и поучения святых отцов особенно усиливались во дни святой Четыредесятницы, когда, например, Василий Великий без поучения не упускал ни одного дня, а Иоанн Златоуст нередко говорил утром и вечером ежедневно.

Но в особенности, обязательный и торжественный характер имела в древности проповедь по воскресным и праздничным дням. «Чем оправдывается, – говорится в постановлениях апостольских, – пред Богом тот, кто не ходит слушать спасительное слово о воскресении в такой день, когда и три моления совершаем, стоя, в память Воскресшего в третий день»? При этом, постановления апостольские указывают: великие седмицы – страстную и пасхальную, Вознесение, Пятидесятницу, праздник Рождества Христова, Богоявления, дни апостолов и прочих святых мучеников, в которых требовалось по преимуществу учение богословия. А VI Вселенский собор, 19-м правилом прямо требует, по возможности ежедневной и обязательной в воскресные дни проповеди: «Предстоятели церквей, – говорится в этом правиле, – должны во все дни, наипаче же в дни воскресные, поучати весь клир и народ словесам благочестия».

Усиление церковной проповеди в наше время вызывается обстоятельствами особыми и исключительными. «Наши дни лукавы суть», наше время по преимуществу время брожения умов; под влиянием грамотности усиленно развивается самосознание народное, нашему пастырству предлагаются усиленные запросы духа и времени, на все эти запросы, пастырь, по слову апостола, должен всегда быть готовым дать всякому, требующему отчёта в нашем уповании, ответ с кротостью и благоговением (1Пет.3:15). А этого и можно достигнуть только постоянной и непрерывной проповедью. Пастырь стада Христова должен очень чутко прислушиваться к запросам и требованиям своей паствы, и в проповеди Слова Божия предлагать посильные ответы, пользуясь для этого каждым богослужебным собранием и другим удобным случаем, для возвещения здравого учения.

Впрочем, несмотря на всю очевидность важности и необходимости проповеди, в наше время можно услышать возражения и против неё. Говорят, что «поучениями теперь тяготятся, не слушают их, поэтому проповедь бесплодна и является гласом вопиющего в пустыне». Но на это возражение мы ответим словами Божественного Писания, которое уверяет нас, что без проповеди невозможно спастись человеку. «Как веровать в Того, о Ком не слышали? Как слышать без проповедующего?» – вопрошает св. апостол Павел (Рим.10:14), и он же заявляет, что верующие спасутся евангелием, которое он благовествовал (1Кор.15:2), ибо, «вы возрождены не от тленного семени, но от слова Божия, которое вам проповедано» (1Пет.1:23,25). А св. Иоанн Златоуст так говорит о пользе и необходимости постоянной проповеди: «Ключи текут, хотя бы никто не черпал из них, и родники источают воду, хотя бы никто не пил из них: так и проповедник, хотя бы никто не внимал ему, должен исполнить все, что от него зависит… Не убедил я сегодня, но завтра может быть успею убедить; может быть послезавтра, или ещё, в последующий затем день… И рыбак закидывает целый день понапрасну, но к вечеру уловляет рыбу, уходившую от него целый день» (Смотр. Бес. I о Лаз. Бес. к ант. цер. Т. I. 16–19).

Что может быть убедительнее этих золотых слов Златоустого учителя? Полагаем, что их вполне достаточно, для опровержения всей неосновательности суждений и возражений против необходимости постоянной проповеди, и вселения ревности в проповедниках, для поучения пасомых словесам благочестия, столь необходимым для спасения и поучаемых, и самых поучающих, ибо, как говорит апостол, «если я благовествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовествую»! (1Кор.9:16).

Вторым весьма важным свойством современной проповеди должно быть слово живое (импровизация). Этого рода возвещению Слова Божия должно быть отдано предпочтение пред всеми другими способами произнесения поучений, как, напр., чтение по книге или по тетрадке. Говорящий импровизацией, говорит со властью и с уверенностью, не будучи связан с книгой; произношение у него тоже свободное, не зависимо от книги, и такого рода поучения гораздо плодотворнее других, ибо, более убедительно действуют на слушателей, так как проповедник действует на них не только словом, но и зрением.

Впрочем, импровизации не следует смешивать с экспромтом. Последнего рода сказывание поучения, без всякой подготовки, является делом некоторых избранных, награждённых от Бога особым дарованием. Говорить же импровизацией может всякий проповедник, для чего необходима только подготовка и некоторая сноровка, приобретённая временем и практикой. Для того, чтобы сказать импровизацию, необходимо прежде всего избрать строго определённую тему слова. Тему эту разработать на основании нескольких готовых поучений, касающихся одного и того же предмета; избрать главные мысли, выписать тексты и изречения, заимствованные из Свящ. Писания и св. отечественных творений, и составить краткий конспект поучения на клочке бумаги; хорошо усвоить и прочувствовать предстоящее поучение, и затем, с Божией помощью, смело и безбоязненно выступать на церковную кафедру. Нечего смущаться тем, если первые опыты такого произнесения проповеди будут робки и нерешительны, если проповедник будет говорить неуверенно: время и практика – лучший учитель, он подскажет ревнующему о Славе Божией и благе вверенных водительству пастыря душ, что потребуется от него на дальнейшее время для усовершенствования в весьма важном деле проповедования Слова Божия, и оскудевающее будет восполнено в будущем, и принесёт плод сторицею во время своё. Одним только должен быть проникнут проповедник, что живое импровизированное слово должно быть предпочтено всякому другому.

Если в настоящее время не все пастыри говорят импровизацией, то это происходит или от неуверенности в своих силах, или от робости, или оттого, что нет обычая говорить изустно, или от лености и небрежности. Но если первое извинительно в пастыре-проповеднике, так как происходит от причин непроизвольных, то последнее прямо должно быть поставлено в вину ему, ибо, ревнуя о Славе Божией, и из любви к вверенному его попечению стаду, он должен пасти его (Ин.21:15), усердно научая всех истинам евангелия (Мф.28:19–20), проповедуя слово благовременно и безвременно (2Тим.4:1–2), а вникая в себя и в учение, и занимаясь сим постоянно, и себя спасёшь и послушающих тебя (1Тим.4:16).

Для того, чтобы ещё более убедить и побудить проповедников к импровизации, преподаём здесь несколько, испытанных нами на практике наставлений, относительно устного проповедания Слова Божия, заимствованных из уроков, опытных в сем деле современных архипастырей и пастырей.

Во-первых, всегда нужно просить помощи Божией пред проповедью, по примеру проповедников древних. Пред самой проповедью древний церковный учитель всегда произносил молитву. Религиозное настроение проповедников первенствующей церкви вообще было очень высоко. Об этом ясно уже свидетельствует тот один, распространённый в то время обычай, по которому пастыри-учители постоянно напоминали о помощи Св. Духа и часто заявляли об этом в своих поучениях. Св. Златоуст, например, говорит в одной из своих гомилий, что «ожидает для своего ума наития Св. Духа». Блаженный Августин тоже часто в своих поучениях призывает Духа Божия, надеясь на Его помощь. По этой же причине и у каждого проповедника первенствующей Церкви был обычай начинать проповедь молитвой о себе и о слушателях. Блаженный Августин в своём труде «De doctrina christiana» – этом первом опыте систематического изложения гомилетических правил – между прочим говорит, что христианский оратор прежде начала поучения должен помолиться за себя и за других.

Молитва пастыря, хотя бы и тайно произносимая, о помощи свыше в великом деле служения, привлечёт на него благодать Божию и поможет ему сказать полезное слово назидания не по мёртвой тетрадке, а живым убеждённым словом.

Во-вторых, проповедник должен всею душою верить тому, что говорит, и пережить те ощущения и чувства, которые желает внедрить в души своих слушателей. Это психологическая тайна успеха всякого слова. Свет живой веры, горящий ярким пламенем в душе проповедника, зажжёт и едва мерцающие или потухшие светильники веры в душах слушателей. Вдохновенное слово оратора всегда найдёт восприимчивые сердца. Только мёртвое безжизненное слово, выходящее из сердца холодного и сомневающегося, обречено на малый успех.

В-третьих, первые опыты проповедничества без тетрадки или книги (живым словом) лучше всего начинать при малом стечении народа, и притом простого. В-четвёртых, пред выходом на кафедру нужно всегда иметь твёрдо усвоенный план поучения, который не излишне записать на особом листочке бумаги и взять его для «всякого случая» с собою. В-пятых, очень полезно, выходя на церковный амвон, иметь готовыми первые фразы, чтобы при виде многолюдства не растеряться, с чего начать слово. В-шестых, никогда не нужно говорить быстро, особенно в начале поучения. Нужно непременно говорить медленно, как бы расправляя свои духовные органы слова. Только постепенно можно ускорять свою речь. Таким способом дольше сохранится энергия проповедника и сильнее будет впечатление на слушателей.

В-седьмых, необходимо возможно чаще упражняться в живом (без тетрадки) произнесении проповедей. Это дело навыка. Из личного опыта мы заметили, что на тридцатый раз мы совсем могли оставить тетрадку и перешли только к плану, т. е., брали с собою план поучения; а затем, после произнесения около 20 поучений при некоторой помощи плана, и совсем могли обойтись и без этой, столь малой помощи. Только первые шаги трудны – только несколько трудно победить застенчивость, предвзятое предубеждение, будто живое слово для проповедника очень трудно, только гордость «ветхого человека», опасающегося того, как бы не подумали слушатели невыгодно о проповеднике по поводу не вполне изящного, литературно обработанного оборота речи, употребленного в поучении, только совершенно ложный и преувеличенный взгляд на слушателей, как на строгих и будто бы вполне компетентных ценителей проповедника, которые часто, даже очень часто, оказываются вполне младенцами в вере, неизмеримо ниже проповедника стоящими в богословском образовании, только слабое развитие христианской ревности о спасении паствы, часто мешают тому, что многие даровитые, высоко образованные пастыри – при своих естественных, полученных через природу и образование, и благодатных дарах, воспринятых в таинстве священства, немотствуют и относятся к делу проповеди чисто формально, произнося по тетрадке не более 12 в год проповедей, а иные и того не делают, забывая грозные слова св. ап. Павла: «Горе мне, аще не благовествую». Во-восьмых, вследствие невольной остановки во время импровизации, что бывает от многих причин (неожиданный шум, стук, крики детей и т. п. причины), нужно взять первую, идущую к основной теме (которую во всяком случае трудно забывать) мысль, и развить её. Едва ли некоторое уклонение в сторону будет замечено слушателями. В-девятых, никогда не нужно долго говорить, чтобы себя и слушателей не утомить: 8–12 минут вполне достаточно.

В-десятых, никогда не нужно выступать на церковную кафедру, не прочитав предварительно одного или нескольких поучений, относящихся к данному случаю или предмету¹⁵⁹.

Св. С. Брояковский

После определения прогресса вообще и научно-материального в частности, перейдём теперь к критическому – по возможности краткому – рассмотрению тех возражений против научно-материального прогресса, с которыми приходится иногда встречаться и в печати, и в обществе.

Л. Н. Толстой и другие наши так называемые народники утверждают, что прогресс, находясь под влиянием культурных классов, получает искусственное, уродливое направление и стремится к удовлетворению потребностей не всей страны, а только интеллигентных классов. Они говорят, что самая прекрасная форма жизни будет гибельна для народа, если она не соответствует желаниям его членов, не согласуется с их мыслями, с их мнением, с их убеждениями, ибо, в этом случае она может только держаться путём насилия, а насилие представляет собою начало развращающее, разрушающее. Во всём предыдущем можно довольно ясно заметить три мысли, из которых основная та, что жизнь народной массы должна подчиняться исключительно мнению самого народа, без всякого вмешательства просвещённых классов, а народное мнение не в пользу прогресса; вторая мысль та, что плоды прогресса совсем не нужны крестьянину – вообще простому человеку; третья мысль та, что прогресс в жизни народа может только водворяться через насилие. Но верны ли эти мысли?

Наш крестьянин не знает, чем держится земной шар в мировом пространстве, и до сих пор вероятно думает, что его поддерживают три кита. Пусть на стороне простого народа численное превосходство, но и миллионы невежеств не составляют одного истинного знания, которым единственно и нужно руководиться в общественной жизни. Притом, истины вообще, и в частности идея прогресса, ничего не теряют от того, что их не признают некоторые люди – даже большинство людей – подобно тому, как истины естествознания остаются истинами помимо того, признает ли их, или не признает это большинство. Что же касается требования Л.Н. Толстого – предоставить народ его собственному невежеству и не вмешиваться в его жизнь, то с этим положительно невозможно согласиться. Не вмешиваться в жизнь крестьянской общины решительно нельзя: ведь там процветает кулачество, варварская расправа мужей с женами и родителей с детьми, а также знахарство, пьянство… С точки зрения непротивления злу, может быть такое вмешательство и нежелательно; но это принцип буддизма, а не христианства – спокойно смотреть на людские страдания, на зло, принцип, подавляющий энергию человеческого духа и его свободную и благородную решимость служить добру. У нас есть принцип другой, принцип христианский, который повелевает нам бороться против зла, учить людей добру, особенно нашу меньшую братию, сидящую «во тьме и сени смертной». Итак, сперва нужно просветить народ в умственном и религиозно-нравственном отношениях, что невозможно без участия в этом деле христианского пастырства и просвещенных людей, а потом уже признавать за мнениями народа их справедливое значение. Что же касается того, что плоды прогресса крестьянину не нужны, то это неверно. Всякому, вероятно, приходилось видеть, что и простые люди ездят по железным дорогам, на пароходах, посылают письма, телеграммы и т. п. Если есть такие крестьяне, как крестьяне Ясной Поляны, которые, по словам графа, совсем не пользуются удобствами современной жизни, то это, вероятно, не больше, как исключение, не отрицающее общего правила. Не нужно образование, не нужны школы, не нужны для народа Пушкин, Гоголь, Тургенев, говорит Л. Н. Толстой. Отрицать пользу образования и гуманитарное значение литературы, пробуждающей лучшие чувства души, это слишком уже несправедливо: «не о едином хлебе жив будет человек». – Нельзя не согласиться с третьей мыслью Толстого, что прогресс не следует насаждать насилием. В самом деле, кто может сочувствовать тем цивилизаторам, которые употребляют палку вместо всякого аргумента? Мы стоим за то, чтобы руководящие классы влияли на народ путем убеждения и примера, пробуждая умственное, нравственное, и религиозное сознание народных масс.

Вышеуказанным взглядам, высказанным в сравнительно раннейшее время, автор «Войны и Мира» остаётся верен и в настоящее время. В своём предисловии к русскому переводу статьи Эд. Карпентера «Современная наука» (это предисловие вышло отдельным изданием), гр. Толстой относится крайне отрицательно к современной науке¹⁶¹ – Не входя сами в обсуждение этих отрицательных взглядов, предоставим слово в защиту науки профессору Райхесбергу из Берлина, который обратился к Л. Н. Толстому с открытым письмом по поводу вышеупомянутого его предисловия (Научное Обозрение, 1899 г. Август). «Если невежественные люди и мракобесцы, – говорит проф. Райхесберг, – глумятся над наукой и с иронической улыбкой относятся к тем, которые свою жизнь посвятили «переливанию жидкостей из скляночки в скляночку, искусному расщеплению микроскопических препаратов, культивированию бактерий, резанию лягушек и собак и т. д.», то всякий причастный к науке, и понимающий её внутренний смысл и содержание, не обращает на это никакого внимания. Если же такой человек, как вы, человек стоящий на высоте современного образования и пользующийся весьма заслуженной славой великого писателя, начинает петь в унисон, с означенным выше сортом людей, то я считаю обязанностью всех, кому дороги интересы просвещения, выступить с горячим протестом против такого начинания с вашей стороны. Кому дороги интересы «истинной» науки, тот не должен идти войной против честного исследователя и учёного, а должен направлять свои стрелы против тех, которые в своих личных видах извращают результаты научных трудов, или же пользуются ими в ущерб интересов народа, тот должен стремиться сделать народу доступными задачи и цели науки и соответственное пользование её завоеваниями. Кому дороги интересы человечества, тот должен стремиться к созиданию такого строя жизни, в котором не было бы места угнетению одного человека другим. Если же мы станем искать средств для достижения означенной цели, то, присмотревшись ко всему тому, что сделано в этом направлении до сих пор, поймём то, что нигде в другом месте мы их найти не можем, как только в области науки». (Мы впоследствии увидим, что для достижения такой цели недостаточно только прогресса одной науки). К этому едва ли что можно прибавить: вообще бесполезно спорить о том, есть ли книгопечатание, как утверждает Л. Н. Толстой, «сильнейшее орудие невежества», и можно ли сравнивать музыку Бетховена с песнями деревенских баб, а сочинения крестьянского мальчика Федыси – с сочинениями Гете и самого Толстого¹⁶².

Некоторые из противников научно-материального прогресса стараются обосновать своё отрицательное отношение на христианском учении, которое будто бы отрицает исторический прогресс, видя в жизни человеческой исключительно регрессивное направление. «Ничто не может быть ошибочнее такой философии истории, якобы христианской! Идея прогресса – христианское произрастание, и порождена Библией. Библия рассматривает весь мировой исторический прогресс во свете идеи постепенного совершенствования человечества вместе с постепенным осуществлением искупления его от зла, во свете постепенного откровения Бога твари, все полнее и полнее открывающегося в мире с приближением к концу истории, пока с течением времен мы не будем приведены к видению Славы Божией лицом к лицу в полноте времен. В этом именно весь смысл нашей христианской веры, нашей надежды. Мы, христиане, только и можем быть истинными прогрессистами. Наша вера в конечное торжество добра над злом подтверждается свидетельством истории о расширяющихся завоеваниях Евангелия в человечестве, несмотря на все возрастающее в нём зло; она утверждается на обетовании Господа о победе над миром (Ин.16:33). Конец мира представляется нам, согласно с этим, не поражением, а окончательной победой добра над злом, к которой нас ведёт история¹⁶³. – Другие противники научно-материального прогресса из того же лагеря, подходят к вопросу с несколько другой стороны. Они не отрицают того, что расцвет образованности, наук, искусств доставляет человечеству земные блага. Но для чего, говорят они, эти земные блага христианам, если христианство проповедует отречение от мира, полный разрыв с землёй. – Но правда ли это? – Идеал христианства – это осуществление на земле царства Божия (Мф.6:33), которое будет необходимым переходом к царству небесному. Царство же Божие осуществится на земле тогда, когда христианство, благодаря своей закваске и соли, сделает мир христианским во всех отношениях, всё в нём очистит и освятит, очистит и освятит не только невидимую внутреннюю жизнь людей, но и все внешние проявления земного бытия, – когда и человеческое знание (наука, литература, искусство), и социальные формы (политический строй, право, и экономический строй) испытают на себе обновляющую силу Евангелия, когда всё земное и мирское приобщится к христианству, и «будет Бог вся во всем». Это преобразование и включение всего мирского в состав Царства Божия, есть цель христианства, постепенно осуществляемая им в мире, как об этом свидетельствует история.

В великой работе своей по созиданию царства Божия на земле, Церковь не остаётся одинокой: всё лучшее в человечестве вместе с нею, сознательно и бессознательно, работает в пользу Царства Божия. Посильную службу Царству Божию на земле несут: наука, право, государство, литература, искусства – словом, вся цивилизация своим путём, отличным от религии, ведущая нас к одной и той же цели постепенного созидания лучшего будущего, Царства Божия на земле¹⁶⁴. – Итак, из христианского учения, если смотреть на него с точки зрения идеи Царства Божия, «центральной и коренной идеи в христианском миросозерцании»¹⁶⁵, вовсе не вытекает отрицания плодов научно-материального прогресса; напротив, наука, литература, искусство являются вспомогательными и второстепенными после Церкви орудиями в деле созидания на земле Царства Божия, естественным последствием которого является также и материальное благополучие (Мф.6:33; ср. 19, 25, 31).

Противники прогресса иногда указывают на некоторые печальные явления (пролетариат, политика современных христианских народов, деморализация, увеличение числа самоубийств), как на прямые следствия научно-материального прогресса. – Делая прежде всего общее возражение против этих указаний, заметим, что ассоциация научно-материального прогресса с вышеупомянутыми явлениями вовсе не доказывает того, что первый есть причина последних. Сосуществование явлений в эмпирической действительности ещё не есть доказательство того, что между этими явлениями необходимо существует причинная связь. – Нельзя также не упрекнуть противников прогресса в их крайней тенденциозной односторонности. Они смотрят только на тёмные стороны истории и современной жизни, и не хотят видеть того, что составляет славу прошедших времён и гордость нашего века.

Так, Гартман, желая убедить человечество, что бытие есть зло; что жизнь человеческая – это непрерывный ряд тяжёлых несчастий, рисует в своей «философии бессознательного» мрачную картину человеческих бедствий, смотря на мир сквозь призму своей основной предвзятой пессимистической тенденции. Гартман видит в мире только зло, но не обращает никакого внимания на умение человека бороться с этим злом, на те исторические явления, в которых проявилось это умение во всей своей победоносной силе. Человек в его анализе всегда является пассивным и инертным существом, тогда как этого в большинстве случаев не замечается. Словом, мыслители, относящиеся отрицательно к прогрессу, обращая своё внимание на одни факты и игнорируя другие, делают так называемое «неполное наведение» и грешат таким образом против законов здравой логики. – После этого предварительного замечания, остановим теперь своё внимание на тех самых фактах, о которых упомянуто было выше (пролетариат, политика христианских народов, деморализация, учащение самоубийств) и укажем беспристрастно их истинное значение и действительные причины.

Вопрос о пролетариате является животрепещущим вопросом нашего времени, что и понятно, так как здесь вопрос идёт о страждущем человечестве, положение которого действительно ужасно. Глухие кварталы мировых городов содержат в себе тысячи людей, положение которых не очевидцу трудно и представить. Человеческое воображение не имеет столь мрачных красок, чтобы нарисовать правдивую картину той жалкой нищеты, в которой проходит вся жизнь многих поколений, несчастных париев роскошных европейских столиц. И получается действительно-вопиющее противоречие: на роскошных улицах и бульварах, освещенных газом и электричеством, охраняемых полицейскими в мундирах, ждут проходящих нищие, покрытые жалким рубищем, и в тени коллегии, книжного магазина, музея, торговых пассажей, заключающих в себе колоссальные богатства, собираются бедняки, утратившие уже много человеческого и постепенно приближающиеся к типу дикарей. Цивилизация во всем ослепительном блеске и варварство во всей своей наготе – в одном и том же месте, в одно и то же время, лицом к лицу – какой поразительный, невольно хватающий за душу контраст! Бедность, нищета существовала и в прежнее время, но тогда, при общем сравнительно невысоком уровне материальной культуры и благосостоянии, она не так бросалась в глаза, как бросается теперь. Ужасная по своей обстановке жизнь рабочих классов ведёт к их постепенному вырождению. Тайлор в своей «Антропологии» говорит, что в Англии фабричная городская жизнь выработала население, имеющее рост на дюйм или на два меньше против роста его предков, пришедших в город из деревни. Наконец, нужно принять во внимание болезни фабричных рабочих, которые суть только результат их жизни, лишенной всяких более или менее сносных гигиенических условий; при этом, иные болезни получаются на фабриках и заводах. Вообще, положение пролетариев безотрадно. Какая же причина европейского пауперизма?

Известный политико-экономический писатель Мальтус в своём сочинении «Опыт о законе народонаселения» смотрит на бедность, как на неизбежное следствие возрастания народонаселения. По его мнению, население возрастает в геометрической прогрессии, а средства к жизни увеличиваются только в арифметической прогрессии. Поэтому, борьба за существование есть необходимый принцип жизни. – Но верна ли эта теория?

Опровергая вкратце эту теорию, нужно заметить, что потенциальные средства всего земного шара так велики, что действительные средства, извлекаемые из возделывания даже наиболее цивилизованных стран, далеко ниже размера возможного производства, и что многие богатства природы остаются, так сказать, мёртвым кладом. Притом, факты, как нельзя яснее доказывают, что возрастание населения ведёт за собою увеличение средств к жизни, как это мы и видим в истории Североамериканских Штатов. Прежде там кормилось сравнительно немного народа, а теперь Штаты прокармливают свыше восьмидесяти миллионов людей, да ещё отпускают много жизненных продуктов (напр., хлеб, мясо) в другие страны, главным образом – в Европу. Поэтому, нельзя не согласиться с известным американским политико-экономическим писателем Джорджем, который говорит, что, чем больше соколов, тем меньше цыплят, и чем больше людей, тем больше цыплят, тогда как и человек, и сокол одинаково едят цыплят; в этом и состоит главное различие между человеком и животным. – Теория Мальтуса основывается на идее уменьшения производительности природы. Но ведь всё, взятое из природы, возвращается опять туда же. Мы приходим в мир, не принося ничего; мы ничего не берём с собой, уходя из него. Границей человеческого рода может быть только граница пространства; тут была бы действительно опасность, но развитие знания гарантирует от неё. Мальтус утверждает, что только маленькое общество может иметь все средства к жизни, все блага цивилизации; но если увеличивается количество ртов, то увеличивается и количество рук. Богатство там, где густое население. Добавим при этом, что в культурных странах прирост населения меньший, чем в странах менее культурных: природа как бы начинает заботиться не столько о количестве, сколько о качестве производимого. – Итак, если теперь в цивилизованных странах замечается развитие пауперизма, то причина этого не возрастание населения, как уверяет Мальтус, а нечто другое. – Что же именно?

Очень распространено мнение, что европейский пауперизм есть неизбежное следствие научно-материального прогресса. Рассуждают обыкновенно таким образом: научно-материальный прогресс привёл к развитию капиталистического-машинного производства, а это последнее, убившее мелкую промышленность и мелкую собственность, и отняв у рабочих часть прежней их работы, привело – при подавляющей силе капитала – к пауперизму. Рассуждая таким образом, хотят снять ответственность за бедствия человечества с живой человеческой личности и возложить её на якобы неизбежный и расовой ход общественной эволюции. Но верны ли все эти рассуждения?

Прогресс даёт человечеству блага жизни, и не его вина, если эти блага становятся уделом сравнительно немногих людей. Если, напр., завещанный мною в пользу бедных известного города капитал, разделён между последними неравномерно, то я в этом не буду виноват: неравномерность распределения моих денег зависела от небрежности, неумелости, и может быть недобросовестности городских властей, а также – и от недобросовестности самих бедняков. Прямое назначение научно-материального прогресса – приносить человечеству известную сумму благ. Но, доставляя человечеству блага жизни, он в то же время не может гарантировать равномерного распределения этих благ между отдельными членами общества, хотя способствовать этому может, так как известно, что интеллектуальное развитие может гуманизировать человека. Но та степень гуманизирования человека, которая достигается интеллектуальным его развитием, недостаточна для достижения желаемой цели – окончательного торжества на земле правды и справедливости. Думать иначе – это значит преувеличивать значение интеллекта человека в ущерб другим его душевным способностям, вопреки показаниям исторического опыта. Степень равномерности в распределении между отдельными членами общества, доставляемых научно-материальным прогрессом, жизненных благ (более справедливое, менее справедливое распределение) зависит прежде всего и главным образом от степени развития в этом обществе других элементов человеческой культуры: прежде всего религии, нравственности, и потом уже социальных форм. – В вышесказанном и заключается ответ как неумеренным панегиристам интеллектуального прогресса, ожидающим всех благ для человечества от развития одной только науки, так и порицателям этого прогресса, считающим его причиной чуть не всех человеческих бедствий.

Основная причина европейского пауперизма – корень зла, заключается в эгоизме, то есть в эгоистической личной самообороне, которая нередко переходит в хищническое нападение на других. Эгоистическое начало становится особенно опасным, когда оно получает значение научного и политического принципа. Философы-энциклопедисты и политико-экономические писатели из лагеря физиократов (Кине) во Франции – и в особенности Адам Смит в Англии, проповедуют свободную конкуренцию между людьми. В этой конкуренции, или, что то же, в борьбе за существование, человек должен руководиться ничем иным, как эгоизмом. Французские революционеры в своей знаменитой «Декларации о правах человека» открыто провозглашают экономическую свободу, отрицая права государства вмешиваться в экономические отношения, в отношения между трудом и капиталом, рабочими классами и работодателями.

Эта система экономической свободы, благоприятствовавшая развитию промышленности и торговли до колоссальных размеров, оказалась крайне невыгодной для рабочих классов – в области распределения богатств. Прежняя бедность рабочих классов не была устранена ею, и, сверх того, вследствие быстрого накопления капиталов и непрерывной победы крупной промышленности над мелкою, возрастала имущественная пропасть между собственниками капитала и собственниками труда. Это и понятно: была объявлена свободная конкуренция между рабочим и предпринимателем, между трудом и капиталом, и победа, естественно, осталась на стороне силы – капиталистов, которые и воспользовались своей победой в ущерб низших классов. Они употребили силу капитала на закрепощение за собою массы свободных людей. Таким образом, политика, вытекшая в начале из отвлечённого понятия о человеке, как о свободной личности, в конечном своём результате привела к уменьшению свободной деятельности индивида (рабочего); свободная конкуренция, при подавляющей силе капитала, сделалась одним пустым звуком. – Вообще, нужно заметить, что капитал есть сила, которой можно пользоваться как во благо людей, так и во вред им, смотря по тому, чем руководствуется человек, обладающий капиталом, в своих отношениях к себе подобным: эгоизмом, или любовью к ближним. Нож в руках ремесленника, несомненно полезное орудие; тот же нож в руках разбойника или анархиста является уже разрушительным и гибельным орудием. Капитал в руках кулака, ростовщика – это сила, разрушающая благосостояние отдельных личностей; тот же самый капитал в руках разумного филантропа является силой, создающей благосостояние людей. Итак, основная причина европейского пауперизма не прогресс научно-материальный, даже не капитал – плод этого прогресса, а чувство эгоизма, возведённое на степень политико-экономического принципа.

Отсюда, чтобы уничтожить следствие, для этого необходимо прежде всего искоренить самую причину, порождающую это следствие. Для избавления человечества от бедствий пролетариата, необходимо раздавить гидру человеческой хищности, эгоизма, и принять в основу своей деятельности другой жизненный принцип – принцип братства и христианской любви. Для более справедливых экономических отношений необходимо, чтобы в обществе были одно сердце и одна душа, но не чувство вражды и ожесточения, не проповедь бессердечного эгоизма и жестокой борьбы за существование; а это возможно при большем религиозно-нравственном развитии общества и каждой личности в отдельности, при большем проникновении их христианскими началами.

Ф. Делекторский

(Окончание следует).

В «Нов. Вр.» напечатано следующее разъяснение высокопреосвященного Антония, митрополита Петербургского: «Недели три назад, по Петербургу усиленно распространялись гектографированные листки от какого-то «союза борьбы с православием», которое объявлено вредным для блага русского народа. Вместе с сим заявлялось, что союз принял на себя во исполнение долга своего пред истиной и русским народом расследование дела о мощах Серафима Саровского и не остановится в случае надобности и пред вскрытием содержимого гроба.

Не знаю, существует ли действительно такой союз борьбы с православием, или листки эти суть плод досужих занятий какого-либо любителя смуты; во всяком случае, распространённые в громадном количестве, они заставили говорить о себе петербургскую публику, а быть может и провинциальную, и самую захолустную, если проникли и туда. Будь в листках только оповещение об образовании союза, о них и говорить не стоило. Утверждать, как это делает союз, что православие вредно для блага русского народа, значит обнаруживать полное невежество и совершенное непонимание русской истории. Но в листках грубо затронуто дело о мощах святого старца Серафима, с неприличным намеком на содержимое в гробу, да ещё «во исполнение долга пред истиною», как будто истина была тут кем-либо попрана. Не осуждаю этой грубости, как и Господь не осудил Фому неверного. Притом, и помимо листков о мощах старца Серафима много легкомысленных разговоров даже между людьми образованными, благонамеренными, и верующими. Есть сомнение, есть для многих мучительный вопрос: что в гробу. Не осудим и этого легкомысленного сомнения, но дадим прямой ответ на вопрос: «что же в гробу?» В гробу обретён, ясно обозначившийся под остатками истлевшей монашеской одежды, остов почившего старца. Тело предалось тлению. Кости же и волосы головы и бороды совершенно сохранились. Таково содержимое гроба.

Но тут-то и начинается для многих камень преткновения. «Есть у нас люди, – справедливо говорит профессор Е. Голубинский, – имеющие ревность Божию не по разуму, которые утверждают, будто мощи святых всегда и непременно суть совершенно нетленные, т. е. совершенно целые, нисколько не разрушенные и неповрежденные тела». Между тем, такое утверждение совершенно неправильно и не согласуется с всецерковным сознанием, по которому нетление мощей вовсе не считается общим непременным признаком для прославления святых угодников. Доказательство святости святых составляют чудеса, которые творятся при их гробах или от их мощей, целые ли это тела или только кости одни. Нетление мощей, когда «оно есть, есть чудо, но только дополнительное к тем чудесам, которые творятся через их посредство (см. об этом подробное расследование в ст. «Нетление мощей» № 12 «Церковн. Вед.» за текущий год). И святость старца Серафима определялась не свойством его остатков, а верою народа и многочисленными чудесами, которые, по обследовании их надлежащим образом, не представляли никакого сомнения в своей достоверности, по свойству своему относясь к событиям, являющим чудодейственную силу Божию ходатайством и заступлением о. Серафима. И только после такого удостоверения в святости и молитвенном дерзновении о. Серафима перед Богом, постановлено, чтобы и всечестные его останки были предметом благоговейного чествования от всех притекающих к его молитвенному предстательству (Деян. Св. Синода 9 января 1903 г.). Ибо, не ставят светильника под спудом. Больно было бы для верующего сердца сокрыть и останки преподобного под землёю.

У святого человека всё свято и чудодейственно, даже тень, даже одежда, а не одно только тело или кости. Так, тень апостола Петра, головные повязки апостола Павла, исцеляли больных от болезней. От прикосновения к костям пророка Елисея воскрес мёртвый. Даже прах, по которому ступали ноги святого человека, приобретает целебную силу. Так, после святого старца Серафима, земля с его могилы, камень, на котором он молился, вода из источника, который он вырыл, почитаются как святыни, и по частям разбираются и разносятся верующими по домам, как чудодейственные, подающие целения в разных недугах. Останки же его тела, кости его, для верующих суть драгоценная святыня, истинное сокровище, через посредство которого подаётся почитающим его цельбоносная помощь.

Итак, от старца Серафима остались в гробу только кости, остов тела, но как останки угодника Божия, человека святого, они суть мощи святые, и износятся ныне при торжественном его прославлении из недр земли, для благоговейного чествования их всеми притекающими к молитвенному предстательству его преподобного старца Серафима».

С.-Петербург, июня 20

Митрополит Антоний

Один из подписчиков нашего журнала обратился в редакцию с просьбой разрешить следующие недоуменные вопросы:

1) «В какое время и в каком облачении вносить плащаницу в алтарь и убирать гробницу пред Пасхальной утреней?»

Ответ такой: по установившейся богослужебной практике, это делается в конце полунощницы, совершаемой пред Пасхальной утреней. Полунощницу иерей служит в одной епитрахили, но в начале девятой песни канона возлагает на себя фелонь; облачается и диакон. Царские двери отверзаются и через них проходят священнослужители. Иерей кадит плащаницу. Когда на катавасии запоют слова: «возстану бо и прославлюся…», возлагает её на голову, и безмолвно, через царские двери, переносит в алтарь. Здесь кладёт её на престол и снова кадит, после чего царские двери затворяются, а иерей снимает с себя фелонь, диакон также разоблачается. Плащаница остаётся на престоле до дня Отдания Пасхи. Перенесение плащаницы со средины храма в алтарь может быть совершаемо и во время пения тропаря: «егда снизшел еси к смерти…»

2) «В Большом Требнике (гл. 98) помещены «молитвы очистительныя о от отвержения обращающемся ко истинней вере». По прочтении этих молитв – сказано в Требнике – берёт священник св. миро и помазует обращающегося по чину крещаемых. Повторяется ли, – спрашивает подписчик журнала, – таинство миропомазания, и над кем следует читать означенные молитвы и совершать указанное в Требнике миропомазание?»

Отвечаем: по учению нашей церкви, таинство миропомазания не повторяется. Но из этого делается исключение для тех из христиан, уже принявших названное таинство, которые, «отвергнувшись имени Христова», отпадают, например, в язычество, магометанство, или иудейство, и потом снова обращаются в православие (см. Правосл. Исповедь. Москва 1852 г., стр. 92). Лица эти присоединяются через миропомазание, их-то и имеет в виду чин, помещенный в 98 гл. Большого Требника. Такова была практика и в церкви греческой в IX веке при патриархе Мефодии (см. 97 гл. того же Требника: сн. исследований проф. Павлова «Номоканон при Большом Требнике», Москва 1897 г., стр. 122). Должно при этом заметить, что в указанном случае священники не должны действовать сами по себе, одною своею властью, а прежде обязаны испрашивать для этого разрешение епархиального архиерея, и затем уже поступать согласно его указаниям (см. Нов. Скриж., ч. IV, гл. LXX).

Примечание. Приведенный в письме вопрошающего частный случай («страшная тоска и намерение наложить на себя руки») под данный чин Б. Требника не подходит. Достаточно очищения совести через таинство покаяния (с наложением подходящей епитимии).

3) В сельских приходах часто бывают неграмотны – жених, невеста, и все поручители по жениху и невесте, и за всех их иногда расписывается один какой-нибудь грамотный. Для того, чтобы не расписываться одному в четырех местах: 1) за жениха, 2) за невесту, 3) за поручителей по жениху, 4) за поручителей по невесте, нельзя ли сразу после записи поручителей по невесте написать таким образом: «а за неграмотных жениха, невесту, и поручителей по жениху и невесте, по их личной просьбе, расписался какой-то»? Дело в том, – мотивирует вопрошающий желательность подобной однократной подписи, – что в деревнях и грамотный человек бывает очень плохим росписчиком, и, чтобы подписаться ему четыре раза, требуется много времени, и очень уж портит его подпись книгу.

В ответ на это заметим следующее: согласно прямому требованию закону (см. Св. Закон. изд. 1887 г., т. X, ч. I, прим. к ст. 28), священно-церковнослужители обязаны при записи условий правильности брака, строго держаться установленной на сей раз формы – в книге «обысков» с точностью и полнотой, без малейших опущений, должны быть обозначены показания на все 10 пунктов обыска. Отсюда и расписка грамотного за неграмотных – жениха, невесту, а и поручителей по том и другой – должна делаться не сразу за всех – в видах сокращения времени или с иными какими-либо целями, а особо, в каждом надлежащем пункте обыскной книги.

4. В какой богослужебной книге найти песнь: «приидите ублажим Иосифа приснопамятного»?

Текст этой стихиры на целование плащаницы можно найти в кн.: «Службы на каждый день Страстной седмицы», изд., по благословению Св. Синода, в Киево-Печерской Лавре, ч. 2, – а также в нотных богослужебных книгах (Триоди нотного пения, нотном Обиходе).

Современная проповедь должна отличаться краткостью. При сказывании поучения, проповедник должен позаботиться о том, чтобы в немногих словах сказать всю суть дела, а для этого достаточно осветить предмет с какой-нибудь одной стороны. Такая проповедь не утомит слушателей и будет принята ими с надлежащим вниманием, благодаря чему посеянное семя принесёт плод «во время своё» в 30, 60 или 100 крат. Длинная проповедь иногда наводит скуку, что ясно обнаруживается, когда слушатели без всякого внимания относятся к словам проповедника и даже громко выражают это посредством зевков. Ничего подобного не замечается при краткой проповеди. Такая проповедь обыкновенно воспринимается слушателями с напряжённым вниманием, о чём можно судить по тишине в храме, царящей во время проповеди.

В особенности краткостью должно отличаться слово для простых слушателей. В данном случае весьма важно, чтобы не была потеряна нить, и хорошо усвоена суть речи. Проповедник, говорящий пред простыми слушателями, должен заботиться не о том, чтобы наговорить как можно больше, а, чтобы сказать самую суть, относящуюся к известному предмету. А для этого нужно избирать из евангельского и апостольского чтения одну какую-нибудь тему и развить её в известный праздничный или воскресный день, а на следующий год другую тему и т. д., пока не будет исчерпано всё учение, заключающееся в дневном евангельском или апостольском чтении. Если же проповедник пожелает изложить все истины в одном слове, то оно по необходимости будет слишком длинно, может утомить слушателей и рассеять их внимание. «Мы заботимся не о том, – говорит св. И. Златоуст, – чтобы сказать только о многом и уйти, а о том, чтобы вы, приняв и усвоив сказанное, получили от такой внимательности духовную пользу. В видах этой пользы, чтобы то, что имеет быть сказано, могло быть воспринято душою спокойною и доброю, мы часто за несколько дней наперед сказываем содержание того, о чём будет говорено (в проповеди), чтобы в промежуточные дни, взяв Библию и прошедши всё отделение, и узнав, что уже сказано, и что ещё осталось, вы сделали свой ум более способным к тому, о чём говорено будет после» (из твор. И. Зл., притч. о Лаз.¹⁶⁷).

Кроме краткости, отличительною чертою проповеди должны служить общедоступность и живость изложения. Хорош тот проповедник, слово которого понятно каждому. Поэтому, главное достоинство поучения должно состоять в простоте, безыскусственности, удобопонятности, и отсутствии резких или неудобных выражений. Проповедник должен всегда помнить, что большинство слушателей его состоит из людей простых, неразвитых умственно, вследствие чего, и слово его должно быть как можно проще, и чуждо разного рода риторических украшений, и оборотов речи. Ясность, простота, и краткость изложения, искренность чувства составляют главное достоинство поучения. Нужно говорить так, как беседует отец с детьми, пастырь с пасомыми, забегающими иногда туда, куда не следует, – должна быть беседа ясная, спокойная, прямо попадающая в цель и, нимало не развлекающая слушателя красноречием, ни хитро придумываемыми оборотами, ни блеском туго высиженных фраз. В этом отношении образцами могут служить для проповедников труды протоиереев Путятина, Нордова, Белоцветова, преосвящ. Димитрия, Иннокентия, Виссариона и др.

Необходимым спутником общедоступности должны также служить живость и образность изложения. Вялое произнесение слова, как и вообще вялая речь, порождает какое-то удручающее, сонное и апатичное настроение. Понятно, что такая речь не может производить надлежащего впечатления на слушателей, тогда как речь живая, воодушевленная невольно электризует слушателей и производит на них сильное, неожиданное впечатление. «Мы глубоко убеждены, – говорит известный составитель «Ежедневных поучений в Слове Божием», – что чем нагляднее и живее изложение, чем на большее количество духовных способностей действует оно, тем лучше для дела: духовные посевы, пав на ум, сердце, и воображение слушателей, дают сеющему бо́льшую надежду на хорошее их возрастание, чем если они упадут только на один ум, часто мало ещё подготовленный к восприятию великих истин. И кажется, в этом лежит причина того, что Божественный Сеятель семени Слова Божия – Господь наш Иисус Христос, для наглядного выяснения Своего учения так часто употреблял примеры, подобия, и сравнения. Поэтому-то, в деле сеяния семян Слова Божия на нивах сердец человеческих, всякий истинный душепастырь должен следовать примеру своего Пастыреначальника. Так, изложив ясно, просто, коротко, и точно тот или другой догмат христианской веры, или то или другое правило благочестия, пусть он после этого приведёт соответствующее место об этом предмете из сокровищницы Слова Божия, полного духовной силы и жизни, нередко неотразимо действующего на сердце слушателей; – пусть приведёт затем пример из жизни святых, из которого будет видно, как та или другая истина христианской веры и благочестия осуществлялась на самом деле; – пусть далее процитирует подходящее место из отеческих творений, полных глубокой назидательности и убедительности.

Несомненно, что в конце концов получится живое представление и ясное понятие, которое впоследствии перейдёт в твёрдое убеждение в преподанной истине, в любовь к ней и в желание осуществить её в своей жизни. Гораздо лучше сеять духовные семена медленно, но прочно и плодотворно, нежели быстро, но поверхностно и без плодотворных последствий. Много способствуют живости речи сравнения, уподобления, притчи и подобия, к которым должен прибегать проповедник для более наглядного изложения.

Весьма важное свойство современной проповеди должно заключаться также в назидательности её. Средством к достижению этой цели, кроме собственных слов проповедника, может служить употребление изречений Св. Писания, свидетельства святых отцов Церкви, живых примеров веры и благочестия из истории Церкви и житий святых.

Слово Божие уже по своему свойству имеет неотразимое влияние и могучее действие на души людей. Оно есть меч духовный, молот, разбивающий наши каменные сердца (Иер.23:29); оно – светильник, сияющий в темном месте (2Пет.1:19); оно – семя, которое, падая в сердце человека, приносит плод в тридцать, шестьдесят или во сто крат (Мк.4:20); оно есть, наконец, «слово жизни» (Флп.2:16). Вот почему Слово Божие непрестанно предлагается вниманию верующих, неприметно врачуя сердце человека, подобно воде, которая долбит камень не силою, но «частым падением». «Вода, по свойству своему, мягка, а камень тверд, – учит авва Иоанн: – но если над камнем висит желоб, то вода, стекая по нем каплями на камень, мало-помалу пробивает камень». Так и Слово Божие – мягко, а сердце наше жестко; но если человек часто слышит Слово Божие, то сердце его отверзается к принятию в себя страха Божия («Отечник», стр. 324). Впрочем, самым лучшим подтверждением благотворности Слова Божия могут служить примеры из жизни угодников Божиих. Сколько из них спаслись, благодаря лишь тому, что они случайно услыхали вещания глаголов жизни вечной, переменив свой порочный образ жизни на душеспасительный и угодный Богу? Св. равн. князь Владимир, Алексей, человек Божий, препод. Евдокия, и мн. другие из самых закоренелых грешников удостоились венцов небесных, благодаря тому, что, под влиянием случайно предложенного им Слова Божия, изменили свой порочный образ жизни на добродетельный. Не плод ли «сторицею» должно будет принести оно, если проповедники будут почаще прибегать к нему для назидания слушателей?..

После изречений Священного Писания, немало способствуют назидательности проповеди мысли святоотеческие. Святоотеческие мысли носят на себе печать помазания от Святого и служат выражением голоса Церкви, присно оживляемой Духом Святым, от чего они так и близки сердцу простых истинно-православных слушателей. Если проповедник свои слова подкрепляет мыслями св. отцов, то от этого его речь приобретает значительную ценность, так как этим проводится аналогия между сродными мыслями. А если свою речь проповедник иллюстрирует еще примером, заимствованным из истории Церкви и житий святых, то этим слово его приобретает еще большую наглядность и убедительность. Такие примеры, увеличивая и возвышая назидательность поучений, в то же время наглядно указывают, как нужно провести в дело то или другое учение, ту или другую истину веры христианской. Святые были такие же люди, как и мы, – были обличены тою же плотью. В числе святых находятся лица всех званий и состояний, всякого пола и возраста. Ясно и ощутительно они говорят, что благоугождение Богу должно быть первым и важнейшим делом нашей жизни; что спасение души для нас выше и дороже всего, и что спастись можно во всяком положении.

Помимо всего изложенного, современная проповедь, для большего достижения своей цели, должна также отличаться жизненностью. Проповедник должен всемерно заботиться об избрании тем для слова, отвечающих запросам времени и направленных против недугов своих слушателей. Необходимо, чтобы современная проповедь была словом живого проповедника, знающего жизнь своих пасомых, хорошо изучившего их нужды и потребности и искренно, всею душою стремящегося удовлетворить им, – слово живое и действенное. Обыкновенно у нас принято произносить проповеди общего вероучительного и нравоучительного характера; но такие поучения отличаются крупными недостатками. В них обыкновенно бывает много так называемых общих мест, вследствие чего они мало достигают цели, так как не направлены против господствующих недостатков местных христиан. Гораздо успешнее и плодотворнее будет церковная проповедь, если проповедник, кроме общего вероучения и нравоучения, в частности коснется и недугов современных христиан, прибегая умеренно и к слову обличения, ревнуя по славе Божией и о благе вверенных ему душ. Такая проповедь, в особенности если она настойчива и постоянна, должна обязательно дать осязательные результаты, принося плод «во время свое».

Наша речь о свойствах и достоинствах современной проповеди была бы не полна, если бы в заключение мы не сказали несколько слов об отношении пастырей-проповедников к своей главной обязанности – «поучению вверенного им стада».

Дело пастырской проповеди, есть великое дело спасения вверенных им душ, ибо, как говорит св. апостол Иаков, Господь родил нас словом истины, которое спасает души наши (Иак.1:18,21). Если же дело вечного спасения для истинного христианина важнее всех дел в мире, то как можно сразу не признать всем сердцем той истины, что проповедь о Христе и Его евангелии, проповедь о путях и средствах к достижению вечного блаженства должна быть возможно частой, так как за небрежность в исполнении этой главной пастырской обязанности грозит тяжкая ответственность пред Богом: аще благовествую, говорит св. апостол Павел, несть ми похвалы: нужда бо ми належит, горе же мне есть, аще не благовествую (1Кор.9:16). А преосвященный епископ Феофан Затворник так говорит о долге учительства: «Когда Господь сказал апостолам: дадите им вы ясти (Мф.14:15), то этим предуказал им их будущее служение роду человеческому – напитать Его истиною. Апостолы сделали это дело для своего времени, для последующих же времен передали это служение преемствующему их пастырству. И к нынешнему пастырству простирает речь Господь: дадите вы ясти народу вашему. И пастырство должно на совести своей держать обязательство – питать народ истиною. В Церкви должна идти неумолчно проповедь Слова Божия. Молчащее пастырство – что за пастырство? А оно много молчит, через меру молчит. Но нельзя сказать, чтобы это происходило от того, что нет веры в сердце: так, одно недоразумение, дурной обычай. Всё же, однако, не оправдывает его»¹⁶⁸.

Внимая сему, и проникаясь святостью исполняемого долга, современное пастырство должно усугублять труды по ревностному проповедованию Слова Божия, не закапывая дарованного от Бога таланта, а приумножая его и всячески заботясь, чтобы эта проповедь была постоянной, живой и назидательной. «Наше время требует усиленной проповеди: дух неверия и маловерия, беспечность о спасении души, лихорадочная погоня за удовольствиями, излишняя попечительность только о материальной стороне жизни, развращение нравов, раскол и сектантство в их многочисленных разветвлениях, как грозные тучи надвигаются отовсюду над христианским миром и требуют от пастырей Церкви особой бдительности. Проповедь простая, сильная, убеждённая, живая, по возможности без тетрадки, частая и краткая (продолжительные проповеди весьма неудобны за богослужением) крайне необходима, крайне важна, крайне благовременна¹⁶⁹.

А для этого, кроме стремления к достижению тех качеств, которыми должна отличаться современная проповедь, нужно обратить также надлежащее внимание и на самый способ сказывания живого слова (импровизация). Для того, чтобы проповедь произвела на слушателей по возможности сильное впечатление, к чему должен стремиться каждый проповедник, необходимо, чтобы произношение было не спешное, а медленное, отчётливое и членораздельное; нужно говорить не монотонно, не как заученный урок, а «творя волю Божию от души» (Еф.6:5–6). Заслуга проповедника должна заключаться не в том только, чтобы сказать поучение, а в том, чтобы слово его возымело благие последствия, чтобы оно могло покорить сердца слушателей и побудить их поступать так, как им было проповедано. Конечно, этого не всегда возможно достигнуть, но весьма возможно, чтобы слово проповедника произвело более или менее сильное впечатление, а не было бы только «медью звенящей и кимвалом бряцающим». Речь его должна быть спокойной, без порывов, без особых резкостей, состоящих в излишнем выкрикивании или в устаревших декламаторских приёмах, заключающихся в повышении и понижении голоса, – а выразительная, задушевная и прочувствованная, чтобы слово лилось из души, и видно было, что проповедник как отец беседует со своими детьми, желает им добра, и болезнует о недостатках и пороках своих чад духовных. «Проповедник православия, – говорит Н. В. Гоголь, – должен выступать так пред народом, чтобы уже от одного его смиренного вида и тихого потрясающего гласа, исходящего из души, в которой умерли все желания мира, все бы подвинулось ещё прежде, нежели он объяснил бы самое дело, и в один голос заговорили бы к нему: «Не произноси слов! Слышим и без них святую правду твоей Церкви»¹⁷⁰.

При соблюдении этих условий, и при всеобщем стремлении проповедников к достижению их, дело благовестия Христова, наверное, достигло бы намеченного идеала и имело бы те благие последствия, которых желательно от современной церковной проповеди.

Свящ. С. Брояковский

Противники научно-материального прогресса указывают на политику современных христианских культурных народов, часто лишенную всяких нравственных принципов, и видят в такой политике естественное последствие этого самого прогресса. Они рассуждают таким образом: научно-материальный прогресс расширяет до крайности народные потребности, для удовлетворения которых необходимы колоссальные средства; эта необходимость ведёт к могучему развитию промышленности, которая, для сбыта своих произведений, нуждается в обширных иностранных рынках; отсюда – стремление к насильственному захвату этих рынков (колониальные войны), и вообще к расширению своей территории на счёт соседей; а отсюда – международное недоверие, зависть, вражда и, как следствие всего этого, тот ужасный милитаризм, под игом которого стонут европейские народы. Насколько справедливо подобное обвинение научно-материального прогресса?

Если на дело взглянуть глубже, то окажется, что коренной причиной ненормальных международных отношений является не прогресс, а тот же самый эгоизм – на этот раз эгоизм коллективный, или, что то же, национализм, который опаснее эгоизма личного, так как часто прикрывается флагом патриотизма. Милитаризм со своими крупповскими пушками и броненосцами есть лишь следствие этого национализма. Интеллектуальный прогресс, что бы там ни говорили, несколько сдерживает этот эгоизм, гуманизируя человечество. Но всецело искоренить эгоизм, хищничество он не в состоянии. Это может сделать только надлежащее религиозно-нравственное развитие человечества в духе христианских начал. Порицать научно-материальный прогресс за то, что он не может установить на земле вечного мира, смешно. Это значит – требовать от него невозможного, чего он не может и не обещает дать. Отрицатели научно-материального прогресса обыкновенно кивают головой на крупповские пушки, миноносцы, броненосцы и другие совершеннейшие орудия человекоистребления: – вот-де продукты современного научно-материального прогресса! Но разве дело в этих орудиях? В древности не было ни пушек, ни броненосцев, – и, однако, войны были ещё более кровопролитны, продолжительны и опустошительны. Кто виноват в том, что наука, наряду с мирными открытиями, изощряется и в изобретении смертоносных орудий? – Не кто иной, как эгоизм. Не станет этого эгоизма, тогда порох, электричество будут употребляться исключительно в целях мирного производительного труда, или, по библейскому выражению, «мечи будут перекованы на орала». «Вечный мир» – это идеал истинно-христианской политики, к которому европейские народы всемерно должны стремиться. И они не только должны, но они и могут стремиться к этому идеалу. Уверенность в такой возможности вытекает из того обстоятельства, что европейские народы достигли высокого интеллектуального развития, и главное, связаны с христианством. И действительно, в современной европейской политике замечаются признаки этой возможности (Гаагская мирная конференция).

Современное нам человечество обвиняют обыкновенно в нравственной порче, причем эта порча является будто бы неизбежным следствием научно-материального прогресса; отсюда – протест против этого прогресса во имя нравственности. Одно из основных положений мыслителей, протестующих против научно-материального прогресса во имя нравственности, можно формулировать таким образом: человечество тогда только было юно, свежо, нравственно не испорчено, когда оно жило при самых начальных формах быта; когда оно вышло из этого состояния, оно одряхлело, нравственно испортилось; шаг из лесу в поле, шаг из поля в город, переход от примитивных форм быта к более высоким – все это движение не вперед, а назад, шаг к дряхлости и порче. Припомним то пристрастие к первоначальному быту, к невинным будто бы нравам неразвитых обществ, которое так заметно в европейской литературе XVIII в. (напр., у Ж. Ж. Руссо), и которое породило множество сентиментальных идиллий, где некультурный человек, дикарь являлся в ярком ореоле всевозможных совершенств. У нас представителями воззрений, подобных выше указанным, можно считать Л.Н. Толстого и вообще тех писателей-народников, которые рекомендуют интеллигентным классам «опрощение», как панацею от всех зол.

Протест против прогресса во имя человеческой нравственности грешит крайним материализмом, так как основывается на вере в одни материальные условия, на отрицании духовных сил человека и общества, так как всецело подчиняет человека, его духовную деятельность, его нравственные отношения материальной среде (лес, поле). Освобождаясь от этих материальных условий, человек неизбежно портится в нравственном отношении. Человек ниже материальных условий; он не может от них освободиться без ущерба для своего достоинства, для своих нравственных сил. Оставляя первоначальную простоту отношений, и выступая на высшее общественное поприще, он мало-помалу теряет и то, и другое. – Кроме того, подобные воззрения, идеализируя некультурного человека, идут вразрез с показаниями неприкрашенной действительности. Далее, если в этих воззрениях нравственное состояние современного культурного человечества рисуется слишком мрачными красками, то это зависит не от объективных причин (не от того, что нравственный уровень современного культурного человечества действительно слишком уже низок), а от причин субъективных. Во-первых, слишком много обращается внимания на печальные явления современной жизни человечества, – на явления, которые имеют значение лишь исключений, и слишком мало обращается внимания на общую сложность этой жизни, в которой (сложности) нельзя не заметить большего, сравнительно с прошедшим временем, развития нравственных начал. Во-вторых, просвещенное сознание культурного человека начинает считать за нравственное зло то, что прежде не считалось таковым; чем дальше мы идем по пути нравственного самоусовершенствования, тем меньше становимся довольны нравственным состоянием современного нам общества, тем больше замечаем нравственных недочетов в современной нам жизни. Отсюда – критическое отношение к современному состоянию нравственности; и чем сильнее эта критика, тем, стало быть, выше, существующие в обществе нравственные требования, а высота этих требований естественно указывает на высоту нравственного уровня, а никак не на понижение его.

Шопенгауэр и Гартман, признавая существование удовольствия, в то же время доказывают, что в жизни удовольствие значительно превышается страданием. Страдание – это объективная, положительная реальность; а удовольствие – это только освобождение от страдания – следовательно, состояние отрицательного свойства. Отсюда вытекает у этих философов то заключение, что человек – несчастное существо, а среди людей самые несчастные те, которые отличаются высоким развитием интеллектуальных способностей, потому что в них способность к страданию гораздо большая, чем у людей неразвитых. Таким образом, по-видимому выходит, что интеллектуальный прогресс есть причина увеличения людских страданий. – В опровержение пессимизма, прежде всего заметим, что кроме отрицательных удовольствий (освобождение от страдания), есть удовольствия положительные. Что удовольствия последнего рода представляют собой объективную реальность, а не психическую иллюзию, об этом свидетельствует наше непосредственное ощущение – внутреннее и внешнее: если не доверять последнему, то значит на свете нет ничего достоверного. При этом, ощущение удовольствия вовсе не мгновенно: в противном случае, пессимизм был бы прав. Новейшая экспериментальная психология свидетельствует, что деятельность и вибрации нервов, сопровождающие акт удовлетворения желания, могут быть очень продолжительны, вызывая и соответствующее душевное состояние той же продолжительности. – Признавая существование не только отрицательных, но и положительных удовольствий, мы в то же время не отрицаем реальности страданий, не отрицаем даже и того, что у культурных людей, вследствие чувственности их психологической организации, замечается бо́льшая способность к страданию, чем у некультурных людей. Душа истинно-культурного человека, подобная, по своей чувствительности, Эоловой арфе, сильно отзывается на людскую несправедливость и людское горе, и вследствие этого, глубоко страдает; но и в этих страданиях есть что-то возвышенное, светлое, прекрасное; недаром говорят: «благородное негодование», «святая скорбь». – Гартман называет страданиями даже те препятствия, которые человек встречает при достижении своей цели; но на самом деле, борьба с затруднениями, будучи сама по себе приятным упражнением, при достижении цели увеличивает наше наслаждение: что дается нам с трудом, то имеет для нас особую ценность. Если у культурных людей, в силу чувствительности их психической организации, бо́льшая способность к страданию, чем у некультурных людей, то зато у них больше источников наслаждения, бо́льшая способность к наслаждению, благодаря той же причине. В высших эмоциях культурных людей, продолжительность, а, следовательно, и прочность, вызываемого ими удовольствия – значительно бо́льшая, чем в низших эмоциях некультурного человека. «В то время, как первобытная физическая форма удовлетворения инстинкта любви продолжается несколько моментов, в своей более развитой, спиритуализированной форме любовь может длиться неопределенно долгое время. Можно думать, что чувство это до такой степени завладевает человеком, так глубоко проникает в соответствующие нервные центры и нити, что они находятся, как бы в состоянии непрерывной гармонической вибрации, которая возобновляется и повторяется до тех пор, пока возбуждающий её стимул находится налицо. Что верно относительно любви, то верно и относительно других радостей, и удовольствий»¹⁷². Область литературы, наук, искусств, сфера общественной деятельности – вот тот цветник, где истинно-культурный человек может на каждом шагу срывать цветы чистейшего удовольствия, пред которыми грубые материальные наслаждения некультурных людей – ничто. «Высшие удовольствия, – говорит известный французский философ поэт Гюйо, – получают с каждым днем все бо́льшую часть в нашей жизни; удовольствия эстетические, удовольствия размышления, знания, понимания, исследования и т. д. требуют гораздо меньше внешних условий, и гораздо доступнее всем, чем удовольствия чисто эгоистические. Наслаждение мыслителя или художника – наслаждение дешевое. Имея кусок хлеба, книгу, или пейзаж, вы можете ощутить бесконечно высшее удовольствие, чем то, которое испытывает богатый глупец. Высшие удовольствия, стало быть, одновременно интимнее, глубже, и более даровые (не будучи таковыми всецело»¹⁷³). После всего сказанного, нельзя утверждать, что интеллектуальный прогресс безусловно необходимо увеличивает несчастье людей. Но нам могут указать на самоубийства – явление, часто повторяющееся в наш просвещенный век, и как бы подтверждающее безотрадные выводы пессимистов. Какая же действительная причина, столь часто повторяющихся самоубийств?

Отвечая на этот вопрос, нужно прежде всего заметить, что самоубийство иногда бывает следствием материальных недостатков, оскорбленной любви, ревности, ипохондрии или сумасшествия. Но ведь материальные недостатки и прежде были, также и прежде встречались факты оскорбления любви; чувство ревности всегда было присуще человеку. Но прежде все это не вело к таким частым и повальным самоубийствам. Не то теперь. – Чем же это объяснить? – Это зависит от того, что у нынешнего культурного человека духовная организация тоньше и чувствительнее, ощущения сильнее, стремления разнообразнее, потребности шире, бо́льшая жажда деятельности; поэтому, недостаток материальный сильнее гнетет человека, оскорбление чести для него бывает невыносимо, и нет ничего удивительного, если он кончает жизнь самоубийством. Коренная причина подобного самоубийства лежит в самом обществе – в социальных ненормальностях – и в самом человеке, решающемся на самоубийство, в недостатке у него личной нравственной энергии, душевной бодрости, истинной религиозности. – Но бывают мотивы самоубийства более высокие. Иные стараются найти смысл жизни, тоскуют по высшим целям, по высшему значению жизни. «Такой, – говорит Ф. М. Достоевский, – не успокоится на любви к еде, на любви к кулебякам, к красивым рысакам, к разврату, к чинам, к чиновной власти, к поклонению подчиненных, к швейцарам у дверей дома. Этакий и застрелится, именно с виду ни из чего, а между тем, непременно от тоски, хотя и бессознательной, по высшему смыслу жизни, не найденному им нигде»¹⁷⁴. К таким именно личностям относятся следующие слова поэта:

Что их мучит, что тревожит?

Что, как червь, их тайно гложет?

Отчего их рой не может петь отрадный гимн небес?

Все сильней звучит их пенье,

Все сильнее в нём томление,

Неустанного стремленья неизменная печаль, –

Точно их томит тревога, жажда веры, жажда Бога;

Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль.

(Бальмонт).

Это «сумеречное» настроение и порождает мечту о смерти, как наилучшей успокоительнице от тревожных проблем жизни. Эту мечту о смерти так живописует один из современных русских поэтов:

Я понял, чье дыханье

Мне в душу веяло прохладой неземной,

Чьей власти покоряясь, утихнуло страданье:

Я угадал, что смерть витала надо мной.

Я смерти видел взгляд. Великая отрада

Была в спокойствии ее немого взгляда.

В нем чуялся душе неслыханный привет,

В нем брезжил на земле невидимый рассвет.

(Голенищев-Кутузов).

Так настроенные люди, иногда не останавливаются только на мечте о смерти, и осуществляют ее на деле. Почему же искание высшего смысла жизни иногда заканчивается так трагически? – Искать высшего смысла жизни – это значит искать высшей цели жизни, ибо, только цель придает смысл существованию каждой вещи. Люди целью жизни обыкновенно считают счастье, стремление к которому глубоко заложено в природе человека; при этом каждый понимает счастье по-своему, соответственно особенностям своего психического склада. Для самоубийц, отчаявшихся в возможности достигнуть счастья, жизнь является бесцельным даром, и поэтому они оканчивают расчет с ней. Но почему же они отчаиваются достигнуть счастья? – Ответ на этот вопрос можно найти в самой природе счастья. – Эгоистическое счастье – одна лишь иллюзия. Счастье иное, мне принадлежащее, не существует без счастья других; все общество должно более или менее принимать в нем участие – начиная с маленького общества, которое меня окружает, моей семьи, до большого общества, в котором я живу; чтобы быть действительным, истинным, мое счастье должно сохранить свою распространенность. Итак, истинное, действительное счастье немыслимо без счастья других. Но в мире еще много зла, в разнообразных формах угнетающего человечество. – Кроме указанного существенного признака счастья (его распространенности), оно имеет еще другой существенный признак – безграничность стремления. В душе человека, таящей искру Божества, глубоко заложено стремление к абсолютному счастью. Понятно, что такого абсолютного счастья невозможно найти в пределах земной жизни, в сфере конечного бытия. После всего вышесказанного о природе счастья, нам будет понятно то глубокое чувство неудовлетворенности, томление духа, та – иногда бессознательная – тоска, – словом, то безотрадное душевное настроение, которое некоторых прямо толкает на самоубийство. – Но почему же в таком случае не все кончают свою жизнь самоубийством? – В ответ на это нужно заметить, что есть различные роды людей. Есть люди, которые не задумываются над смыслом жизни, довольствуются прозябанием и теми эгоистическими удовольствиями, о которых упоминал в своем «Дневнике Писателя» Ф. М. Достоевский. Но есть и такие люди, которые, задаваясь высшими вопросами бытия, стараются их решать согласно с Божественным Откровением. Только религия – и именно высшая религия – христианская, открывая пред нами горизонт будущей жизни, может примирить нас с несовершенством окружающего нас мира, и с тем, что на земле нет места абсолютному счастью. Таких утешений религии нет у лиц, решающихся на самоубийство, потому что последние, в большинстве случаев, или открытые атеисты, или, во всяком случае люди, не твердо убежденные в вере. – После всего сказанного, можно ли считать интеллектуальный прогресс причиной умножения самоубийств? – Не интеллектуальный прогресс – причина тех бедствий, которые в гамму человеческих радостей вносят сильно диссонирующий звук. Мы уже говорили, что причина этих бедствий – сравнительно медленное развитие других элементов (кроме знания) человеческой культуры – религии, нравственности и социальных форм. Эти элементы культуры действительно развиваются медленно – не сравнительно с прошедшим временем, а сравнительно со степенью их важности для достижения общего благополучия, и сравнительно с развитием знания (интеллектуальный прогресс). Миссия интеллектуального прогресса высока, благородна: он не даёт человеку погрузиться в состояние сытого довольства, уснуть в животном оцепенении, ставит ему для решения высшие жизненные проблемы. Если же человек не находит смысла в современной ему жизни и решается на самоубийство, то в этом виноват не интеллектуальный прогресс, а, с одной стороны, современная жизнь, в которой ещё много всевозможного зла, и, с другой стороны, виноват сам человек – недостаток или полное отсутствие у самоубийцы веры, слабая воля, которая не решается выступить на борьбу с жизненным злом, а входит в компромисс с ним, не дозволяет человеку его честность. Будем надеяться, что при постепенном устранении социальных недочётов жизни, а главное – при большем религиозно-нравственном развитии каждой отдельной личности, начнёт ослабевать и этот печальный кризис, пожирающий как мифический минотавр многих, и иногда лучших сынов человечества.

В конце всего нужно сказать, что исследователь судеб человечества не должен быть ни оптимистом, ни пессимистом, а тем и другим вместе. С одной стороны, он должен быть оптимистом, потому что, обнимая взором целое истории в её прошедшем, настоящем, и будущем, он замечает следы не только интеллектуального, но и всестороннего прогресса. С другой стороны, он должен быть пессимистом: он видит, что и в наш культурный век далеко не все пользуются благополучием, в чём, однако, интеллектуальный прогресс совершенно не повинен. Если на земле существуют ещё разного рода социальные бедствия, то причина их – человеческий эгоизм, который и в наше время не потерял ещё своего значения, вследствие, главным образом, сравнительно слабого религиозно-нравственного развития современного человечества. Этот эгоизм является единственным серьёзным препятствием на пути человеческого благополучия; вот почему интеллектуальный прогресс неустанно борется против человеческой хищности, и борется небезуспешно. «Распространение образования и знаний, – говорит Л. Уорд в выше цитированном своём сочинении (280 стр.), – привело к тому, что хищные, животные стремления стали предметом всеобщего осуждения. Торговля, путешествия, сношения одного народа с другим, одной расы с другой освободили человеческую мысль и сделали хищность ещё более непопулярной. Развитие симпатии, в связи с развитием ума, создали ей могущественного врага, и влияние благотворительности на смягчение её худших последствий не может не быть признано». Но нельзя всё-таки преувеличивать значения интеллектуального прогресса в деле созидания общего благополучия, к чему склонен Л. Уорд: панацею от всех социальных бедствий он видит в социальных реформах, к которым, по его мнению, приводит интеллектуальное развитие общества, причём он не придаёт большого значения не только религии, но и этике, чем отличается даже от Спенсера, который, несмотря на биологический характер своей социологической системы, считает этику венцом социологии. Заметим, в опровержение Уорда, что только сочетание научно-материального прогресса с религиозно-нравственным возрождением человечества в духе христианских начал может обеспечить прочность социальных реформ, общее благополучие, уничтожив человеческий эгоизм – корень всякого зла.

Ф. Делекторский

Для ознакомления с приходом, более пригодными в настоящее время могут быть, заведенные уже в некоторых местах церковные летописи; в них, действительно, найдутся некоторые данные, имеющие цену для нового человека в приходе. Но, во-первых, таких летописей ещё немного¹⁷⁶, а, во-вторых, данные летописей всё-таки слишком общего характера, обнимают жизнь целого прихода и редко касаются отдельных членов его. А между тем, для священника в приходе, как для учителя в школе, необходимо знакомство с каждым человеком в отдельности. Как педагог не может иметь надлежащего влияния, если он недостаточно знает индивидуальные особенности каждого питомца, и не в состоянии решить, какие воспитательные меры целесообразнее для него; так бесплодно останется и деятельность пастыря без основательного знания, и принятия в соображение умственных и нравственных качеств, вверенных ему пасомых. Чтобы успешно бороться с пороками, чтобы руководить человеком и направлять духовную жизнь его на путь спасения, общего знакомства с приходом, даже самого точного и проверенного, слишком недостаточно. Каждый человек имеет свой недуг и развивает его при известной обстановке и условиях; а потому, успешно бороться с его недугом можно только ознакомившись со всею обстановкой, непосредственно действующей на человека.

Много интересного для характеристики местной жизни могут дать дневники; но похвальный обычай вести ежедневные записи церковно-приходской жизни можно встретить ещё реже, чем ведение летописей, хотя бесспорно, что добросовестное ведение дневника может дать много весьма важного материала. Сюда могут быть записаны все отрадные и печальные явления религиозно-нравственной жизни прихожан – общественной и семейной, отношения их к церкви и причту, к воспитанию детей и общественным интересам; сюда могут записываться и меры, какие принимает священник к воздействию на прихожан (чтения, собеседования, пастырские посещения домов прихожан), что радовало пастыря в жизни его пасомых и печалило и т. д. Одним словом, в дневнике каждый случай общения пастыря с пасомыми может найти себе место, обрисовывая то характер прихожанина, то местный обычай, то суеверия и пороки, указывая то светлые стороны жизни прихода, то способ, принятый для исправления такого или иного душевного недуга. Такой пастырский дневник, содействуя более определённому и сознательному ознакомлению священника с приходом, даёт и деятельности его самого более твёрдую основу, а для преемника, особенно неопытного, будет ещё более дорогим наследием. Познакомившись с дневником, последний скорее поймёт свою практическую задачу, и сам пойдёт изведанным уже путём своего предшественника. Но как ни важны сведения дневника, всё-таки эти сведения будут сырым и разбросанным материалом, пользоваться которым очень трудно, не говоря уже о том, что дневники почти всегда дают материал, слишком субъективно подобранный и окрашенный, что может иногда ввести в заблуждение пастыря-новичка, мало знакомого с фактической стороной жизни своего прихода. Тот же самый материал, с прибавкой к нему точных и положительных сведений, вдвое выиграл бы, будучи приведён в систему и расположен по известному плану, дающему возможность быстрого и лёгкого пользования им.

Итак, для пастыря, желающего действительно знать своё духовное стадо, иметь возможность во всякое время легко и удобно навести справку о каждом отдельном члене прихода, сделать поверку своей деятельности и своего нравственного влияния на пасомых, – для такого пастыря необходимость «справочной книги прихода» не может подлежать никакому сомнению. Не подлежит сомнению и самая возможность осуществления такой книги. Конечно, сразу завести её нельзя, но постепенно осуществить это полезное дело далеко не так трудно, как может казаться с первого взгляда, лишь было бы ясное сознание цели предстоящей работы и искреннее желание трудиться не только для себя, но и на общую всех тружеников пользу. – Какие же сведения должны входить в «справочную книгу», что может особенно интересовать священника, как пастыря и учителя в приходе? Как и где можно собрать эти сведения и удобнее расположить их, чтобы постоянно иметь под руками?

При обсуждении намеченных нами вопросов, прежде всего следует иметь в виду, что «справочная книга прихода» нужна главным образом молодым, малоопытным, или вообще, вновь прибывающим в приход священникам, и имеет ближайшую свою задачу в том, чтобы облегчить им знакомство с новой паствой. Отсюда и первое требование от «справочной книги» – дать наглядное представление о топографии прихода, с указанием площади или пространства, занимаемого приходом, расстояния различных пунктов прихода от церкви и между собой; здесь же обязательно должны быть указаны и такие пункты, как казённые лавки для продажи спиртных напитков, фабрики и заводы, если они имеются вблизи прихода; затем – местожительство каждой отдельной семьи, т. е. подробный план прихода, с обозначением посёлков, улиц и дворов. Во-вторых, наличное количество отдельных семейств в приходе, и состав каждой семьи, с обозначением дня рождения каждого члена семьи и родственников семьи, живущих в приходе, до четвертой степени включительно. Важно конечно для священника, знать и летопись замечательных событий в семье, как-то: смерть или тяжкую болезнь членов семьи, женитьбу или выход в замужество, раздел семьи, пожар, падеж скота, покражу, отразившуюся на благосостоянии семьи, и др. печальные или радостные события, нарушающие, установившийся строй жизни в семье, и глубоко иногда отзывающиеся на душевном складе её членов. Хорошо было бы отмечать, как с религиозной точки зрения отнеслась семья к известному событию, – а это в свою очередь указывает на необходимость хотя краткой характеристики главных членов семьи, и наиболее влиятельных, которые силой своего характера дают иной раз общий духовный облик всей семье. Материальная обеспеченность семьи также не может не интересовать священника, равно как занятия и ремесла, доставляющие семье средства к жизни. В этом отношении особенно важно отмечать влияние отхожих промыслов на нравственную и религиозную жизнь членов семьи; продолжительные отлучки членов семьи, напр., в город, или уход в военную службу, и влияние возвращающихся на других членов семьи; особенные случаи нравственного падения в семье и ближайшие причины к тому или, наоборот, выдающиеся факты благочестивой жизни, напр., усердия к храму Божию и сердечной отзывчивости к горю ближних; случаи особенной ревности к православию в столкновениях с раскольниками и сектантами; отзывчивость к общественным делам и готовность служить обществу, и другие сведения, могущие пригодиться священнику в его дальнейшей деятельности по приходу.

Весьма возможно, что иным такая программа покажется слишком обширной, и они найдут странным или излишним наполнять справочную книгу, напр., сведениями о занятиях и промыслах населения, о его материальном быте, правах и верованиях. Но кому же не известно, что христианское просвещение населения тесно связано с бытом, нравами, народными верованиями, представляющими иногда остаток языческой старины, и с его материальным положением? Материальная нужда, вследствие малого душевного надела, дурного качества земли, неблагоприятных условий аренды и т. д., в сильной степени препятствует широкому развитию просвещения в народе, поддерживает невежество, и развивает суеверия, сильно искажающие чистоту христианской истины в народном сознании. Невежество создает удобную почву для восприятия всяких, часто совсем нелепых слухов, вредных мнений, понятий, и учений. Материальная необеспеченность крестьян вызывает потребность продолжительной работы, нередко приводит к нарушению праздничных дней, препятствует посещать богослужение, исполнять христианский долг исповеди и св. причастия, посещать внебогослужебные чтения и религиозно-нравственные собеседования, и таким образом отнимает у народа возможность более широкого и сознательного усвоения истин веры. Материальная необеспеченность толкает население на отхожие промыслы, на фабрики и заводы. А известно, что на отхожих промыслах народ часто попадает в такие условия, при которых религиозные потребности его не могут быть удовлетворены надлежащим образом; попадает иной раз к таким хозяевам, которые охотно прививают своим рабочим разные лжеучения. И часто крестьянин, ушедший на заработки или на фабрику православным, возвращается домой раскольником или сектантом, и становится виновником религиозного брожения в приходе.

Как каждый человек в отдельности, так и всякая семья, село, и приход имеют своеобразный отпечаток в отношении своих духовных качеств и предрасположений. И священник сильно повредит успехам своего пастырства, если не будет обращать внимания на то влияние, какое города и отхожие промыслы имеют на поселян. Несомненно, наприм., что земледелие способствует более прочному устройству общества и сильнее содействует развитию нравственности, чем отхожие промыслы, торговля, и фабричная деятельность. В таких приходах и священнику покойнее, и деятельность его ровнее; напротив, непреодолимые препятствия к благотворному успеху пастырской деятельности встретит он в тех приходах, где бывает большой наплыв рабочих, или где молодежь вынуждена искать средств к жизни вне семьи, вне прихода. И вообще, неустойчивая молодежь легко поддается на стороне дурному влиянию, развращается, и, возвращаясь к своим, вносит растление в родное гнездо. В такие приходы должны идти и священники, чувствующие в себе силу и способность к напряженной борьбе, к энергичной и кипучей деятельности, и к беспокойной жизни.

Что касается вопроса о том, откуда могут быть добыты нужные для «справочной книги прихода» сведения, то, после всего сказанного, едва ли представляется надобность говорить об этом подробно. Все доступные священнику источники, могут дать ему потребный материал – одни в большей, другие – в меньшей степени. Для священника же, много лет работающего в одном и том же приходе, собирание нужных сведений и составление «справочной книги прихода» значительно облегчается его личным опытом. Обыкновенно такие пастыри знают на память, где кто живет, знают состав почти всякой семьи и даже ближайших родственников; помнят и выдающиеся события в некоторых семьях; более или менее известно им почти всегда и материальное положение хозяев; не может представить для них особых затруднений и характеристика большинства прихожан, хорошо, иной раз с самого детства, известных им. Остается только привести в порядок готовые сведения, проверить некоторые из них для большей точности по документам, и затем добавлять постепенно недостающие сведения. Могут возразить правда, что для опытного пастыря такой труд не составляет необходимости и даже совсем бесполезен, так как все сведения «справочной книги» у него всегда имеются с собой. Но, во-первых, какой же добросовестный пастырь может думать только о себе, а не о тех, кто вверен его пастырскому попечению, и для кого никакой труд не может быть лишним? Подготовляя для своего преемника все нужные по приходу сведения, такой пастырь дает возможность и молодому, малоопытному священнику быстро и без особенных затруднений освоиться с новым и незнакомым для него делом среди чужих людей, зачастую критически настроенных и зорко следящих за каждым шагом нового – и особенно молодого – священника. Неуверенными шагами, неопытной рукой, хотя иной раз с большой любовью, новый пастырь принимается за работу и всю свою молодую энергию пускает в ход, чтобы поставить приход на должную высоту. Одно ему хочется обновить, другое уничтожить, третье вновь ввести; но известно, как беспокойно смотрит на всякого рода новшества в приходе народ. Сначала батюшку преследуют косые взгляды прихожан, потом слышатся укоры и ропот, а затем следует и открытое противодействие каждому новому шагу молодого священника, начинается борьба, разрушающая здоровье и благосостояние семьи. Борьба с обиженными вожаками, несочувствие прихожан, в конце концов или сломят энергию молодого борца, или заставят его уйти в другой приход и там сызнова начинать пастырское дело. И как был бы благодарен такой пастырь своему предшественнику, если бы последний оставил ему в наследство такой капитальный труд, как рекомендуемая нами «справочная книга прихода»! От скольких ошибок, промахов, и неверных шагов избавила бы она его, и сколько энергии сохранила бы для дела! – Не справедливо и то, будто такой труд не может принести пользы опытному священнику; напротив того, материал, приведенный в систему, проверенный и заново обдуманный, получит для него особенное значение, придаст ему уверенность в действиях, и вообще намного облегчит такому священнику труд управления паствой в остальное время его жизни и пастырской деятельности. Строго говоря, только такая многолетняя работа в одном приходе и может быть действительно плодотворной, и только такой пастырь может оставить заметный след в строе духовной жизни своей паствы. При перелете же с одного прихода на другой, не может быть и речи о нравственном влиянии, о воспитании духовных чад. Самые лучшие начинания священника, при частой смене им приходов остаются обыкновенно бесплодными для его пасомых. Заметные с внешней показной стороны, они, в существе дела только нарушают установившееся течение жизни, подрывают иной раз давнишние обычаи в приходе, то предание, которое есть плод не только слова, но живого дела, не теории знания, но действительной жизни; которое тихо и незаметно вносило в простые души, христианские начала жизни; которое одно, в наше время смятения и блуждающей мысли, составляет действительный оплот против всяких отрицательных новшеств. «Справочная книга» и в этом отношении может иметь важное значение. Она даже новичку покажет, сколько труда стоило полученное им наследие, и как осторожно поэтому с ним следует обращаться; она заставит его ознакомиться с тою средой, среди которой ему суждено быть руководителем, научит осторожности и осмотрительности в собственных действиях и начинаниях, которые он во всякое время может проверить опытом своих предшественников. Вполне естественно, что всякий священник, ознакомившийся с «справочной книгой прихода», на себе хоть раз испытавший её пользу, не оставит без внимания такого драгоценного труда, и в свою очередь будет пополнять её нужными сведениями.

Труднее завести «справочную книгу» молодому пастырю. Ведение ежедневной записи церковно-приходской жизни, т. е. дневника, для пастыря-новичка поэтому особенно необходимо. Дневник послужит началом, по крайней мере даст важнейший материал для «справочной книги». Ведение дневника очень полезно для молодого пастыря и в том случае, если в приходе заведена уже «справочная книга», и ему приходится только делать дополнения. Однако, записывая свои наблюдения, и сравнивая их с заметками своих предшественников, молодой пастырь должен осторожно делать поправки в записях предшественников, и лучше всего на первых порах делать свои заметки на особых листах, в виде дополнений к тем сведениям, которые внесены в «справочную книгу прихода» людьми более опытными, и только потом, после надлежащей проверки этих сведений, следует вносить их в «справочную книгу», располагая по принятому уже плану. Конечно, ведение дневника для того пастыря, который, не успевши ознакомиться со своими пасомыми, думает о том, как бы их оставить и променять приход на новый, более выгодный, очень трудно, да и бесполезно, так как у такого пастыря-наёмника не может быть никаких побуждений и к тому, чтобы принять на себя нелегкий труд ведения «справочной книги прихода». Ведь жажда к перемещениям в большинстве случаев вытекает не из желания послужить на пользу своих пасомых, а, напротив, из стремления, заняв богатый приход, найти удобства лично для себя; а между тем, для лишнего, только нравственно обязательного труда – ведения «справочной книги прихода» – требуется прежде всего нелицемерная любовь к своим пасомым, искреннее желание принести им действительную пользу и сознание высокой ответственности пред Богом и людьми за небрежное исполнение своих пастырских обязанностей.

Что касается плана «справочной книги прихода», то он в главных чертах сам собою определяется составом материала этой книги и её ближайшими задачами. В начале, как мы сказали, должны быть помещены планы прихода: общий для всего прихода и подробные – для отдельных поселков. Далее должен следовать алфавитный список прихожан, т. е. глав семейств, причем после ряда фамилий на каждую букву, нужно оставлять место для занесения новых семейств. В этой графе указывается фамилия и имя главы; в двух следующих клетках при алфавитном списке семейств указывается количество душ мужеск. и женск. пола, а в последней – тот № листа в книге, на котором помещены подробные сведения о семье и каждом её члене, и вообще все те сведения, какие священник находит нужным и полезным иметь у себя под руками. Выделение этих последних сведений на отдельные листы необходимо уже потому, что некоторые из них трудно вместить в определенную графу, что они вообще не отличаются особенною точностью, зависят от состава прихода, могут быть бесконечно расширяемы, для чего могут понадобиться даже особенные вставочные листы и т. д. Конечно, и эти отдельные листы могут быть подразделяемы на особые графы, или рубрики, по усмотрению священника и соответственно характеру самых сведений. Для подсчёта населения, хотя бы и ежедневного, может служить та графа, в которой указывается количество душ мужеск. и женск. пола, для чего внизу каждой страницы подводится итог; стоит подсчитать итоги всех страниц, и получится точная цифра численности всего прихода. Конечно, итог этот будет меняться часто, так как ежедневно может быть прибыль или убыль в приходе; а потому, в конце каждой страницы следует оставлять больше свободного места, а ещё лучше, во избежание помарок, цифры итогов ставить карандашом, который легко можно стереть и на прежнем месте написать новое число.

Говоря о сведениях для «справочной книги», и намечая приблизительно план распределения этих сведений, мы вовсе не думаем стеснять этим пастырей-тружеников и ставить их в определённые рамки. Работая на месте, становясь лицом к лицу с приходом, его нуждами и потребностями, намечая себе ближайшие задачи и более отдалённые цели своей пастырской деятельности в приходе, священник может выдвинуть на первый план и такие сведения, о которых мы даже не упомянули. В местных церковных архивах или же в архивах частных лиц могут быть найдены, напр., документы или копии, которые дадут возможность составить и целую историю прихода. Интересно и важно знать, напр., когда основано село, когда построена в нём церковь, и образован самостоятельный приход, сколько жителей мужеского и женского пола считалось в том или ином приходе при его открытии, сколько потом – через 10, 20, 30 и т. д. лет, и сравнить с настоящим; сколько в приходе считалось русских и инородцев, сколько христиан и иноверцев, православных, раскольников или сектантов, как увеличивались или сокращались эти цифры и почему; какие меры принимались в то или другое время для борьбы с заблуждающимися в истинах веры, и с каким успехом, и насколько вообще настоятельна борьба с ними. Интересно знать время основания школы и её тип, а также цифры грамотных мужчин и женщин в настоящее время и несколько лет тому назад, чтобы судить, как распространена грамотность в народе, насколько быстро она развивается, и нужно ли принимать для поддержания и развития просвещения в народе какие-нибудь особенные меры. Помещение в «справочной книге» данных, для суждения о содержании причта из разных источников, могло бы дать указания, что и как нужно делать в этом отношении, чтобы, не обременяя прихожан и не вызывая неудовольствия и нареканий, увеличить содержание духовенства. Все такие сведения с большою пользою могли бы печататься в епархиальных ведомостях и вообще в местных органах печати, как имеющие не только местный интерес, но дающие любопытный и богатый материал для общих соображений и мероприятий. Епархиальные ведомости, назначенные собственно для духовенства, и наполняемые в настоящее время большею частью статьями лиц мало знакомых с местными нуждами, получили бы особенную жизненность и определённость при сотрудничестве в них пастырей, богатых практическими знаниями и разрабатывающих местные вопросы. Нечего и говорить, что такое сотрудничество сильно подняло бы духовные интересы пастырей, освежило бы их духовную атмосферу, и внесло бы в неё больше разнообразия.

С таким содержанием «справочная книга прихода» была бы в полном смысле слова настольною книгою, и имела бы важное значение не только для пастырей Церкви, но и для всех, интересующихся приходом. Она давала бы почти полное историко-статистическое описание прихода, не лишённое притом и научного значения. По такой книге, заключающей в себе наблюдения многих лет и нескольких лиц, близко стоящих к народу, всякому желающему легко можно было бы заранее узнать и ту среду, в которой ему придется действовать при получении прихода. Цифровой и иной фактический материал мог бы указывать степень благосостояния прихода, положение в нем причта, размеры церковного имущества, и степень материального обеспечения членов причта. По «справочной книге» можно бы знать степень христианского просвещения народа, ознакомиться с недостатками его в этом отношении, с его бытом, нравами, понятиями, занятиями и верованиями; нужно только, чтобы изложение сведений, помещаемых в справочную книгу, отличалось возможною точностью, правдивостью, ясностью и, пожалуй, сжатостью: тогда эти сведения будут действительно интересны и полезны, и тогда едва ли кто станет отрицать, что такие сведения имеют весьма важное и практически необходимое значение для пастырей Церкви.

Л. К-ий

В настоящее время обращено особенное усиленное внимание русского общества на наше православное духовенство, в частности – на сельское духовенство. Высшее правительство принимает меры к тому, чтобы возможно более и лучше обеспечить духовенство, и затем, обеспечив его, привлечь к усиленной общественной деятельности. С другой стороны, периодическая печать теперь гораздо чаще, чем прежде, трактует о нашем духовенстве, рассматривая его служение, быт, и положение с различных сторон. Не только на страницах светских журналов и газет, но даже и в светских обществах читаются иногда публично рефераты и делаются доклады, предметом которых является служение и жизнь нашего духовенства. Так, напр., недавно, в одном обществе в Петербурге читался реферат как раз на ту тему, которую и мы избрали предметом своей статьи, т. е., об исторических заслугах русского духовенства.

Такое положение вещей заслуживает самого серьёзного и глубокого внимания со стороны нашего духовенства. Раз, образованное наше общество по таким или иным побуждениям, с такими или иными целями, обратило особенное внимание на нас, то мы должны позаботиться с своей стороны о том, чтобы общество узнало нас в настоящем виде, получило истинное представление о русском православном духовенстве.

Это тем более необходимо, что к сожалению, в литературе, особенно светской, весьма часто сообщаются самые превратные, неправильные, иногда явно и тенденциозно искажаемые сведения о русском православном духовенстве. А между тем, эти сведения распространяются весьма широко в образованном русском обществе, потому что разные очерки и рассказы из жизни и быта духовенства печатаются иногда в светских журналах и приложениях к ним, расходящихся в десятках и даже сотнях тысяч экземпляров. Страшно даже подумать, какое представление будет иметь образованное русское общество о православном духовенстве, знакомящееся с ним часто по одним только подобным очеркам и рассказам.

Для примера можем указать на подобный именно очерк некоего С. Елеонского, из жизни современного духовенства, напечатанный недавно в ежемесячном приложении к журналу «Нива», под заглавием: «Подвохи». Автор этого «очерка», видимо совершенно поверхностно знакомый с жизнью духовенства и характером различных учреждений духовного ведомства, в некоторых местах к тому же прямо намеренно сгущает краски и даже искажает истину. Поэтому, нисколько не удивительно, если нарисованная им картина представляет наше современное духовенство – не только сельское, но и городское, окружные и епархиальные съезды духовенства, духовно-учебные заведения в самом мрачном, жалком, и смешном виде.

Если поверить автору очерка, то выйдет, что кроме карт, водки, ссор и пересудов, в жизни нашего духовенства ничего нет, что окружные съезды его – чистая комедия, епархиальные съезды – игрушка в руках власть имеющих, что всякая попытка сказать и раскрыть правду ведет к массе нескончаемых неприятностей, подобных тем, каким подвергся главный герой очерка С. Елеонского за то только, что осмелился указать на некоторые недостатки в жизни епархиального женского училища, председателем совета которого состоял весьма влиятельный губернский протоиерей.

Неужели же в жизни современного нам духовенства такая беспросветная тьма, какую рисует г. Елеонский, и другие, подобные ему, светские писатели? Неужели же в самом деле, наше духовенство так рассуждает, как заключает свой рассказ г. Елеонский словами одного из действующих лиц – о. Гавриила, который, после торжественного сожжения дневника о. Павлина Домотканского, говорит: «Итак, о. Павлин, ты сжег свои корабли, на которых плавал на съезд, и слава твоя померкла не только у современников, но и отдаленнейших потомков. Sic transit gloria mundi, что в переводе значит: и пить умереть и не пить умереть – так уже лучше пить – умереть, чем не пить – умереть! С дневником покончили, прикончим и рябиновку, тяпнем так, чтобы чертям тошно стало» ...

Нет, решительно нет, не может быть такого крушения положительных идеалов в жизни и деятельности нашего духовенства. Все это так кажется людям, не расположенным или несочувствующим нашему духовенству. Это происходит от того, что о духовенстве пишут люди, незнакомые с его жизнью или намеренно искажающие действительность. Только нашему духовенству не следует падать духом, не должно опускать бессильно руки и рассуждать так, как говорит о. Василий Карский, одно из действующих лиц очерка г. Елеонского: «ничего не подделаешь, о духовенстве кто только не пишет, но не само духовенство».

Именно в том-то и заключается главная беда, что наше образованное общество питается сведениями о православном русском духовенстве из рук лиц чуждых, не знающих, или прямо нерасположенных к духовенству. Само наше духовенство мало пишет о себе, о своей деятельности, о своих идеалах, которыми оно живет и руководится.

Безусловно необходимо, чтобы в наше время, когда печатное дело у нас так совершенствуется, литература (периодическая) чрезвычайно размножается, общественное мнение, руководимое прессой, приобретает такое могущественное значение, само духовенство, и лица, хорошо и непосредственно знакомые с жизнью, бытом и деятельностью нашего духовенства, знакомили наше общество с действительной, а не мнимой жизнью духовенства.

И прежде всего, следует выяснить нашему образованному обществу действительные исторические заслуги русского духовенства, показать ему, что духовенство наше сделало для русского государства и русского народа. Когда будет сделано это, тогда легче будет добиться и того, чтобы спокойно была выслушана речь и о заслугах, и значении современного нашего духовенства.

К счастью, несмотря на преобладание в современной периодической литературе не сочувственного отношения к русскому духовенству, есть и теперь такие печатные органы, и такие светские писатели, которые не желают закрывать глаз пред истиной, которые открыто признают великие исторические заслуги русского духовенства.

В этом отношении заслуживает особенного внимания статья графа Петра Апраксина, помещенная в майской книжке «Русского Вестника» за текущий год, под заглавием: «Исторические заслуги русского духовенства».

Автор этой статьи видит великую историческую заслугу русского духовенства прежде всего в том, что оно никогда не изменяло тем духовным устоям, которыми создалось и окрепло Российское государство, и не поддалось искушению стать на путь Рима, как он выражается, на путь подчинения светского правительства церковной иерархии.

«Сменялись поколения, – говорит он, – менялись взгляды и убеждения целых классов русского общества, но по-прежнему эти устои сохраняли свою силу, по-прежнему лишь они одни составляли верование народной души, лишь они одни оберегали Русь и созидали её истинную славу и истинное могущество. Изменяла устоям этим иногда часть русского племени (времена лихолетья и Разина), забывала их по временам почти вся русская «интеллигенция», отвертывалась от них правящая Россия, в лице разного рода влиятельных инородцев, презирали их чужеземцы и русские отщепенцы, – а они все продолжали негаснущим светом сиять над святой Русью, пронизывая яркими лучами своей правды насквозь те облака измены, вражды и забвенья, которыми не раз позорили Россию её блудные сыны. И только одно сословие никогда не изменяло этим устоям, никогда не забывало их! Это – русское духовенство. Только оно одно соборно, единогласно, и без лукавства всегда несло, несёт и поныне служение им, заслуживая тем любовь и уважение одних, ненависть других, и внимание всех.

Обозрев затем кратко историю постепенного возвышения русского духовенства, принимавшего благодетельное участие в исторической жизни и бытовом укладе России, смягчавшего нравы и законы, принадлежавшего плотью и кровью к русскому народу, в годины бедствий отечества, встававшего во главе борцов за родину, в смутное время достигшего апогея своего нравственного величия и значения, автор затем говорит: «казалось, история делала все возможное, чтобы толкнуть русское духовенство на путь подчинения светской власти державе Церкви, – на путь Рима. События воспитывали духовенство в этом направлении, но оно оставалось истинно православным, не поддалось искушению. И это была великая историческая заслуга русского духовенства».

Затем, – «наступили тяжёлые времена. Монахам запрещено было иметь в кельях чернила и бумагу, священникам – учить детей и проповедовать; Арсений Мациевич, под именем Андрея Враля, томился в Ревельской крепости, а «Камень веры» Стефана Яворского и временно, далее, Катехизис Филарета Московского были запрещены. Всё толкало русское духовенство или на путь ропота и возмущений, или на путь отделения Церкви от государства, в настоящем смысле этого слова, на путь, замкнутого в самом себе внеотечественного служения и равнодушия к судьбам родины. И в этой победе русского духовенства над соблазном ропота и возмущения, над соблазном космополитизма – заключается вторая великая историческая заслуга русского духовенства», – по мнению светского писателя.

В настоящее же время, по его мнению, – «пред нашим духовенством восстаёт новый соблазн, горший первых двух. Теперь от христианства требуют «эволюций», забывая, что развиваться может только что-нибудь несовершенное, что не может быть ни учения выше данного Сыном Божиим, ни момента в жизни человечества выше того, когда Сын Божий вочеловечился». И вот, под влиянием эволюционистического настроения, теперь те, которые хотят небо низвести на землю, а не землю возвысить на небо, говорят: «пусть духовенство отречётся от Бога-Христа, от Матери Его Приснодевы, от значения искупительной жертвы Его, от единой соборной и апостольской Церкви, – и оно будет признано вождём нашим, и мы пойдём за ним».

«Таким образом, – говорит гр. Апраксин, – пред русским духовенством стоит величайшее искушение. Весь мир обращает взоры на Россию, ибо инстинктивно чувствует, что лишь в православии сбережена истина. Язычники всего мира сочувствуют врагам Православной Церкви, иначе мы не видели бы сочувствия Толстому, по поводу отлучения его, в странах католических, протестантских, и атеистических. Весь «мир» рукоплесканиями встретил бы «эволюцию» в догме и формах, которая явилась бы отступничеством русского духовенства от Церкви Христовой. «Все царства мира и славу их дам Тебе, – говорит сатана, – если, падши, поклонишься мне». Но, – заключает свои прекрасные рассуждения автор, – вспоминая историю, мы в праве быть уверенными, что и это третье искушение будет побеждено нашим русским духовенством, что не падёт оно и не выпустит из рук своих светоча, сияющего истиной. И это будет третьей великой исторической заслугой русского духовенства пред своей родиной, которую оно кротко, мудро и твёрдо ведёт по пути устроения истинного христианского царства на земле».

Позволяем себе к этому присоединить и свою глубокую уверенность в том, что наше русское православное духовенство не только не изменит своим святым традициям самоотверженного служения народу, не только не падёт и не поддастся какому бы то ни было искушению, но ещё шире и сильнее разовьёт свою деятельность, своё благотворное влияние на жизнь народа, своё живое участие в общественной жизни, если только нашему духовенству, имеющему за собою, даже по признанию светских писателей, такие великие исторические заслуги, будут предоставлены соответствующие права и полная возможность деятельного участия в общественной жизни нашего народа. Об этом мы и намерены поговорить в следующий раз.

Священник Ф. Титов

Знаменательный момент. Теперь те, которые стоят на верной страже старых «заслуженных» идей, и охраняют храмы и алтари богов науки, с печалью, иные с нескрываемым чувством изумления и досады, кивают головою, присматриваясь к тому, что происходит вокруг них в научно-литературных настроениях. И есть основание сокрушаться им и смущаться…

После долгого гипнотического сна, в который была погружена русская мысль, заметны следы решительного пробуждения. Намечается ясными чертами и обрисовывается полными линиями поворот к забытому пути, к которому, впрочем, уже не однажды возвращалась мысль, обессиленная в бесплодных попытках найти надежный берег вне области религии…

Повсюду говорят о возрождении идеализма, здоровой метафизики, нравственной философии. Кумиры позитивизма, экономического материализма, даже всесильного, казалось, эволюционизма заметно сильно заколебались на своих основаниях. То, что некогда сознал еще Герцен, сознают теперь, в начале ХХ в., особенно чувствительно: «головокружительный материальный прогресс XIX в. нарушил равновесие не в пользу человека, и вся огромная цивилизация сильно накренилась в сторону мещанства». Мещанство мысли почувствовалось, и отшатнуло от себя многих. Теперь уже не боятся, как раньше, говорить о метафизике, не считают ее праздным суеверием. Слышны звуки отбоя. Жрецы науки, отказавшись от горделивых притязаний на безгрешное разрешение всех жизненных проблем, сдают право на эту работу скромным служителям метафизического идеализма, или сами становятся в их ряды…

«Наука изменяет мир, преобразует внешний вид нашей планеты, ее флору, фауну, географическую поверхность – и нисколько не изменяет нас…» Цивилизация не ведет нас ни к счастью духовному, ни к счастью материальному: она видоизменяет только способы и формы наших желаний и похотей, наших страданий и борьбы».

«В конце концов, наука, если только она не обманывает сама себя, может поучать нас только о ничтожестве человека, о тщетности его усилий, и ведёт к тем же заключениям, как и религия, только без утешений последней»¹⁷⁷.

Это говорилось за границей сравнительно давно: теперь там же повторяется то же.

«Очень много говорят о морали эволюционной, но в действительности такая мораль есть чистая химера… Желание обосновать мораль на эволюции есть предприятие бессмысленное и в то же время опасное»¹⁷⁸.

У нас, эхом, но не механическим, раздаются подобные же речи и в серьёзной науке, и в жизни общественной.

«Подразделение области веры и научного знания противоестественно, так как, хотя наука действительно должна иметь дело с видимыми и доступными эмпиризму явлениями, но она сверх того должна объяснять их причины; а восходя к причинам, она не может не встретиться с невидимыми, и недоступными эмпиризму духовно-нравственными элементами. Таким элементом является, напр., нравственный закон, как императив весьма влиятельный, решающий множество социальных проблем, и требующий от личности и от общества самоотвержения во имя высшей правды. Здесь области социальной физики и религии неизбежно сливаются».

Можно подумать, что это говорит богослов-апологет, между тем – это речь специалиста-математика¹⁷⁹.

«В настоящее время, не может подлежать сомнению, что отрицательное отношение к философии, ещё недавно столь распространённое в русском обществе, сменилось живым интересом к её проблемам. Те направления, которые пытались устранить философию, или же заменить её построениями, основанными исключительно на данных опыта, утратили своё руководящее значение. Пробудились снова те запросы, которые никогда не могут исчезнуть, и мысль по-прежнему ищет удовлетворения в подлинных источниках философского знания» ...

«Позитивные построения не выдержали и не могли выдержать испытания выросшей мысли: пред лицом сложных и неустранимых проблем нравственного сознания, философской любознательности, и жизненного творчества, они оказались недостаточными. Необходим свет философского идеализма, чтобы удовлетворить эти новые вопросы»¹⁸⁰. Это речь уже от имени целой группы русских учёных, объединившихся для совместной разработки вопросов идеалистической философии.

А потом: уход от Маркса к идеализму целого кружка, прежде правоверных марксистов. Всё это, как угодно, симптом серьёзный, и уж во всяком случае назвать подобное явление «перепрыгиванием с жердочки на жердочку противоположную», как сделал это не вполне остроумно Н. Михайловский (Русск. Богат. 1903. I), совсем не значит порешить умно с вопросом. Значительность этого вопроса – бесспорна. Это ясно до очевидности из того, как приняты, например, «Проблемы идеализма» нашею толстою, журнальною печатью. Уже много лет печать эта монополизировала руководящее влияние на общественную мысль в одном направлении. С незапамятных времён в ней невозбранно царили кумиры, помянутых выше научных схем и «последних» догматов, и приписывалось верить безусловно лишь им; иное клеймилось презрительно и высокомерно, как ненаучная наивность или неизвинительная незрелость ума. И вдруг, является целая группа мыслителей, сильных знаниями и научным беспристрастием, которые властно и авторитетно зовут мысль в другую сторону и имеют мужество безбоязненно объявить несостоятельность, навеки непогрешимых будто, слов. И это уже не профессиональные метафизики или мистики из духовного мира, не идеалисты «по положению», рожденные и призванные для упражнений «в схоластических мечтаниях», а люди испытанной научной искренности и серьезности: некоторые из них – болезненно пережившие, всегда нелегко совершающийся перелом во взглядах и убеждениях, основательно веровавшие в прежних богов, и оставившие их теперь по сознательному убеждению в их небожественности, – люди, на крепкой энергии которых построено было столько надежд в лагере позитивистов. Толстые журналы забили тревогу и заговорили, – но заговорили запальчиво, несдержанно, крикливо, т. е. так, как обыкновенно говорят учителя, когда умственно переросшие их ученики веско опровергают их старые уроки и деликатно дают понять, что их роль уже конечна (чит. особ. «Образование» и «Мир Божий»).

Это значит: почувствовалась действительная опасность…

Повторяем, все это – явление знаменательное. Считаться с ним тем более необходимо, что корни его залегают не в умственной только эволюции кабинетных умов, а и в живом настроении общественной жизни. И нужно ли доказывать, как все это естественно. Душа человека сложнее, чем думают современные упростители жизни, желающие свести потребности духа к узкой морали личного комфорта и духовного эпикурейства, в форме ли откровенного цинизма, или, задрапированного и украшенного сусальным золотом беспочвенного альтруизма. Не всех легко можно обмануть одной внушительностью фразы и категорическим предписанием, далеко не все наклонны без критики и серьёзного анализа вверяться первому попавшемуся «учителю жизни» (которых, к нашему несчастью, расплодилось в настоящее время такое множество). Живая душа способна сильно протестовать. И раз душно стало от условной лжи, которой так долго была опутана мысль, естественно и непреодолимо потянуло в другую сторону, богатую духовными утешениями. Путь всевозможных кривых линий доведён неуклонно правильно до страшного конца: антиморализм и неоцинизм Ницше, и мрачный фатализм экономического материализма выдвинуты в качестве жизненной философии. Дальше уже – могила мысли, смерть души человеческой. На выбор осталось одно из двух: или верь «великим» словам, которыми забавлялись раньше, потому что на них торопливо положена была мета научности, и тогда живи теорией «самодовлеющей силы белокурого животного» (Ницше) и деспотизмом «капитала»; или будь добросовестен настолько, чтобы, поняв свою роковую ошибку, признать правду там, где прежде её существование отрицалось. Сразу стать на второе не всем дано: надо немало нравственного дерзновения. Но многое уже в этом направлении, как видели, делается и в русской науке. Теми же тревогами волнуется, и их трагически переживает и русское общество. Типами новых людей, выступающих со смелыми и прямыми речами, современная художественная литература решительно заявляет о нарождении нового, и резко выраженного течения, в умственной жизни общества. В недавнее время (по свидетельству Котляревского: Вест. Евр. 1903. 2, 658) представители молодого поколения довольствовались, например, в вопросах жизни, «маленькою незамысловатою философскою аптечкою… всего каким-нибудь десятком категорических суждений, которыми и ограждали свой ум от разных искушений мысли». Теперь – не то: теперь они уже смелы логическою мыслью, не довольствуются уже только «разностильною меблировкою» своих голов, но ищут порядка, и полного, в логически законченном виде данного решения своих душевных тревог. Послушайте, например, как независимо кричит на своих учителей современный юноша, притиснутый нуждою к острым вопросам жизни, и обманутый подсунутою ему книгою последних «философских» рецептов»: «и в книгах то же, что и в жизни: резонерство, поучения, наставления…» Ты, говорит книга, должен способствовать осуществлению высших целей на земле, высших задач и предначертаний, ибо, в этом твоё человеческое назначение, и этого от тебя требуют прогресс и «историческая необходимость». И при этом должен споспешествовать не по принуждению, а свободно, по своей воле… Но, однако, позвольте… А если я ваших «целей» и «предначертаний» не чувствую? Если ваше «человечество» меня ни капельки не трогает, – понимаете ли вы это? Не трогает, не стоит вот тут, в сердце моем… тогда что? – Тоже должен? Чтобы чувствовать – надо верить, а, чтобы верить – надо иметь непосредственность и ещё какую-то такую штуку, которой у меня нет… Если бы у меня спросили: что надо нам? куда всё идёт? в чём конечная цель жизни? что вечное и непреложное, и что временное и условное? – То я ответил бы: не знаю…

... «Вы мне говорите: должен! Ибо, прогресс, историческая необходимость, человечество, высшие цели, высшие предначертания и проч., и пр. А я вам говорю: вы должны! вы, вы все вместе со своим прогрессом, с Дарвином, с Марксом, с Толстым, с социалистами… вы должны дать мне силы, счастье молодости, восторги веры, надежды, любви. А взамен этого что дали мне?.. Так вот, видите ли… за всё то, что вы должны были дать мне и не дали, я плюю на вас, на ваше человечество, на высшие цели и предначертания… Не признаю, отвергаю ваших Толстых и Дарвинов, социалистов и марксистов»…¹⁸¹

Это уже протест с надрывом, протест отчаяния, стихийно прорвавшийся наружу; – голос «из публики», читающий внятно, резко, погребально смертный приговор отжившей традиции… Подобного рода голоса – в текущей литературе не смолкают вот уже сколько времени! Каждая почти новая книжка журнала – новый «человеческий документ», вскрывающий в художественном изображении или тоску разочарования прежними фальшивыми идеалами, или напряженные порывания вверх, выше земли… «Ищут Бога», строят башни, с которых видно небо, бессознательно тянутся к солнцу жизни… Знаменательный момент…

Священник Евгений Капралов

Пастырям, как трудолюбивым пчелам, первее всего подобает носить мед в свой улей, внедряя познание единого истинного Спасителя – Бога в сердца, вверенной общины христиан, не притуплять жала – духовного оружия, бесполезными вероисповедными спорами, вещая лишь Слово Божие, подобное мечу обоюдоострому. Всегда следует помнить, что капля точит камень не сильным, а частым падением на одно место. Утверждение в православии и единомыслии собственных прихожан – вот коренное (радикальное) средство для противодействия расколу. Христиански-просвещенный мирянин не станет молчать, не будет безгласен пред старовером, который потеряет и почву под ногами.

Водворение мира среди верных, уменье удержать, не упустить в раскол прихожан – вот первая задача приходского пастыря! Надо заботиться прежде о близких, потом уже о дальних, ибо, кто о присных не радит, тот, хуже неверного, по апостолу (1Тим.5:8).

Могучим средством для сей цели и должно быть церковное учительство служителей Слова – и устное и печатное. Общественная, литургийная, как неотъемлемая часть богослужения, проповедь, и частные пастырские беседы – и благовременнее, и безвременнее – будут надёжным союзником ревностному пастырю, при наставлении в истинном учении православных христиан.

Преосвященные и богомудрые отцы Церкви Российской, в соборных деяниях своих (1885 года в Казани), для поднятия религиозно-нравственного состояния пасомых и вменили в обязанность духовенству повсеместно, вслед за торжественными праздничными вечернями, «произносить проповеди, вести назидательные поучения о предметах веры и нравственности, и читать жития святых»; потом уже в распоряжении священноначалия было прибавлено: «или же служить молебны с акафистами». В повседневной практике, по окончании вечерни, большею частью отправляется молебствие, и уже после сего, предлагается очередная беседа – чтение, утомлённым от продолжительного стояния богомольцам, хотя по изображению чина церковного не так бы следовало делать, но «абие» по вечерни благовествовать, и сряду возглашать уставное чтение Слова Божия, или святоотеческого. Впрочем, богослужебная уставная проповедь, особенно на утрени, в настоящую пору и вообще-то обретается в загоне, порабощена окончательно неудобовразумительным стихоглашением и непонятным каноно-чтением. Установилось так кажется потому, что совершить любое чинопоследование куда легче, чем сказать назидательное поучение. Для составления своей или подыскания чужой беседы духовной, потребна головная работа, – а от неё бегут, ибо лень прежде других родилась. С другой стороны, и подготовка будущих представителей Церкви к своему служению не вполне достаточна, ибо, отрицательная сторона религиозной жизни русского народа освещается в учебных заведениях скудно, всего более прославляется правоверие, в слабостях собственных мало сознаются, из-за чего престиж – мнение батюшки нередко страдает, сравнительно с завзятыми защитниками раскола и сект.

Взирая на происходящее, чуткий ко всему народ и идёт туда, где слышит живую речь о евангелии правды; обязанности же священнослужительские скупо ценит, считая их чересчур лёгкими, для исполнения всяким грамотным, сводить оные к повторному говорению паки и паки с кадиломаханием. Не наставляемый разумным словом простец, мало делится с неучительным отцом духовным и своим добром (Гал.6:6).

Направление, противоборствующее храмовому учительству, каким-то чудом, как бы получило и права на существование, с ним мирятся. Духовные беседы искусственно пересаживаются чуть не на улицу: в школы, в залы, где в иные часы, а иногда и сряду, происходят лицедейства, танцы, или разливное море пиршества! Искони насиженные места, где допущена свобода речи и чтения, покидаются, пустеют, заперты в праздники, когда двери их должны бы быть открыты настежь, поскольку храм – вековечная школа духовно-нравственного руководства, где и стар, и млад оглашался истинами веры и благочестия. С самых первых времён христианства, в храмах, как в школах, назначались даже особые места для каждого пола народа (на Руси «бабинец»). Св. Писание, как учебная книга, разделено было на чтения (зачала), слушатели подобны были ученикам, ежегодно прочитывавшим по вечерни Новый Завет.

По заметкам некоего христолюбца, православное духовенство и в храме, и в школе, и по домам одно пока может и должно без особых стеснений действовать мечом духовным, еже есть Глагол Божий. При хорошей постановке, общедоступность духовных поучений и религиозно-нравственных чтений для народа, с подчинением таковых идеалу евангельского учения, бесспорно привлечёт мирян: толпа валом валит по городам даже в будни на собеседования из области духовной и общеполезной в миру, дабы получить сведения по сельскому хозяйству, домоводству, и всякому рукомеслу, необходимому для подъёма благосостояния. В свою очередь, и библиотеки церковные (их в России более 22 тысяч) пока не ограничены никакими запретительными и разрешительными каталогами, так как правительство светское верит, что представители Церкви – этой матери, вскормившей и нравственно возродившей Русь в необъятное царство, не предложат своему родному детищу вместо хлеба камень.

Причиною устойчивости староверия может служить и всегдашний внешний облик примерного, показного, «блаженномужия» ревнителей древлеправославия, доведенный в одежде, осанке и замашках до совершенства, что и влечёт невольно, не знающих Закона Божия крестьян, в дебри раскола как в болотную трясину.

Произвол в управлении делами церковной общины с устранением почти всех мер, затруднявших свободу староверческой совести, со стороны гражданских властей, возможность быть участником в Божьем устроении каждому мирянину, ещё более способствуют совращению в раскол сомневающихся из православных. Как мухи льнут к меду, так люди ко всякому запрещенному плоду. Тайные общества во все века привлекали к себе легковерных своею скрытностью и секретами, неведомыми непосвященным. Раскол дорог был и есть по тому же самому, по своему обездоленному как бы бытию, похожему на мученичество. Вера гонима Христом всегда любима – вот один из принятых доводов правоты раскола. Простодушные и стекаются на молитвенные сходбища старообрядцев, как бабочки летят ночью на огонь. И вожаки, и каждая старушка, в староверь фанатически, всеми силами распространяют свое упование, внушая легковерной толпе, что «ныне по старой вере народу тьма тьмущая, видимо-невидимо, пропасть и гибель», что «добрая половина из простонародья, не бывающая у исповеди и св. причастия, отрезанный, как говорится, ломоть, ибо, нерадивые эти отшатнулись от своих прежних мирских духовных отцов и убеждены более в истинности старообрядческой церкви».

Каждому собеседнику расколоучитель обыкновенно напевает вместе с сим во всеуслышание о своекорыстии и подкупности земного чиноначалия, сводя свои жалобы и нарекания к одному: будто сущие власти держатся пока лишь общностью интересов между светским и духовным начальством, что союз такой не рушится из-за обоюдного чувства самосохранения, и потому-де, только до поры до времени стесняется ещё проявление христианской свободы в формах богослужебного культа у русских диссидентов; что близок тот час, когда отберутся древние соборы с честными мощами от «мирских нововводников», кои будут низринуты со своих незаконно занимаемых седалищ, подобно древним вождям народа еврейского, соблазнившимся заботами века сего о богатстве и почестях, кои заглушили в обольщённых слово истины (Мф.13:21–22).

А раз уклонился в раскол кто-либо из православных, возвращение такового на путь истины чрезвычайно затруднительно при той взаимной опеке и надзоре, какие существуют в раскольничьих общинах. Измена родным началам религиозно-бытовой жизни редко бывает среди рядовых, не всегда искренних и честных отщепенцев. В какой вере староверы родились, в той и кончаться желают, внося всюду, где поселятся – и в туретчине, и у австрияка – привычное житье-бытье, и где осядут они, там сразу русским духом запахнет, нескоро их удастся обезличить культуртрегерам!!

И самые отношения в наш век к раскольникам способствуют быстрому росту и умножению врагов святой Церкви.

Сложившиеся внешние условия борьбы с расколом, по заключению маститого летописца происходящих в расколе событий (Н. И. Субботина), не только не улучшились, но достигли более печального для православия положения, ибо, к покровительству старообрядцам со стороны низших представителей светской власти, вследствие «золотой политики» раскола (подкупа), присоединилось защитничество гласного суда и либеральной печати.

Из переписки православных иерархов царствующих городов российских, приходится убедиться, что хитрость и сутяжничество раскольников, опытных в обходе церковно-гражданских постановлений по охранению веры православной, поистине изумительны! В Петербурге неоднократно являлись от ревнителей старины ходатаи и много разорили денег, стараясь добиться для своих общин разных привилегий, от введённых в заблуждение магнатов, которые и Государя Императора располагали к милости, касательно глаголемых старообрядцев. Столпы староверия открыто требуют и до последних дней у предержащей власти равноправности в отправлении своих религиозных потребностей, выставляя наружу, с одной стороны, свои верноподданнические доблести при каждом выдающемся событии, с другой – пользуясь подпольной заграничной печатью, позорно отзываются о современных церковных вопросах в России и обличают вкравшиеся недостатки в религиозно-нравственной жизни русского народа, из-за коих будто бы и невозможно присоединение отпадших, к Греко-российской Церкви.

Глаголемые старообрядцы, как малые дети или больные люди, считают хлопоты близких об их безопасности и выздоровлении излишними, не сознавая в тяжком недуге, своего, жалости достойного положения. Староверы привередничают и капризничают, усердно прося оставить их в сердечном покое, перестать опекать чужую совесть и навязчиво приставать с заботами о небесном «душеспасении», советуя увещателям встать, проснуться, посмотреть на себя и вспомнить речение: «врачу, исцелися сам» …

Как же успешнее взяться за обращение глаголемых старообрядцев? – Людям, которым дороги нужды Православной Церкви, все правоправящие слово истины и пишут, и говорят, – иногда по независящим обстоятельствам келейно, часто, – о необходимости дружной сплоченности и объединения делателей на ниве Господней, для избавления от разномыслия, и советуют вести оборонительную преимущественно войну с раздорниками, без окончательного выделения таковых непослушных из богохранимого стада, избегая опровержения всевозможных лжеучений, и не обличая кощунников, чтобы не возбудить к себе ненависти от невежд (Прит.9:9; 12:1).

При просветительном влиянии православного духовенства чрез проповедь и школы, как средств, предупреждающих зарождение раскола, всеисцеляющий врач – воля Божия несомненно отверзет очи слепых, поскольку один только Бог дает силу к познанию правды и для освобождения от сетей вражьих (2Тим.2:25–26). Добросовестное воздействие светской власти как блюстительницы законов о не оказательстве раскола без всякого попустительства, сломило бы в корне и навсегда гордую главу всех непокорных и сварливых граждан государства Российского по вопросам религиозным. – Давно пора отнять у ведающих внутреннюю безопасность – русских обывателей, всякую возможность без суда и свидетелей иметь давление на старообрядцев, и лишить блюстителей порядка права держания раскольников в руках не закона, а ложного толкования статей оного и личного произвола. На постановления о расколе смотрит ныне «каждый молодец на свой образец», по собственному настроению. Итак, следует одних избавить от тяжких поборов, унижающих администрацию, а других – от малейшего повода брать взятки, мздоимствовать, так как иногда мелкое начальство соблазняется и не обладает гражданскою честностью.

Архипастырь в епархии, пресвитер в своём приходе, как предстоятели церквей, суть полноправные раздаятели благодатной помощи, и совсем не нуждаются в своей духовной сфере во всегдашней заботе, наблюдении и опеке за их деланием. Строгое же соблюдение повсеместно принятой формы, стремление водворить однообразие, подвести под правила, регламентировать всякую мелочь, с ревнивым домогательством завладеть всем, взять в руки все отправления церковной жизни, народившийся было бюрократизм, к радости всех православных христиан начинает обнаруживать чаще и чаще желание и нужду обращаться за пособничеством к живым сведущим людям. Ныне учреждаются религиозно-просветительные и благотворительные братства и общества, бывают собрания и чрезвычайные по разным церковным вопросам советы, созываются съезды, кои и вершат дела при уполномоченных от правительства, принимающих решения подобные к сведению и должному обнародованию на пользу церковно-общественную.

Такие братские о Христе сношения, совещания и рассуждения, под мудрым председательством святителей поместных церквей российских, для обсуждения вопросов о духовных нуждах, вверенных Господом их управлению и попечению паств, всегда могут служить для приходских пресвитеров высшей школой и курсами пастырской педагогики, духовного руководительства – будут благодетельнее распоряжений, постановлений, приказаний и предложений, идущих издалека, и не везде удобоприменимых. Участие же на соборах или съездах областных вышеозначенных ревнителей веры в качестве представителей от мирян, для совместного, по примеру древности, рассуждения о вопросах приходской жизни, создаст, восстановит живое единение и клира, и мирян в союзе мира и любви, по совету апостольскому. Прихожане ныне уже не удовлетворяются своим положением в церковной жизни, сами желают в ней участвовать; вот почему важно оживить церковный приход, где бы настоятель-священник стоял во главе мирской воли и ума, народной силы духовной и помощи в земных нуждах. Лишь с помощью, поддержкой влиятельных лиц из общества, от какового нельзя отнять права сметь свое судение иметь, а не под покровом канцелярской тайны можно уничтожить ту рознь, какая возникла между духовенством и мирянами, и те обветшалые приёмы условной правды и тёмной силы мракобесия, от которых всё светлое сторонится.

Такое положение вещей, когда пастырство не будет оторвано особым средством от пасомых, возвысит снова служителя Бога Вышнего и в глазах верных, и в очах посторонних, сущих вне ограды церковной. От духовного руководителя, заботящегося не о своём только вещественном благосостоянии и спокойствии, но и о духовных нуждах паствы, не побежит его духовное чадо. Если же духовенство не станет гнушаться и хлеб-соль водить с соседями, то при дружеских разговорах с батюшкой одно задушевное слово, как огонь свечи осветит мрак душевный, больше разогреет чувство уважения к заповедям Господним, чем тысячи увещаний и случайных обличений бесприходных миссионеров. При обнажении – в домашней мирной беседе по согласию – злой воли, откроются глаза и ушеса раздорников, для внимания истинам здравого учения, возникнет честное отношение к соблюдению общественных законов, веры и благочестия касающихся. Разумный человек поймёт и согласится, что всякое отступление от православно-христианского собрания и непослушание старейшине оного – епископу-надзирателю есть уже своего рода преступление, тяжкий грех. Сознание неправоты, раскаяние, возвратит конечно и заблудших сынов в лоно православия, свет правды разгонит тьму раскола – и будет едино стадо, и един Пастырь Христос! Необходимо посему, для распространения среди народа благ христианского просвещения, как можно скорее объединить труды духовенства и добрых сынов св. Церкви при посредстве приходских попечительств, духовных союзов и братств.

Иеромонах Митрофан

Под именем «входного» в Типиконе разумеется особый псаломский стих, употребляемый при богослужении в великие Господские праздники после малого литургийного входа (правда в других книгах, напр., в Апостоле, это название получает более широкий смысл и употребляется в применении и к другому песнопению, употребляющемуся после малого входа, именно: «Приидите поклонимся»; но это расширение значения слова: «входное» принадлежит уже не Типикону, а другой книге). «Входное», как особый стих, по Типикону полагается только в Господские праздники: Рождество Христово, Богоявление, Сретение Господне, Преображение, Вознесение Господне, неделю Ваий, Воздвижение креста, во всю Светлую седмицу, неделю Пятидесятницы, и Духов день.

Обычно в приходских и монастырских церквах «входное» возглашается диаконом, стоящим в царских вратах, вслед за словами, им же произносимыми: «Премудрость, прости». Эта обычная практика возглашения «входного» диаконом (или священником, если богослужение совершается без диакона) находит себе оправдание в «Чиновнике архиерейского священнослужения», и между прочим в капитальном труде прот. К. Никольского: «Пособие к изучению устава богослужения Православной Церкви», где именно говорится, что «в великие праздники… диакон произносит «входное, входный стих» (изд. 1894 г., стр. 394). В обычной практике, вслед за провозглашением священнослужителем «входного» стиха, певцы поют тропарь праздника.

Но эта обычная практика, однако, не везде применяется. Есть исключительные храмы, где певцы, следуя указанию того же прот. К. Никольского, по возглашении диаконом или священником «входного», поют не тропарь праздника, а «Приидите поклонимся и припадем ко Христу», присоединяя к этому стиху соответствующий празднику припев, именно: в Рождество Христово: «Спаси ны, Сыне Божий, рождейся от Девы, поющыя Ти»; в Богоявление Господне: «Спаси ны, Сыне Божий, во Иордане крестивыйся, поющыя Ти»; в Вознесение: «Спаси ны, Сыне Божий, вознесыйся во славе, поющыя Ти»; в Пятидесятницу и в понедельник Св. Духа: «Спаси ны, Утешителю благий, поющыя Ти»; в Преображение: «Спаси ны, Сыне Божий, преобразивыйся на горе, поющыя Ти»; в Воздвижение: «Спаси ны, Сыне Божий, плотию распныйся, поющыя Ти»; в неделю Ваий: «Спаси ны, Сыне Божий, возседый на жребя, поющыя Ти: аллилуия» (ibid., стр. 395). По словам прот. Никольского, «эти праздничные припевы поются не только в день самого праздника, но и в попразднство до отдания». В подтверждение этих своих слов, прот. Никольский ссылается на службу 15 сентября, относительно которой в Типиконе между прочим сказано: «По входе: Спаси ны, Сыне Божий, плотию распныйся, поющыя Ти: аллилуия. Сице поем и до отдания».

Но подобная практика пения после особого «входного стиха» слов: «Приидите поклонимся», с соответствующими празднику припевами, совершенно неосновательна. Почтенный литургист в данном случае впал в крупную ошибку. Правда, приводя соответствующие празднику припевы к стиху: «Приидите поклонимся», вроде: «Спаси ны, Сыне Божий, рождейся от Девы» и т. д., он ссылается на Типикон и Минеи; но эти его ссылки представляют собой только плоды чистейшего недоразумения. Во-первых, в Типиконе, равно как и в Минеях, решительно нигде не говорится, что в Господские праздники на малом входе следует петь: «Приидите поклонимся». Во-вторых, указываемые о. Никольским припевы в Типиконе и Минеях, приводятся не после малого входа, а до него, как припевы к стихам второго антифона. В-третьих, эти припевы второго антифона в некоторых случаях, по присоединении их к стиху: «Приидите поклонимся», представляют явную несообразность. Таково пение в неделю Пятидесятницы и в Духов день: «Приидите, поклонимся и припадём ко Христу. Спаси ны, Утешителю благий, поющыя Ти: аллилуия». Что имеет смысл на втором антифоне, то оказывается не вполне удачным и недостаточно осмысленным по присоединении к песнопению в честь Христа: «Приидите, поклонимся». В-четвёртых, ссылка, делаемая о. Никольским на службу 15 сентября, совершенно неуместна, потому что под 15 сентября в Типиконе идёт речь о службе не самого праздника, а о службе в попразднство. Таким образом, пение в Господские праздники на малом входе: «Приидите, поклонимся» богослужебными книгами не оправдывается.

Не оправдывается также Типиконом и обычная практика, по которой диакон, после слов: «Премудрость, прости», произносит ещё и «входное», а певцы сразу же начинают петь тропарь праздника. Правда, в архиерейском Чиновнике есть заметка, что в Господские праздники «входное» произносит протодиакон; но ведь Чиновник указывает порядок архиерейской, а не простой иерейской службы. За архиерейским богослужением, напр., протодиакон же произносит и слова: «И всех и вся», тогда как при совершении литургии священником эти слова должны петь певцы. То же самое должно быть и со «входным» стихом.

В Типиконе есть прямые ясные указания, что «входное» должен произносить не диакон или священник (если нет диакона), а должны петь певцы или народ. Так, в службе на Воздвижение прямо говорится: «Диакон: Премудрость, прости. Мы же входное: Возносите Господа Бога нашего, и поклоняйтеся подножию ногу Его, яко свято есть. Таже тропарь: Спаси, Господи, люди Твоя». В службе пасхальной также определённо указывается: «И бывает вход. И возглашает диакон (аще есть, аще же ни, иерей): Премудрость, прости. Мы же входное: В церквах благословите Бога, Господа от источников Израилевых». В службе на Вознесение Господне: «Таже диакон: Премудрость, прости. Мы же входное: «Взыде Бог во воскликновении, Господь во гласе трубне». В службе Св. Духу: «Таже иерей или диакон: Премудрость, прости. Мы же входное: Вознесися, Господи, силою Твоею, воспоем и поем силы Твоя». Этих указаний Типикона вполне достаточно для того, чтобы понять: диакон ли произносит, или певцы поют «входное». Очевидно, что в великие Господские праздники «Приидите поклонимся» не поется: оно заменяется особым «входным стихом». И по возгласе диакона или священника на малом входе: «Премудрость, прости», певцы на клиросе или народ (где введено общее пение) должны петь, вместо «Приидите поклонимся», особый псаломский стих, называемый в Типиконе «входным», а именно – в Рождество Христово: «Из чрева прежде денницы родих Тя, клястся Господь и не раскается: Ты иерей во век по чину Мелхиседекову»; в Богоявление и неделю Ваий: «Благословен грядый во имя Господне, благословихом вы из дому Господня, Бог Господь и явися нам»; в неделю Пятидесятницы и в Духов день: «Вознесися, Господи, силою Твоею, воспоем и поем силы Твоя» и т. д.

Пение «входного» стиха, очевидно должно быть громким и торжественным, в соответствии с торжественным пением следующего за ним праздничного тропаря: о тропаре, например, в Рождество Христово в Типиконе замечено, что он после входа поется «высочайшим гласом» (Тоб. Е. В. 1903 г., № 5).

Ещё знамение любви и милости Божией к русскому народу! Прошло только семь лет со времени открытия святых мощей святителя и чудотворца Феодосия, а милостью Божией явлен Русской земле, среди многочисленного сонма святых её, новый, сродный нам, предстатель и молитвенник о нас пред престолом Всевышнего, преподобный Серафим – Саровский чудотворец. Всечестные останки его в настоящие дни торжественно объявляются Церковью святыми мощами и открываются для поклонения всем верующим, и сам преподобный причисляется к лику святых.

Несомненно, это торжественное событие отзовётся живою радостью во многих и многих сердцах верных сынов русской Церкви, исполнив их и чувством благодарения к Человеколюбцу Богу, Благодетелю, промышляющему о русской земле от лет древних и доныне. Радостная весть об этом событии уже давно обтекла землю нашу из конца в конец. Все знают, какой великий и доблестный муж прославляется ныне Церковью. Знают, что это был сначала смиренный послушник Сарова Прохор, в течение восьми лет безропотно проходивший разнообразные послушания иноческого искуса в обители, а потом столько же, смиренный инок Серафим, благоговейный служитель алтаря Господня, и великий подвижник, около сорока лет потрудившийся в подвигах пустынника, столпника, молчальника, затворника, и, наконец, старца-наставника тысяч людей, ежедневно приходивших к нему. Знают и те духовные сокровища, которые стяжал себе преподобный, путём этого долгого подвижничества в непрестанном, дневном и ночном служении своём Богу и душою, и телом. Удивительное соединение многих подвигов в жизни одного человека, вполне отвечало поразительному совмещению в нём многих духовных дарований, которые не только все вместе, а и каждое в отдельности, являются превосходящими естественные силы человека, как бы ни были они богаты от природы. В нём всё удивительно – и его мудрость, открывавшаяся в совершенном знании им, как Священного Писания и отеческих творений, так и человеческого сердца со всеми его изгибами, – и его способность быстрого проникновения в душу жаждущую помощи, – прозрения в будущие судьбы отдельных личностей и целого народа, – свободного духовного общения с людьми, отделёнными далёким расстоянием; в нём поразительно владычество его над бессловесными тварями; чудесны и пленительны его всегда жизнерадостное настроение, детская простота речи и обхождения, переизбыточествующая ко всем любовь, с которой каждому он говорил: «радость моя», и великая сила наставлять на путь истины, вразумлять, утешать, врачевать; в нём просияла дивным светом ангельская чистота его души, удостоившая его видения Самого Господа Иисуса Христа, и неоднократных явлений ему Пречистой Богоматери; через него действовала, наконец, ещё при жизни, благодатная сила чудотворений, не престававших совершаться, по молитвенному предстательству его, и по блаженной кончине при его гробе. Об этой святой жизни благодатного старца, не только знают все, хотящие знать его, но иные вероятно и помнят, как более или менее близкие его современники, так как преподобный представился 2 января 1833 года, и есть ещё люди, заставшие эту святую жизнь, слыхавшие о ней от непосредственных очевидцев её, а может быть и сами видевшие её. В сердце этих-то, уже немногих конечно людей, сохранивших более или менее живую память о дивно-высокой личности преподобного Серафима, а также в сердце всех, так или иначе облагодетельствованных им по смерти, и отзовется прежде всего живейшею радостью светлое торжество его прославления Церковью. Но не останутся глухи к нему и все, для кого дорога святая вера Христова, которою жил преподобный, для кого дорог Христос, Которому он служил, в ком не умерли святые стремления к добру, которым в таких дивных проявлениях благоукрасилась святая жизнь избранника Божия. Если бы торжество прославления преподобного старца Серафима происходило не в наши лукавые дни, оскудевшие верой, а во дни древние, когда предки наши ценили интересы и дела веры выше злата и серебра, ставших кумирами нашего века, то событие прославления – это открытие силы и славы небесной – захватило бы внимание всех, было бы подлинно всенародным торжеством, вдохновило бы святою радостью всю Русь с верху до низу, и подняло бы с земли нашей к небу единодушную и одушевленную молитву хвалы и благодарения. Но и теперь, при заметном оскудении веры в нашем обществе, это событие все же собрало в Сарове, несомненно с трудом исчислимое количество паломников – десятки тысяч верующих со всех концов православной России, жаждущих поклониться новоявленному в ней угоднику Божию, преподобному Серафиму. Мысленному взору представляется это великое множество людей всяких званий и состояний; одних привело сюда – к открывшемуся источнику милости Божией – благоговейное уважение к святой личности великого подвижника, а других – нужда и скорбь человеческие, ищущие у раки мощей его утешения в несчастии, ободрения в унынии, врачевания в болезни, благодатного вразумления в сомнениях и заблуждениях. Все соединены одним чувством – чувством живой сердечной веры и надежды на неизреченную милость Господню, по молитвам новоявленного угодника Божия. Сколько глубоких вздохов изнесет здесь верующая душа пред ракою святых мощей его! Сколько прольет облегчающих, спасительных слез! Как глубоко и обильно исполнится религиозного одушевления, и какие неземные переживет восторги! Известно, с какой силой веры и умиления молятся русские богомольцы пред раками святых угодников. Святость места, наличность чуда нетления их мощей, а также благодать Божия, невидимо действующая на душу, исполняют молящихся сознанием особенной близости к Богу; земные помышления, суетные чувства и желания для них уже не существуют; душа их, окрыленная верою, легко возносится к Богу в умиленной молитве. Это благоговейное настроение у раки новоявленного угодника Божия, скажется, по понятным причинам, ощутительнее, потому что все больше или меньше проникнуты мыслью, что в лице прославляемого старца Серафима, Сам Бог посещает людей Своих (Лк.7:16), и все непосредственно и живо чувствуют, что вот именно здесь, на месте его подвигов и блаженной кончины, и в данную минуту причтения его к лику святых, творится нечто необычайное, совершается великое Божие дело, бьет источник воды живой, действует сила Господня, обновляющая душу человека и точащая благодать исцелений… Эти минуты религиозного одушевления и высокого подъема духа никогда потом в течение всей жизни не забудется. С возрождённой верой, с умилением сердечным, ободрённые душевно и укреплённые телесно, разойдутся богомольцы по своим домам, разнесши в самые отдалённые уголки своего отечества тот свет веры, который возжжётся в сердцах их у раки святого угодника Божия Серафима. Вот в этом возбуждении ослабевшей веры, в оживлении нравственного стремления к добру, в возвышении всех вообще человеческих стремлений и интересов через обращение их от земли к небу, в очищении чувства от излишней примеси низменных, земных страстей, в укреплении через оздоровление души и сил телесных, заключается высокое религиозно-общественное значение торжества прославления преподобного старца Серафима.

Столь высокое благотворное значение празднуемого события, тем выше, что не ограничивается одним днём торжества его, а может проявляться всегда и после, доколе Господу будет угодно продлить действие Своей милости к нам, от мощей и по молитвам новоявленного Его угодника Серафима. Господь хранит кости праведных (Ис.33:21). Прославив знамениями и чудотворениями всечестные останки преподобного Серафима, и благословив через посредство Церкви Своей, дабы открыты были они для поклонения верующим, отныне Он делает Саров одним из центров, где будет возбуждаться и укрепляться религиозная вера, расходясь отсюда в ближние и дальние края нашего отечества. Особенное намерение Промысла Божия можно усматривать в том, что центр этот оказался на границе трёх губерний, в местности, совершенно уединённой и удалённой от средоточий общественно-культурной жизни. С открытием мощей преподобного Серафима, Саров поставляется волей Божией в ряду славных своими святынями градов и всей обширной страны нашей, как место, где верующие и благочестивые будут находить себе утешение и укрепление в вере, скорбящие – утешение в скорбях, страждущие – исцеление от болезней, неверующие и развращённые – благодатное вразумление. Наш мир полон скорбей и несчастий, устранение которых не поддается силам человеческим; в нём много болезней ещё не изведанных, против которых бессильно врачебное искусство; ещё больше болезней духовных – неверия, маловерия, и разных пороков, – болезней, упорство которых способно обессилить и повергнуть в уныние и самых самоотверженных борцов с ними. Но Господь видит слезы несчастных, слышит стоны страждущих, и приходит на помощь радетелям общественного, духовного, и телесного здоровья, истощающим свои силы в труде охранения его от разрушительного влияния болезней. От времени до времени Он открывает сокровищницу Своей любви к нам, поставляет среди нас мужей разума и совета, сильных молитвенников и великих наставников-чудотворцев, и даже гробы их обращает в источники благословений и чудес.

Являясь знамением милости Божией к нам, прославление старца Серафима есть в то же время знамение и торжество нашей веры христианской, православной, и имеет с этой стороны особенное значение для нас и нашего времени. Откуда и почему открылась в старце Серафиме такая полнота духовных дарований? Откуда в нём эта великая сила наставлять, вразумлять, утешать и врачевать? Или эта власть над бессловесными тварями, которые повинуются одному его кроткому слову и мановению? Или, откуда в нём эта сила – проникать в душу человека и видеть все изгибы её, прозревать в будущие судьбы отдельных лиц и целого народа? Откуда все другие, не менее дивные дарования, которые указывали мы выше? Какая сила создала их, и чем привлёк он её к себе? – Сила эта есть благодать божественная, которую привлёк к себе преподобный посредством полного и всецелого усвоения и исполнения всего, чему учит, и что заповедует св. христианская вера. Вся жизнь его есть хождение в правилах веры. Её он познавал в Св. Писании и отеческих творениях, которые любил читать; её находил в руководственных указаниях монастырских старцев; в познании её он утверждался благочестивыми подвигами, пребывая в посте, молитве, молчании, и постоянном богомыслии. Вот этим расположением всей своей жизни по правилам св. веры, великий старец и привлёк к себе благодать Божию, под животворным действием которой душа его очищалась от греховного осквернения, становилась непоползновенной к греховным искушениям и соблазнам, и совершенно преобразилась, просияв добродетелями, сделавшись сокровищем благодатных дарований и вместилищем Самого Бога. Из всех движений его открывалось, что он живёт и действует не своею естественною жизнью, но жизнью Иисуса Христа, таинственно вселившегося и обитавшего в Нём. С Ним он жил, в Нём умер для этого растленного мира, с Ним воскрес духом, начав жить по Боге, в правде и преподобии истины, жизнью небесною, ангельскою. Эта благодатная сила Христова сделала его духовный взор проницательным, открыла ему недоступный естественному человеческому познанию мир души с её прошлым и будущим, подчинила его слову неразумные твари, вывела его из обычных рамок пространственной ограниченности, сообщила чудотворную силу его молитве и слову. Это ли не свидетельство о святости, спасительности, и божественном достоинстве Христовой веры, содержимой в Слове Божием и отеческих писаниях, по которым располагал благодатный старец свою духовную и внешнюю жизнь? Это ли не свидетельство о богоугодности, спасительности, и вообще о высокой благотворности тех внешних подвигов, в которых он с любовью подвизался, и за которыми многие в настоящее время, по близорукости своей, не признают никакого воспитательного значения? – Преподобный был ревностным исполнителем предписаний веры Христовой, и высокие обетования веры, изреченные Господом, оправдались на нём, – именно те обетования, по которым верующий в Иисуса Христа и соблюдающий слово Его входит в теснейшее общение с Ним, становится возлюбленным чадом Божиим и обиталищем Самого Бога (Ин.14:23) и творит чудеса (Мк.11:23 и сл.; 16:17–18). Это исполнение Слова Божия в жизни подвижника, внимавшего этому слову и исполнявшего его, – настолько внушительное свидетельство о божественности и истинности веры христианской, что в виду его, казалось бы, должны умолкнуть все, кто в духовном ослеплении сомневается в этом и глумится над верой, низводя ее на степень естественных человеческих учений. Под каким другим солнцем, помимо веры христианской, когда-либо развивалась такая богатая духовная жизнь, в которой бы глубочайшее смирение соединялось с высокою мудростью, доходящей до исключительной прозорливости, глубинная кротость – с властью над людскими болезнями и дикими животными, а любовь к Богу и людям, казалось, не имела предела в разнообразии и полноте своего проявления? Подлинно, это богатство и красота духовной жизни Саровского подвижника есть не только плод, а и торжество христианской веры, под воздействием и руководством которой он духовно возрос «в мужа совершенна».

Но животворное действие благодати Божией, начавшись в душе преподобного Серафима, распространилось на все существо его. Благодатная сила Христова, обняв собою всю душу старца, по тесной и неразрывной связи души с телом, простирается и на тело, объемлет и проницает его своею живительною силою, и при жизни сообщает ему, при крайней слабости от изнурительных подвигов, удивлявшую всех бодрость, а по смерти изъемлет его из-под власти всеобщего закона истления, и источает от его гроба благодать исцелений. Наблюдается ли где-либо подобное чудесное явление нетления и чудотворений от нетленных останков, между людьми, не исповедующими христианской веры? – Повсюду царствует закон смерти, как следствие греха (Рим.5:12), и только одно христианство сообщает человеку животворную силу, которая противодействует тлетворному действию греха и делает человека причастником нетления и вечной жизни, целебно-живительным источником от болезней и немощей. Только в христианстве божественною силою Единородного Сына Божия, умертвившего грех и смерть Своим воскресением, открывается источник жизни для всякого, приближающегося к Нему верою и любовию. Поэтому, нетленные останки преподобного Серафима, точащие благодать исцелений, являются красноречивейшим проповедником об истинности и животворности веры Христовой, о силе Бога всемогущего, об искупительной жертве Христовой, о том, что есть жизнь вечная, и будет воскресение мертвых. Они напоминают нам о нашем небесном отечестве, о наших обязанностях к Богу, побуждают возлюбить христианскую веру, усвоив её не одним умом, но и сердцем, и сделав её руководительным началом жизни вместо тех благ гибнущих, погоня за которыми так часто управляет нашею деятельностью, – а, отделившимся от Церкви Христовой раскольникам и сектантам, они внушают, что Православная Церковь есть истинная Церковь и вне её спастись невозможно. Этого урока от мощей преподобного Серафима не в силах они заглушить своими лжемудрованиями. Прославление преподобного есть подлинно торжество Православной Церкви, благовременное и знаменательное свидетельство её истинности.

Раскольники наши говорят, что современная Русская Церковь не есть истинная Церковь, так как она оставила древнюю веру отцов и исповедует теперь веру новую; а сектанты утверждают, что она извратила самый дух учения Христова, сведши всё христианство к обрядности и внешнему богопочтению. Те и другие указывают на существующие среди православных недостатки и пороки, как на подтверждение того, что Церковь Православная осуетилась, «омирщилась», не заботится об исправлении своих членов, почему и спастись в ней невозможно. В наше время такого рода обвинения и нападки на Православную Церковь раздаются особенно часто. Но что может быть лучшим опровержением этих злохулений, чем прославление нового угодника Божия? Церковь Русская и в наше время так же проявляет свою животворность, как проявляла её в древнее время. Святители Димитрий Ростовский, Иннокентий Иркутский, Митрофан Воронежский, Тихон Задонский, Феодосий Углицкий, и, наконец, преподобный Серафим Саровский прославляются тогда, когда, по мнению раскольников, Церковь Русская отклонилась от своего назначения и стала безблагодатной. Но можно ли угодить Богу под водительством безблагодатной Церкви? Прославление преподобного Серафима, как и другие примеры прославления поименованных нами угодников Божиих, не служит ли яснейшим доказательством того, что Церковь, в которой жили преподобный и эти угодники, в которой все они спасались, есть подлинно истинная Христова Церковь, всегда сохранявшая и продолжающая сохранять всю полноту, дарованных ей от Бога благодатных средств к освящению и спасению верных её членов? Утвердительный ответ здесь настолько обязателен, что его принудительности не могут отвергнуть и сами старообрядцы. Известно, в какое смятение пришёл раскольнический мир по поводу открытия святых мощей святителя и чудотворца Феодосия Углицкого, и какие способы он изыскивал, чтобы подавить благотворное впечатление, какое произвело чудо нетления мощей святителя Феодосия на многих старообрядцев, из которых некоторые, под непосредственным впечатлением от этого чуда, познали ложь раскола и присоединились к Православной Церкви. Ревнители раскола приходят в движение и теперь, по поводу прославления преподобного Серафима. Ещё задолго до настоящего торжества они озаботились отыскать меры к ослаблению неизбежно благотворного впечатления его на старообрядцев и возобновляли попытку исходатайствовать у австрийского правительства дозволение перевезти и тело митрополита Амвросия из Триеста, где он погребён, в Белую Криницу¹⁸³. Понятна цель этой затеи: старообрядцы хотели бы открыть «мощи» митрополита Амвросия. Пусть это будут «мощи» митрополита, отрекшегося от раскола, и погребенного по греческому обряду, следовательно, не православного, с раскольнической точки зрения, архиерея. Тем не менее, старообрядцам хотелось бы иметь и такие мощи, чтобы торжество открытия их противопоставить торжеству открытия святых мощей преподобного Серафима в Православной Церкви, ослабить через это благотворное впечатление этого события, а за расколом раз навсегда утвердить авторитет истинного и благодатного церковного общества. Но затея эта, даже если бы и увенчалась она успехом, не доставит этого авторитета расколу, не отразит благотворного впечатления и влияния у торжества прославления Церковью преподобного Серафима, и вообще не отнимет у Православной Церкви силы привлекать в свое лоно искренних старообрядцев проявлениями благодати от целебоносных рак ее древних и новых угодников.

Нападки на Православную Церковь со стороны ее противников, направляются главным образом против ее обрядов и вообще внешнего богопочтения. Если раскольники отвергают обряды нынешней Церкви, как новые, несогласные с древне-церковными постановлениями, и потому будто бы неугодные Богу, то сектанты восстают против самой обрядности вообще, отвергают храмы со всеми их принадлежностями, и все внешние способы служения Богу, как несогласные будто бы с духом христианства, заповедующего поклоняться Богу в духе и истине. Однако, если и теперь прославляются Богом как угодники Его такие люди, которые спасались под водительством Православной Церкви, молясь в ее храмах и тщательно выполняя все ее уставы и предписания, то это обстоятельство является неотразимым доказательством истинности, богоугодности, и спасительной необходимости тех самых обрядов и установлений Православной Церкви, по которым они спасались, и против которых тщетно восстают ее отступники. Поэтому, в чудесном прославлении нетлением и чудесами мощей преподобного Серафима, свыше подаётся свидетельство того, что Церковь Православная остаётся спасительным учреждением, а её обряды и установления продолжают быть угодными Богу и спасительными для верных чад Церкви. Как могут сектанты отвергать святость икон и мощей, когда прямо пред их глазами открылся и сильным ключом бьёт источник воды живой, благодать исцелений и чудес от святых мощей преподобного Серафима Саровского! Разве зажмут они свои глаза – и тогда не увидят этого чуда, заткнут свои уши – и не услышат о нём?! Но тогда они будут уже, по свидетельству Слова Божия, совершенно безответны пред судом Господа за крайнее огрубение своего сердца (Мф.13:13–15).

Слышится и ещё урок от мощей преподобного Серафима отступникам от Православной Церкви. Вся злоба их, как известно, изливается, главным образом, на пастырей нашей Церкви и на монашеское сословие. В озлоблении они говорят, что пастыри Православной Церкви – не пастыри, а наёмники, питающиеся молоком овец, одевающиеся их шерстью, но не пасущие их; что они не радят о вечном спасении своих пасомых, даже о своём собственном спасении заботятся меньше, чем о вещественном своём обогащении, суетных отличиях, и низменных удовольствиях. Православное монашество подвергается со стороны отщепенцев церковных ещё более злой клевете, как сословие тунеядцев, и никому, ни для чего негодных людей. Нападки на духовенство принимают особенно злостный характер, если есть на виду у нападающих примеры отдельных недостойных носителей священного сана или монашеского звания. Но как раскрыть человеку его непоследовательность, когда в огромном большинстве случаев он так скор на обещания и так неохотно расстаётся с ними, сколько бы ни говорилось ему, что он не прав и ложно порицает всё сословие по одному, или немногим недобрым примерам к нему? Ввиду вот этой прискорбной слабости человека – судить обо всех по одному, с упорным отказом признать ошибочность своего заключения, представляет делом особенной премудрости Промысла Божия то явление, что из всего сонма святых Своих Он избрал – и до последнего времени избирает – для прославления на земле посредством благодатного нетления их остатков, преимущественно тех, кто в течение земной своей жизни сподобился угодить Ему на высоте пастырского служения, или на тернистом пути монашеского подвига. Поэтому, позволительно в настоящем торжестве прославления старца Серафима, усматривать свидетельство Божие о том, что Православная Церковь доныне не оскудела в иночестве и вообще в пастырстве, ходящем достойно своего звания и Божия прославления.

Заключим свою речь о церковно-общественном значении празднуемого события словами, которые произнёс в подобном случае знаменитый церковный проповедник, архиепископ Иннокентий. В лице преподобного Серафима «является нам новый проповедник истины святой веры нашей, новый споручик наших надежд, новый образец для подражания, новый помощник во всех наших нуждах, но, вместе с тем, и новый судия и обличитель наш, если мы, радуясь явлению его, не воспримем от сна греховного, не вступим на путь правды, по которому взошёл он на небо, и не потечём, при его помощи, к горнему нашему отечеству. Всякий раз, когда является на землю новый чудотворец, – рассуждает далее преосвященный Иннокентий, – как бы раздаётся с неба глас Господа: «вы, кои находитесь во тьме и сени смертной, забываете о небесных обителях, для вас уготованных, воззрите на собрата вашего. Путём веры и святых подвигов он пришёл от вас в недра вечного покоя, но Я паки посылаю его к вам, да будет вашим руководителем, хранителем и помощником… Идите по стопам собрата вашего – кто, как, и насколько может, – и вы, подобно ему, придёте ко Мне, и Аз упокою вы»¹⁸⁴.

Да отзовется этот благовременный в наше мятущееся время глас во всех русских людях, как верных Церкви своей, так и отклонившихся от неё по своему неразумению!

А. Волнин

В числе других немаловажных вопросов, подлежавших обсуждению комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, в видах преобразования села, является вопрос о необходимости всеобщего обучения нашего народа в связи с вопросом о школе вообще и церковно-приходской в частности.

Никто не станет спорить, что вопрос о всенародном обучении, для достижения каковой цели необходимы школы, принадлежит к числу самых жгучих и животрепещущих вопросов. От степени умственного развития народа во многом зависит его экономическое благосостояние. В этом убеждают нас многие цивилизованные страны. Где просвещение народа достигло высокого развития, там и материальное благосостояние населения значительно процветает. Поэтому, стремление к всеобщей грамотности должно быть предметом особых забот и правительства, и передовых членов образованного общества, а открытие возможно большего числа народных школ является делом самым насущным и неотложным.

Но для того, чтобы школы приносили несомненную пользу народу, необходимо и весьма важно остановиться на определённом типе их. А это-то обстоятельство и служит камнем преткновения, значительно тормозящим успех всеобщего обучения, так как вместо общего и дружного стремления к достижению главной цели – обучения народа, у нас никак не могут остановиться на том, какие должны быть народные школы – светские или церковные?

Приступая к разрешению этого вопроса, мы прежде всего должны заметить, что при всеобщем старании и заботах как правительства, так равно и образованного общества, об открытии возможно большого количества школ, могущих просветить народ наш и развить умственный его кругозор, в религиозно-нравственном отношении грамотность и рассадники её – школы не всегда могут поднять его выше того уровня, на котором стоит он в настоящее время. В некоторых же случаях грамотность даже может способствовать подрыву и упадку религиозно-нравственных начал в народе. В этом отношении грамотность есть обоюдоострый меч, могущий, если не той, то другой своей стороной, уязвить и исковеркать религиозно-нравственную физиономию русского народа, как известно, до последнего времени весьма устойчивого в деле своей родной веры, за которую в годы бедствий он не щадил живота. Насколько в самом деле направление книжного учения и развитие образования может в некоторых случаях оказать вредное влияние, в этом в достаточной степени можно убедиться из примера Запада.

В 1872 году, едва окончилась франко-прусская война, германский канцлер Бисмарк внёс на рассмотрение палаты новый закон, которым надзор за делом народного образования и воспитания оставляется исключительно за государством, а духовенство устраняется от всякого участия в школьном деле. По этому поводу между депутатами палаты возник самый жаркий спор. Особенно горячо протестовал против нового закона депутат Виндгорст. «Вы выбрасываете Церковь из государства, – говорил он, – но я спрашиваю вас: кто займётся обучением религии? Имеет ли возможность для этого государство? Есть ли на это у него органы? Если вы так думаете, то я попрошу вас представить мне новый государственный катехизис. Это будет государство без Бога, или это будет государство богом на земле». – «Школа сделается орудием атеизма, – возражали против нового закона другие, – юноши будут воспитываться в них для революции и безнравственности». – «Дело идёт об изгнании Церкви из школы, для создания языческого государства, государства без Бога» и т. д. Несмотря на всё это, билль прошёл, и циркуляр министра народного просвещения Фалька возвестил, что регламенты 1854 года, изданные в то время для усиления влияния в школах именно протестантского духовенства, отменяются, школа объявляется государственным учреждением, и духовенство от инспекции увольняется. Удар был направлен с великим лукавством: громили католических священников, а уязвили протестантских пасторов. Во всяком случае, неоспоримо, что протестантские пасторы не сумели удержать школу под своим влиянием: школ в Германии и других протестантских странах много, процент неграмотных понизился до крайнего минимума, но зато значительно понизился религиозно-нравственный уровень в массах западного народа, атеизм, и вообще неверие, обуяли самые низшие слои общества. Дело дошло до того, что, например, во Франции, Закон Божий совершенно изгоняется из круга общеобразовательных предметов, а представители религии, сослужившие в своё время немалую службу государству, ставятся ни во что и терпят всевозможные лишения и гонения.

Нечто подобное отчасти случилось и у нас. Как известно, в начале семидесятых и в конце шестидесятых годов, по примеру Запада, заведены были во многих местах, а в особенности в южнорусском крае, народные школы, заведование которыми находилось в ведомстве Министерства Народного Просвещения. Эти школы открывались и содержались на следующих основаниях: сельские общества, желавшие иметь в известном районе министерскую школу, должны были устроить подходящее здание, ремонтировать его, освещать и отапливать, и выдавать половинную часть на содержание школы. Благодаря таким условиям, школы министерские сразу же были поставлены на прочную материальную почву. Приглашены были правоспособные учителя, и организация школы велась на самых новейших началах. Прошло несколько лет – и какие же получились результаты? Действительно, с открытием школ земских и министерских грамотность в среде простого народа значительно подвинулась вперед. Казалось бы, поэтому, что нет никакой надобности открывать школы другого типа. Между тем, правительство, по соглашению с Духовным Ведомством, нашло настоятельно нужным открыть ещё церковно-приходские школы, которые могли бы принести народу действительную пользу в религиозно-нравственном отношении.

Очевидно значит, что школы прежнего типа не удовлетворяли потребностям народа – не удовлетворяли потому, что в них отведено было очень мало места Закону Божию. Вместо того, чтобы Закон Божий, как и должно быть, был поставлен, на подобающую этому предмету высоту и важность, ему уделялось лишь три недельных урока; между тем, разного рода, совершенно непригодными в житейском быту поселянина познаниями, «пичкали» с большим старанием и усердием. Говорят, что народ грубеет, что крестьянская молодежь становится распущенной, что она не имеет никаких нравственных устоев. Странное дело – требовать от крестьянской молодежи нравственности и добродетелей, если внимание в министерских и земских школах исключительно обращено на преподавание светских предметов, а Закон Божий низведен в разряд второстепенных предметов: такая школа не может дать много религиозно-нравственных уроков крестьянскому мальчику... Народ требует школы строго-религиозной и церковной – такой школы, учась в которой, мальчик дома мог бы по книжке читать утренние и вечерние молитвы, молитвы к св. причащению, во время говения, а в свободное время, особенно в Великий пост, жития святых и творения свв. отцов. В этом отношении древнерусская народная школа с успехом выполнила свою задачу. Благодаря преобладанию строго-религиозного элемента, она влияла благотворно не только на политическую и общественную жизнь народа, но и на самый его характер. Наш народ кроток, простодушен, и долготерпелив оттого, что искони воспринимал те высокие чувства покорности воле Божией, преданности вере, и снисхождения к слабостям ближнего, которыми полны жития святых и псалмы Давида, – книги, преимущественно любимой народом. Приобретенные через изучение и чтение религиозных книг идеалы, может быть и помогли нашему народу вынести с кротостью и терпением так много бед и скорбей в государственной и общественной, экономической и религиозно-нравственной жизни. Этой-то древнерусской школы, этой-то первой и основной религиозной грамотности, основанной на Законе Божием и высоких святоотеческих образцах, и желают наши крестьяне, когда говорят: «нам хотелось бы, чтобы наших детей учили так, как учились наши деды и прадеды. Нашим детям нужны не басни, сказки, и песни, – они и так хорошо им известны. Выучите наших детей читать молитвы, Псалтирь, акафисты, – выучите их читать в церкви». Священники, искренно преданные делу народного образования, всегда должны держаться того убеждения, что обучение должно быть религиозное, потому что наш народ религиозен; серьезное, потому что наш народ серьезен; церковное, потому что наш народ привержен к церкви и ко всему, что напоминает Божий храм. Ничто так не дорого крестьянину, как его православная вера, Божий храм, и все относящееся к нему. За веру крестьянин вытерпит все; на защиту её пойдёт не только за Балканы, но и дальше; на Божий храм он готов отдать значительную часть своего состояния. Понятно, почему крестьяне, видя, как церковь украшается знаниями их детей, с охотою посылают их в школу – и именно в ту школу, в которой преподаётся главным образом Закон Божий, церковное пение, и устроен хор. Основой народной школы должно быть религиозно-нравственное направление, а главным предметом – религиозно-нравственное чтение; цель школы должна состоять в том, чтобы сообщить её питомцам знание православной веры, её богослужения и христианских обязанностей к государству, обществу, и человеку. Так как всё это было упущено из внимания при организации светских народных школ, то от этого произошло то, что питомцы их, приобретая в школе довольно обширные познания из других предметов, в то же время явились какими-то недоучками по Закону Божию и к тем сведениям о Боге и служении Ему, о своей родной православной вере, какие они имели до поступления в школу: они ничего в самой школе не приобретали.

Так как духовенство было устранено от заведывания этими школами, то и направление народных школ было основано далеко не на церковной подкладке, отчего для школ, а в особенности для питомцев их, происходил большой вред. Вследствие того, что большинство светской прессы смотрит на народную школу слишком односторонне и узко, задача её сводится к одному обучению читать, писать, и считать. Разумеется, если смотреть на народную школу лишь с точки зрения рассадника грамотности, то вопрос об изолировании народных школ от всякого участия в организации их духовенства может быть ещё спорным. Но если смотреть на народную школу, главною задачею которой должно быть поднятие упадающего религиозно-нравственного духа в народе, сообщение школьникам твёрдых нравственных устоев, приближающих человека к известному идеалу для того, чтобы со временем из школьника вышел достойный член общества, то в этом отношении лица светские, авторитет которых не всегда может иметь для народа твёрдую почву, едва ли могут принести столько пользы народу, сколько духовенство. «Мы помним, – так сообщалось некогда в «Ц.-О. Вестнике», – такие школы, в которых обучением крестьянских детей занимались непосредственно священники, сами, даже без особого за то вознаграждения.

Успехи были настолько велики, что крестьянские дети своим стройным пением и выразительным чтением в церкви привлекали огромные толпы молящихся. Наоборот: мы знаем из настоящих школ такие, учитель которых считает для себя унижением стать на клиросе вместе с детьми и рядом с причетником, а то даже не позволяет детям участвовать в церковном чтении и пении».

Из одного уже этого сопоставления можно наглядно усматривать, какому руководству должна быть предоставлена народная школа. Для простого человека не может быть большого утешения, как если он услышит своего сына читающим и поющим в церкви, и духовенство это хорошо знает, а потому всячески старается поощрять столь искренние и похвальные желания народа, чем главным образом привлекаются симпатии народа к школе; «наш народ, – по вторым словам преосвященного Вятского Аполлоса к пастырям своей епархии, – по своей глубокой приверженности к церкви, желает, чтобы школа для детей имела связь с церковью, религиозное настроение его ищет в грамотности средства к удовлетворению его духовной жажды; народ стремится к тому, чтобы знание грамоты открывало ему доступ к книжным сокровищам религиозного назидания и утешения, чтобы дети участвовали чтением и пением в богослужении, чтобы дома неграмотным родителям читали излюбленные жития святых и другие душеспасительные книги». Спрашивается: кто же лучше может выполнить эту задачу – духовенство, или же лица светские?

В последнее время и в печати, и в обществе слышались постоянные почти жалобы на отсутствие благодетельного влияния духовенства на нравственное и религиозное образование нашего общества. Священники не раз упрекались «в нерадении их к своим пастырски-учительским обязанностям, в незаботливости о развитии и благе своих пасомых, в беспечности среди неудовлетворенных, но ищущих удовлетворения от священников насущных духовных потребностей общества» и т. п. В высшей степени странно и больно читать, и слышать подобные огульные обвинения и нарекания на духовенство, когда нередко сами представители приходского общества все усилие свое напрягают к тому, чтобы совершенно лишить священников права учительства, удаляя их от народных школ и передавая дело народного образования в руки светских учителей, якобы более подготовленных и способных к этому. Следствием этого и выходило то, что народная школа не достигала своих прямых целей, а подрастающее приходское общество оставлялось без должного религиозно-нравственного воздействия со стороны приходских пастырей.

Уже по одному званию своему, священник есть учитель и нравственный воспитатель народа. Каким же образом народная школа, которая есть первичный рассадник религиозно-нравственного образования в подростках будущего приходского общества, может оставаться без руководства и водительства своего духовного отца, служащего посредником между Богом и людьми по совершению таинств, и по молитве пред престолом Божиим? Для того же, чтобы приходскому священнику удержаться на такой высоте и принести достойные плоды своего многотрудного пастырского служения, ему необходимо должно быть вверено «училище благочестия», каким бесспорно должна быть каждая приходская школа, из которой со временем должны выйти представители приходского общества.

Благодаря Богу, большинство народных школ находится теперь в надёжных руках. С 13 июня 1884 года, Высочайше повелено было открыть старорусские церковные школы в прежнем народном духе, и поручить дело воспитания в них всецело духовенству; но все-таки школы с прежним направлением продолжают существовать и теперь. Что же из этого выйдет? – А выйдет, что то, что питомцами церковных школ будет созидаться, воспитанниками школ земских и министерских будет разрушаться. Для избежания этого зла, необходимо объединить школы, необходимо дело заведывания народным образованием отдать в одни руки, о чём так давно ведутся переговоры, и что крайне необходимо в виду вышеизложенного соображения. Как можно скорее нужно устранить подобного рода нерациональную двойственность в управлении одним и тем же делом – делом весьма важным и в государственных целях, а в особенности – в целях религиозно-нравственных, в целях ограждения русского народа от нежелательных последствий неправильного воспитания.

Свящ. С. Брояковский

Кто только не берётся у нас за внешкольное просвещение народа посредством издания для него книг и картин, при помощи библиотек и читален? На это дело, как мухи на мёд, слетаются и безграмотные промышленники – вроде издателей Никольского и Ильинского книжного рынка, кормящиеся на его счёт, и многоучёные профессора, пристраивающиеся к обществам и комитетам грамотности, к комиссиям для организации домашнего чтения, и богачи – вроде Пашкова и Л. Толстого, и бедняки, которые хотят заработать себе от серых «листовок» насущное пропитание.

Кажется, нет человека, который бы ознакомился со всем тем, что было сфабриковано для внешкольного просвещения народа за какой-нибудь круглый период времени, – ну, хоть бы за 25 лет. Кругом пошла бы голова у самого твёрдого и ясного умом исследователя, при первом ознакомлении с хаосом мыслей, образов, картин, чувств, метода и стилей изложения, какие встречаются в продуктах внешкольного просвещения народа. На этой ниве встречаются между собой интеллигенты всех мастей – от корректных либералов до непримиримых революционеров, исповедники всевозможных философских – и политических и экономических – доктрин, проводящих в народ и материализм – метафизический и экономический, и дарвинизм, и буддизм, и новое христианство до Пашковства и Толстовства включительно, и проч., и проч.

Сущая беда была бы для России, если бы народ читал все эти книги и увлекался ими: 90 миллионов нашего населения обратилось бы в умопомешанных, менее или более буйных, или опасных только.

К счастью, народ наш одарен здравым смыслом и не очень склонен набрасываться на новые «фрукты» внешкольного просвещения. Несмотря на трансформацию, особенно в земских школах, молодых поколений, большинство народных грамотников предпочитает всем другим книжкам, по их собственному выражению «Божественные», то есть религиозные, особенно жития святых. Любит народ историческое чтение и патриотические картины. Он все еще выменивает на холст и другие собственноручные произведения Царские портреты и изображения героев нашей истории...

Но это мы говорим вовсе не для того, чтобы, предаваясь сладкому квиетизму, не останавливать пропаганду в народе вредных книжек, листов и картин. Нет, – мы хотим только сказать, что, принимая меры в этом направлении, следует всячески стараться о возможно большем доставлении народу здоровой духовной пищи, исстари для него любимой. Это особенно необходимо в виду все растущего лукавства нашего времени.

Митрополит Филарет Московский в одной из своих глубоких проповедей говорит:

«Земледельцы на деревенских полях, вдали от столиц, сеют семена свои, чтобы собрать от них насущный хлеб; но Бог дает избыток плодов, который проходит селения, питает города, и восходит на трапезу Цареву. Подобно сему, сейте слово истины и правды, кто может на большом, а другие на малом поле; поощряйте к сему друг друга: посев может сделаться обширным и общественным. От ревностного распространения в обществе слов истины и правды, должен произойти плод общественного здравомыслия и правдолюбия, а от сего, обилие общественного мира и благоустройства, – и это будет добрый дар подданных, Царю, пекущемуся о благе их, содействие Его подвигу в благоустроении царства».

Мы хотим сказать, по поводу уже обширного и теперь сеяния истины и правды на ниве внешкольного просвещения народа одним известным издателем книг и картин для народа, в интересах дальнейшего, и ещё более широкого по пространству, и более долгого по времени их распространения. Может быть, он и воспользуется нашим благожелательным советом.

Мы говорим об известных во всей России, любимых народом, и оцененных с высоты Престола народных изданиях генерала Е. В. Богдановича.

Народ любит эти издания за их русский православный дух так же, как и Троицкие Листки досточтимого архимандрита Никона. Они, печатавшиеся в громадных количествах экземпляров, и раздававшиеся бесплатно, заходят в такие глухие и отдаленные углы России, куда почти не проникают покупные книги. Достаточно сказать, что переселенцы в Сибирь из разных концов России в своих новых поселках, в избах, вешают под образами картины Е. В. Богдановича, изданные им ещё в царствование императора Александра II, и привезенные туда Бог весть откуда. Это значит, что обширный всенародный посев почтенного издателя сделал своё дело, дав, по слову митрополита Филарета, плод общественного здравомыслия и правдолюбия…

Мы не позволим себе требовать от уважаемого и любимого святителя на ниве народной, чтобы он, напрягая свои силы и средства, все дарил народ новыми и новыми изданиями. Но, кажется, мы не нарушим надлежащей деликатности, если предложим совет, исполнение которого не повлечет за собою особого напряжения сил и средств уважаемого издателя.

Дело заключается в следующем. За 25 лет издательской деятельности, для народа, у Е. В. Богдановича набралось столько его книжек, что они составят целую народную библиотеку не в один, а в несколько менее или более объемистых томов. Одна, много лет выходившая «Кафедра» Исаакиевского и других соборов, блещущая глубокими одушевленными и не утратившими жизненности проповедями, таких церковных ораторов, какими были митрополиты Макарий, Палладий, Иоанникий, архиепископы Никанор, Амвросий, протопресвитеры Янышев, Смирнов, Иоанн Сергиев и многие другие, смело составят несколько томов, разрешающих важнейшие церковно-государственные вопросы, и освещающих события и движения нашей жизни за четверть века.

Трудно сказать, сколько томов или томиков выйдет из собственных брошюр издателя. Во всяком случае, немало. Одни военные брошюры (Гвардия Русского Царя на Софийском шоссе, Храм на Шипке, Наварин, Синоп, Нахимов и другие) составят добрый том.

Новая объемистая книга выйдет из таких брошюр, как Царь-Мученик, Смысл и значение св. миропомазания и коронования Царя и Царицы, Серебряная свадьба Их Величеств 1866–1891 года, Знамение милости Божией, явленной в Борках, Сказание о приснопамятных днях 20 и 21 октября и 14 ноября 1894 года, Кронштадт и Тулон, Русским рабочим, По поводу беспорядков в Харьковской и Полтавской губерниях, О беспорядках в Кишиневе, Доброе слово отцам и матерям (по поводу злодеяния Балмашова), Скорбное сказание и проч.

Преподобный Сергий (к пятисотлетию с его кончины), Феодосий Углицкий, Благоверный Довмонт Псковский, Преподобный Серафим Саровский, Голоса из России (по поводу лжеучения Пашковцев) составили бы новую часть этого издания.

Все же издание могло бы завершиться альбомом прежде изданных картин, хотя бы (ради дешевизны) и не в красках, а в цинкографических репродукциях.

Напечатанное в нескольких заводах, такое издание было бы раскуплено в бесплатные народные библиотеки различных учреждений, в читальни Обществ трезвости, в полковые библиотеки, в учительские и ученические библиотеки разных школ и, наконец, и частными лицами («Моск. Вед.» 1903 г., № 159).

N.

В 1883 году, французский епископ Билье посетил Константинополь и там видел св. Софию. Он был глубоко поражён её видом и четыре года посвятил на ревностное изучение церковной архитектуры. Знаменитый, изящнейший в христианском мире храм, воздвигнутый в городе, основанном царём Константином, вместивший в себе, по повелению строителя императора Юстиниана, самые редкие произведения из лучшего мрамора, драгоценных камней, золота и серебра, собранные в разных городах Европы и Азии, этот храм явился для о. Билье образцом превосходной красоты, и он решил, при удобном случае, воспроизвести священное здание в Нью-Йорке. Комитетом вероисповеданий были рассмотрены его планы. Утверждённые чертежи представляют строение более великолепное, чем собор св. Петра в Риме. Последний вмещает 50000 народа, Нью-Йоркский же храм рассчитан на 75 тысяч человек. О. Билье назвал воздвигаемый храм «Новой св. Софией». По проекту, в храме Новой Софии, на одно основание и фундамент которого уже израсходовано свыше 3 милл. рублей, сразу открывается взорам входящего в храм купол, между тем как в храме св. Петра в Риме, св. Павла в Лондоне, и в других знаменитых соборах он становится видимым только тогда, когда молящийся войдёт почти на средину храма. Мозаичный купол Новой св. Софии будет подобен великолепной короне на изящных колоннах из редчайших мраморов, причём мозаикой будут воспроизведены величайшие художественные творения старых римских мастеров. Что будет стоить мозаика, которой предположено украсить весь храм, можно судить по тому, что, исполненное ею произведение величиной от 15 до 30 футов, в среднем стоит более 200000 руб. Внутреннее великолепие храма явится в полном блеске, при свете из 400 окон, расположенных ярусами, и постепенно увеличивающихся до 15 фут. в куполе. Последний ярус окон будет воздвигнут на полтораста фут. ближе к небу, чем крест на куполе собора св. Петра. Наибольшая длина Нью-Йоркской постройки будет около 90 сажен и ширина около 75 сажен. Новая св. София будет выведена ярусами в 7 этажей, с 7-ю рядами окон по всей окружности строения. Снаружи здания, в нишах двух нижних ярусов будут изображения пророков, апостолов и других святых; над третьим ярусом – купола над семью приделами. Верхняя часть купола несколько походит на верхнюю часть купола собора св. Петра, но над ней есть галерея, украшенная четырьмя апокалипсическими животными. Вершина купола заканчивается шаром, поддерживающим крест. Красота внутренняя обнаруживается во всем блеске. Входящий обнимает взором всю церковь от пола до вершины купола, что не встречается нигде, кроме св. Софии Цареградской и Ротонды в Риме.

Слово может быть только слабым выражением превосходной красоты постройки, какой она явится, когда будет окончена во всем величии своей орнаментации и великолепной соразмерности. Если св. София Константинопольская остается одним из чудес старого света, то – можно ожидать – великим чудом нового, будет, воздвигаемый отменным французским вкусом, под руководством греческого гения, новый храм в Нью-Йорке («Церковн. Вестн.» 1903 г., № 29).

Книга Служебник, в кругу богослужебных книг Православной Церкви, по своему назначению и глубоко-таинственному содержанию, занимает особое, и можно сказать исключительное положение. Все другие церковно-богослужебные книги, содержащие в себе молитвословия, и исповедные, составленные отцами и учителями Церкви Православной, предназначаются нашею матерью-Церковью к научению, нравственному назиданию, и низведению в души верующих божественной благодати, а потому читаются священно-церковнослужителями при богослужениях вслух всего народа и охотно, и даже настойчиво рекомендуются ими к употреблению вне храма на дому, как книги полезные в их повседневной жизни, или для руководства в праведной и богоугодной жизни (напр., Типикон, Следованная Псалтирь, Часослов, Канонник и др.), или для христианского богословского образования (напр., Октоих, Триоди Постная и Цветная), или же для выработки правильного религиозного миросозерцания (напр., Требник, Минеи месячные). Книга Служебник к разряду указанных книг не относится. Для чтения мирян она не предназначается, и при совершении литургии, вслух народа из этой книги прочитывается только лишь одна заамвонная молитва, в которой как бы резюмируются все прошения и молитвы, читанные священником тайно в алтаре. Служебник создан исключительно для практического употребления лиц священных – епископов (называется у нас эта книга Чиновником архиерейского священнослужения) и пресвитеров. На православном Востоке даже диаконы не пользуются при богослужении этою книгою, а имеют так называемый Διακονικόѵ – книгу, содержащую в себе ектеньи и возглашения, произносимые диаконами за богослужением суточным.

В «Учительном известии», напечатанном при Служебнике для руководства иерею и диакону, о настоящей книге мы находим следующее наставление: «Книга Служебник всяко есть потребна к служению, на память же молитв да не глаголет: ибо аще иерей служити будет памятне без книги, смертно согрешит: зане многия споны, забвение и запности тогда случаются, и не имать познати, что деет или глаголет, и во усумнение людей введет, и явленный порок забывся сотворит». О молитвах Служебника в частности, в том же «Учительном известии», помимо указания не читать их на память, без книги, говорится так: «Молитвы со всяким благоговением, благочестно и велиим вниманием, прилежно и всецело ничтоже оставляя, да чтет (т. е. священник), известно ведый, яко Бог от уст его, якоже некия многоценныя бисеры сия приемлет». И в чинах литургий постоянно замечается о молитвах, что они читаются священником тихо, тайно, или тихим гласом.

Причина такого исключительного положения книги Служебник в ряду других богослужебных книг нашей Церкви, заключается в возвышенном, глубоко таинственном характере содержания её молитв, в высокой священной важности её сложных обрядов и священнодействий, при посредстве которых, простой смертный священнослужитель, связанный «плотскими похотями и страстями», поднимается до высоты необычайной, свыше ангельской, и делается величайшим чудотворцем. На глазах молящегося народа, произнесением слов евхаристического канона он пресуществляет обычные вещества – хлеб и вино в истинные Тело и Кровь Господа и Спаса нашего Иисуса Христа. Людям, не посвящённым в сокровенные тайны православной веры, лишённым по слепоте духовной способности правильно смотреть на предметы возвышенные, духовные, и здраво судить о них, такое положение священнослужителя во время совершения литургии, и указанный нами акт его чудотворения, кажутся странными и противоестественными, и только очи глубокой веры с умилением и трепетом взирают на эту страшную тайну. «Когда ты видишь Господа пожертого и лежащего, священника, углублённого в священнодействие и молитву всех просвещённых драгоценною Кровию, – говорит великий учитель церкви св. И. Златоуст, – думаешь ли, что ты ещё с людьми и на земле? Не перенесён ли ты на небо, и с помыслами, возвысившимися над всем плотским, с душою чистою, с умом светлым созерцаешь то, что на небе? О чудо! О любовь Божия! Тот, кто седит горе со Отцем, в сей час держится руками и даёт обнимать и принимать Себя всем желающим. А всё сие, – заключает св. отец, – делают очи веры…» Чудное это дело, достойное всякого изумления!»

Впрочем, в нашем современном Служебнике не все составные части имеют одинаково важное и глубоко таинственное значение. В чинах литургий, совершаемых в нашей Церкви в настоящее время, и преданием, усвояемых святым вселенским учителям Василию Великому и Иоанну Златоусту, которые много потрудились над их упорядочением и приведением в нынешний состав, мы должны строго различать части важнейшие, а потому устойчивые и неизменные через всю историю христианской Церкви от начала до наших дней, и части менее важные, случайные, а потому, на протяжении этой истории, постоянно подвергавшиеся изменениям, перестановкам, и сокращениям. Центральная часть литургии, так называемый евхаристический канон, составляет неизменную часть литургии, а нынешний чин проскомидии, литургия оглашенных, или, готовящихся к крещению, и заключение чина литургии нужно относить к менее важным и менее устойчивым частям нашего Служебника, так как для таинства евхаристии эти части существенно важного значения могут и не иметь. Основание для такого деления чина литургии на части существенные и не существенные, мы находим в цитованном уже нами «Учительном известии», в котором в статье: «О прилучаях недостаточества служащаго священника» говорится между прочим и следующее: «Аще иерей начнет литургисати и в действие проскомидии был, или уже в литургии до входа великаго позовется смертныя ради каковыя приключаемыя нужды, аще крестити или исповедати, а не в дальнем расстоянии, да оставит на том месте служение и идет борзо тамо, и сотворив болезненному в самой смерти надеждно спасение, и возвратився, докончает божественную службу: в церкви же велит чтением апостола, или псалмов, или канонов, или поучением ко спасению полезным, пришедшыя люди пользовати в тое время. Аще же укоснеет тамо за случаем нуждным и опоздает, а точию по самой проскомидии, да оставит литургисати, и воутрие да литургисает вновь все, и по приятии и тое особь потребит, якоже и выше речеся. По великом же входе и по освящении Даров, да не оставляет совершати литургии, в волю Божию о болезненном полагаяся».

Чин проскомидии в том виде и составе, как он ныне излагается в Служебнике, довольно позднего происхождения. В древнейшем из сохранившихся до нашего времени чинов литургии VIII–IX века, чина проскомидии не имеется, и молитва предложения, стоящая на первом месте и напоминающая нам как бы о нашем чине проскомидии, в действительности, ничего общего по своему содержанию с ныне известными молитвами подобного названия, не имеет. Она тождественна с подобною молитвою в литургии, так называемой св. евангелиста Марка. В других известных списках чинов литургии, вплоть почти до XIV века, тоже нет упоминания о проскомидии. Чин литургии 1306 года в рукописи Афоно-Есфигменского монастыря представляет нам проскомидию уже в том составе, в каком она известна в настоящее время; но и после этого времени, в XV и XVI веках, в ней много было сделано перемен и дополнений, пока в XVII столетии, путём печатания богослужебных книг, чин проскомидии не получил прочную устойчивость и однообразие.

В этот длинный период колебаний и неустойчивости в положении рассматриваемого чина, богослужебная практика Православной Церкви нимало не терпела замешательств и неудобств в отправлении святейшего таинства евхаристии, потому что приготовление св. Агнца, необходимого для совершения литургии, ясно и определенно было указано в Служебнике, после великого входа, в «молитве приношения по поставлении божественных даров на святой трапезе», которая неизменно сохраняет своё место и доселе, хотя по своему содержанию ей более подходящее место можно было бы указать ныне в чине проскомидии. «Приими, Боже, Вседержителю, – взывает в этой молитве священник, – и нас грешных моление, и принеси ко святому Твоему жертвеннику, и удовли нас приносити Тебе дары же и жертвы духовныя о наших грехах и о людских неведениях».

Как известно, в чине архиерейской литургии и доселе епископ совершает проскомидию во время херувимской песни. Изнесение священнослужителями из алтаря во время великого выхода в руках блюдца, лжицы, копии, губы, воздухов, и, как, например, в Киево-Печерской Лавре в дни пасхальной недели, плащаницы, заменившей собою древний большой воздух с изображением на нем положения во гроб Христа Спасителя, – все это ясно свидетельствует о том, что в древней практике Православной Церкви к этому именно моменту приурочивалась проскомидия, или приношение верующими для евхаристии хлеба и вина.

Ныне существующий у нас обычай поминать на великом выходе Государя Императора, Его Августейшую Семью и весь Царствующий Дом, Св. Правительствующий Синод, местного епископа, синклит, военачальников, градоначальников, христолюбивое воинство, благотворителей храма, всех христиан и прочее, а на православном Востоке обычай поминать при этом и поименно христиан живых и мертвых, также живой остаток – и весьма красноречивый – того же древнего обычая христианской практики.

Начальная часть нынешнего чина литургии, во время которой поются антифоны и читаются священником молитвы антифонные, до малого выхода с евангелием также не составляет необходимой принадлежности древнего чина литургии, и во многих древних списках этого чина отсутствует совершенно. Внимательный наблюдатель может видеть, что епископ, совершающий литургию, и доныне активного участия в совершении этой части литургии не принимает, а совершают ее одни пресвитеры с диаконами. Причина этого кроется в обычае древнехристианской практики, и в частности в практике Великой Константинопольской церкви, от которой мы получили чин нашей архиерейской литургии, патриарху, а по его примеру – и епископам, появляться в храме не к началу чина литургии, а именно перед малым выходом. Патриарх до этого времени или находился дома в патриархии, где он и облачался в присвоенные ему священные одежды, или же в великие праздники совершал по городу торжественные литании, или процессии, оканчивая их перед храмом, в котором он должен был совершать литургию. Выход священнослужителей из алтаря, в преднесении креста, как, напр., у нас в Киеве, и св. Евангелия к западным, так называемым, царским вратам, и совершался в древности с той целью, чтобы торжественно встретить, вступающего в храм для богослужения, владыку-архипастыря. Молитва, надписываемая в Служебнике так: «молитва входа» и обращения в ней к Владыке-Господу Богу «сотворити со входом нашим, входу святых ангелов быти, сослужащих нам и славословящих Твою благость», чтение архиереем при этом стихов: «Вниду в дом Твой, поклонюся ко храму святому Твоему во страсе Твоем», и целование икон Спасителя и Богоматери, висящих ныне на святых, или царских дверях, – все это ясно указывает на то значение, какое христианская древность придавала этому малому входу. В нашей современной практике, следовательно, вход священнослужителей совершается двукратно в это время и раньше, и в начале литургии, пред совершением проскомидии или пред чтением часов.

Так как малый выход, совершаемый низшим духовенством торжественно, с изнесением креста, св. Евангелия и кадильниц, имел в виду встречу нередко не одного патриарха, но и императора, который, по извещению референдария, вместе с придворными сановниками старался попасть в храм к этому же моменту, то, поэтому, малый вход несколько замедлялся ожиданием встречи императора с патриархом, и осложнялся введением некоторых торжественных церемоний, ясные следы которых мы видим и в современном чине архиерейской литургии. По входе в храм, император, приняв дикирий от препозита, шел в алтарь, целуя предварительно святые иконы на царских вратах, которые ему приближали стоящие близ них митрополиты, и кадил престол и крест запрестольный, причём патриарх, стоя у солеи на левой стороне храма, вместе со своим клиром пел приветствие императору: «Господи, спаси благочестивыя (так именовались византийские императоры) и услыши ны». Император, окончив каждение престола и алтаря, и передав дикирий и кадило патриарху, который теперь вступал в алтарь для подобного же каждения, в свою очередь, вместе со всею придворною свитою приветствовал патриарха: «Тὸν δεσπότην καὶ ἀρχιερέα ἡμῶν, κύριε, φύλαττε· εἰς πολλὰ ἔτη, δέσποτα», – после чего император удалялся наверх в катихумены, где он слушал литургию, а патриарх приступал к совершению литургии.

Так называемая «похвала» и «великая похвала», которые произносит при архиерейском богослужении протодиакон и потом повторяют певцы, и состоит из возглашений: «Святейший Правительствующий Синод на многа лета», «Благочестивейшаго Самодержавнейшаго великаго Государя на многа лета» и прочее, явились в чине архиерейского священнослужения по указу императора Петра I в 1721 году, и составляют несомненно распространение, не совсем понятного для русского слуха, возглашения: «Господи, спаси благочестивыя».

Чтение Апостола и Евангелия, а равно и произнесение ектений и молитв об оглашенных, или ищущих и желающих присоединения к Церкви Православной, о готовящихся к крещению (иже ко просвещению), и о верных, – всё это хотя и входило в литургию Православной Церкви и с самого древнейшего времени, о чём свидетельства находим в Апологии Иустина Мученика, в Постановлениях Апостольских, в Евхологионе Сарапиона, епископа Тмуитского, и в других памятниках, но никогда не представляло устойчивой составной части, и отношения к литургии или к евхаристии в собственном смысле слова не имело. Эта часть литургии всегда и до настоящего времени называется «литургиею оглашенных». Назначением этой литургии определялся и состав её в древности, а именно: чтения из Апостола и Евангелия, проповедь, непосредственно примыкавшая к указанным чтениям, произнесение весьма многочисленных молитв над различными классами оглашенных и кающихся, в возложении на них рук епископом, также с чтением особых молитв, и удаление их, при посредстве диаконов, из храма. Следовательно, чем больше было налицо подобного рода членов Церкви, тем длиннее и продолжительнее становилась эта часть литургии, – и, наоборот, чем меньше их было, тем она была короче.

К числу столь же неустойчивых составных частей чина литургии, нужно отнести и заключение его после евхаристического канона. Не только присутствие в храме многочисленных причастников и совершенное их отсутствие, намерение, и готовность предстоятеля предложить народу слово назидания влияли на продолжительность этой части литургии, но, тому же, в течение длинной исторической судьбы нашего Служебника, содействовали в значительной степени и другие внутренние причины. Статья «О раздроблении св. Агнца», напр., появляется в нашем Служебнике вместе с церковными песнопениями: «Воскресение Христово видевше», «Светися, светися, новый Иерусалиме», «О Пасха велия и священнейшая» и словами: «Омый, Господи, грехи поминавшихся зде кровию Твоею честною», читаемые диаконом при вложении частиц с дискоса в святой потир после причащения священнослужителей и мирян, в первый раз появляется в Служебнике Московского издания 1656 года под влиянием хорошо известных в науке ответов к патриарху Никону Паисия I, патриарха Константинопольского, а свой более или менее упорядоченный вид принимает лишь только после издания Служебника, одобренного на Московском Большом Соборе. На возглас диакона: «Со страхом Божиим» ответ клира: «Благословен грядый во Имя Господне», исключенный при исправлении Служебника в 1655 г., попал снова на своё место только в 1658 г., и с тех пор уже неизменно сохраняет своё настоящее место. Указать можно некоторые и другие дополнения и изменения, сделанные в этой части литургии в позднейшее время; но и отмеченных считаем для нашей настоящей цели вполне достаточно.

(Продолжение будет).

Проф. А. Дмитриевский

На днях мне пришлось говорить с двумя молодыми священниками. Один из них приезжал перепрашиваться на другое место, другой – чтобы справиться в духовной консистории по возбужденному против него делу. И тот, и другой, хотя и не в одинаковой степени, жаловались на свою судьбу. Но сначала об одном из них.

– Хочу перепрашиваться на другое место, – говорил он, – Приход большой, пять школ, не имею ни минуты свободной. Есть семья, но ей могу уделять только минуты. Возвращаюсь после службы и треб, предлагает жена закусить, но от усталости и кусок хлеба не идёт в рот.

Я взглянул на этого священника, которого знаю с детства. Действительно, он очень заметно похудел с тех пор, как я видел его полтора года тому назад. Приход его мне хорошо известен: в нём действительно пять школ. Но священник молод, – думал я (ему было всего 30 лет). С другой стороны, ведь если не ему, то другому всё равно придётся работать в этом многолюдном и разбросанном приходе. Эти мысли я передал священнику.

– Нет, – говорил он, – уйду из прихода. Помимо указанных обстоятельств, к тому же побуждает меня и то, что мои труды недостаточно ценятся прихожанами. Вы подумайте: тут я отремонтировал свой казённый дом, с надлежащего разрешения консистории, на церковные средства. И что же бы вы думали? Обиделись прихожане. Я предложил было им ремонт – настоятельно нужный ремонт церкви, а они говорят: «тебе бы, батюшка, только строить. Вот и дом себе поправлял, ни у кого не спросившись. Не дадим мы денег на ремонт церкви». – Я, – продолжал священник, – разъяснил им и вычитал даже по книге, что церковные средства не попечительские, и поэтому спрашивать у них разрешения ремонтировать церковный дом на церковные средства я не обязываюсь законом. «Так-то-так, – заметил один из прихожан, – а все же будет время, когда и эти деньги будут расходовать с нашего ведома».

Данный случай имел место в одном из самых захолустных приходов нашей епархии. Достаточно указать, что до ближайшего уездного города, от села, о котором идет речь, 60 верст, а до железнодорожной ближайшей станции 90 верст. Итак, не только вверху, а и внизу носятся идеи А. А. Папкова. Но это, между прочим.

Конечно, священник был прав, когда предпринял необходимый ремонт церковного дома, не испрашивая согласия прихожан; и, однако, в некоторых случаях и этот священник, и другие должны идти дальше законной правды, прислушиваясь к тому, что подскажет им совесть их. На это я и обратил внимание молодого батюшки.

– Когда вы предпринимали ремонт дома, – сказал я, – не чувствовали ли вы потребности переговорить об этом с прихожанами? Не предвидели ли того, что постройка эта не понравится им?

– Да, – сказал священник, – я это предвидел; мало того, я знал, что прихожане воспротивятся ремонту.

– Ну вот, – заключил я, – теперь и пеняйте на себя. Знаете, я на вашем месте истратил бы своих 100 рублей, лишь бы не возбудить неудовольствия прихожан. Вы действовали по писанному закону и нарушили неписанный закон вашей пастырской совести, которая говорила вам, что, хотя расходование церковных сумм на казенные дома не подлежит контролю прихожан, однако, и в этом случае лучше действовать с согласия прихода. Вы стояли на почве закона, а теперь потребуются целые годы, чтобы снова душа в душу зажить со своими пасомыми. Доказательство налицо. Вы сомневались в том, даже знали, как говорите, что прихожане воспротивятся ремонту вашего дома. Вы не оказали им доверия; теперь не сетуйте на то, что и они не доверяют, и годы, думаю, будут не доверять вам даже в таких вещах, как ваши заботы об украшении храма.

* * *

Другой священник согрешил иным. Тот, о котором рассказано, думал о правде законной, а этот поступил в одном случае до поразительности необдуманно. Он тоже молодой, энергичный священник. Поступил в приход, где храм был запущен: нужно было привести его в приличный вид. Попечительства при церкви не было. И вот, батюшка принялся за дело… Но как? – Он дал одному из благонадежных прихожан доверенность на сбор денег в своем приходе и окрестных. Деньги были собраны. Снаружи церковь подновлена. Но вот, нашлись два крестьянина, которые и донесли на священника епархиальному начальству, обвиняя его, во-первых, в незаконном сборе денег, а во-вторых, в бесконтрольном расходовании их.

– Вот и работай, – жаловался священник, – а тут одни неприятности. Взводят Бог знает какое обвинение!

Священник этот – мой товарищ по семинарии. Поэтому, я с ним мог говорить откровенно.

– Знаешь, – возразил я ему, – ты, отец, сам виноват, и на себя прежде всего должен сетовать. Первое дело – денежные дела требуют особой осмотрительности. А ты как сделал? Второе – в расходовании денег искал ли ты контроля прихожан?

– Нет. У нас попечительства не существует, и я делал все один.

– Эта твоя вина, – заметил я, – ещё более первой. Знаешь, меня всегда удивляло и удивляет, как некоторые священники, даже умные, не поймут той простой истины, что действовать сообща с прихожанами и веселее, и безопаснее, не говоря уже о нравственной ценности такой деятельности. Уж если ты не мог привлечь прихожан к тому, чтобы они сами – непременно сами – ремонтировали свою церковь, то по крайней мере ты должен был привлечь их к расходованию собранных тобою денег, и таким образом положить начало совместной с прихожанами работе по украшению храма.

– Да, вот ты как рассуждаешь! Деньги собери сам, а потом с поклоном к ним: прошу вас распорядиться собранными деньгами!

– Именно так, а не иначе. Ты вот хочешь действовать один; другой священник, имея попечительство, непременно хочет быть председателем его. Но этого не должно быть. Я веду не общие рассуждения, а имею в виду факт действительности. Не так давно в наших епархиальных ведомостях была помещена статейка о деятельности одного молодого священника. Её перепечатал «Церковный Вестник», «Церковные Ведомости» отметили её. Видел я её и на страницах епархиальных ведомостей других епархий, напр., Киевских. Этот батюшка, как и ты, начал свою деятельность при самых неблагоприятных условиях. Нужен был ремонт в церкви; предложил этот священник подушный сбор с прихожан. Последние говорят: «попадье на платье батька хочет собрать, да себе на рясу». Идёт он по своим деревням; от прихожан, что называется, ни ответа, ни привета. Никто и привечать не хочет навстречу своему священнику. Священник не пал духом. Заводит он кирпичный завод – только не так, как ты, а пригласив к этому делу попечительство. Год делают кирпич, другой – но ограды не строят, поставить которую прежде всего хотелось священнику. Наделанный кирпич продают, и таким образом собирается сумма, достаточная для постройки ограды (свыше 1000 руб.). Ограда построена без подушного сбора с прихожан. Я не буду тебе передавать тех изъявлений благодарности, которые этому священнику пришлось выслушать от умирающих своих духовных детей. Обращу твое внимание на то только, что при постройке ограды священник так держал себя. «Вот, ребятушки, – говорил он им, – у нас есть деньги на постройку ограды, нужно приступить к делу». «Ты, батюшка, и нанимай рабочих», – говорят они. «Нет, ребята, – возражает он, – церковь ваша, и вы хозяева в ней, так что хотите не хотите вы, а вам придётся через выборных своих участвовать в найме рабочих». И заметь, отец, священник нарочито давал им свободу. Придут рабочие, прихожане толкуют с ними о вознаграждении за работу; уговорятся, потом к священнику: «Мы, батюшка, порядили рабочих за столько-то». Священник сообразит, и, если цена окажется подходящей, соглашается с ними; если она велика, уменьшает её. За оградой понадобилось ремонтировать церковь; священник обращается с предложением в этом смысле к прихожанам. «Мы, батюшка, бедны, – заявляет один из них, – вот бы книжку у консистории выхлопотать». «А что, Степан, – обращается священник к возражателю, – накануне праздника, когда ты затепливаешь лампадку пред иконой, сосед тебе в лампадку льёт масло, или ты сам?» «Как же, батюшка, сам я». – «То-то вот и есть. Если мы украсим церковь на свои копейки, худо ли, хорошо ли, войдём мы в неё и будем чувствовать, что это наше, трудовое. Не то будет, если мы отремонтируем церковь на чужие деньги. Это то же будет, Степан, как если бы в твою лампадку сосед под праздник масло лил». Речь священника подействовала, и дружными усилиями прихожан церковь украшена внутри и снаружи. Заметь, отец, что в этом приходе все мужички, и нет ни одного богатого человека. За ремонтом церкви, дружными усилиями прихожан приобретён колокол в 80 пудов и т. д.

– Хотел бы я увидеться с этим священником и поучиться у него, – заметил мой собеседник.

– Придется ли тебе увидеться с ним, не знаю, но секрет его влияния на прихожан скрывается в двух, или вернее, в трех обстоятельствах. Первое – будучи чуждым ложного самолюбия, он предоставлял прихожанам самое широкое участие в церковных делах, требовавших материальных затрат со стороны этих последних. Мало того, что они в церкви свободно обсуждали необходимость того или иного ремонта, в какой-нибудь большой праздник – обычно в Рождество Христово или Крещенье – священник вслух всего прихода прочитывал отчет попечительства. Прочтет он приход сумм и спросит: «Все ли записано?» – «Все, батюшка». Потом отчет по расходу сумм вычитает, и опять вопрос: «Так ли записано?» – Ты скажешь: это излишне, потому что единолично священник никогда не производил расходов, а всегда при участии старосты и членов попечительства, как никогда он не держал у себя и денег попечительских, а всегда они хранились у церковного старосты. На это я тебе скажу, что умно делал священник, вслух всего прихода вычитывая приход и расход попечительских сумм. Благодаря этому, дело попечительства мало-помалу делалось делом всего прихода. Второе – священник этот был настолько нравственно чистоплотен, что никогда не злоупотреблял своим влиянием на приход из своекорыстных целей. Он долгое время жил в старом, тесном домике. Скажи он слово, и прихожане построили бы ему казенный дом. И законно ведь это было бы? – Но он предпочел лучше пользоваться неограниченным доверием прихожан, чем избежать тех затруднений, какие виделись ему при постройке дома на собственные средства. И должен сказать тебе, что чуткая совесть не обманула его. Его прихожане-плотники десятки верст обегали, чтобы выгоднее купить для своего батюшки лес на стропила к его дому. Денег в долг ему также дают с удовольствием. Третье – этот небогатый священник в годины испытаний из своих средств посылал погорельцам, например, деньги и хлеб… И знаешь, какие отношения с приходом у него в результате? Вот, ты говоришь, что твои прихожане не дают тебе средств на ремонт церкви. А у него, наоборот, дают в церковь, ему, – и он отказывается. Погорела в его приходе деревня. Ходит и он о Пасхе. Крестьяне дают ему и в церковь. – «Нет, – говорит он, – мне стыдно от вас брать в такой тяжёлый год, да и церковь обойдётся без ваших денег – поправляйтесь». В других местах к земскому начальнику приходится обращаться, чтобы он взыскал с крестьян подушные деньги в пользу церкви. А у него крестьяне составили приговор о подушном сборе на постройку каменной церкви. Год был тяжёлый, но крестьяне хотели платить. И вот, батюшка является к земскому начальнику с просьбой – пока не утверждать приговора прихожан. Является секретно от этих последних.

Мой слушатель был поражён.

– А что и мне, – говорит, – не ехать ли на свой приход и не начать ли делать по-новому?

– Знаешь, – заключил я, – я на твоём месте сейчас же, по приезде домой, явился бы к тем двум крестьянам, которые подали на тебя, и поблагодарил бы их за то, что они научили тебя уму-разуму. Знаю, что этот шаг твой они могут истолковать ложно, но ведь Бог видит твои намерения, и они быть может поняли бы тебя, если бы ты раскрыл пред ними свою душу. А, впрочем, тебе виднее, как поступить в данном случае.

В. Ф.

В связи с вопросом о всенародном обучении находится вопрос о чтении для народа.

Как следствие грамотности, является потребность в чтении книг. Это – потребность каждого мыслящего существа. Ум человека, просвещённого грамотою, всегда стремится к все большему и большему приобретению знаний и обогащению ими. И чем больше человек читает, тем его умственные способности все более и более развиваются. То же самое следует сказать и о питомцах народных школ. Так как с развитием их увеличится процент грамотных, то само собой явится спрос на книгу со стороны грамотного люда. Поэтому, ввиду предстоящей реформы села, посредством всеобщего обучения и всеобщей грамотности, выдвигается вопрос, в каком чтении нуждается наш народ?

Ответить на этот вопрос нетрудно. Так как наш народ набожен и усерден к храму Божию, то он, прежде всего, нуждается в чтении религиозно-нравственном и церковном. Любит, очень любит русский человек почитать и послушать «о Божественном». Поэтому, всем радетелям о благе народном нужно идти навстречу этому доброму направлению русского православного народа. – После книг религиозно-нравственного характера, народ благоговеет пред ратными подвигами православных воинов, на брани за веру, Царя, и отечество, и живот свой положивших. Под влиянием таких книг поднимается дух народа и, на случай опасности от «супостата», совершает чудеса храбрости и молодецкой удали. Для поддержания бодрости духа, следует предлагать народу побольше книг из батальной жизни, вместе с книжками, в которых описываются подвиги и заслуги отечеству русских людей в мирное время, так называемыми, книгами патриотического содержания. Так как немало есть поучительного в прошлом для настоящего, то, разумеется, и книги исторического содержания – весьма полезное и любимое народом чтение. А чтобы в народе развивалось эстетическое чувство, и вырабатывалась правильная речь, следует знакомить его и с классическими образцами изящной словесности. Словом, нужно предлагать народу такое чтение, которое он сам любит, и в котором всего более нуждается.

Но, предлагая народу чтение, необходимо наблюдать над тем, чтобы развитие народа посредством чтения шло правильно. Это очень важно и необходимо для того, чтобы чтение, вместо ожидаемой пользы, не принесло бы вреда. А для этого нужно начать с подрастающего грамотного поколения. Последнее должно находиться под всегдашним и непосредственным наблюдением приходского священника и по выходе из школы. Как известно, все молодые люди, по окончании известного общеобразовательного курса, предоставляются собственному самоусовершенствованию и дальнейшему поступательному развитию, так как ни одно учебное заведение не может подготовить своих питомцев настолько, чтобы они не нуждались в дальнейшем приобретении познаний. То же самое нужно сказать и об оканчивающих курс в церковно-приходских школах. Прослушав курс одноклассной или двухклассной школы, ученик предоставляется дальнейшему развитию вне школы, причём каждый школьник, по выходе из школы, всегда должен развиваться под непосредственным наблюдением законоучителя, который в то же время есть и настоятель прихода. Для этого нужно завести небольшую приходскую библиотеку, из которой окончившие курс могли бы брать книжки для чтения. По прочтении книги, они должны давать отчёт в прочитанном заведующему библиотекой священнику или же его помощнику, – и дальнейшее их развитие может быть вполне упрочено. Так как священнику, при большом количестве учеников, может быть затруднительно выслушивать каждого порознь, то он всех, читающих книжки из приходской библиотеки, может собирать в известное время для собеседований и, поддерживая таким образом с питомцами школы непрерывные сношения, всегда может следить за их развитием, разрешая разного рода недоуменные вопросы и сомнения. Этого всегда можно достигнуть с питомцами церковно-приходской школы, так как они – дети местных прихожан. Это не то, что воспитанники средних и высших учебных заведений, собирающиеся в школы из разных мест, а по окончании курса наук, теряющие всякие сношения со своими воспитателями. Питомцы церковно-приходских школ составляют в этом отношении исключение: они всегда находятся пред глазами своего непосредственного воспитателя – приходского священника. Пусть все недоброжелатели церковно-приходских школ успокоятся насчёт того, что хозяйственные и церковные обязанности отнимают у священника слишком много времени; при известном усердии и желании принести добро низшей братии, он всегда может выбрать удобное и свободное для этого время. Заведующие школами священники гораздо больше могут принести пользы своим духовным детям, о которых они должны будут дать отчёт Судии всех Богу, чем земские и городские деятели.

Связь питомцев школы с Церковью должна быть самая тесная. А посему, нужно всячески заботиться о том, чтобы воспитанники школы, как настоящие, так и бывшие, всегда принимали самое деятельное участие в церковном пении и чтении. Важным средством к поддержанию этой связи может служить организация певцов, которые должны быть подготовлены к общему церковному пению, так как такое пение чрезвычайно нравится прихожанам и привлекает их в храм.

То же самое следует сказать и о церковном чтении. К нему всегда нужно располагать и привлекать питомцев школы для того, чтобы те добрые навыки и познания, которые приобретены ими в школе, прилагались ими к делу. Для этого же нужно побольше открывать бесплатных приходских библиотек-читален с подбором книг, которые бы могли воспитывать подрастающее поколение в страхе Божием и в добродетелях христианских, от которых зависит и благо каждого человека на земле, а равно тихое и безмолвное житие всего государства.

Вообще, нужно как можно больше обращать внимания на то, чтобы подрастающее поколение принимало самое активное участие в разнообразных функциях церковно-приходской жизни. Это может иметь весьма важное значение, как при ограждении чад Православной Церкви от увлечения сектантством, так и на возвращение заблудших во двор овчий. Словом, в настоящее смутное и переходное время, все меры должны быть направлены к тому, чтобы воспитать подрастающее поколение в духе неизменной преданности Православной Церкви, – в том духе, в каком были воспитаны деды и отцы современного поколения, выдержавшие испытание и оказавшие твёрдость в вере в самые смутные времена отечественной истории, когда кровь ручьём лилась из-за родной веры, из-за дорогого исконному русскому человеку «православия святого».

Свящ. С. Брояковский

Следует ли, при благословении над поднесенным диаконом на проскомидии соединением вина с водою, на его слова, обращённые к священнику: «благослови, владыко, святое соединение», произносить какие-либо слова, или нет? Если следует, то какие именно?

Насколько мне известно, означенный вопрос не затрагивался печатно в духовных журналах, отводящих место для подобного рода вопросов, а между тем, понимание и практика в данном случае троякая, что, понятно, нежелательно, почему мы и берём на себя задачу уяснить этот вопрос, разобрать, насколько основательны доводы, приводимые в защиту той или другой практики?

Известно, что Служебник в данном месте не даёт нам прямого указания и наводит на недоумение: «диакон же вливает в святой потир от вина вкупе и воды, рекий прежде ко священнику: благослови, владыко, святое соединение. И взем над ним благословение». – И только. А потому, и практика в данном месте различна.

Одни утверждают, что правильнее, точнее, и ближе к букве Служебника, благословляя, не произносить никаких слов; другие говорят, что следует произносить при этом: «во имя Отца, и Сына, и Св. Духа аминь»; наконец, третьи произносят: «и абие изыде кровь и вода: и видевый свидетельствова, и истинно есть свидетельство его».

Теперь спрашивается: какой же взгляд более верный и правильный, коим должно руководиться пастырю Церкви в своей богослужебной практике?

Разберём сначала практику первых, которые, строго следуя букве Служебника, утверждают, что при благословении св. соединения не должно произносить никаких слов. Нам думается, что такое понимание (и практика) данного места едва ли может быть принято – на том основании, что в Служебнике, равно как и других богослужебных книгах, немало встречается неопределённостей, неясностей, сокращений, опущений, которые разрешаются, уясняются, восполняются через сопоставление с другими местами богослужебных книг и правил. Должно заметить, что священническое благословение никогда не совершается молча, а всегда сопровождается тем или другим возгласом или известными словами: «Благослови, владыко, святой вход», священник, благословляя, глаголет: «благословен вход святых»… «Благослови, владыко, время трисвятаго». Иерей, знаменуя его, глаголет: «яко свят еси». «Благослови, владыко, благовестителя святаго апостола и евангелиста (имярек)», священник, знаменуя его, глаголет: «Бог молитвами»… Словом, благословляет ли священник кадило, преподаёт ли мир людям, благословляет ли стихарь с орарем, епитрахиль, фелонь и проч., всегда, при всех случаях, произносит возглас, или приличествующие совершаемому священнодействию слова, а потому, думаем, что и в данном месте священническое благословение не должно совершаться молча. Да и странно на самом деле: на обращённый к священнику вопрос диакона: «Благослови, владыко, св. соединение», не дать ответа, благословить молча, тогда как на все обращённые слова диакона к священнику на проскомидии: «Возьми, владыко; пожри, владыко; прободи, владыко», священник отвечает соответствующими священнодействию словами.

С только что указанной практикой не согласны и те из пастырей, которые, для восполнения пробела в Служебнике, произвольно придумали свой возглас, молитву, мало относящуюся к делу, не выясняющую сущности совершаемого священнодействия, а потому, как незаконная, вставка эта сама собой падает. Да и к чему, спрашивается, придумывать какой-либо возглас, или слова, когда имеются готовые, как нельзя более характеризующие, выясняющие сущность, совершаемого при этом священнодействия, в воспоминание известного события из жизни Спасителя? – Правда, в Служебнике известные евангельские слова, взятые у евангелиста Иоанна: «Един от воин копием ребра Ему прободе...» стоят нераздельно, но едва ли следует пояснять, что слова: «и абие (тотчас) изыде кровь и вода» не относятся к святому соединению. Что означенные слова, помимо своего буквального прямого значения, едва ли оставляют место какому-либо сомнению, относятся к святому соединению, на это мы находили точное указание, подтверждение в Известии Учительном «О вещи крове Христовы», егда же и в проскомидии иерей, глаголя словеса сия: «абие изыде кровь и вода», «воды мало не влиет» и прочее, и в статье: «О приключении о вещи крове Христовы», где говорится, если священник, по освящении хлеба, перед самым освящением вина, или по произнесении совершительных слов над ним, или, наконец, в самом причащении узнает, что в потире одна только вода, и вовсе нет вина; равно как, если перед освящением св. чаши вспомнит, что, вливая вино в св. чашу, он забыл присоединить к нему воды, то в первом случае он должен воду вылить и влить в потир вино в соединении с малым количеством воды, а во втором – добавить воды с произнесением в том и другом случае проскомидийных слов: «Един от воин копием ребра Ему прободе, и абие изыде кровь и вода, и видевый свидетельствова, и истинно есть свидетельство его»; потом начинать от слов: подобно и чашу по вечери, глаголя: «пийте от нея вси» и затем совершать все по порядку, не произнося только совершительных слов над хлебом, если он уже освящен. Кажется понятно, что добавлять что-либо излишне. Что же касается того, что означенные слова в том и другом месте стоят нераздельно, то это потому, что в воспоминаемом событии из жизни Спасителя, хотя и различаются два отдельных акта, как и два священнодействия в воспоминание их, совершаемые на проскомидии, но они так тесно соединены, – связаны между собою, что разъединить их невозможно. Вследствие сего, означенные слова и внесены, и стоят в Служебнике вместе, нераздельно, как объясняющие и поясняющие два акта из жизни Спасителя.

С большею очевидностью подтверждается понимание данного места и практика третьих в статье – «О прилучаях недостаточества служащаго священника»: аще же ничто же останет во святей чаше, да влиет паки вино и мало воды в ню, глаголя словеса проскомидийная: «и абие изыде кровь и вода» и проч. Здесь уже первые слова: «Един от воин копием ребра Ему прободе» опущены. Само собою разумеется, когда в данном случае диакон поднесет святое соединение и обратится к священнику: «благослови, владыко, св. соединение»; то священник, благословляя, произносит слова: «и абие изыде кровь и вода, и видевый свидетельствова, и истинно есть свидетельство его». Точно также должно быть и на проскомидии, когда священник произнесет: «Един от воин копием ребра Ему прободе», диакон тотчас же подносить должен св. соединение, а священник, благословляя, продолжает вторую часть проскомидийных слов: «и абие изыде кровь и вода» и проч…

Свящ. Гр. Лебедев

Один из вятских миссионеров, по вопросу о характере миссионерской деятельности против раскольников, высказывает следующие пожелания. Тип миссионера, который борется одним только словом с тьмой невежества и нравственным огрубением, теряет своё значение. Созналась необходимость нового типа миссионера, человека не слова только, но и внутренней, духовной силы, которая покоряет часто без слова. Развивать эту силу нужно, и особенно миссионерам. Отчего иногда наше слово бездейственно? Отчего по местам, раскольники перестали ходить на беседы и стали называть их сказкой про белого бычка? – Оттого, что слово часто является «без духа»: не чуется в нём души, нет глубины убеждения силы духовной. Пустотой отдаёт от такого слова. Великое несчастье – быть, «яко медь звенящи, или кимвал звяцаяй!» Обнаружится дух, проявится сила, – и не надо будет принудительных мер для действия на раскольников: они сами пойдут к нам, почувствуют влечение к нам, – ведь и они спасения хотят. Откололись они от Церкви, но что у них есть? Нам даже трудно понять психологическое состояние раскольника с его седмитолковым апокалипсисом, цветниками. Запутались они в своих дебрях, во тьме и сени смертной. Свету надо им, чтобы выйти на дорогу (Донск. епарх. ведом., 1903 г., № 15).

В иных совершенно условиях, находилась всегда главнейшая часть литургии – евхаристический канон, составляющий таинственнейший и священнейший момент бескровной жертвы. На это его значение указывают и все те торжественнейшие возглашения, которыми предварялось всегда и предваряется доселе чтение этого канона. «Возлюбим друг друга», произносит диакон к верующим не только для того, чтобы показать, что между ними существуют взаимная братская любовь и единомыслие, необходимое для исповедания «Отца, и Сына, и Святого Духа, Троицу единосущную и нераздельную», но для того, чтобы определить, нет ли в храме лиц недостойных, не просвещенных светом христовой веры, а потому, не могущих присутствовать при совершении этого величайшего таинства христианской Церкви. Следующий возглас диакона: «Двери, двери», с которым он обращался к иподиаконам, стоявшим в древности у врат церковных, и наблюдавшим за входящими и выходящими из храма, напоминает этим последним, а вместе с ними и всем верующим, чтобы величайшую тайну они хранили во всей чистоте и к ней не допускали бы никого из недостойных, ибо она «премудрость», и к ней мы должны быть весьма внимательны: «премудростию вонмем». «Станем добре, станем со страхом», возглашает снова диакон, указывая верующим, в каком положении тела и духа они должны пребывать, чтобы «святое возношение в мире приносити». Преподав затем апостольское приветствие мира всем верующим словами: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа и любы Бога и Отца, и причастие Святаго Духа, буди со всеми вами», священник определённее указывает на то же самое, возглашая: «Горе имеем сердца». Только после этого ряда постепенных подготовительных возглашений, священнослужитель, наконец, объявляет верующим, для чего все это необходимо, говоря: «Благодарим Господа». Получив полное согласие со стороны народа в словах: «Достойно и праведно есть», он уже произносит от лица всей Церкви, и за всю Церковь, подробную благодарственную молитву.

В молитве этой, которую за её неизменный состав принято называть евхаристическим каноном, предстоятель Церкви благодарит Бога Отца за все благодеяния, которые Он оказал роду человеческому от самого создания человека на земле, «о всех, ихже вемы, и ихже не вемы, явленных и неявленных благодеяниях, бывших на нас», «за службу сию, юже от рук наших прияти изволил», хотя ему предстоят тысячи архангелов, тьмы ангелов, херувимы и серафимы, «победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф», – благодарит особенно за неизреченную милость Божию к падшему роду человеческому, выразившуюся в том, что Он так возлюбил его, что Сына Своего Единородного дал, «да всяк веруяй в Он не погибнет, но имать живот вечный», «Иже пришед, и все еже о нас смотрение исполнив в нощь, в нюже предаяшеся за мирский живот, прием хлеб в святыя Свои и пречистыя и непорочныя руки, благодарив и благословив, освятив, прославив, даде святым Своим учеником и апостолом, рек: «Примите, ядите»; подобне и чашу по вечери глаголя: «Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя»».

Всецело погруженный в воспоминание об этой «спасительной заповеди», и о том, что претерпел Сын Божий за нас на земле, а именно: «крест, гроб, тридневное воскресение, на небеса восхождение, одесную седение, второе и славное паки пришествие» и намереваясь принести скромные земные дары Божии от Его же творений за все, оказанные Им и перечисленные благодеяния (возглас: «Твоя от Твоих Тебе приносящие о всех и за вся»), священник невольно вспоминает о своём недостоинстве. «И мы, грешнии и недостойнии раби Твои, сподобльшиеся служити святому Твоему жертвеннику», молится он, «не ради правд наших, не бо сотворихом что благо на земли, но ради милости Твоея и щедрот Твоих, яже излиял еси богатно на ны, дерзающе приближаемся святому Твоему жертвеннику». Охватившее все внутреннее существо совершителя таинства сознание своей греховности, пред величием и важностью данного момента литургии, когда он своими грешными устами готовится умолять Владыку Бога, Света святых, о том, чтобы Он «благоволением Своей благости» послал Духа Святого на нас и предлежащия Дары, благословил, освятил и показал, невольно вынуждает его прервать на время чтение евхаристической молитвы и погрузиться в себя самого, умоляя Христа Спасителя словами церковного тропаря: «Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим низпославый, Того, Благий, не отъими от нас, но обнови нас молящих Ти ся» и стихами Пс.50:12–13: «Сердце чисто созижди во мне, Боже», и «Не отвергни мене от лица Твоего» об озарении свыше Духом Святым себя, и всех молящихся с ним. Эти вставочные молитвенные воззвания, нарушающие логическое течение евхаристической молитвы, вполне, однако же, уместны для успокоения, взволнованного важностью минуты, высоко настроенного религиозного чувства и горячего сердечного порыва. Подкрепившись молитвою и получив уверенность в ниспослании ему свыше помощи от Духа Святого, пастырь Церкви совершает уже страшный момент пресуществления Даров, произнося следующие таинственные слова: «И сотвори убо хлеб сей честное Тело Христа Твоего, а еже в чаши сей честную Кровь Христа Твоего, преложив Духом Твоим Святым».

Окончив пресуществление св. Даров, пред лицем предлежащих на престоле Тела и Крови Христовых, Церковь Православная сыздавна считала благовременным помянуть «о Пресвятой, Пречистой, Преблагословенной, Славной Владычице нашей Богородице и Приснодеве Марии», святого Предтечу и Крестителя Иоанна, апостолов, всех святых, всех, прежде усопших «в надежде воскресения жизни вечной», и живых, «иже в чистоте и честнем жительстве пребывающих». Молитва за живых, исполненная глубокого умиления, свидетельствует о безмерной любви нашей матери-Церкви к своим чадам и заслуживает особого внимания к себе со стороны этих последних.

Изложенный нами евхаристический канон, составляет не только священнейшую и таинственнейшую часть главнейшего богослужения Православной Церкви, но и запечатлен авторитетом глубочайшей христианской древности, сближающей нас с богослужением первенствующей апостольской Церкви и даже с первой литургией, совершенной в Сионской горнице законоположником христианской религии Иисусом Христом. Правда, св. евангелисты, повествующие нам об установлении Христом Спасителем в ночь перед Его страданием таинства евхаристии, и о данном Им в это время завещании апостолам, а через них и всем их преемникам, до скончания века «творить сие в Его воспоминание», не сохранили для нас указаний относительно того, в каких выражениях Великий Архиерей на этой первой литургии воздавал хвалу Богу Отцу, прежде чем принял в Свои пречистые руки хлеб, благословил, преломил и дал ученикам, сказав: «Сие есть Тело Мое еже за вы даемо» (Лк.22:17,19; ср. Мф.26:26 и Мк.14:22). Нет на это указаний и в писаниях апостольских. Первое, общее указание на евхаристический канон и на его основную мысль мы находим только лишь у апологета II века св. Иустина мученика. «В так называемый день солнца», то есть воскресный день, по словам этого апологета, «бывает собрание всех живущих по городам и селениям в одно место… приносятся хлеб и вино. Предстоятель, сколько может, воссылает молитвы благодарения (εὐχαριστίας)»; или в другом месте: «возносит хвалу и славу Отцу всяческих именем Сына и Духа Святого, особенно же благодарит за то, что Он удостоил даров и продолжает сие благодарение долго, долго». И, по-видимому, есть несомненные данные, указывающие на то, что письменного и определённо составленного канона не имелось; первенствующая Церковь хранила его в неписанном предании. «Кто из святых, – спрашивает св. Василий Великий, – оставил нам письменно слова призывания, коими освящается хлеб в евхаристии и чаша благословения?» – И тут же на поставленный вопрос даёт такой ответ: «Мы не довольствуемся тем, что вспоминает апостол и Евангелие, но и прежде и после произносим другие слова, которые приняли из предания неписанного, как имеющие силу для таинства».

Это «неписанное предание», начало которому было положено несомненно в Сионской горнице на Тайной вечери, в сохранении евхаристического канона имело, однако же, столь авторитетное и важное значение, что этот канон рано в христианской Церкви получил и в развитии основной идеи, и даже в распорядке главных мыслей его, со всеми предваряющими, сопровождающими и заключительными возглашениями, более или менее определённый вид, и потом прочно и в неизменном почти виде держался во всех христианских церквах с древнейшего времени до наших дней. Выше приведённые свидетельства из апологии II века Иустина мученика, и памятник того же времени, известный под именем: «Учение двенадцати апостолов», в котором как бы изложен уже евхаристический канон, служат ясным тому доказательством. Евхаристический канон в так называемых «Постановлениях апостольских», молитва приношения, и молитва о епископе и о Церкви, в открытом нами на Афоне, в библиотеке Лавры преподобного Афанасия евхологионе (служебнике) Сарапиона, епископа Тмуитского, искреннего друга и товарища поборника Церкви Православной IV века св. Афанасия Великого, известные ныне в науке под именем апостольских литургий литургии св. апостола Иакова, брата Господня, св. апостола Петра, св. евангелиста Марка и др. подтверждают то же самое. Наконец, канон евхаристический литургий западных, литургии абиссинской, и, признанной за свою краткость самой древнейшей из существующих литургий, литургии армянской, и других христианских народностей, рано весьма обособившихся от Церкви Православной и живущих своею самостоятельною, независимою жизнью, весьма красноречиво также говорят нам о всеобщности этого канона и его весьма раннем образовании в Церкви христианской. Канон евхаристический, хранимый свято в нашей Церкви, в книге Служебник, следовательно, древнее по своему происхождению, чем то время, когда жили и действовали в Церкви Православной великие вселенские учители – святые Василий Великий и Иоанн Златоуст.

Для соблюдения драгоценной святыни евхаристического канона, как «имеющего силу для таинства», во всей первобытной чистоте и неповрежденности, Церковь христианская прилагала все усилия и старания, какие были доступны ей. На самых первых порах существования Церкви Христовой на земле, когда, как это видно из послания апостола Павла к 1Кор.14:16–19, и из апологии Иустина мученика, евхаристический канон читался для назидания верующих громко, вслух всего народа, находящегося за богослужением, народ, чистоту и неповрежденность его свидетельствовал громогласным произнесением одобрительного возглашения: «Аминь», что значит «истинно», или «да будет». Но вскоре же оказалось невозможным при указанной богослужебной практике, предохранить эту святыню от поругания со стороны людей злонамеренных, напр., еретиков, и легкомысленной профанации со стороны даже самих верующих. По свидетельству св. Иринея, епископа Лионского, явились еретики, которые по примеру Церкви христианской составляли свои каноны и их произносили в своих богослужебных собраниях для обольщения своих последователей и к соблазну верующих, и достигали, по словам св. отца, иногда поразительных результатов. Блаженный Августин, современник св. Златоуста, горько сетовал на употребление христианами молитв литургийных, составленных людьми невежественными и еретиками.

Разительный пример легкомысленного обращения с этой святыней со стороны верующих передает нам писатель VI века Иоанн Мосх в своем «Луге Духовном», указывая в то же время, как долго хранился в некоторых церквах обычай читать евхаристический канон вслух всей Церкви. В местечке Гонаг (в Сирии) «не больше как на одну милю от него, дети пасли скот», рассказывает названный писатель со слов некоего христолюбивого Георгия, начальника африканской провинции: – «Детям вздумалось по привычке поиграть. Начав играть, говорят они между собою: «пойдемте, соберемся вместе и принесем приношение». Это всем понравилось. Назначили, чтобы один был в должности священника, двое диаконами. Подходят к одному плоскому камню, и, шутя, возложили на камень, как на жертвенник, хлеб, а в глиняный сосуд влили вина и стали – один, как священник, а двое, как диаконы, по сторонам. Священник читал молитву приношения, а диаконы веяли опахалами. Избранный в должность священника знал слова молитвы, ибо, в церкви было обыкновение, чтобы дети в священных собраниях стояли пред святилищем и первые после церковного клира приобщались святых Таин. Так как в некоторых местах священники имели обыкновение читать молитву вслух, то дети, весьма близко стоя к ним, слышали слова и заучили. Но, когда все по церковному обыкновению было сделано, то прежде, чем раздроблен был хлеб, сошел с неба огонь, пожрал все предложенное, испепелил камень, так что не осталось ни камня, ни приношения, ни даже знака. Видя такое внезапное приключение, дети от страха попадали на землю и были едва живы, не могли ни кричать, ни встать с земли»¹⁸⁷.

Все указанные причины вместе взятые, были весьма основательным побуждением для ревностных пастырей, чтобы сохранить драгоценный евхаристический канон в чистоте и неповрежденности, и предотвратить на будущее время его от профанации и легкомысленного с ним обращения со стороны даже христиан. В практике Церкви христианской, из литургийных молитв вслух всего народа, читается только одна молитва, получившая название заамвонной потому, что для чтения ее священник выходил на средину храма, где стоял в древности церковный амвон, в народ за амвон, а все прочие молитвы – и в частности благодарственную молитву литургийного канона – читать тайно в алтаре, заключив эти молитвы в особую книгу для священников «Служебник». Из приведенного выше рассказа Иоанна Мосха о литургии, совершенной детьми, видно, что в некоторых местах и до VI века соблюдался обычай первенствующей апостольской Церкви – читать литургийные молитвы громко вслух народа, но в большинстве церквей уже практиковался новый нынешний обычай – читать их тайно в алтаре. Обычай этот начал устанавливаться в практике христианской Церкви с IV века. Св. Златоуст, говоря о священнике, как совершителе литургии, представляет его уже «углубленным в священнодействие и молитву о всех просвещенных драгоценною Кровию». Св. отец вынужден был даже доказывать, что евхаристическая молитва имеет значение не для одного только священника, но что она – общенародная. «Та молитва, в которой совершается благодарение Богу, – говорит он в одной из своих бесед, – есть общая. Не он (т. е. священник) совершает благодарение, а и весь народ, ибо, когда он первый между ними возвысил глас, и они изъявили согласие: «Достойно и праведно», совершается сие; тогда уже начинает он благодарение». Два часа времени, которые св. Златоуст просит уделять у своих современников-христиан на литургию, свидетельствуют о том, что чин литургии в его время совершался так, как его совершает и доселе наша Православная Церковь.

Проф. А. Дмитриевский

(Окончание следует).

В современной пастырской практике существует немало и других средств, и способов к лучшему ознакомлению с приходом – средств уже готовых, которыми только нужно умело пользоваться, для того, чтобы получить благие результаты. К числу таких средств пастырского проникновения во внутреннюю духовную жизнь своих пасомых следует отнести славление по приходу, школьные занятия, и исповедь. В духовной печати не раз указывались эти способы, как самые распространённые и издавна практикуемые¹⁸⁹.

Славление по приходу в дни великих праздников Рождества Христова и св. Пасхи, есть по существу самый плодотворный способ, вводящий пастыря в самую обстановку жизни его пасомых и наиболее верный для сближения с прихожанами. Но вместе с тем, этот способ и более опасный, так как пастырь здесь поставляется лицом к лицу со своими пасомыми, и от него требуются уже некоторая осторожность и дальновидность при добывании нужных сведений. Обычай посещения домов прихожан в дни великих праздников священниками вместе с причтом, очень древний и имеет глубокое религиозно-воспитательное значение. Пользуясь праздничным временем и воспоминаемыми тогда Церковью священными событиями, пастырь имеет возможность наставлять своих пасомых в истинах веры и доброй христианской жизни. Тогда и прихожане большею частью в сборе, и время у них свободнее; сердца православных более расположены к доброму влиянию, а с другой стороны – праздность увеличивает опасность развития разгульной жизни, порочных наклонностей, как естественного стремления скучающего человека убить как-нибудь свободное время и развлечься, что в свою очередь требует внимания пастыря. Такие посещения дают самый удобный случай для сердечного слияния пастыря с пасомыми, и прихожане, видя пастыря близко, в домашней обстановке своей, могут скорее всего узнать и полюбить его, как своего духовного отца, вместе с ними разделяющего их духовную радость. Для большинства православных русских людей и праздник бывает, как говорится, не в праздник, если они почему-либо остаются без обычного посещения с крестом их домов приходским священником. Очевидно, для простых людей этот обычай имеет весьма важное жизненное значение, и таким этот обычай должен оставаться навсегда в нашей Церкви, а о поддержании его на должной высоте и о пользовании им на благо прихода необходимо заботиться каждому священнику.

К сожалению, некоторые из пастырей, особенно молодых, справедливо возмущаемые ненормальностями, иногда связанными у нас с обычаем славления, готовы отказаться, и действительно не поддерживают самого обычая славления. «Дни духовного торжества и общения пастыря с приходом, – говорят они в своё оправдание, – служат у нас обыкновенно днями более или менее обильной жатвы, а не для духовного общения с приходом. Да и что можно сделать в 5–10 минут, уделяемых обыкновенно на посещение каждого дома? А без такой поспешности не обойдёшь весь приход, и, стало быть, навлечёшь на себя неудовольствие со стороны прихожан, оставшихся без пастырского посещения». То правда, что примесь к доброму и возвышенному по своим целям обычаю славления материальных расчётов, много ослабляет его благотворное значение, а торопливость и совсем искажает его первоначальный смысл. Но недостатки эти в значительной степени зависят от самих пастырей, и при некотором усилии и желании с их стороны легко могут быть устранимы. Подобием нищенского хождения славление бывает только тогда, когда материальная жатва составляет главную цель славления, а вымогательство членов причта смущает совесть прихожан. Но в тех случаях, когда материальные расчёты отодвигаются на второй план, а хождение по приходу имеет в виду главным образом духовные интересы пасомых, доброхотные даяния последних бывают обыкновенно простым выражением благодарности прихожан причту и являются следствием их праздничного настроения с одной стороны, и общеизвестного народного радушия, и гостеприимства с другой. В этих случаях, обычай славления не только не нарушает, а скорее служит к подъёму праздничных чувств и радостного настроения: прихожане просто и с любовью принимают своего пастыря, как духовного отца, явившегося разделить с ними их духовную радость. Конечно, православному духовенству давно пора прекратить обычай таскания за славящим причтом подвод для сбора подаяний натурой, и заменить этот способ другим, хотя бы такая замена причинила ему материальный ущерб. Что же делать, если обычай таскания подвод – обычай, превращающий славление в подобие нищенства, действительно не совместим с высокими задачами исконного обычая славления и унижает духовенство в глазах общества! Теперь, когда правительство и общество озабочены улучшением материального положения духовенства, самое удобное время отказаться от добровольного самоунижения и подумать об изыскании других способов увеличить своё содержание.

Не может достигать цели обычай славления и при стремлении священника во что бы то ни стало обойти приход в несколько праздничных дней и закончить славление к сроку. Но и этот недостаток легко устраняется теми священниками, которые распределяют пасхальное и рождественское обхождение прихода причтом на несколько других праздников: так, напр., часть его относят к праздникам Вознесения и Пятидесятницы, а в дни Рождества Христова переносят на Крещение. Прихожане легко примиряются с таким нововведением и скоро приходят к признанию его выгоды. И в самом деле, при новом порядке, священник, без переутомления себя, получает возможность больше времени отдать духовной пользе своих пасомых. В каждом доме он поговорит с хозяевами, войдёт в их интересы и нужды, узнает ближе жизнь каждого члена прихода, и, ничем посторонним не стесняемый, вовремя подаст добрый совет своим пасомым. Такое посещение домов прихожан в дни великих праздников священниками, бесспорно будет действовать самым благотворным образом на религиозно-нравственную жизнь прихожан; в каждый дом прихожанина оно будет вносить только лучи света и радости, и сроднит прихожан с пастырем, их духовным отцом; а самый обычай славления будет действительно великим и могучим средством воздействия на приход, и средством пастырского общения с ним.

Разнообразные пастырские обязанности представляют весьма много и других удобных случаев соприкосновения с прихожанами и дают священнику полную возможность узнать их личные и семейные обстоятельства, и такими случаями следует конечно всегда пользоваться, чтобы приобрести необходимое для пастыря знание пасомых. Много может помочь ему в этом отношении и школа, если только священник сумеет надлежащим образом воспользоваться этим общераспространенным теперь средством и успеет снискать к себе полное доверие и привязанность детей. На обязанности пастыря, как законоучителя и особенно заведующего церковно-приходской школой, лежит – систематически следить за религиозною жизнью своих учеников не только в школе, но и вне школы, и подробно знакомиться со всею домашней обстановкой жизни их в семье, так как только при этом условии пастырское руководство детьми может оказаться действительно благотворным. Пастырь найдет сколько угодно поводов поговорить и с родителями по поводу своих наблюдений над детьми, обратить, когда нужно, внимание родителей на то, что требуется для успешного воспитания их детей, и для искоренения замеченных пороков. С этой целью пастырь может приглашать родителей к себе, или сам посещать их дома, что ещё лучше. Во многих случаях священник с большим успехом может действовать и на родителей через детей школьников, особенно там, где дело касается суеверных остатков глубокой старины.

Вообще, нарочитые посещения семейств прихожан должны практиковаться священниками возможно чаще, так как при этом они удобно могут черпать разнообразные сведения относительно состояния своих прихожан, их нужд, и советоваться с ними о делах церковных, школьных, а в нужных случаях и о делах общественных. Нужно только следить за тем, чтобы своим вниманием к одним семействам священник не возбудил подозрения в пристрастии у других, и не потерял надежды заслужить полное и всеобщее доверие у прихожан. Приобретению такого доверия особенно может повредить внимательное выслушивание наушничеств со стороны так называемых «пролаз», старающихся сообщить пастырю обо всем, и всегда почти не без задней мысли. Таких лиц, часто прикрывающихся наружным благочестием, священнику следует избегать, потому что их сообщения, хотя и не всегда составляют сознательную намеренную ложь, но почти всегда проникнуты желанием заслужить похвалу или благоволение пастыря себе и, напротив, охулить в его глазах других. Это – самый ненадёжный, обманчивый, и опасный источник для ознакомления с приходом, и пастырь, доверяющий таким людям, готовит себе много горя, и никогда не в состоянии будет снискать доверие и расположение своих пасомых. Все, что он будет советовать или порицать, может приниматься прихожанами с недоверием и подозрением, что пастырь действует по внушению своих наперсников. А если пастырь действительно желает быть отцом для своих прихожан, то он должен быть выше всяких подозрений в пристрастии. Он должен спешить туда, где в нем ощущается действительная нужда: должен быть усердным к посещению больных, должен являться утешителем для тех прихожан, которых постигает тяжкое горе или несчастье; он не должен проходить мимо хижины бедняка, лачуги вдовы и сироты, чтобы лично поговорить с ними об их нуждах, утешить, подать совет и помощь. Священник никогда не должен забывать, что в Церкви Христовой нет различия между людьми по их состоянию или положению в обществе. Величайшим злом следует поэтому считать обычай приходских пастырей делать различие между богатыми и бедными прихожанами не только во время хождения по приходу, но и при отправлении треб по просьбе прихожан. Бедняк не менее богатого и знатного нуждается в утешении, с большею готовностью и сердечностью принимает он наставления своего духовного отца, а потому, священник не должен пренебрежительно относиться к беднякам своего прихода и лишать их своего пастырского посещения и попечения. Он всегда должен быть ласков и приветлив ко всем – богатым и бедным, всегда доступен всякому, кто явится к нему, чтобы поговорить о своих делах и попросить совета. Такое беспристрастие и отзывчивость к нужде и горю пасомых скоро откроют пред пастырем сердца всех, и прихожане будут открывать ему даже самые сокровенные изгибы своей души.

Таким образом, для сближения пастыря с прихожанами нужна прежде всего та сострадательная любовь к ближним, которая одна только может сообщить его пастырскому подвигу желательную жизненность и действенность. Общение пастыря с простыми людьми конечно не обогатит его теоретическими и научными сведениями, но зато оно даст ему более важное знание – знание души человеческой во всех её проявлениях. Близко наблюдая людские радости и горести, сострадательно вникая в душевную жизнь пасомых, приходский пастырь скоро станет опытным руководителем совести пасомых. Всего сильнее поэтому будет привлекать к себе народ тот пастырь, который постарается развить в себе способность совершенно открыто и искренно входить в общение с ближними, угадывать их настроение и давать ответы на их душевные запросы. Дар врачевать немощную совесть проявляется как в частных беседах с пасомыми, так особенно во время исповеди. Исповедь – это самое могущественное, исключительное, и никому другому, кроме пастыря, не доступное средство проникновения в самые тайники души человеческой, когда пред пастырем открываются самые глубины человеческого сердца, когда и он в свою очередь должен показать всю глубину своей пастырской любви. Отсюда само собою понятно, с какой осторожностью должен относиться к исповеди священник, с каким благоразумием он должен проникать в те тайные изгибы человеческого сердца, в которых не всякий человек, и не всегда, способен признаться даже себе самому, и с какой благоразумной осмотрительностью он может пользоваться тем, что открывают ему православные души на исповеди. У нас мало хороших духовников, что зависит больше всего от укоренившегося обычая приходить на исповедь только в Великом посту, а не по голосу совести, не тогда, когда особенно сильно ощущается потребность в духовном враче. Но хорошие исповедники все-таки есть, и к ним охотно идут не только свои прихожане, но и многие посторонние, даже из сравнительно отдаленных мест. Такие пастыри не ограничиваются конечно «однообразными заученными» фразами обычными у нас на исповеди, но стараются вникнуть во внутреннее состояние кающегося; их наставления глубоко проникают в сердца пасомых, и для последних они являются действительными духовными руководителями-пастырями.

Итак, если знание пасомых состоит главным образом в знакомстве с внутренним состоянием их душ, если к этому должны приводить в конце концов и все доступные пастырю способы и средства; то, очевидно, что каждый священник в своих сношениях с прихожанами должен заботиться об уяснении себе именно того, как проявляются у прихожан религиозность и церковность относительно соблюдения церковных заповедей, воспитания детей в духе Православной Церкви, церковных обычаев, и навыков в домашнем быту и общественной жизни. Он обязан ясно знать, какие имеются и предстоят опасности для веры их и нравственности, и с какой стороны. Но прежде всего, по получении прихода, священник должен хорошо ознакомиться с тем, как, и с каким успехом исполнялся долг пастырского служения его предшественниками, с чем они боролись, что хотели насадить в приходе нового, и как относились к ним прихожане. Во всяком приходе постепенно образуются известные традиции, и было бы ошибочно игнорировать их, и, полагаясь единственно на свою собственную мудрость, ломать годами созданное по первому своему впечатлению. Даже тех обычаев, которые должны быть уничтожены, не следует отменять вдруг, без особенных побудительных причин. В этих случаях следует действовать с крайней осмотрительностью и производить изменения лишь после долгих и тщательных наблюдений над местной жизнью прихода; нужно поступать осторожно, чтобы не оскорбить религиозного чувства приверженцев этих обычаев и защитников, и чтобы не оказаться хулителем своего предшественника. И для прихожан легче будет приблизиться к новому пастырю, когда они увидят, что этот пастырь поддерживает те благие учреждения и мероприятия, к которым они привыкли, и благотворность которых они уже познали.

Глубоко ошибаются те пастыри, особенно из молодых, которые быстрым насаждением в приходе всяких нововведений, направленных к улучшению, рассчитывают скоро поднять и исправить внутреннюю его жизнь, и, не справляясь с тем, что сделано их предшественниками и нажито веками, чем, собственно говоря, только и держится приход, станут уничтожать старое, заводить новые обычаи, а затем, не дождавшись пока их нововведения привьются как следует на новой почве и принесут плоды, переходят в другой приход, и здесь опять начинают такую же неблагодарную ломку, только расшатывающую местную приходскую жизнь и приучающую прихожан легко относиться к церковным обычаям. В таких лёгких начинаниях нет и не может быть истинной пользы для прихода, потому что здесь нет главного условия для плодотворности пастырского дела, нет той любви, которая основывается на сближении пастыря со своими прихожанами. А без такого единения немыслима плодотворная деятельность приходского священника; только там, где прихожане и священник взаимно знают друг друга, где между ними царят доверие и любовь, возможно истинно христианское воздействие пастыря на пасомых и приближение к тому идеалу пастырских отношений, который Самим Иисусом Христом начертан нам в притче о добром пастыре. Просты, полны взаимного доверия и любви отношения пастыря и духовных овец в этой притче. Пастырь знает своих овец, «глашает их по имени», и они, послушны зову Его, идут за Ним, «яко ведают глас его». «Они не знают чуждого гласа» и не поверят ему; их не соблазнит и не увлечёт кто-либо посторонний, «отъинуде» приходящий к ним. От всякого увлечения и уклонения с истинного пути, их охраняют и удерживают добрые навыки, установившиеся обычаи приходской жизни, любовь и привязанность к своему доброму пастырю, «полагающему душу за овцы своя».

Достаточно священнику хоть несколько приблизиться к этому идеалу евангельского пастыря, чтобы значение его для прихода было высоко, влияние сильно, чтобы оно охватывало весь приход, и чтобы убеждённое слово его, проникнутое любовью, получило небывалую силу. Такой пастырь без особого уже труда возьмёт в свои руки все сокровенные нити народной жизни и уверенно будет направлять народ на путь христианской правды и православно-русских идеалов. Своею личностью он кладёт особенный отпечаток на приходскую жизнь своих пасомых; и это возможно только потому, что в основе его влияния лежит тесное единение пастыря с духовным стадом, глубокое знание им каждой овцы вверенного ему стада. Быть может, в необходимости такого влияния пастыря на своих пасомых и таится исторический корень издавна сложившейся, несколько резкой, народной поговорки: «каков поп, таков и приход».

Л. Козловский

I

Было странное время разложения Римского железного царства, когда ленивая, праздная, и разнузданная чернь настойчиво требовала хлеба и зрелищ, и слабое правительство, сознавая своё бессилие успокоить эту чернь, предупредительно исполняло её желание, и этой уступкой ещё более воспитывало в народе его капризы и своеволия, и тем способствовало скорейшему разложению империи.

Казалось бы, что ничего подобного нельзя было встретить у нас на св. Руси. Народ наш не празден; он не просит хлеба и зрелищ; он привык тяжёлым трудом приобретать насущный хлеб, смиренно покоряясь вечно-неизменному определению: в поте лица снеси хлеб твой. Он не требует зрелищ, и в лучшем случае на всякие зрелища смотрит, как на «Петрушку», со снисходительной усмешкой, со здравой критикой, без детских увлечений. Его желания – тяжёлый, но полезный физический труд, а для удовлетворения духовных потребностей – служба Божия и чтение «божественного». Воспитанный в труде и в стремлении духа к божественному поучению Православной Церкви, скептически относящейся по всему иному, он с недоверием отвергает всякую мораль, которую народники хотят дать ему в тенденциозных чтениях и театре, и понимает лучше интеллигенции ту истину, что нет и не может быть морали лучше той, которая дана в вере Христовой и преподаётся Православной Церковью.

В трудовой здоровой жизни своей, в твёрдых устоях и стремлениях духа на почве православной церковности, народ наш, слава Богу, не имеет задатков разложения.

И вот такому-то народу, просветители, радетели блага народного, настойчиво предлагают хлеба и зрелищ, и, не понимая истинных стремлений народа, как будто стараются свести его жизнь и интересы на уровень римской черни.

А что, если эта забота печальников о народе когда-нибудь изменит стремления народа, если готовый хлеб для желудка и для души покажется когда-нибудь нашему народу привлекательным? Тогда прощай, богатырь Микула Селянинович!

В начале настоящего года, в высших сферах получаются сведения о голоде в некоторых пунктах О-ой губернии. Правительство предлагает земским начальникам изыскание, для голодающих, работ на казённые деньги, и выдачу хлеба. Заботливость вполне естественна. Но земские начальники справедливо отвечают, что недород не так велик, что голодающих нет. Тем не менее, они должны были предложить народу ссуду хлеба прежде, чем народ счёл нужным просить о том. При составлении списков семейств, преимущественно нуждающихся в хлебе, произошло затруднение, так как было почти невозможно отыскать такие семейства. Не обошлось без недоразумений и при выдаче хлеба. Так, в селе П-ве, Б-ской волости, мужики рассудили: «не давать, так никому не давать! Все мы одинаковы, все бы обошлись без пособия; а дают, так всем давать!» – и решили, не обращая внимания на список, самовольно раздать хлеб.

Правительство конечно действовало, с достойнейшей глубокой признательности, предупредительною бедствия; оно поспешило на помощь при первых известиях. Но вышла ошибка, благодаря «народникам», и вероятно газетным известиям.

II

Перейдём к деятельности по части народного просвещения, и сперва отметим, указанное опытом, отношение народа к чтениям.

В братском зале одного села полным-полно народа. Все внимательно слушают чтение и устную беседу священника, и по окончании одушевлённо поют соответствующее содержанию песнопение церковное. Далее, после осторожного перехода в морали, в намеченном для чтения рассказе из книжек для народа, мастерски читается самый рассказ, осмеивающий леность и нечистоплотность одной хозяйки. Рассказ возбуждает в молодёжи неудержимый смех, а в остальной публике – недовольство. Привелось слышать потом суждения:

– Если такие рассказы будут читать, то и ходить не стоит. Не за пустяками мы пришли, а послушать доброго и божественного. А это ребятам ещё, пожалуй, годно.

Таков взгляд народа на чтения. Им нужно то, что предлагают в религиозно-нравственных беседах, и с презрением отворачиваются они от чтений, намеченных «народниками» для проповеди, быть может той же истинной морали, но не в той форме.

Скажем о народных домах и театрах

Было недавно время, когда в глухом городке Ч-е, красою и гордостью служил сильный, приятный звон соборного колокола, а высшие потребности духа удовлетворял тот же собор с достойным его представителем во главе служения. Лет десять тому назад, в том же городке, жители, движимые религиозными и верноподданническими чувствами, начали строить новый каменный храм в честь св. Александра Невского.

Но вот заговорили об отрезвлении народа, заговорили о народных домах и театрах. К тому времени и городок наш оживился наплывом пришлого элемента, с проведением железной дороги.

На живописном склоне возвышенности, точно по мановению волшебного жезла, воздвиглось большое каменное здание в два яруса – дом не дом, храм не храм, по внешнему виду похожее на корабль. Что это за ковчег? – Это «народный дом» с «народным театром» красуется и царит над всем городом; царит он и над заложенным лет десять назад храмом, – а храм этот так и остался выведенным лишь до окон. Когда двинется его постройка – неизвестно. Вероятно, средств нет.

Понятна неравномерность предприятий города в устроении храма Божия и храма скороспелого искусства: двум господам нельзя с одинаковым усердием работать; но печален выбор и предпочтение. Только выбор этот – не выбор города.

– Скажи-ка, братец, что это за дом там на пригорке построен? – спрашиваю однажды извозчика.

– Бог их знает, что выдумывают господа! – отвечал извозчик: – ишь, мало шуму да всякого срама стало в городе, так придумали ещё баловать народ каким-то народным театром. Народу-то не больно нужна эта комедия: не мешало бы малость удерживать нашего брата от таких пустяков, а тут нам строят такой дом; а церковь-то матушка как начата, так и осталась. Некому тем делом руководить.

Так-то, думалось, радетели о благе народном не заслуживают своим делом признательности народа, когда употребляют силы и изыскивают средства, чтобы навязать народу народные дома с орга́нами, а не помочь устроению домов Божиих с благозвучными колоколами.

III

В большом селе давно сознавалась нужда в перестройке каменного тесного и холодного здания женского училища. Училищу даёт временный приют братство – в нижнем этаже своего каменного дома. Средств к постройке школы пока нет.

Но это новое религиозно-просветительное братство, вызвавшее к себе горячее сочувствие населения и усердные жертвы к осуществлению его добрых задач, затронуло местную интеллигенцию. Вот и она поднимается на работу, «хочет жить такими же трудами», хотя бы ради подражания, ради следования стихиям века сего. Школьное здание разламывается. Кипит работа по устройству обширнейшего здания на том же месте. Но, увы! Не радуйтесь, отцы и матери! Это новое каменное здание построено не для ваших дочерей. Пусть они поучатся в наёмной от вас квартире.

Что же это значит? – Да то, что народный театр более по вкусу интеллигенции; что удобнее хлопотать об отпуске средств на это современное дело и в то же время показать своё усердие, да получить, кроме средств, и одобрение сверху, и, наконец, на чужие средства доставить себе удовольствие в сельской глуши. Конечно, много лет ещё сельскому обществу придётся вносить квартирную плату за училище. Ну, что за беда! Народники в своих заботах не скорбят о том. Они ведь считают нуждой то, что им нравится; они создали, что им хотелось; они не отстали от других просветителей народа. А школьное дело – не новое, деятельность здесь не так заманчиво, видна, и эффектна. Со школой не закричишь: «шумим, братец, шумим!»

Задумано доброе дело – созидание храмов Божиих по великому Сибирскому пути. Существует для этого дела фонд императора Александра III. Но строительные нужды превышают инвентарь пожертвований. Далеко не везде, где крайне нужно, строятся по этому пути храмы Божии, за недостатком средств. Из лепты трудовой народной, без сомнения, они построятся, но не скоро, как не скоро из этих лепт составляются крупные капиталы. Однако, на том же пути воздвигаются просветителями народа народные театры; на них быстро изыскиваются достаточные суммы, чтобы в короткое время удовлетворить не нужде народной, но желанию самих просветителей. Так, театр недавно просили освятить на станции Ш. Сибирской железной дороги.

Обдумывая затеи для народа в виде предложения ему хлеба и зрелищ, и сопоставляя эти затеи с желаниями и нуждой народа, невольно приходишь к заключению, что народу нашему хотят дать камень вместо хлеба и змею вместо рыбы.

Но неужели просвещенные народники не ведят, что творят? Есть же у них сознательное начало и обдуманная цель? Но какая? Ужели, Господи, эта цель – сбить народ с его стародавних, веками испытанных основ – трудовой жизни и православной церковности, разрушить во что бы то ни стало эти основы? Ведь стремятся же открыто к этой цели некоторые?

Впрочем, как ни опасно знамение времени, мы можем утешаться тем, что наш «темный» народ имеет свои прочные идеалы, заповеданные ему верой Христовой. Он не ждет дарового хлеба, а ждет и просит небесного благословения в трудах своих по приобретению хлеба насущного; в отношении же к различным затеям своих непрощенных просветителей, как и при всяких соблазнах, есть у него вопль ежедневный, вопль крепкий к Отцу Небесному: не введи во искушение, но избави нас от лукавого (Моск. Вед. 1903 г. № 341).

Свящ. М. Худоносов

Служебник – книга таинственная

Святейшее таинство евхаристии, составляющее существеннейший акт христианского богослужения и все содержание книги, именуемой у нас Служебником, подверглось в недавнее время, как известно, беспощадному осмеянию и кощунственному надругательству со стороны маститого «писателя Русской земли» графа Л. Н. Толстого в его романе: «Воскресение», в двух главах – XXXIX и XL первой части заграничного издания (мы имеем под руками лондонское пятое издание «Свободного Слова» А. Tchertkoff, Maldon, Essex, England 1900. Роман в трёх частях. Полная, не искаженная цензурою версия). Сами по себе, эти возмущающие душу наглые надругательства над драгоценнейшей святыней Православной Церкви, в которую искренно веруют многие миллионы русских православных людей и весь необъятный христианский мир, и не заслуживали бы внимания, дабы не оскорблять нравственного и религиозного чувства читателей, тем более, что кощунственные главы имеются лишь в заграничном издании названного романа; но, к глубочайшему сожалению, простым игнорированием этого прискорбнейшего явления в нашей современной художественной литературе нельзя удовлетвориться. Заграничные почитатели талантливого русского писателя, а вместе с тем и злейшие враги Церкви Православной, и заклятые недруги глубоко-религиозного русского народа не ограничились только изданием романа «Воскресения» в его «полной, неискаженной цензурою версии», как они печатают на обложке романа, но в крайне небрежной брошюре небольших размеров, весьма удобной для пересылки по почте в обыкновенном конверте среднего формата, под заглавием: «Богослужение», рассылают указанные главы во множестве тысяч экземпляров по лицу всей Русской земли и распространяют их среди народных масс. На этом поприще, с усердием, достойным лучшего применения, трудится по преимуществу женевская редакция так называемых «Народных Листков», печатаемых в существующей там «Украинской типографии» (Народн. Листок, 1901 г., № 5, Украинская типография, 47, Оnех. près Genève).

Что же в этом возмутительном памфлете на православный чин литургии взводится на богослужение нашим известным писателем и его услужливыми адептами?

При описании чина литургии, совершавшегося в тюрьме, в которой была заключена главная героиня романа – Катюша Маслова, прежде всего поражает внимательного читателя грубая фактическая погрешность. На литургии, по описанию романиста, священник читал «внятно место из Евангелия Марка», составляющее 70 зачало, причём с излишней обстоятельностью, не вызываемой сущностью дела, передаётся и всё содержание этого начала. По справке, в «сказании главам евангельским утренним апостолом и евангелиям известно седмицам всего лета», и в обычном напрестольном Евангелии обнаруживается, что в течение целого церковного года данное зачало ни одного раза не положено для чтения на литургии: начало 70 указано в качестве 3 утреннего воскресного евангелия, и также утреннего евангелия в праздник Вознесения. Эту ошибку, однако, никак не следует относить на долю весьма плохого знакомства нашего писателя с православным богослужением (что и будет показано ниже), но она допущена им сознательно, и с преднамеренной целью, чтобы иметь лишний повод поиздеваться над Евангелием и над учением Православной Церкви о таинствах. Л. Н. Толстой, написавший своё евангелие, и выбросивший из него совершенно главы, относящиеся к жизни Господа нашего по воскресении, остановился в своём романе на 70 зачале из Евангелия Марка потому, что здесь говорится об установлении в Церкви Христовой таинства крещения, необходимого для спасения и получения царства небесного верующими, о вознесении Господнем на небо, о явлении Христа Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и о власти над бесами, данной Христом при посланничестве апостолов на проповедь, т. е. о том, во что наш писатель не верит, и что он недавно в своей «Новой исповеди», или в ответе своём на постановление Св. Синода от 20–22 февраля 1901 г. об отлучении его от Церкви, публично признал «низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и христианскому учению, колдовством».

Литургия в романе Толстого начинается, как и принято ныне в нашей практике, проскомидией, во время которой, по описанию Л. Н., «священник, одевшись в особенную странную и очень неудобную парчовую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки хлеба на блюдце и потом клал их в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы» (стр. 137). Хорошо знакомый с чином проскомидии, не может не видеть, что это описание с действительностью имеет мало общего. Правда, на проскомидии вынимаются из просфор частицы и полагаются близ Агнца на дискосе, причём поминаются и имена живых, и умерших; но в чашу эти частицы опускаются уже не на проскомидии, а в конце литургии, по приобщении св. Таин священнослужителями и мирянами. К тому же, изъятие частиц – несущественная часть проскомидии. Приготовление Агнца и вина с водой для совершения литургии – вот главное, центральное священнодействие в этой части литургии. Следовательно, в описании чина проскомидии допущена не только неполнота, но и грубая ошибка, происшедшая от незнакомства нашего писателя с книгою «Служебник».

Ошибка, и опять преднамеренная, допущена Львом Николаевичем и в описании так называемой литургии оглашенных: «Дьячок же между тем (т. е. во время проскомидии), – говорится в романе, – не переставая, сначала читал (речь, очевидно, идёт о часах), а потом пел, попеременно с хором из арестантов (разумеются очевидно антифоны) разные славянские, сами по себе малопонятные, а ещё менее от быстрого чтения и пения понятные молитвы (sic!). Содержание молитв заключалось преимущественно в желании благоденствия Государю Императору и Его Семейству. Об этом произносились молитвы много раз вместе с другими молитвами и отдельно на коленах».

Какие малопонятные молитвы, заключавшие в себе преимущественно пожелания благоденствия Государю Императору, пелись дьячком и арестантами в литургии, описываемой Львом Николаевичем, мы определить затрудняемся. Если здесь разумеются прошения в ектеньях мирной и сугубой, весьма несложных и вполне понятных каждому из молящихся, то в них моление о Государе Императоре и о всём Царствующем Доме стоит наряду с молениями о мире всего мира, о благосостоянии св. Божиих церквей, и соединении всех, о храме, и с верою и благоговением входящих в него, о граде, в котором живем, о благорастворении воздухов и изобилии плодов земных, о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных, предстоящих, и поющих и т. д. Достаточно привести на память, вышеприведенную нами, превосходную по содержанию, и глубоко трогательную по нежной материнской любви нашей матери Церкви ко всем членам её, пламенную молитву литургии Василия Великого, чтобы видеть, каково в действительности преимущественное содержание всех молитв и прошений наших чинов литургии. Если же моление о Государе Императоре занимает в ряду других молений одно из первых мест, то в этом случае Православная Церковь остается верною последовательницей апостольского учения. «Молю, – убеждает апостол Павел своего верного ученика апостола Тимофея, – прежде всех творить молитвы, моления, прошения, благодарения за вся человеки, за царя и за всех, иже во власти суть» (Тим. 2:1–2). Молитвы, читаемой на литургии за Государя Императора «отдельно на коленях», мы не знаем. Если речь идет о молитве, читаемой после сугубой ектеньи, то она, сколько нам известно, всюду произносится стоя.

Но все, отмеченное нами, и по мысли нашего писателя, предметы маловажные в литургии: интересно поэтому присмотреться, в чем же он усматривает сущность «главного христианского богослужения», где центральный его пункт?

«Сущность богослужения, – пишет далее он в названном романе, – состояла в том, что предполагалось, что, вырезанные священником кусочки и положенные в вино, при известных манипуляциях¹⁹¹ и молитвах, превращаются в тело и кровь Бога (sic!).

Манипуляции эти состояли в том, что священник равномерно, несмотря на то, что ему мешал надетый на него парчовый мешок, поднимал обе руки кверху и держал их так; потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нём. Самое же главное действие было то, когда священник, взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей. Предполагалось, что в это самое время из хлеба и вина делается Тело и Кровь, и потому это место богослужения было обставлено особенной торжественностью» (стр. 138).

Нет надобности иметь глубокие сведения по богослужению нашей Церкви, чтобы, следуя порядку изложения мыслей в приведённой тираде, не понять, что здесь речь ведётся о двух различных моментах литургии – о пении херувимской песни и о чтении символа веры. В первом случае священнослужитель, хорошо сознавая, что «никтоже достоин от связавшихся плотскими похотями и сластьми приходити, или приближатися, или служити Царю славы: еже бо служити Тебе велико и страшно и самем небесным силам», усердно умоляет Владыку и Господа: «призреть на него грешнаго и непотребнаго раба», очистить душу и сердце его «от совести лукавыя» и «удовлить силою Святаго Духа, облеченна благодатию священства, предстати святей сей трапезе и священнодействовати святое и пречистое Твоё Тело и честную Кровь», в чувстве глубокого сокрушения, ища помощи свыше, простирает троекратно свои руки горе, и молится словами херувимской песни, а затем, поцеловав край св. трапезы и иногда св. крест, лежащий на ней, удаляется в жертвенное отделение для перенесения св. Даров с жертвенника на престол, или для совершения великого выхода. Во втором случае описывается весьма определённо уже момент чтения символа веры, когда, в воспоминание труса, бывшего при гробе Господнем в момент воскресения, священнослужитель колеблет св. воздух над Дарами.

Мы уверены вполне, что, прошедший хотя бы только и первые три класса гимназии и аттестовавшийся на уроках по богослужению Православной Церкви только как удовлетворительный ученик, не решится оба указанные нами момента литургии считать вместе с Львом Николаевичем «сущностью главного христианского богослужения», или же «самыми главными действиями», а тем более предполагать, что «в это самое время из хлеба и вина делается Тело и Кровь (Христовы)». Из сказанного нами выше относительно евхаристического канона, ясно видно, какой момент литургии с древнейших времён до наших дней считала и считает существенным наша Православная Церковь, и, когда, и какими существенными действиями и словами пресуществляются хлеб и вино в истинные Тело и Кровь Христа Бога нашего.

После этого мы могли бы спокойно и покончить с описанием литургии в романе графа Толстого, но, опасаясь обвинения в преднамеренном опущении чего-либо существенного из этого описания, мы даём место и следующим строкам, которые относятся уже к заключительной части литургии. «После этого (т. е. после своеобразного анализа возвышеннейшей христианской церковной песни в честь Богоматери «Достойно есть»), – пишет Л. Николаевич, – считалось, что превращение совершилось, и священник, сняв салфетку с блюдца, разрезал серединный кусочек (откуда он взялся, когда эти кусочки хлеба клались в чашу с вином?) начетверо и положил его сначала в вино, а потом в рот. Предполагалось, что он стал кусочек Тела Бога и выпил глоток Его Крови (стр. 138). – Удивительная путаница фактов! Пред моментом причащения в действительности никакого разрезывания срединного кусочка начетверо не полагается, а в это время св. Агнец раздробляется на четыре части, и часть от него с надписью: «Иисус» полагается в св. чашу, и этой частью не приобщаются ни священник, ни верующие. Священник же приобщается другой частицей, с надписью: «Христос», и по установившемуся в практике Православной Церкви с апостольского времени обычаю, отдельно Тела Христа, и отдельно Крови Его.

Итак, это всё, что относится к главнейшему христианскому богослужению таинства евхаристии и к книге Служебник в романе Л. Н. Толстого. Может ли человек, знакомый с богослужением нашей Православной Церкви и не предубеждённый, положа руку на сердце, сказать, что в этом описании есть хоть какая-нибудь тень сходства с торжественнейшим чином нашей литургии, который трогательностью своих обрядов и умилительностью церковных песнопений производит неотразимое и глубокое впечатление на людей черствых сердцем, и даже неверующих? Мы уже не говорим о том печальном явлении, что наш маститый писатель, как говорят, много читающий книг на разных языках, решившись подвергнуть возмутительной критике наш Служебник, ни разу не заглянул в эту книгу, весьма доступную по цене и легко приобретаемую в книжных синодальных и монастырских лавках. Л. Н. Толстой не заметил в нашей литургии даже евхаристического канона, обошедши его полным молчанием. Что же в таком случае пленило и пленяет в этих двух главах романа «Воскресение» заграничных почитателей нашего талантливого писателя, злейших врагов Церкви Православной и русского православного народа?

Помимо общечеловеческой слабости – тяготения к «запретному плоду», без которого нам «и рай не в рай», заправилы «Украинской типографии» и «Народных Листков» в Женеве, в этих, исключенных русскою цензурою главах, нашли весьма немало самых гнусных и цинических выходок со стороны нашего писателя против христианского богослужения, с которым сами они давно покончили всякие счеты в своем сердце, и которое пытаются вырвать и растоптать пред лицом русского народа, прикрываясь авторитетом мирового гения. Вот какие перлы русской художественной речи рассеял в изобилии в этих двух главах великий писатель о нашем богослужении, и какие неподражаемые образцы богослужебной терминологии даются в них, для эстетически воспитанного вкуса: иконостас называется «церегородкою», катапетасма, или завеса у царских дверей – «занавескою», царские двери – «средними дверями», фелонь священническая – «парчовым мешком» и одеждой странной и неудобной, потир, или сосуд для вина – «золоченою чашкою», дискос – «блюдцем», большой воздух, или покров над св. сосудами – «салфеткою», причастен: «Тело Христово» – «весёлою песней», священнодействия совершителей литургии – «манипуляциями», как будто бы речь идёт о цирковых фокусниках или о профессорах чёрной магии и т. д.! Весь легкомысленный юмор насчёт богослужения сводится лишь к «весёлому расположению духа», которое приобрёл священник, когда, по словам нашего писателя, «допил всю находящуюся в чашке кровь и съел все кусочки Тела Бога, обсосав старательно (стр. 138) усы», и к «поскрипыванию тонкими подошвами опойковых сапог» (стр. 139), при выходе из алтаря. И что особенно прискорбно и больно для нас, все эти кощунственные и возмущающие душу до глубины издевательства над Иисусом Христом, Богоматерью, св. ангелами, таинствами, и нашим богослужением, выходят из-под пера такого писателя, который всегда рядился в тогу защитника невинных и оскорблённых, проповедуя полную свободу совести и горячо принимая под свою защиту даже религиозный бред кавказских и американских духоборов, выдающих его за Христово учение. Самые задушевные христианские убеждения, основанные на учении Христа, при свете откровения и Церкви Православной, и разделяемые миллионами кровных соотечественников и христиан на всем земном шаре, в глазах нашего маститого писателя как будто бы не имеют ровно никакой цены, и их он позволяет себе самым безжалостным образом ломать и топтать в грязь. Читая эти возмутительные страницы романа «Воскресение», просто не хочется верить, что они вышли из-под пера такого писателя, который в других своих художественных произведениях посвятил немало прекрасных страниц нашему богослужению. Даже страницы романа «Воскресение», содержащие в первой части (гл. XV) описание пасхальной заутрени, мы можем смело рекомендовать всем, как образцовые в художественном отношении. «Всю жизнь потом, – по словам нашего писателя, – эта заутреня осталась для Нехлюдова одним из самых светлых и сильных воспоминаний» (стр. 58). И что достойно удивления, что в этой XV главе своего романа Л. Н. Толстой обнаруживает и знакомство с настоящей литургической терминологией: здесь у него и «золотой иконостас», и «паникадило», и клиросы «с добровольцами-певчими, с ревущими басами и тонкими дискантами мальчиков», и, «священники в светлых серебряных с золотыми крестами ризах, и диакон и дьячки в праздничных серебряных и золотых стихарях», и даже «благословение народа священниками тройными убранными свечами, со все повторяемыми и повторяемыми возгласами: Христос воскресе! Христос воскресе!» (стр. 58–59). Пред нами Л. Н. Толстой в одном и том же романе является таким образом, как бы в виде древнего римского бога Януса двуликого; на первых страницах своего романа он пишет о христианском богослужении людей верующих, и находящихся на свободе духовной и физической, а потому здесь он пред нами во всем величии своего гениального таланта. На этих художественных страницах все на своем месте, и каждый предмет называется своим настоящим собственным именем. При описании же богослужения, и в частности чина нашей литургии в тюрьме, Л. Н. Толстой имеет дело уже с людьми, лишенными не только свободы физической, но и умственной и моральной, скованными, можно сказать, по рукам и ногам предвзятыми идеями самого крайнего либерализма, а потому на этих страницах он выступает или в роли их единомышленника и учителя, или даже в более некрасивой роли – рыночного потешника толпы, направо и налево отпускающего грубые циничные каламбуры и злонамеренно всё переворачивающего наизнанку, и ради красного словца не щадящего ничего святого, лишь бы снискать у этой толпы одобрительные рукоплескания и сатанинский смех.

Мы кончили своё тяжёлое, горькое слово. Из сказанного нами о евхаристическом каноне, можно теперь видеть, какую величайшую святыню, какую драгоценную «жемчужину» хранит наша Православная Церковь в книге Служебник от лет древних, от времён апостольских, оберегая её всячески от дерзновенных поползновений и покушений на неё со стороны людей неверующих и легкомысленных. Провидение непостижимым для нас образом содействует св. Церкви в выполнении указанной цели. Разительный пример чудесного охранения этой святыни Провидением от легкомысленной профанации передал нам, как мы видели, писатель VI века Иоанн Мосх. Не менее поразительный и вместе с тем глубоко поучительный пример подобного же сохранения её, по нашему крайнему разумению передаст отдалённому потомству наш современный летописец, когда поведёт речь о романе «Воскресение» Л. Н. Толстого. Задавшись нарочитой целью кощунственно высмеять «главнейшее христианское богослужение» и цинически поиздеваться над «сущностью его», или над «главным действием» нашего чина литургии, когда словами евхаристического канона хлеб и вино пресуществляются в истинное Тело и в истинную Кровь Христа Спасителя нашего, наш маститый писатель непостижимым образом, вопреки своему намерению, ни единым словом не коснулся величайшей святыни – евхаристического канона, как бы даже совершенно просмотрел его (а следовательно, и не достиг прямой своей цели); здесь ещё раз обнаружилась непреложная истинность слова апостола Павла: «премудрость мира сего, буйство у Бога есть!» (1Кор.3:19). Пусть же поэтому все истинные чада Церкви Православной проникнутся самыми искренними и глубокими чувствами благоговейного почтения к нашей книге «Служебник», как хранительнице на всем уже не кратком протяжении исторического существования Церкви Христовой на земле, высокой и драгоценной святыни – таинственного евхаристического канона.

Проф. А. Дмитриевский

Не так давно нам пришло сообщение г. Н. С-кого о некоторых, только что вышедших в свет, иностранных книгах, и у нас явилось желание поделиться с читателями нашего журнала впечатлениями и мыслями по поводу одной из них, принадлежащей перу известного французского писателя-беллетриста, академика Анатоля Франса. Это – его новый роман под заглавием: Histoire Comique. Собственно говоря, сюжет романа не обращает на себя особенного внимания; в романе интересны отдельные мысли, принадлежащие героям, рассыпанные большею частью в форме метких афоризмов. Н. С-кий приводит несколько их. Мы берем те, которые касаются стародавнего, и на Западе особенно наболевшего вопроса – об отношениях личности к обществу и отдельным его членам, и наоборот. Послушаем, что пишет французский романист.

Естественное отношение человека к себе подобным, было, есть, и будет отношение эгоизма. Мы созданы, чтобы пожирать друг друга. Это отношение – закон природы, имеющий силу с самых первых дней жизни человека. Разница между прежними временами и теперешними в том, что тогда, в отдаленные времена, человек пожирал себе подобных без всяких «сентиментальностей», а теперь «наша слабая, нервная, лицемерная раса довольствуется скрытым людоедством. Пожирая друг друга, мы провозглашаем, что жизнь священна, и не желаем сознаться, что жизнь – это убийство в разных видах». Никакой высшей, трансцендентной ценности жизнь не имеет. Сама по себе жизнь ничтожна, отвратительна и презренна. Единственный закон, управляющий всем миром, есть закон силы. Умный человек понимает, как ему надо жить, чтобы пользоваться жизнью. Он знает, что ему надо добиваться преобладания над другими, менее его сильными, надо заставить их служить себе, подчинить, и сделать покорными рабами. Чем умнее, сильнее, и настойчивее человек, тем успешнее он достигает этой своей цели. Никаких колебаний, сомнений и тревог («сентиментальностей») у человека, понявшего жизнь, быть не может. Достигая цели, он делает то, что должен делать, что внушает ему природа чуть ли не на каждом шагу, и что единственно разумно. Говорить о какой-то «справедливости» могут одни глупцы. Они не понимают «священного закона», «который руководит миром, которому мы должны повиноваться, который мы должны обожать». Имя ему – несправедливость, величественная, святая несправедливость. Её благословляют везде под именем счастья, богатства, гения, грации… Справедливость есть мечта только нескольких дураков» (см. «Н. В.» от 29 мая с. г., № 9775, «Среди книг»).

Право, становится страшно и жутко за будущность человечества, когда представишь себе, что такие слова говорит не кровожадный дикарь, ещё не вышедший из полуживотного состояния, а писатель просвещённейшей и благороднейшей в мире французской нации, когда-то поставившей девизом своей исторической жизни великие гуманные принципы: свободу, равенство, и братство. И если бы голос А. Франса одиноко звучал во Франции! Нет, к сожалению, он не одинок. Ещё раньше его, Э. Ренан в своей «Истории Израильского народа» высказывал подобные же взгляды. Израильские пророки, говорил он, «первые восстали против несправедливости и привилегий, без которых, однако, нет ни армии, ни прочного общества», и своим протестом подготовили гибель Израилю, так как «народы, которые подымают социальный вопрос, неизбежно погибают» (ibid.).

Неужели, спросим, для высших представителей мысли во Франции, оказались уже бессодержательными и отжившими свой век те благородные принципы, которые столько времени воодушевляли и настраивали к доблестным подвигам французский народ? Неужели теперь их должны сменить зверские вопли о насилии, грабеже, убийстве, ниспровержении всего святого, чем жило ранее человечество? Неужели человечеству станет жить легче, когда восторжествует новая проповедь грубой силы и эгоизма, безжалостного порабощения слабых и исключительного господства сильных? Неужели общество будет более совершенно, если в основу его организации «новые люди» положат непонятный для нас принцип «святой несправедливости»? Что это будет за общество? Чем его отличить от простой шайки разбойников или скопища негоднейших людей, которые не признают никакой правды и верят в одно насилие? Неужели этим людям принадлежит будущность? Неужели они станут торжествовать над теми, кто не набрался ещё силы настолько, чтобы стать в их ряды? И неужели, после столь долгой поступательной исторической жизни нас всех ждёт возвращение к дикому, животному состоянию?!

Ужасна новая проповедь, и не хочется верить ей! Какие бы тяжёлые времена ни пришлось переживать впереди человечеству, как бы ему тогда трудно ни приходилось, мы уповаем, что всеблагой Промысл Божий ни на минуту не оставит мир на произвол самому себе. Мы знаем, что Господь присно блюдёт над миром и рано или поздно восстанавливает правду и порядок там, где они нарушаются. Христианский мир окружён особенным попечением Божиим. Отходя к Небесному Своему Отцу, наш Божественный Учитель предвозвестил, что Его последователи будут в мире, как овцы среди волков; но это не должно смущать и тревожить их: они не останутся беспомощными и сирыми – Христос Сам всегда будет пребывать с ними и сохранит от всякого зла. Чего же нам страшиться за будущее?!..

Нет, не страх за будущность человечества вызывает новая проповедь, но – сожаление к проповедникам её. Ведь, значит, так тяжело стало на Западе жить человеку, так он изверился во всё лучшее, благороднейшее своей души, что, как бы закрыв глаза и махнув на всё рукою, решил сразу покончить со всякими «вопросами», отречься от человеческого достоинства и превратиться в зверя. Он обрадовался, когда это ему удалось. Ему доставило громадное удовольствие ощущение того, что он может перестать быть человеком, и так сравнительно легко низойти на ступень животного. Удивительно! Раньше человек всегда стремился выйти из животного состояния, стать выше его и облагородиться, – а теперь наоборот: человек хочет перестать быть высшим существом и сделаться животным и зверем. Новая проповедь не встречает на Западе горячего протеста; напротив, ей дружно рукоплещут, ею восторгаются и её превозносят как последнее слово науки. Можно же дойти до такого ослепления!

Но вместе с тем, взоры Запада, и особенно Франции, обращаются к России. Зачем смотрят на неё с таким интересом те, которые отреклись от благородных человеческих идеалов и остались с одними низменными желаниями эгоистической природы? Почему прослушиваются к голосу России? Что им надобно от неё? – На Западе знают, что в России проповедь о «святой несправедливости» не может иметь успеха. Она не по душе русскому человеку, он не признает её, будь она даже «последним словом науки». Она претит всему существу русского человека, и он не отзовётся на неё. Его пленяет другая проповедь, та, которая взывает к любви, к кротости, смирению, всепрощению, долготерпению, жертве. Эту Христову проповедь русский человек готов без конца слушать, и нет ничего отраднее и умилительнее для русского сердца, как учение Христово. Чем живёт душа русского народа? – Живою верою в Бога и помыслом о спасении. Посмотрите, напр., на эти толпы простого сермяжного люда, из года в год совершающего благочестивые путешествия к святым местам, к чудотворным и нетленным мощам. Вмешайтесь в толпу этих паломников и вслушайтесь в их назидательные беседы. Вы узнаете, что самое дорогое в их жизни связано с Богом: они живут для Бога и трудятся для спасения. Бог – грозный Каратель греха и вместе милостивый Отец для тех, кто усердно кается пред Ним и замаливает свои неправды, – вот Кого они любят, и пред Кем благоговеют больше всего на свете. Живут они, чтобы спастись, и мыслят о том, как бы лучше уготовать себя к царству небесному, в котором земного труженика ожидает нескончаемое блаженство. Они знают, что для царства Христова надо любить друг друга и ничего не жалеть для ближнего, даже живота. Вот несложный круг сердечных дум русского человека. У него нет громких слов о свободе, равенстве, братстве; но есть, может быть невидимые миру и ясные одному Богу, великие подвиги непрерывной и тяжёлой борьбы с грехом в себе и такие дивные в смирении дела любви к ближним, о которых давно перестал мечтать западный человек. И вот к такому-то народу устремлено внимание Запада.

Думается, что привлекает его та христианская вера, чистая святая вера, которую во всей целости хранит православная Русь, и которою она так широко и полно живёт. От этой простосердечной, но живой веры, Запад давно отказался. Он захотел заменить её верою «разумною», забыв, что тайну живой, истинной веры Господь сокрыл от премудрых и разумных и явил её младенцам. «Разумная» вера привела Запад к безверию. Но, очевидно, нельзя совершенно убить души. Душа заявляет о себе, о своих высших запросах мучительнейшею жаждою веры – и именно такой, с которою и жить было бы легко и умирать не страшно. Где же найти такую веру, как не у тебя, святая Русь?!..

Долгими, тяжёлыми и разнообразными испытаниями созидалась христианская жизнь твоя, и прочно утвердилась христианская вера в твоём добром сердце. Она для тебя – драгоценное сокровище, обладая которым, ты уже и теперь чувствуешь себя истинно блаженной. Живя на земле для царства небесного, ты не страшишься никаких козней вражьих, да и никакие силы адовы не одолеют тебя. В круговороте времён падут около тебя могучие и славные царства, но разрушение тебя не коснётся, доколе с тобою Господь – твоя Сила. Бедна и убога ты, но как знаешь, богатство душ и привлекательней, и ценней золота, серебра и дорогих камней, и ты усердно приумножаешь его. К тебе, к твоему кроткому благочестию придут, смиривши себя, сынове инороднии и поклонятся святыням Твоим, а ты примешь их в горячие объятия свои и введёшь в благодатный союз с Православной Церковью, взлелеявшей и вскормившей тебя. Помни, что западный мир ждёт ныне от тебя силы христианского духа, и деятельно возвращай в сердце православную Христову веру, возвеличивающую тебя в народ свят, в люди обновления.

Н. Пальмов

Трудно и представить себе, до каких аномалий доходит современная нам, так называемая увеселительная благотворительность. С недавнего времени в некоторых многолюдных городах России дело благотворения получило чисто спекулятивный характер: благотворительные вечера, концерты и разные другие развлечения за известную плату отдавались на откуп предпринимателям, или, как их принято называть, антрепренерам, и эти последние, устраивая благотворительные вечера, концерты и т. п., с избытком выручали затраченную сумму. И это благотворение!..

До каких только уродливых форм не доходит подчас, современная нам, якобы христианская благотворительность! Вот ещё образчик той же благотворительности.

До недавнего времени, некоторые столичные общества благотворительности обзаводились так называемыми благотворительными книжками для сбора по ним доброхотных даяний по всем градам и весям нашей обширной матушки-Руси. За более значительные пожертвования обещались благотворителям золотые, серебряные и др. жетоны, или значки. По этим благотворительным книжкам собирались подчас громадные суммы, которые, как открылось недавно, поступали не в кассу общества, а в собственный карман сборщиков, бывших нередко действительными или почётными членами обществ. Случайно обнаруженная растрата таковых сумм одним из сборщиков, пользовавшимся притом широким доверием столичного благотворительного общества, сразу осветила всё дело подобного благотворения, следствием чего и явилось запрещение продавать и распространять благотворительные книжки по всей России.

А что́ сказать о том благотворении, которое совершается многими в надежде и ожидании получить орден, чин, повышение по службе, известное положение в обществе – вообще какую бы то ни было награду? Не велико достоинство и такого благотворения… Получая награду здесь, на земле, такие благотворители лишают себя другой, высшей небесной награды. В сущности, они даже и не благотворят никому, кроме себя самих; на первом плане, как бы в центре, выдвигается их себялюбивое, эгоистичное я, которое за некоторый материальный дар требует для себя почёта, уважения, всеобщего поклонения. Не тем ли чувством горделивого превозношения себя, и мелкого тщеславия, объясняется и то повсюдное теперь явление, что о пожертвовании на дело благотворения стараются немедля оповестить всех путём печати? В печатных извещениях называют открыто имена и фамилии жертвователей, с изъявлением всякого рода благодарности. Печатают помимо воли жертвователей, но печатают – что чаще всего и бывает – заведомо с согласия и желания последних. Ясно, что в таком показном, чисто фарисейском добродеянии находит для себя обильную пищу наше себялюбивое, эгоистичное я. Нетрудно видеть, что во всех перечисленных и им подобных родах благотворения, неизменно лежат два принципа: польза и удовольствие. Как всё это далеко от идеала благотворения, начертанного Христом Спасителем нашим в Его св. Евангелии: тебе же творящу милостыню, да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя: яко да будет милостыня твоя в тайне: и Отец твой видяй в тайне, Той воздаст тебе яве (Мф.6:3–4)!

Городской иерей

(Продолжение будет).

В последнее время диаконо-учители с особенным усилием стремятся занимать священнические места. И в ряду этих искателей священства в настоящее время встречаются лица не только без богословского образования и из низших школ, а даже, не окончившие курса и в этих школах, получившие лишь свидетельство на право учительства в начальной народной школе.

Прослужив иногда 5–6 лет, в крайнем случае 10–12 лет, и на редкость 15–20 лет, все эти оо. диаконо-учители считают себя уже в праве просить священнического сана и места приходского пастыря и пребывают в положительной уверенности, что начальство должно давать таковым сан и место, как награду за труд диаконо-учительства.

Видимо, чаяние священства, и столь удобный обход трудов получения богословского образования обучением и окончанием полного курса в духовной семинарии, привлекает на службу учительства в церковно-приходской школе в сане диакона гг. учителей школ М. Н. Просвещения.

Слова нет, что очень многие из этих диаконо-учителей, – допустим даже, что все они, – могут быть ревностными, правоспособными и достойными деятелями в церковно-приходских школах; но в то же время не может быть уже никакого сомнения и в том, что, будучи всецело поглощены занятиями в школе, они остаются совершенно не подготовленными к душепастырскому служению Церкви в сане священника. Ибо, учительство в начальной школе, естественно, ничего общего не имеет с подготовлением к священническо-пастырским обязанностям. – Исполнение диаконо-учителем обязанностей законоучительства представляет редкое исключение, как это по высоте и значению задачи законоучительства, и быть должно. Прекрасный преподаватель по обучению детей грамоте, письму, арифметике в начальной школе, может быть менее чем посредственным священником, если не понимает священства в форме только требоисправления.

Несомненно, всякий искренний, умелый, и неизменно постоянный труд должен быть поощряем – и диаконо-учительский в частности, пожалуй, в особенности; но справедливость требует, чтобы это поощрение соответствовало сану, чину, и званию. Диаконо-учители награждаются: архипастырскими благодарностью и благословением, благодарностью епархиального начальства и епархиального училищного совета, благословением Св. Синода без грамоты и с грамотою, св. Библией, медалями, деньгами, и даже орденом св. Анны 3-й степени, по истечении 25–35 летней учительской службы. И все это внимание местного и высшего духовного и училищного начальства труженикам народного образования под сенью Церкви Божией – достойно и праведно. Но ожидание награждения саном священника за труды диаконо-учительства, при совершенной неподготовленности человека к пастырскому священнослужению, очевидно вне всяких разумных и канонически-церковных прав.

Некогда церковно-приходская жизнь обусловливала не только возможность, но даже необходимость такого порядка вещей, что призывались к замещению священнических мест лица и без богословского образования, подобно тому, как доселе в единоверческие приходы назначаются простые люди, но всегда непременно из начетчиков, душевно обратившиеся от раскола к православию.

Теперь в Православной Церкви необходимость призывать в священство лиц без богословского образования давно и совсем миновала. Духовные семинарии ежегодно выпускают достаточно окончивших полный курс, в большинстве вполне правоспособных кандидатов священства. И все это множество, за небольшими исключениями, многие годы, или в сане диаконо-учительства, или в должности псаломщика, ждут возможности стать священниками. Ибо, целые полчища диаконо-учителей, во второй половине мая и первой июня, ежегодно наполняют приемную епархиального архиерея, и всякий из них, по существующим порядкам, просит себе священнического места и надеется получить его, и при неудаче смущается духом, оскорбляется. В некоторых епархиях, чуть не сотни от лет древних священников без богословского образования, и сотни таковых же диаконо-учителей, считающих себя верными кандидатами на получение священства… В настоящее время уже редко и единицы таковых диаконо-учителей получают священство; но в интересах св. Церкви, в интересах её миссии, оо. диаконо-учителям, не имеющим богословского образования, пора положить предел своим стремлениям просить и получать сан священника в награду за труды диаконо-учительства.

Оо. диаконо-учители из числа бывших учителей школ М. Н. П., из различных училищ, из не окончивших курс в духовной семинарии, из получивших свидетельство на право учительства в начальной народной школе, должны быть вполне довольны милостью Божией, что Господь Бог сподобил их стать в сан священно-диаконства у престола Божия в св. алтарь, и ревностью, и честностью в священнослужении и учительстве детей, и доброю жизнью должны стараться сохранить сан свой непорочным до конца жизни своей, благодаря Бога.

При таком порядке, несомненно не столько будет желающих переходить из учителей школ М. Н. П. на службу в церковно-приходские школы, и вообще к поступлению на учительство в церковно-приходские школы, лиц без богословского образования. Но школьное церковно-приходское дело несомненно не потерпит ущерба. Ибо – а) епархиальные женские училища дают, в лице окончивших курс, каждогодно, массы правоспособных стать учительницами в начальных народных школах; б) второклассные школы в свою очередь представляют также кандидатов на учительство в церковно-приходских школах и в) наконец, окончившие курс духовной семинарии, хотя временно – до получения священства – могут быть, как и теперь бывают, диаконо-учителями.

Искренние люди из учителей школ М. Н. П., в желании приблизиться к алтарю Господню хотя в сане священно-диаконства, по влечению сердца, вне искательства сана священника, всегда неизменно придут на служение Церкви вообще, а в частности – в её попечении о просвещении умом-разумом, верой и благочестием подрастающего поколения под сению Церкви Божией.

Надобно иметь в виду о.о. диаконо-учителям, и порассудить об ответственности пастырского служения приходских священников в настоящее время.

Современные требования паствы от пастырей настолько серьёзны, что и окончившие полный курс в духовной семинарии встречаются с затруднениями при исполнении высоких пастырских обязанностей. Это – одно. Потом: каждый священник, по воззрениям и законоположениям Св. Синода, местной епархиальной власти и всей миссионерской литературы, есть первый непременный миссионер в приходе для утверждения св. веры в душах своей паствы, в ограждении её от влияния сект, ересей и расколов и в деле вразумления, заблудших в вере и жизни людей. А если сам священник-пастырь – первый миссионер – мало знаком, или совсем не знаком с содержанием и смыслом Слова Божия, писаниями св. отцов, с наукой богословской в различных её отраслях, понятно – надежды на него Церкви и миссии напрасны.

Всеконечно, и диаконо-учителям, не имеющим богословского образования, не закрыть доступ к сану священника; но пусть достижение его для них будет путём надлежащего подготовления себя к пастырским обязанностям, достаточность коего определяется установленным испытанием в знании богословских наук при духовной семинарии.

И потом: пусть не собственным исканием сана священника, а избранием архипастыря достойные сподобятся получить вожделенный сан пресвитерства из числа «благоговейных диаконов», не имеющих богословского образования.

Посему, каждому о. диаконо-учителю останется в спокойствии духа трудиться по мере сил в исполнении своих обязанностей, предавая себя и своё священно-служение святой и всеблагой воле Господней (Ставр. епарх. ведом., 1903 г., № 12).

И. С.

Согласно ходатайству окружных миссионеров Олонецкой епархии, для искоренения раскола и утверждения православия, Олонецкая духовная консистория постановила: 1) рекомендовать заведующим церковно-приходскими школами и школами грамоты, чтобы они, в устраиваемых ими чтениях, предлагали принимать участие грамотным из прихожан и подготовляли к тому же детей старших отделений, что поощряло бы последних, приучало к чтению, возвышало школу в глазах народа, и давало возможность судить об успехах и плодотворности её всенародно; 2) объявить духовенству епархии, чтобы они не дозволяли партесного пения в сельских храмах, так как нестройное выполнение его, особенно при регенте-самоучке, неблаготворно влияет на молящихся и 3) предложить приходским священникам, чтобы они всячески старались образовывать в своих приходах кружки ревнителей православия для борьбы с раскольниками, не только из мужчин, но даже из женщин, отличающихся усердием к церкви и набожностью. А для самообразования как самих себя, так и ревнителей православия рекомендовать священникам отчислять из средств церкви хотя бы по 3–5 рублей в год, что найдётся даже и в бедной церкви, на приобретение самонужнейших для борьбы с расколом книг, приглашая при удобном случае к пожертвованиям на эту нужду, хотя бы и очень небольшим, своих прихожан.

«Пройдите Россию из конца в конец, посетите все её обители – ни в одной из них не найдёте вы такого невообразимого великолепия, не услышите такого дивного пения, каким оглашается св. Киево-Печерская Лавра в навечерии дня Успения Богоматери»… («Великие дни богослужения в Киево-Печерской Лавре». СПБ. 1859, стр. 34). – Так писал, под впечатлением пения Киево-Печерской Лавры, в половине прошлого столетия, один образованный любитель и знаток церковного пения. Такое же впечатление производит богослужебное пение в Киевской Лавре и доныне, не только на простых богомольцев, ежегодно тысячами стекающихся сюда из разных концов обширной православной Руси, но и на людей, образованных и высокопоставленных. Нужно видеть, с каким вниманием и умилением слушают толпы «серых богомольцев» звучное и оживленное пение лаврских клиросов, чтобы понять, что для этих простых людей оно служит источником не только высокого религиозно-молитвенного настроения, но и эстетического наслаждения.

Что же это за пение? Какой его состав и в чём состоит его типическая особенность?

То пение, которое и до настоящего времени неизменно сохраняется в Печерской Лавре, в полном своём составе существует не более двух веков; но в некоторых своих частях оно очень древнее, и быть может даже современное св. основателям Лавры. Лаврское предание относит начало особенного пения Лавры к самым первым временам её существования. Это предание нашло себе официальное выражение в завещании Киевского митрополита Филарета, написанном им собственноручно на Лаврском нотном Ирмологе – соблюдать и хранить пение, установленное с древних времён преподобными отцами в Киево-Печерской Лавре. Но такую древность нельзя усвоять лаврскому пению во всём его составе. Как живой напев, сохраняющийся в практике долгое время, по преданию, лаврский напев несомненно в продолжение своего существования подвергался разным влияниям и претерпевал различные изменения.

Прежде всего, в состав Киево-Печерского лаврского напева входит древнейший в Русской Церкви знаменный распев, памятники которого восходят к XII веку. Старознаменный распев и составляет основу и корень лаврского пения; на почве этого первоначального распева и произошли последующие наслоения. Знаменным распевом исполняются в Лавре некоторые каноны, догматики богородичные и прочее. Но сличение знаменных мелодий лаврского напева с древними редакциями знаменного распева, сохранившимися в безлинейных рукописях, а также с нотно-линейными книгами, издаваемыми Св. Синодом, показывает, что эти мелодии в Лавре получили своеобразную переработку и форму, зависевшую конечно от чисто местных условий, от народного характера и художественного вкуса лаврских певцов. В певческой практике Печерской Лавры знаменный распев естественно получил большую округленность мелодических оборотов, а также ритмическую определённость и ясность, и вообще более мягкий характер, сближающий его с чисто киевскими и южнославянскими напевами.

Другим составным элементом киево-печерского напева являются напевы южнославянские, и в особенности болгарский напев. Эти напевы приняты в практику Русской Церкви через посредство южнорусских певцов в XVII в.; но в южной Руси они известны были благодаря частым сношениям с Востоком. Афонскими монастырями и Балканскими православными народами и раньше, уже в XVI в.; по крайней мере, они встречаются в рукописях не только начала XVII, но и конца XVI века, напр., в Супрасльском Ирмологе Лаврской библиотеки, некоторые части которого писаны несомненно в конце XVI века. Наконец, в состав лаврского печерского напева входят мелодии чисто местного происхождения, являющиеся продуктом самобытного творчества южнорусских церковных певцов. Эти мелодии, или напевы, носящие наименование киевских, в собственном смысле, применяются не только к неизменяемым песнопениям всенощного бдения и литургии, но и к изменяемым, или гласовым. К числу последних нужно отнести краткие напевы тропарей на «Бог Господь», вошедшие и в приходскую клиросную практику Киевской епархии несомненно под влиянием лаврского клироса, из которого в прежние годы выходило немало приходских причетников певцов. Все указанные распевы, входящие в состав лаврского напева, вследствие продолжительного совместного употребления в богослужебно-певческой практике, силой творческого гения народных южнорусских певцов, переработались, органически слились, и сплавились в один своеобразный напев, имеющий такие характерные особенности, которые дают ему право на известное самостоятельное значение среди других распевов Русской Церкви. Такое соединение напевов различного происхождения и национального характера, тем более возможно было, что коренные теоретические основы их (система византийского осмогласия) были тождественны. Хотя, как мы уже сказали, мелодии лаврского напева встречаются уже в нотно-линейных рукописях по крайней мере начала XVII века, тем не менее к этому времени нельзя ещё относить окончательное образование лаврского напева, как особого типа русского церковного пения в том именно виде, в каком он сохраняется в практике и до настоящего времени. Вероятно, творческая работа лаврских певцов над созданием своего напева продолжалась не менее века, и таким образом, нужно думать, что лаврский печерский напев окончательно отлился в ту форму, в какой он употребляется теперь, к началу XVIII века.

Подтверждение этому мы находим и в характере традиционной гармонизации лаврского напева, которая была обычной у русских мастеров партесного пения именно конца XVII и начала XVIII века.

Лаврский напев давно уже нотирован квадратной нотой и записан лаврскими певцами. Такие записи существовали и были в употреблении лаврского клироса ещё в начале XIX в., а, может быть, даже во второй половине XVIII в. В последний раз список нотного Лаврского Ирмолога (или точнее – Обихода) был сделан в 1851 г. послушником Лавры Генварием Солухой с более старинного Ирмолога, пришедшего в ветхость. Этот рукописный нотный Ирмолог, существующий в Лавре в двух экземплярах – для правого и левого клиросов, был скреплен митрополитом Филаретом, и в настоящее время употребляется только в качестве официальной справочной книги; для клиросного же употребления в 80-х годах прошлого столетия была сделана копия с упомянутого Ирмолога круглой, или итальянской нотой – также в двух экземплярах; эти последние рукописные Ирмологи, на языке лаврских клирошан носят характерное название – «Хлопотныци». Кроме того, по сохранившимся в Лавре сведениям, одновременно с официальными Лаврскими двумя экземплярами Обихода 1851 г., был написан и третий экземпляр его для Св. Синода, куда и был представлен митрополитом Киевским Филаретом, который был искренним почитателем и хранителем лаврских уставов и преданий; он скрепил вышеупомянутый нотный Ирмолог 1851 года следующим своим завещанием: «Божиею милостию смиренный Филарет, митрополит Киевский и Галицкий, Киево-Печерской Лавры Священно-Архимандрит. Установленное с древних времен преподобными отцами во святой великой чудотворной Киево-Печерской Лавре пение, содержащееся в сем Ирмологионе, именем Господа и Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа и Пресвятыя Преблагословенныя Девы Богородицы и преподобных отцов наших Антония и Феодосия, и прочих чудотворцев Печерских, завещаю соблюдать и хранить во всей целости без всякого изменения во все роды родов во славу Святыя, Единосущныя, Животворящия и Нераздельныя Троицы Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. В лето от Рождества Христова 1852, месяца марта, 18 дня». Всегда верная своим древним обычаям и уставам, Киево-Печерская Лавра свято соблюдает это завещание приснопамятного Киевского святителя, и до настоящего времени постоянно употребляла и употребляет при богослужении свой старинный напев в его неизменном виде.

Лаврский Ирмологий содержит в себе только мелодическое изложение лаврского пения, т. е. один только напев; между тем, в богослужебной практике пение в Лавре с давних пор исполняется в гармоническом виде. Какого характера эта гармония лаврского напева? Кто был творцом ее?

Гармонизация лаврского напева очень проста и незатейлива. Основная мелодия помещается всегда во втором теноре; первый тенор постоянно движется параллельно со вторым на терцию выше; бас представляет движение по главным ступеням звукоряда и имеет иногда гаммообразные ходы наподобие старинного эксцеллентования. Эти простые гармонические сочетания указанных трех голосов, дополняет альт, который может быть заменён первым басом. Мелодического развития, сопровождающих основную мелодию голосов в этой гармонизации, таким образом нет, за исключением первого тенора, который имеет мелодическое содержание, хотя не самостоятельное, а в виде копии основной мелодии, взятой на терцию выше; остальные голоса – альт и бас – служат простым аккордовым сопровождением её. Голосоведение не отличается чистотой с точки зрения строгого стиля, и нередко представляет запрещённые последования параллельных квинт и октав, которые, при четырёхголосии данной гармонии, не производят, однако, впечатления неблагозвучия. Кроме того, гармонизация эта построена не на ладах, свойственных русской народной и церковной музыке, а на западном мажоре и миноре, причём в миноре, особенно употребительном в лаврском пении, седьмая ступень всегда повышается. Судя по тому, что традиционная гармонизация лаврского напева носит совершенно безыскусственный характер, лишена признаков, указывающих на её зависимость от научно-художественной теории гармонии и, напротив, даже заключает в себе явные уклонения от правил этой гармонии, можно думать, что она есть такое же произведение простых лаврских певцов, как и самый напев, и представляет нам образец безыскусственного народного творчества в области гармонии. Мнение это в настоящее время считается общепринятым. Известный исследователь русского церковного пения С. В. Смоленский прямо говорит, что те простые гармонические сочетания, которые присвоил своим переложениям древних напевов и протоиерей П. Турчанинов, выработались сами собою, у незаражённых итальянщиной простых певцов Киевско-Печерской Лавры¹⁹³. Подобного рода гармонические сочетания могут возникать естественно, и, так сказать, импровизированно, у певцов, часто исполняющих один и тот же, хорошо им известный напев, так как наш слух не удовлетворяется строгим унисоном и самостоятельно ищет восполнения звуков мелодии сродными звуками гармонии. Таким путём могли создаться сами собою и у лаврских певцов первоначальные и простейшие гармонические сопровождения мелодии, которые впоследствии были восполнены и несколько разработаны отдельными певцами, более чуткими к гармонии, и даже быть может знакомыми по слуху с начатками тогдашней системы многоголосного пения. Вот почему гармония лаврского напева, в сущности бедная и однообразная по своим приемам, иногда просто поражает слушателя своей свободой, и представляется, как бы импровизацией хора, произведением данной минуты, данного настроения певцов. По-видимому, даже и теперь гармоническое исполнение богослужебных песнопений в Киевской Лавре не обусловлено, раз навсегда определенными и строгими рамками, в которые поставляет голоса перелагатель мелодии, но допускает некоторую свободу со стороны певцов. Нам иногда случалось замечать, что лаврские певцы не всякий раз поют одно и то же песнопение совершенно тождественным образом, но часто с различными подголосками, являющимися у них очевидно импровизированно. Явление это можно наблюдать и вообще при массовом исполнении народом своих песен. Но, будучи первоначально безыскусственным произведением простых певцов, гармонизация лаврского напева в окончательной своей форме, какую она не сразу конечно приняла, и в какой она сохраняется доныне, тем не менее, по духу и внутреннему характеру своему, не может быть признана чисто народною, вполне самобытною, и независимою от влияния западной гармонической музыки. В ней все же можно усматривать некоторую подражательность тому мусикийскому мастерству, с которым познакомились русские певцы в XVII в. через посредство Польши, и которое было в ходу в эпоху образования лаврского напева. Эта зависимость традиционной гармонии лаврского напева от западной музыки, переданной южнорусским певцам польскими композиторами XVII в., выражается не только в употреблении мажорного и минорного наклонений, но и в подражании так называемому эксцеллентованию, в духе которого построена по местам басовая партия. Только долговременное употребление такой гармонизации в практике лаврского клироса, до того объединило и, так сказать, сроднило её с лаврским напевом, что она сделалась как бы неотъемлемой принадлежностью самого напева и получила в глазах иноков Лавры такое же священное значение и неприкосновенность, как и самый напев, так что, если бы лаврский хор стал исполнять древний напев Лавры в иной, хотя бы более совершенной в музыкальном смысле, и более национальной, гармонической оболочке, то они, наверно, сочли бы это за искажение и изменение древнего лаврского пения. Привычка сроднила русский слух с этой манерой гармонического истолкования древнерусского напева и придала ей национальный дух. Таким образом, в киево-лаврском пении мы видим первый опыт соединения древнерусских церковно-певческих элементов с западными, первую попытку русских певцов восполнить строгое единогласие церковного пения многогласием, найти в гармонических сочетаниях голосов новые средства к более полному и совершенному выражению религиозно-благочестивых чувств и настроений. Гармонизация лаврского напева представляет первоцвет художественной работы русского народного гения в области гармонии, его первые, ещё неуверенные шаги на поприще музыкального искусства, запечатленные, однако, поразительной глубиной непосредственного чувства и вдохновения, возбужденного самыми возвышенными и священными для человека явлениями, и потребностями, именно – явлениями и потребностями церковно-религиозными.

При всех технических несовершенствах, традиционная гармонизация лаврского напева имеет и свои несомненные достоинства. Прежде всего, она не затемняет, а, напротив, выдвигает на первый план основной напев; затем, она звучна, ясна и удобопеваема. Старинные авторы её сумели непосредственным чувством схватить и выразить в ней то величаво-торжественное, и в то же время грустно-умилительное настроение, которое так свойственно русскому церковному пению и всему вообще православному богослужению.

Ввиду сходства киево-печерской лаврской гармонизации церковного пения в отношении конструкции с так называемым «троестрочным» пением, которое было в употреблении в Русской Церкви в конце XVII и в начале XVIII века, и занесено было в Великую Россию юго-западными выходцами, некоторые полагают, что она современна по своему происхождению самому напеву, и, следовательно, так же древня, как и окончательная редакция лаврского пения¹⁹⁴. Мнение это, в значительной мере должно быть ограничено. При всем сходстве гармонизационного стиля киево-лаврского пения с строчным пением, едва ли можно ещё на этом основании утверждать, что гармонизация всего Лаврского Обихода создана была в эпоху господства строчного пения, так как известно (из предания), что гармонизация некоторых по крайней мере песнопений, принадлежит более позднему времени и приписывается определённым авторам. Так, переложение Херувимской песни, употребляемое в настоящее время в Лавре, приписывается некоему архимандриту Иосифу, жившему в первой половине XIX века. Известно также, что и в самое последнее время разные регенты лаврские занимались переложением песнопений лаврского напева из сборника, известного под названием: «Хлопотныця», а также аранжировками существовавших уже переложений. Не невероятно, что подобные же явления имели место и в течение всей двухвековой истории лаврского гармонического пения. Ввиду этого, мы не можем утверждать со всей несомненностью, что полный круг богослужебного пения по напеву Киево-Печерской Лавры гармонизован был уже два века тому назад, в эпоху господства строчного пения. Будучи отчасти сродна этому последнему, безыскусственная гармонизация лаврского напева создавалась, или – точнее – излагалась в применении к различным частям богослужебного круга пения чуть ли не в течение целых двух веков; во всяком случае, она подвергалась в течение этого времени некоторым изменениям, исправлениям, и дополнениям, неизменно, однако, сохраняя свой традиционный характер. На основании сохранившихся памятников, можно утверждать только то, что наиболее типичные и известные части гармонического лаврского пения, – как, напр., литургия, – существовали уже в конце XVIII в., так как мы встречаем их в нотных рукописях первой половины XIX в., притом внелаврских библиотек. Как бы то ни было, лаврское пение в гармоническом уже виде, имеет почтенный возраст и представляет, так же как напев, интересный памятник безыскусственного русского музыкального творчества, и потому заслуживает внимания со стороны исследователей и историков русского церковного пения и тщательного охранения от искажения или утраты. Но известность и слава лаврского пения обусловливаются не только своеобразным напевом, а особенным исполнением этого пения, собственно пением клироса. Это исполнение так же своеобразно и типично, как своеобразен самый напев. Исполняется в Киевской Лавре исконное её пение хором, так называемого монастырского состава, т. е. состоящим из одних мужских голосов с прибавлением альтов-канонархов. Этот хор, довольно многочисленный, и состоящий большею частью из звучных и свободных голосов, поёт всегда с большой уверенностью, громогласно, оживленно, и ритмично, но без оттенков музыкального выражения, что сообщает его исполнению характер простонародный. Впрочем, это вполне объясняется тем, что лаврские клирошане большею частью без музыкального образования, и кроме того, ежедневно заняты продолжительными службами, и потому не имеют возможности путём частых репетиций совершенствовать свою вокальную технику и исполнение.

Тем не менее, мощное и величественное пение лаврских великоцерковных клиросов, во многих отношениях может служить образцом истового православно-русского церковного пения, и вообще производить на молящихся сильное впечатление. Сила и действенность лаврского пения зависит не только от его массивности, торжественности и громогласия, которое иногда, при пении обоих ликов в полном их составе, бывает прямо потрясающим, но и от строгой его уставности и глубокого соответствия со всем ходом богослужения и с духом благочестивого русского народа. Кому приходилось слушать мощное пение лаврских клиросов в присутствии густой толпы богомольцев, проникнутых глубоким религиозным чувством, и именно среди этого молящегося серого люда, тот не мог не чувствовать той внутренней гармонии, какая здесь устанавливается между совершителями богослужения с одной стороны, и молящимися – с другой. Эти громогласные восклицания хора, эти многократные повторения хором каких-либо слов, как бы выражающие неотступность прошений к Богу – всё это служит выражением чувств и молитв самого народа, страждущего и обремененного, но, в глубокой вере взывающего к Богу и несущего своё горе к подножию Его алтаря. Вот эта-то строгость и проникновенность лаврского пения и составляют его важное достоинство, заставляющее забывать о несовершенстве техники и искусства. Утонченность искусства восполняется в нем искренностью религиозного чувства певцов, общего у них, со всеми предстоящими в храме. Все это, однако, не исключает необходимости в некоторой шлифовке и усовершенствовании пения лаврского клироса в смысле сообщения ему большей мягкости и легкости.

Особенно в цветущем состоянии находился лаврский клирос во время знаменитого своего уставщика иеромонаха Модеста, стоявшего во главе его с 20-х по 60-е годы прошлого столетия. Обладатель великолепного и могучего баса, наделенный к тому же от природы недюжинными музыкальными способностями, о. Модест был строгим хранителем лаврских певческих традиций и с священным уважением относился к безусловной неприкосновенности лаврского напева в его старинной мелодической редакции. Во время пения в церкви, он неизменно вел своим сильным голосом основную мелодию, удвояя таким образом партию вторых теноров и выдвигая ее на первый план. Тогдашний лаврский клирос, полный состав которого, как нам передавали, доходил до 100 человек, прямо поражал слушателя своею стройностью, торжественностью и массивностью звука, при оригинальности напева с его своеобразной гармонией. Не удивительно поэтому, что и до сих пор еще сохраняются славные воспоминания об о. Модесте и пении в его время. Анонимный автор брошюры: «Великие дни богослужения в Киево-Печерской Лавре» (вероятно, известный В. И. Аскоченский), на которого мы уже ссылались в начале этой статьи, так изображает пение в Киевской Лавре на всенощном бдении в праздник Успения: «Громовый голос главного уставщика заводит первый стих предначинательного псалма; хор безмолвствует. Юный канонарх серебряным голосом продолжает чтение того же стиха, и вдруг раздаётся пение огромного лика, составленного из одних монашествующих. Боже! что это за пение! Слышал я много хоров на св. Руси; сам с любовью изучал нашу церковную музыку; понимаю её настолько, насколько сил моих есть; но подобного пения выразить и перевести на ноты не могу, да и не умею. Зачем, например, этот тенор вдруг вырывается диссонансом из общего, гармонического течения пьесы? На что баритон впадает в теноровую партицию и ведёт её до того, а не до другого такта? Для чего не тянется непрерывною нитью звучный, серебряный голос канонархиста, а мгновенно блеснет и исчезнет, словно молния, на оттушеванном нашедшею тучею небосклоне? Кажись, тут нет никакого порядка, кажись, всё дело чистого произвола; а между тем, жалкими и бледными представляются все композиции великих мастеров церковной музыки перед этими потрясающими звуками, не подсказанными наукой, а вынесенными прямо из души, насквозь проникнутой тем чувством, с которым должно благословить Господа. Строгие контрапунктисты бросят свои теории и руководства перед этим пением, в прах повергающим всякое человеческое искусство… И замечательно, что лаврское пение не вдруг может предстать во всём величии явившемуся слушателю; испытующий дилетант музыки, пожалуй, даже заподозрит человека, наговорившего ему об этом, в пристрастии и непонимании дела. Но так оно и должно быть: лаврское пение – дело святое, чистое, небесное; а ко всему этому мы, по несчастному настроению нашей растленной природы, как-то глухи, тупы, и не восприимчивы. Для понимания вещей духовных заповедуют нам просветить внутреннее зрение наше; точно также и для понимания музыки, подобной лаврскому пению, надобно очистить внутренний слух наш, выкинуть из него все пустопорожние светские желания, забыть даже, если возможно, что вы слушаете музыку, а научиться уноситься духом в молитвенном воздыхании, выражением которого Церковь Православная достойно и праведно признала не бездушные органы, а живой голос живого человека. Тогда только можно постигнуть и обнять душою это пение, подобного которому, говорю твёрдо и решительно, нет во всей Руси!» (стр. 42–46). В другом месте тот же автор так говорит об особом образе исполнения в Лавре великого канона Андрея Критского: «Что сказать об этом пении? Как выразить то влияние, которое производит оно на душу? Предупреждённые, что, кроме ирмосов, все стихи канона не читаются как везде, а поются, мы полагали, что это не должно быть так выразительно; но заключение наше оказалось совершенно неправильным. Это печальное пение молящих о покаянии стихов так трогательно, так грозно для человека мыслящего, что действия его невозможно и сравнивать с обыкновенным образом этого служения при пении лучших певческих хоров в других церквах: там слышен голос чтеца, выражающий раскаяние и молитву одного человека, здесь это кажется голос всего рода человеческого, который, ощутив своё униженное грехом состояние, и предвидя неизбежную гибель в вечности, с воплем души, угнетаемой невыразимой тоской, взывает к Спасителю своему: Помилуй мя, Боже! помилуй мя!» (там же стр. 11–12). Император Николай I, слушавший лаврское пение при уставщике о. Модесте, остался им доволен; по его повелению и придворная капелла исполняла некоторые песнопения лаврским напевом, под управлением Рыбасова. В настоящее время, подлинное лаврское пение в полном его богослужебном круге, уже перестало быть достоянием только одной Лавры, так как оно издано в печати композитором Л. Д. Малашкиным, который по возможности старался воспроизвести его как в мелодическом, так и в гармоническом отношениях, и таким образом сделалось доступным всем церковным хорам, и всем любителям родной старины и родного искусства. Впрочем, нужно заметить, что во многих случаях Малашкин не копировал это пение с фотографической точностью, а скорее подражал традиционному гармоническому стилю его. Отдельные песнопения, каковы ектении, «Блажен муж», кондак «В молитвах неусыпающую» и проч., давно уже вошли в репертуар церковных хоров; теперь возможно стало исполнять целые службы лаврским напевом. Мы слышали, что Московский Синодальный хор не раз исполнял всенощную праздника Успения Пресв. Богородицы в Кремлевском Успенском соборе напевом Киево-Печерской Лавры, и что в художественном исполнении этого образцового, и европейски известного хора, лаврский напев производит огромное впечатление на слушателей, и привлекает любителей церковного пения к этому дню в Москву даже из других городов со специальной целью – послушать лаврский напев в исполнении Синодального хора.

В. П-ский

I

(По поводу учительства свящ. Г. С. Петрова)

Собрался как-то нас, скромных иереев, небольшой кружок, человек пять, в уютной гостиной общего нашего друга и учителя, досточтимого Алексея Семеновича, провести свободный вечер в полезной задушевной беседе с хозяином. Все мы давно уже знаем и чтим его; да и нельзя не уважать и не любить подобных светлых, отзывчивых на все высокое и доброе, и в то же время устойчивых в своих взглядах личностей. Редки такие люди были и раньше; но особенно редки, а потому и дороги, они стали в наше время – время смуты и расшатанности в области умственной и религиозно-нравственной. Вопросы в той и другой области множатся, растут, отыскиваются «новые пути»; но пока ни решения вопросов, ни указания спасительного выхода не дано, и не открыто… И вот, при таких-то условиях, голос, мнение человека, не потерявшегося в общем смятении мысли и веры, живущего своими твердо сложившимися убеждениями, особенно ценны и дороги. В этом именно отношении и ценны, незаменимы для нас, беседы нашего о. Алексея Семеновича; любим мы прислушаться к его мнению по современным жизненным вопросам, узнать его взгляд на то или другое явление в современной жизни.

О. Алексей – убелённый сединами почтенный старец; фактически он стоит уже несколько лет в стороне от жизни, находясь за штатом. Но своим проницательным светлым умом, своим юношески-чутким сердцем он – живой, деятельный участник всех перипетий, всех выдающихся явлений современной русской действительности. Он зорко следит за всем, что даёт нам жизнь, одним радуется, другим возмущается, и охотно высказывает свои мысли и чувства по поводу того или другого жизненного факта, особенно – из области религиозно-нравственной. Стоит только всмотреться в это старчески-прекрасное, свежее ещё лицо, обрамлённое сединами, в эти, светящиеся мыслью и способные загораться огнём увлечения темно-голубые глаза, чтобы убедиться, как далёк ещё о. Алексей от одряхления и равнодушия ко всему, что живёт, мыслит, волнуется, верит и надеется…

В этот раз занимала нас проповедническая деятельность священника Г. С. Петрова, возбудившая столько разноречивых мнений и споров в нашем обществе и в печати. Перед нами на столе лежали последние книжки «Миссионерского обозрения», где посвящено немало статей разбору и критике трудов своеобразного проповедника. Надо сказать, что по этим статьям, проповедничество о. Петрова представляется в слишком мрачном свете – совсем чуждым духа православия, чуть не еретическим; и нам хотелось узнать, как смотрит на дело наш досточтимый о. Алексей…

– Жаль мне, сердечно жаль о. Григория Петрова, – начал с ноткой участия в голосе о. Алексей, – погубил он хорошее славное дело, а всё потому, что на первых порах не удержался от обольщения – быть современным, интересным для своих слушателей, и пошёл по ложному пути. Говорить о злоумышленном извращении православия, возводить на него страшные обвинения – и несправедливо, и напрасно, и… жестоко. Дело мне представляется проще, и ошибка о. Петрова может повториться с каждым из нас в большей или меньшей степени, если не будем внимательны к себе, не остановим себя вовремя. В самом деле, подумайте: разве не заманчиво для молодого, начинающего, и не лишённого честолюбия проповедника, собрать вокруг себя возможно больше слушателей, увлекать их своей речью – и притом не с одной суетной целью тщеславия, а с самой святой, да «всяко некия спасти?» Особенно такая перспектива заманчива для столичного проповедника, которому предстоит овладеть вниманием, так сказать, отборных, интеллигентных слушателей. Но как достигнуть желанного и скорого успеха среди них? Говорить их языком, беседовать на нравственные темы, на которые принято беседовать в обществе, иллюстрируя их обыкновенными случаями, фактами, в которых выступают лучшие стороны человеческой души? Правда, в проповеди его встречается по местам упоминание имени Спасителя, Его евангелия; но изложению учения евангельского православно-христианского не даётся главного места… Не говорить же подобному проповеднику, жаждущему успеха, катехизических поучений: или он сразу может оттолкнуть слушателей. Первые успехи опьяняют проповедника, и он, год за годом угождая прихотливому вкусу своих слушателей, гремит славой передового современного учителя. Издаёт он сборники своих трудов, отличающиеся свободным языком Чехова и Горького; в них веет дух современности, и они раскупаются нарасхват. Только остаётся по-видимому счастливому проповеднику, указывая на свои труды, воскликнуть с поэтом: «Я чувства добрые в них к людям пробуждал!» …

Но… тут-то и указывают неумолимые и строгие судьи, что этого мало, недостаточно; а главного, что требуется от церковного проповедника, в его творениях совсем нет! Нет в них положительного раскрытия истин православного вероучения и нравоучения; а отсюда – один шаг до страшных обвинений автора в неправомыслии и в чём угодно – и нет ему оправдания. Между тем, главная причина – совсем не в предвзятой злонамеренности, а в самообольщении и простом увлечении, от которого не застрахован никто. Да что ходить далеко за примерами, – скажу вам про себя. Перешёл я из сельского прихода в губернский город, и стала также смущать меня лукавая мысль, как здесь стану я проповедовать? Дело затруднительное! Там я привык говорить простым языком, и говорил, как Бог на сердце положит, своим сереньким слушателям о предметах простых, учил их вере Христовой, молитве, заповеди изъяснял… А здесь… засмеют, пожалуй, с моей простотой, слушать не будут; тут и язык нужен другой, и темы глубже, серьёзнее!.. Но тут, Богу благодарение, удержали, остановили меня мысли другого порядка, пришедшие вовремя. Однако, – подумалось мне, – к чему стыдиться простоты, с её искренностью, силой убеждения, которой требовал от верующих Сам Господь, которой следовали апостолы? Из угождения людям? Но если бы стал я человекам угождать, то не был бы рабом Христовым! Темы нужны поглубже и серьёзнее… Боже! Да как могла явиться такая мысль? – удивился я сам себе. А там разве я не мудрость Божию возвещал, в тайне сокровенную? Пусть она кажется кому угодно и скучной, как афинянам, и «соблазном и безумием», как иудеям и еллинам: для меня – нет ничего выше, святее, глубже и серьёзнее!.. И остался я самим собою, не изменил призванию. Сохранил Господь от искушения, и – сказать ли? «Не погубил я мзды своея»: привыкли к моему простому слову мои новые просвещённые слушатели, и оценили мою искренность, даже более – полюбили своего простака-проповедника… Да, друзья мои, поучителен должен быть для всех пример о. Петрова! Из его своеобразного и модного проповедничества каждый увидит, до чего может довести одна роковая ошибка и погоня за современностью, желание, путём угождения и уступчивости, сделаться любимым и влиятельным проповедником. Сохрани Бог от подобной популярности и влияния, от которых страдает и терпит ущерб великое и святое дело!

– Но ка же быть в таком случае проповеднику, чтобы не остаться в стороне от требований и запросов жизни?.. Нужен же современной проповеди элемент общественности, должна же она касаться вопросов, волнующих наше общество! А по-вашему, о. Алексей, выходит, как будто, что это скользкий и опасный путь! – заметил один из нас.

– Несомненно, и современность и общественность должны быть присущи православно-христианскому учительству; ими отличалось оно с самого начала. Проповедь Господа нашего Иисуса Христа и Его апостолов была именно призывом современного общества в Царство Божие, обличением нравственных и религиозных недугов современников. В святом Евангелии, в посланиях апостольских, яркими чертами с различных сторон представлена жизнь тогдашних обществ человеческих, начиная с высших слоёв их и кончая рабами. О тех же свойствах святоотеческой проповеди, напр., Иоанна Златоуста, излишне и говорить. Но посмотрите, как различно до противоположности отношение современной жизни евангельской, и вообще церковной проповеди, по сравнению с учительством оо. Петровых! Там – на первом месте всегда Царство Божие с его небесными порядками, с требованием высшей всесовершенной правды, с призывом искать и осуществлять её на земле: а современная жизнь, общество – противополагаются: это – мир, лежащий во зле, требующий строгого обличения во имя высшего идеала. Не в компромиссе, не в соглашении того и другого указывается покой мятущимся душам и спасение, а в водворении высших порядков Царства Божия на земле. Не то заметите в учительстве о. Петрова. Своими творениями он как бы хочет сказать просвещенным слушателям: «И мы, церковные проповедники, можем говорить (только слушайте) вашим же языком и о тех же предметах, которыми занят ваш просвещенный ум. Ваша цивилизация, ваша наука нам также известна и в сущности согласна с христианством; это мы вам и представим. Наконец, идеалы самопожертвования, служения ближнему и проч., которыми вы увлекаетесь, и примеры которых сами даёте, тоже ведь даны в Евангелии. Ваши самоотверженные деятели и суть именно «Божьи работники», идущие «по стопам Христа». – Так приспособительно, уступчиво поучает проповедник, – и диво ли, что его творения, под которыми подпишется любой светский морализующий беллетрист, читаются нарасхват просвещенной публикой!.. Вот об этой-то черте в проповедях и сочинениях о. Петрова и надобно пожалеть и над нею призадуматься… Такое направление больше, чем гибельно: оно превращает незаметно церковного проповедника евангелия царствия в светского беллетриста; оно способно превратить священника, слугу Христова, человека не от мира сего, в светского общественного деятеля, в служителя интересам общественно-мирского характера, в ущерб прямому призванию. Да и не замечается ли уже у нас за последнее время стремление к такому превращению, как к чему-то даже весьма желательному?.. Но Бог да хранит наше православное духовенство от этого!..

Был уже поздний час вечера, когда мы разошлись от нашего доброго хозяина – о. Алексея Семеновича, унося немало серьёзных тем для размышления, навеянных его задушевной беседой.

Свящ. Афанасий Веселицкий

I

Сельских прихожан можно безошибочно разделить на две категории. Одни прихожане – не по имени только христиане, а и по жизни: любят свой приходской храм, заботятся о его благолепии, интересуются его хозяйством; почитают воскресные и праздничные дни, неопустительно и с усердием приходят в эти дни в храм к богослужению, приучая к тому же и детей своих, нескудно жертвуют на украшение храма; послушные Церкви, они стараются исполнять все её заповеди и предписания, и нарушение их считают грехом; знают труждающихся у них о Господе пастырей Церкви, с уважением и почтением относятся к ним; слушают их наставления и стараются их исполнять; глубоко благодарны бывают причту, когда совершается богослужение неленостно и неспешно, по уставу, ясно, вразумительно. Другие же являются совершенною противоположностью первым. Благочестия в них не заметно: к храму приходскому относятся они холодно, не интересуются его имущественным состоянием; к богослужению равнодушны и, как бы оно ни совершалось, не обижаются; не считают грехом в воскресные и праздничные дни, когда в храме совершается богослужение, исполнять домашние и полевые работы; не отличаются особенным уважением и почтением к пастырям Церкви, поучения которых на них слабо влияют, – да они считают церковные поучения даже и лишними. Отрадно священнику служить у прихожан первой категории. Храм у них благолепный, и за праздничною службою всегда полон молящимися; к себе он видит одно почтение и уважение. Что бы ни предпринимал священник к улучшению храма и прихода, он всегда встретит у прихожан сочувствие. Нужно ли ему открыть школу, – она откроется; – учредить попечительство, – оно учредится; – общество трезвости, – многие и многие войдут в состав его; найдёт ли нужным в пользу какого-либо семейства или общества обратиться с воззванием о вспомоществовании, – он может надеяться на успех; и вообще, что бы он ни предпринял в своём приходе доброе, смело может рассчитывать на полное сочувствие. Напротив, весьма тяжело священнику служить у прихожан второй категории. Храм у них бедный, и напрасно священник будет взывать о пожертвованиях на его благолепие и возобновление; больших и долгих усилий стоит завести у таких прихожан школу, попечительство, или что иное доброе в этом роде. У них ответ один: «старики наши жили без этого – и прожили, зачем и нам заводить?» При настойчивости же бывают недовольны священником¹⁹⁵.

Откуда же такая разница между прихожанами? – Причину этого надо усматривать, по нашему мнению, в их прошедшей жизни, когда они были крепостными. Если помещик был человек богобоязненный, любил свой приходской храм и заботился о его благолепии, почитал воскресные и праздничные дни, и как сам неопустительно посещал храм, так и крестьян своих располагал, даже принуждал к тому же, не обременяя их в эти дни барщиною-работою¹⁹⁶; если он сознавал великое значение в приходе священника и относился к нему, как к служителю Божию; если уважал и соблюдал постановления церковные: то, понятно, своим добрым примером он благотворно влиял на крепостных и приучал их любить храм, чтить воскресные и праздничные дни, почитать священника, свято содержать все постановления церковные. Крестьяне приучали ко всему этому и детей своих, – дух благочестия преемственно передавался из рода в род, от поколения к поколению. Если же, напротив, помещик был человеком мало религиозным, сам не ходил в храм в воскресные и праздничные дни, и крестьян своих лишал возможности приходить, высылая их в эти дни на барщину; если он не оказывал должного уважения к священнику, держа его далеко от себя; если явно, на глазах крепостных, нарушал постановления церковные: то не удивительно, что и у крестьян вкоренялись мало-помалу холодность к храму, привычка работать в праздники, неуважение к священнику, невнимание к его наставлениям – и вообще слабость религиозно-нравственного чувства.

В таком-то приходе судил Господь мне послужить 24 года, после десятилетнего служения в селе с прихожанами первой категории. Первое мое служение было в день Сретения Господня. Казалось бы, что и двунадесятый праздник, и новый священник привлекут народ в храм; но явилось на литургию не более 30 человек, несмотря на то, что близ самого храма без малого 100 домов, а во всем приходе 1000 душ.

– Что же это, – спрашиваю после литургии, – всегда у вас так мало народа бывает в церкви?

– Бывает и меньше, бывает и больше.

– Когда же бывает больше?

– В храмовой праздник на Михайлов день, на Рождество Христово, Крещение, Благовещение, на Пасху и на Троицу.

– То-то, – говорю, – и храм у вас такой бедный.

– Да, не особенно богат, – ответил староста¹⁹⁷.

– Чем же, – продолжаю спрашивать старосту, – заняты теперь прихожане?

– Работой какой-нибудь, – ответил он, – а то и ничего не делают.

И действительно, как вскоре же пришлось мне лично убедиться, прихожане не считали грехом, и не стыдились, напр., молотить – и притом во время литургии – даже в такие праздники, как Введение во храм Пр. Богородицы, или же сидели дома, ровно ничего не делая. В летнюю пору, с началом полевых работ, они совершенно забывали храм и постоянно находились в поле или в лесу.

Сильно призадумался я над тем, как бы приучить прихожан к посещению храма в воскресенье и праздничные дни. Стал произносить об этом поучения.

– Вишь, какой явился – и службу тянет, да ещё за ней что-то и бает.

Вижу – на стариков не скоро подействуешь, и вот я, не оставляя внушений с церковной кафедры, решил влиять на молодое поколение и устроить школу. Говорю прихожанам о необходимости учреждения школы; предлагаю или новую построить, или снять у кого-либо подходящее помещение. Два года толковали, но ни до чего хорошего не дотолковались. Большинство было убеждено, что затеваемая мною школа выгодна для меня самого: я-де, буду учить и получать за это деньги. К счастью, в это время выехала из села одна вдова из духовных. Я поспешил на свои средства приобрести её дом, в котором и открыл школу; прихожане же и при этом проявили себя до того холодными и равнодушными, что отказались даже доставлять отопление, которое и пришлось приобретать на свои средства.

Первоначально и детей неохотно отдавали, но к концу года их набралось до 80 человек, а на другой год начали приводить уже и девочек. К сожалению, через два года школа сгорела вместе с домами причта, и так как не была застрахована, то я не имел никакой возможности построить новую на свои средства, потому что нужно было подумать о постройке дома для собственной семьи. В это время сельским старостою был умный крестьянин, и настойчивый. Он убедил односельчан нанять помещение под школу за мирской счёт. Вскоре нашёлся благодетель, который в память одной умершей особы, по моему предложению, построил прекрасное здание под школу, и дело у меня пошло теперь гораздо успешнее. Чтобы приучить прихожан к посещению храма, я начал обучать учеников пению, причём, не умея играть ни на каком музыкальном инструменте, я обучал с голоса. Стали петь литургию. Мало-помалу начал народ приходить послушать. Слышу – нравится. Слава Богу! – И ещё усерднее занялся обучением пению. Уже я подумывал было даже об общем хоровом пении, но певчие мои пели только до тех пор, пока ходили в школу, а с окончанием курса как бы стыдились становиться на клирос. Введение хорового пения в церкви всё больше и больше привлекало народ в храм, а это в свою очередь способствовало прекращению работ в праздники. Если прежде, по словам старосты и других, прихожане дозволяли себе, напр., в день Успения Божией Матери, убирать хлеб с поля, а в церкви продавалось свечей не более как на рубль, в последнее время в тот же праздник никто уже не работал ни дома, ни в поле, а каждый спешил в храм, не вмещавший приходивших, а свечной доход в этот праздник возрос от 20 до 30 руб.

Как ни отрадно конечно это, а всё же далеко ещё было до того, чтобы прихожане неопустительно во все воскресные и праздничные дни приходили в церковь. И теперь многие очень и очень редко посещают её. Этому много способствуют, кроме указанных выше причин, ещё и торги по воскресным дням. Что касается работы в воскресные и праздничные дни, то оправдание для себя в этом случае крестьяне находят в правилах об их быте и положении. Однажды, в день Нового года, когда благовестили к литургии, я заметил в одной усадьбе огонь: это убирали борова. С возмущённою душою пошёл я в церковь. – «Господи! – сказал я, – у доброго человека ни один день не начинается без молитвы и славословия Тебя, а мои прихожане не стыдятся и новый год начинать работой, и не спешат на общую молитву в храм!..» Произнёс поучение об этом. После литургии приглашаю к себе сельского старосту и прошу, чтобы он запретил на будущее время такое явное нарушение святости праздничного дня.

– Не имею, – говорит, – права.

– Почему? – спрашиваю.

– Потому, – отвечает, – что в выданных нам правилах сказано, чтобы мы не препятствовали производить работы в праздничные дни.

– Не может быть, – говорю: – принеси мне книжку.

Приносит. Действительно, читаю в ней, что крестьянам не воспрещаются работы в воскресные и праздничные дни. Не могу в точности привести это правило, так как это было в 80-х годах; но, прочитав правило, я, к сожалению, убедился, что запрещения не может быть, а уместно только одно внушение и убеждение. Но последнее при действительности правила, может ли быть успешно! Кому и чему верить: священнику, или… правилу?

Но и при всем этом, к утешению должен сказать, что посеянное доброе семя возросло и принесло плод. Если и теперь не все приходят в храм, не все свято чтут праздничные дни, тем не менее стало ходить несравненно больше, несравненно больше сделалось и поступлений в храм. Храм приведён в благолепный вид, обнесен оградою; приобретено до 10 пар весьма ценных облачений из серебряной и золотой парчи; устроен дом для священника стоимостью до 2000 рублей; остался и капитал в церкви около 2000 т. В 1895 г., я, по неспособности продолжать служение в звании приходского священника, выбыл из села на другую службу¹⁹⁸; но пение в церкви продолжается, и улучшилось под руководством псаломщика настолько, что ученики ознакомились с итальянскою нотою и поют по ней. С удовольствием пришлось прослушать, исполненные ими, в день Сретения текущего года, херувимскую Бортнянского № 6 и Покаяния отверзи ми двери Живодавче Веделя. Слыхал я, и не раз – исполнение последней песни разными хорами губернскими, но впечатления такого не получалось, какое получилось от исполнения её простым сельским смешанным хором – нежными детскими голосами мальчиков и девочек, без басовых выкрикиваний. Там сказывалось искусство без благоговения, а здесь – простота, душевность, умиляющая и располагающая к молитве… Помоги, Господь, и в будущем совершенствоваться этому пению, к умилению прихожан и привлечению их в храм и во славу имени Божия!

Заштатный свящ. Пётр Малинин

(Продолжение следует).

Тяжела доля нищего, и особенно тяжела она для малых детей и беспомощных стариков, которых неволя заставляет надевать суму.

Для нищего-ребенка не существует беззаботного детства, ему почти недоступны веселые детские игры, развивающие духовные и физические силы человека. В то время, как другие дети беззаботно играют или сидят в тёплом месте, обездоленное дитя – нищий плетётся несмелой походкой от окна к окну, из дома в дом, призывая людей к себе на помощь. Не до веселья ребенку! Посмотрите, сколько безвыходного горя и вместе зависти к жизни обеспеченных детей выражают глазки несчастного! Горе нищего ребенка увеличивается ещё более от насмешек и побоев сытых товарищей.

И вот, в душе обездоленного дитяти, вслед за завистью, появляется чувство злобы на сытых людей и желание отомстить им за обиды. Падает нравственно ребенок, и некому удержать его от падения. Лучшие средства к воспитанию – школа и трудовая крестьянская жизнь – недоступны ему. У голодного нищего нет времени и одежды, нужных для обучения в школе.

С десяти лет крестьянские дети начинают знакомиться с радостями и невзгодами трудовой крестьянской жизни, а в пятнадцать лет они становятся хорошими работниками.

«Нищий с детства» не приучался к хорошему делу; не испытал он удовольствий от здорового труда, а потому не любит труда. Вследствие этого, редко кто из «нищих с детства» выбивается на торную дорогу и становится дельным человеком в пору зрелости, большинство же продолжает заниматься нищенством целую жизнь. Но собирать милостыню в зрелом возрасте гораздо труднее. Дело в том, что взрослому нищему приходится часто получать отказы в милостыне и слышать упреки в лени. Что же остается делать такому человеку? – Работать нищий не приучен; отказы в куске хлеба и упреки надоедают ему; злобное чувство против людей, привитое в детстве, укрепляется.

Вот и начинает несчастный добиваться сытой жизни незаконными путями: воровством, притворством, уродованием себя, и даже уголовными преступлениями. Таким образом, из ребенка, забитого нуждой, вырос человек, неспособный к труду и опасный для общества. Что же может быть впереди у такого человека? – Тюрьма, беспомощная старость и смерть под забором. Незавидная будущность!

А все виновата нужда. Нужда портит ребенка, нужда надевает суму на старика. Поставьте нищего ребенка в другие условия: избавьте его от необходимости надевать суму, приучайте к работе, – и из него выйдет полезный член общества.

Кто же может, и как, осуществить эту задачу? – Нам думается, что осуществить ее может пастырь Церкви при помощи попечительства (разумею церковное попечительство). Пусть пастырь Церкви произведет сбор со своих прихожан в пользу местных нищих; собрать можно хлебом, одеждой, овощами, деньгами и т. д. Собранное в пользу нищих, священник, при участии попечительства, распределяет между беднейшими и беспомощными нищими, стариками и детьми. Благодаря сбору, десяток несчастных стариков и детей будут избавлены от необходимости надевать суму. А мне думается, что немного более десятка придется несчастных на средний приход. По крайней мере, по статистическим данным, собранным волостными правлениями, на нашу волость в двадцать три общества приходится девяносто человек (то есть почти по четыре человека на общество), неспособных к работам и ничем не обеспеченных¹⁹⁹. Прибавим к этому на каждое село шесть-семь человек детей до 13-летнего возраста (в 13 лет можно мальчика или девочку приучать к работе), – и на каждое село придется десять человек нищих стариков и детей. Неужели среднее село (в 700 мужских душ) не в силах прокормить десять человек? – Не думаем, потому что крестьянин отзывчив на нужды беспомощных людей.

Конечно, в заботах о детях попечительство не должно ограничиваться материальным обеспечением их, – оно не менее должно заботиться и о духовном развитии нищих-детей, о школьном образовании, о приучении нищих-детей к честному труду (занятию земледелием и различными ремеслами: столярным, токарным, сапожным и т. д.).

Материальное обеспечение, школьное образование, и привычка к честному труду могут выработать из нищего-ребенка полезного члена общества.

Дело, как видите, хорошее: вытащить из грязи человека – большая заслуга. Почему бы не приняться за это дело пастырям Церкви?..

По вопросу об обеспечении нищих – стариков и детей, мне приходилось беседовать с некоторыми священниками, и вот что возражали они: в этом деле возможны злоупотребления, так как на готовый кусок найдется больше претендентов, а потом, есть такие бедные приходы, в которых нищих почти наполовину, и, значит, обеспечить несчастных невозможно.

Нам кажется, что об указанных злоупотреблениях не может быть речи, потому что попечительство, состоящее из местных крестьян, знает прекрасно материальное положение односельчан и не даст помощи, кому не следует. Второе возражение подельнее. Действительно, есть бедные приходы, в которых трудно и даже невозможно обеспечить нищих – стариков и детей, но их десяток на епархию. Следует ли отсюда, что в остальных приходах, где есть возможность облегчить положение несчастных, пастыри не должны заняться таким добрым делом? – Подумайте сами! (Симб. еп. в., 1903 г., № 12).

Б.

В настоящее время, когда и государство, и общество занялись серьёзной разработкой вопроса о церковных праздниках и праздничном отдыхе, когда на наш народ и духовенство стали сыпаться с разных сторон упрёки в чрезмерном размножении праздничных дней, – в настоящее время, повторяем, является особенная надобность в авторитетном слове высшей духовной власти, чтобы разрешить этот спорный вопрос ясным и точным указанием того, сколько и какие праздники соблюдает Православная Церковь, и какие из них безусловно обязательны для каждого христианина, как её члена. Нельзя отрицать того, что наш народ действительно иногда самовольно уходит вперёд церковных указаний, и возводит по своему личному усмотрению и желанию в обязательные для себя праздники такие дни, какие не признаны за таковые Церковью и не отмечены церковным уставом. Но как должен поступить в подобных случаях приходской священник? Подавить религиозное усердие своей паствы, как выраженное с точки зрения устава несвоевременно, – такое действие не согласно с призванием пастыря, и с ним едва ли помирится его пастырская совесть.

Ввиду этого мы полагаем, что в настоящее время особенно важно и необходимо ежегодное издание православного церковного календаря. Календарь этот мог бы выходить приложением к органу Св. Синода «Церковные Ведомости», и таким образом служил бы лучшим и непререкаемым руководством для каждого священника. В нём точно и ясно могли бы быть обозначены все праздники наступающего года, с уставным разделением их на великие, средние, и малые, и с указанием для каждого из них уставных особенностей церковного богослужения. Вместе с этим, проектируемый календарь мог бы быть полезен духовенству и в другом отношении. В нём могли бы помещаться имена всех святых, чтимых Православной Церковью, дабы священник не был поставлен в затруднение при решении нередких вопросов, возникающих по поводу многих имён (мужское оно или женское, православное или католическое), при отсутствии у него под руками известного труда архиеп. Сергия. Далее, в том же календаре полезно было бы систематическое или хронологическое печатание циркулярных распоряжений Св. Синода, особенно важных для практики священника, но за давностью издания, часто совсем ему не известных и составляющих тайну канцелярий наших консисторий. Наконец, не были бы лишними и указания там церковных проповедей на те или другие дни года, что могло бы несколько послужить оживлению нашего проповедничества, нередко действительно хромающего, но не по вине одних только пастырей («Ц. Вест.», 1903 г., № 28).

Прот. Г. Ам-ский

До настоящей поры, как известно, нигде еще основательно не поставлено церковно-библиотечное дело. Но, раз назрела необходимость широко открыть двери в церковную библиотеку, как открыты они во всякие другие публичные библиотеки, то без более или менее сложной системы не обойтись, иначе церковная библиотека не выйдет из состояния зародыша и не даст обильных многополезных плодов, какие бесспорно могла бы дать.

Попытаемся здесь отметить наиболее существенные стороны организации церковно-библиотечного дела, как оно представляется нам лично.

Библиотеки, устраиваемые при православных церквах, имеют своею целью воспитание и утверждение народа в православной христианской вере, предоставляя ему для этого полную возможность пользоваться духовной литературой. А, так как цель эта может быть достигнута только тогда, когда библиотеки будут возможно богаче литературными произведениями, и когда они возможно ближе будут стоять к народу, то и все положения о них должны в сущности сводиться к следующему.

Церковные библиотеки устраиваются на средства церквей, на пожертвования книгами и деньгами от частных лиц и учреждений, и на денежную выручку, если это возможно, получаемую от читателей за пользование книгами.

Размер суммы, ежегодно отпускаемой каждой церковью на свою библиотеку, должен быть не меньше 15–20 руб., при начале же – вдвойне больший, чтобы лучше сразу обновить библиотеки, и тем скорее привлечь к ним внимание народа. Из литературных произведений в церковные библиотеки должны быть приобретаемы только те, которые для этого разрешены высшей правительственной церковной властью.

Так как почти все церковные библиотеки, вследствие своей бедности литературными произведениями, не могут каждая порознь доставить полного хорошего выбора книг для прихожан своих церквей, то следует предоставить возможность всякому пользоваться не только библиотекой своей церкви, но и известным количеством чужеприходных библиотек, для чего все церковные библиотеки должны быть разгруппированы так, чтобы в каждую группу входило их по несколько, напр., – в количестве всех библиотек благочиния, и чтобы каждая такая группа представляла из себя своего рода церковно-библиотечный округ. Если бы церковно-библиотечный округ, по занимаемому им пространству, действительно совпадал с благочинническим округом, то, в виду того, что некоторые приходы, расположенные на окраинах своих благочиний, бывают ближе к приходам соседних благочиний, между такими взаимососедними приходами также следует установить обмен, в отношении пользования книгами.

Каждый округ должен представлять из себя как бы особую самостоятельную цельную библиотеку, входящие же в него церковные библиотеки – как бы отделения последней; и, хотя во всех своих отправлениях округи руководствуются общим для всех положением, тем не менее каждый из них должен жить самостоятельною жизнью и развиваться особо один от другого.

Как особая самостоятельная единица, каждый округ имеет свой общий для всех его библиотек каталог книг (см. в конце статьи форму А). Книги в каталоге должны быть разгруппированы по отделам: догматическому, экзегетическому, полемическому – и вообще соответственно основным отделам литературы религиозно-нравственного содержания. Кроме того, в каталоге должны быть: а) общая для всех книг округа нумерация; б) распределение всех книг на три группы примерно с таким названием: 1) архивные, то есть предназначенные только для официального пользования причтом церкви и начальством (таковы, например, все шнуровые книги, указы и тому подобное), 2) причтовые, которыми могут пользоваться только причты церквей округа, и все вообще в пределах его заведующие библиотеками, и 3) народные, которыми могут пользоваться в округе все; в) указание цены каждой книги; г) указание, какой церкви принадлежит книга; д) название книги, автор её или место издания, и год издания. В каталоге должно быть также ясно отмечено, в скольких экземплярах книги одного и того же названия имеются по разным библиотекам. В каталог должны входить не только все книги, которые находятся в церковных библиотеках, но и документы, имеющие археологический и исторический интерес.

Со значением библиотечных документов, в каждой церковной библиотеке должны быть кроме каталогов: 1) абонементные листы (см. в конце статьи форму Б), 2) реестр этих листов (см. форму В), 3) дневник книг, выдаваемых из библиотеки (см. форму Г), 4) записная книга (см. форму Д), и 5) одна на весь округ приходо-расходная книга (см. форму Е). О назначении каждого из этих документов речь будет ниже. При этом, весьма желательно, чтобы были печатные окружные каталоги – и в таком количестве экземпляров, которое позволяло бы распространять их посредством продажи в народе; остальные же документы – чтобы были печатными бланковыми, и чтобы документальные книги были скрепляемы епархиальным начальством. Ввиду того, что поступление книг в библиотеки может быть в продолжение целого года, а по поступлении они возможно скорее должны быть вносимы в каталог, между тем, печатные каталоги с заполненными страницами неудобны для записывания в них новых книг, необходимо, чтобы всегда для этой цели были ещё писанные окружные каталоги с чистыми незаполненными листами в конце каждого отдела. Книги, не записанные в каталоги, не должны быть в обращении для чтения.

Библиотеки церковные, во всем своём составе, со всеми их операциями по выдаче и приёму книг, по-прежнему возможно содержать в церквах; но местом для них следовало бы избрать не ризницы, алтари и пономарни, а притворы храмов – словом, места, близкие к входным наружным дверям из колокольни, или же, если это будет безопасно и уютно, помещать в колокольнях и даже вне храмов. Архивные книги должно хранить непременно в храме.

При таком устройстве библиотек, становится излишним существование, как особых, библиотек благочиннических. Они в данном случае распределились бы по всем церковным библиотекам в виде причтового их отдела.

Для заведования библиотеками, во главе каждого округа должен быть наблюдатель, избираемый из среды священников округа. На обязанности наблюдателя должно лежать составление окружного каталога – подлинника и наблюдение за правильным списыванием и ведением копий его по церковным библиотекам. Наблюдатель принимает в конце года – примерно в ноябре месяце, во-первых, отпускаемую по распоряжению епархиального начальства, особую из каждой церкви определённую сумму, для выписки на следующий год литературных произведений; во-вторых, сумму, назначаемую добровольно причтом и церковным старостою из тех же источников, и на ту же нужду; наконец, к нему должны поступать и все от частных лиц жертвуемые на библиотеки деньги и книги. Каждый причт церкви, после того, как установленная годичная норма взноса вручена уже наблюдателю, может на счёт церкви, и по своему личному выбору и желанию, непосредственно выписывать в свою церковную библиотеку те или другие дозволенные для того книги. Если лица, пожертвовавшие в библиотеки книги или деньги, не сделали точного распоряжения о распределении их между библиотеками, то деньги могут быть распределены между последними пропорционально количеству населения приходов, а книги распределяет наблюдатель, при участии, указанных несколько ниже лиц, принимая главным образом в соображение то, в каких книгах население того или другого прихода больше нуждается по своему умственному и религиозному состоянию. Все, указанные выше суммы, наблюдатель употребляет для приобретения во вверенные ему библиотеки книг для чтения – и притом так, чтобы назначенная для каждой библиотеки сумма была израсходована исключительно только на неё. Для приобретения книг наблюдатель обязан сам сноситься с теми лицами и местами, откуда можно их приобретать: это значительно удешевит их приобретение.

Приступая к выписке литературных произведений, наблюдатели должны по этому поводу совещаться как с благочинными, так и со священниками церкви и своими библиотекарями – в какую церковь какие желательно выписать книги. При содействии этих лиц, наблюдатель должен с особенною осторожностью относиться к выбору книг для каждой церкви порознь. Он должен прилагать все старания к тому, чтобы, вследствие неудачного выбора книг, они не лежали по библиотекам без употребления. Приобретаемые книги должны строго соответствовать религиозно-нравственному и умственному состоянию предполагаемых читателей: иное, например, дело – приобретать в село, иное – в город, имеющий быть может не одно среднее учебное заведение; иное дело – приобретать в приход, зараженный сектантством, и иное – в приход, не ведающий последнего совсем. Следует также обращать внимание и на то, какая вообще книга заслуживает большего распространения среди народа и какая меньшего.

Как только книги будут получены наблюдателем и переплетены, немедленно рассылает их по библиотекам, или же, если это будет удобнее, прямо выписывает на имя церквей, вверенных ему библиотек и делает указания библиотекарям, как каждая из вновь поступивших книг должна быть занесена в каталог, какой она цены, в какой идёт отдел и за каким номером.

Для заведования библиотеками по церквам, в каждой из них должен быть особый библиотекарь. При этом, так как настоятелям церквей не всегда удобно быть библиотекарями, то заменять их в этом деле могут или следующие по старшинству члены причта, или даже, в случае необходимости, лица, и не входящие в состав причтов, например, учителя и учительницы церковных и других школ, но только люди, понимающие взятое на себя дело, тем более, что библиотекарям очень часто приходится быть вместе и руководителями в выборе книг для чтения, и даже иногда истолкователями прочитанного – в особенности для простого народа. Библиотекарь ведёт окружной каталог (копия каталога наблюдателя), принимает от наблюдателя все бланки и бланковые книги, и книги для чтения, переплетает последние на средства церкви, если книги получены не переплетёнными, и выставляет в каталоге цену книг с переплётом. Без переплётов книги не должны быть в обращении для чтения. На самой книге должны быть обозначены цена, её номер по каталогу, и указание, какой церкви принадлежит.

Записывая книги в каталог по указанию наблюдателя, библиотекарь с своей стороны исправно уведомляет последнего о книгах, поступивших в библиотеку не непосредственно от него, и потому не занесённых ещё в каталог.

В круг обязанностей наблюдателей и библиотекарей также входит – всеми доступными для них мерами располагать народ к чтению книг из церковных библиотек, чему должны содействовать и все члены причтов.

Книги для чтения и бланковые наблюдатели должны сдавать библиотекарям под расписку последних, а абонементные листы и марки (о них речь ниже) – точно по счёту. Но и с своей стороны наблюдатели должны непременно расписываться в записной книге каждой библиотеки в получении сумм от их библиотекарей. Приобретение и хранение книг архивных, к которым следует отнести и помянутые документы, а также и церковно-богослужебные книги, находятся вне обязанностей наблюдателей и библиотекарей; все они по-прежнему должны находиться в ведении причтов церквей.

Библиотекари заботятся о благоприличии библиотечной утвари, её пригодности, для чего ведаются с причтами и церковными старостами, хранят при себе ключи от библиотек, и в установленное для того время выдают книги для читателей и обратно от них принимают.

Получение книг из библиотек и обратная отдача производятся непременно в точно установленное время. Каждый подписчик имеет право получать книги не только из библиотеки своей приходской церкви, но и из библиотек соседних округов. Срок пользования книгами – двухнедельный, для подписчиков хотя бы даже и чужеприходных, но имеющих место жительства в одном и том же городе или поселении с библиотекой, книгами которой они пользуются, или если церковь их (напр., хуторские жители) приходская в одном и том же поселении с библиотекою, – и трёхнедельный для подписчиков чужеприходных, не пользующихся тем и другим условиями близости библиотеки, из которой они взяли книги. Количество книг, которым может пользоваться каждый подписчик одновременно из дозволенных ему библиотек, не должно превышать трёх. С книгами читатели должны обращаться со всею аккуратностью.

Если библиотека находится при церкви, то для выдачи и обратного приёма книг лучше всего назначить все богослужебные дни, но не в богослужебные часы; в первые же два дня св. Пасхи, Рождества Христова, в день Нового года и в храмовой день не следует допускать указанных операций. Если же библиотека – вне храма, то выдачу и обратный приём книг лучше производить в будние дни. Каждый желающий получить книги из церковных библиотек, должен иметь соответствующий «абонементный лист», приобретаемый подписчиками бесплатно, и непременно только лишь в библиотеке своего прихода. Но к каждому такому листу должны быть в библиотеках же приобретаемы, и к нему приклеиваемы в обозначенных для сего местах, особо изготовленные какие-либо клейма или марки, каждая ценою, примерно, в 10–20 к. и в количестве, соответствующем количеству книг, которыми подписчик одновременно желает пользоваться (не свыше трёх книг). Окружные наблюдатели, библиотекари, и священно- и церковнослужители освобождаются от платы за чтение книг в виде приобретения марок. «Абонементный лист», дающий право на получение книг из библиотек, у одного и того же лица в одно и то же время может быть только один. Для выдачи «абонементных листов» в каждой библиотеке должен быть «реестр», в котором владелец листа расписывается в получении его, обозначая день получения; номер листа, год, и месяц выдачи может отмечать и сам библиотекарь, где население малограмотно.

Самая же выдача книг из библиотеки и обратный прием должны производиться таким образом. Желая получить книгу, подписчик, или доверенное от него лицо предъявляет библиотекарю свой «абонементный лист». Библиотекарь, в подлежащих местах листа, обозначает церковь, при которой находится его библиотека, название книги (непременно точно с номером по каталогу и указанием времени выдачи); при возвращении же книги в установленный для того срок, библиотекарь, против упомянутой записи, расписывается в обратном получении. Одновременно с этой записью сам подписчик делает и другую, подобную ей, в «дневник». Если эта запись, за отсутствием подписчика, сделана его посланцем или же самим библиотекарем, то она должна признаваться равносильной собственноручной записи подписчика. Подписчик, имеющий нужду удержать у себя книгу долее определенного законного срока, до истечения последнего предъявляет ее в библиотеку, и если на эту книгу не было заявлено требований, то срок возобновляется, а в «абонементном листе» и «дневнике» делается соответствующая отметка. С другой стороны, если бы кто-нибудь изъявил требование на имеющуюся в библиотеке, но в данное время находящуюся на руках книгу, то сам заявивший, или библиотекарь делают заметку об этом в «записной книжке», и по этой записи должна строго соблюдаться очередь. Если стоящее на очереди лицо не явится в следующий после возвращения книги в библиотеку, назначенный для выдачи и приема книг, день, то его очередь может перейти к другому. Но так как подписчики могут делать отступления от положенных правил, то, в виду предупреждения и устранения подобных случаев, следует установить, напр., чтобы за каждую книгу, не представленную вовремя в библиотеку, библиотекарь на «абонементном листе» просрочившего, своею подписью на одной из чистых марок делал ее непригодной к дальнейшему употреблению, так что владелец листа, чтобы пользоваться опять одновременно тем же количеством книг, каким и до уничтожения марки, должен взамен уничтоженной наклеить чистую в положенном месте. Если просрочка сделана кем-либо из наблюдателей, библиотекарей, и священно-церковнослужителей, то подобным же образом за каждую книгу погашается на листе одно из мест (их всех только три), назначенных для наклеивания марки, и, чтобы опять получать по этому листу то же количество книг, необходимо на этом месте наклеивать чистую платную марку; наклеивать чистую марку должно и при перемене такого подлежащего штрафу листа, хотя бы перемена произведена была подписчиком спустя полгода после необходимости наложения штрафа. За испорченную книгу подписчик уплачивает стоимость её по окружному каталогу; если же книга составляет только часть целого сочинения или журнала, то подписчик, утерявший или испортивший её, если отдельно такой книги приобрести нельзя, уплачивает в библиотеку за целое сочинение или журнал, остальные же томы предоставляются в собственность уплатившему. Подписчик, при возвращении книг в неисправном виде, не имеет права уклоняться от уплаты под тем предлогом, что книга была выдана ему в неисправном виде, если только он при получении книги не сделал заявления об этом; если же заявление было сделано, то библиотекарь должен вписать соответствующую заметку в «абонементном листе» тотчас после записи книги. Если испорченная книга, или плата за неё представлены позже, чем через семь дней по истечении срока, то, неоднократно повторивший подобную неисправность, может лишиться права получения книг из церковной библиотеки. Если же книга остаётся совсем непредставленной, и возвращения её приходится добиваться судебным порядком, то такого неисправного подписчика по первому же разу совсем следует лишать права пользоваться книгами. Если о пропаже и порче книги, или же только её переплёта, заявлено в библиотеку, откуда книга взята, до истечения срока пользования, и сделано надлежащее удовлетворение, то подписчик более ничем не ответствен. При просрочке же сего платежа, во всяких случаях, надлежит уничтожать марки или место для них, как об этом было сказано выше. Для того же, чтобы подписчики, когда это будет в их интересах, произвольно не заменяли одного «абонементного листа» другим, а всегда имели годный к употреблению именно только один лист, последний даётся только на полгода; те же подписчики, у которых через полгода со дня выдачи им листа последний окажется не заполненным записью книг, и по этим листам они желают получать книги и далее, прежде возобновления получки, должны предъявлять такие листы библиотекарям своего прихода для отметки о пригодности листов на будущее время и т. д.; а в «реестр» каждый раз против записи такого листа должно указываться время отметок. Отсюда, новый лист взамен прежнего может быть выдан немедленно только в том случае, если предъявлен прежний, каковой библиотекарь и отбирает, и об этом делает отметку в «реестр» против старого листа. Но подписчику, почему бы то ни было не представившему прежнего листа, новый следует выдавать не ранее, как через полгода со дня заявления о невозможности представить, и по прежнему листу никоим образом до исполнения этого срока не выдавать книг. Если же подписчик при получении нового листа не представил правильно заполненным записями книг прежнего, или же, как сейчас сказано, совсем его не представил, то за новый он должен уплачивать примерно стоимость марки. Платные листы от не платных могут различаться по цвету бумаги. Если в «дневнике» за подписчиком значится книга, то он не имеет основания от неё отказываться, если не докажет этого «абонементным листом», хотя бы даже в случае потери последнего. Таким образом, библиотекарь, выдающий книгу, должен строго следить по каждому «абонементному листу»: а) в каком количестве, судя по числу чистых марок, или же чистых мест для марок, можно выдавать книги для одновременного пользования, и просимая подписчиком книга не будет ли лишней; б) не прошло ли полгода со дня выдачи листа, или же со дня отметки о его пригодности, и, наконец, в) нет ли у подписчика на руках книги, для которой срок сдачи истёк. Во всех таких случаях новых книг ни под каким видом не должно выдавать, а в последнем – даже погасить одну из марок, или же одно из мест для них.

Все малолетние могут быть подписчиками с согласия своих родителей или старших в семействе, и за их порукою. Взявшие на себя такую поруку, могут свидетельствовать это в библиотечном «реестре» возле записи абонементного листа. Весьма было бы желательно открыть широкий доступ ученикам и ученицам всех учебных заведений, но только под тем условием, чтобы училищные начальства принимали участие в надзоре за правильным пользованием книгой.

Из всего вышесказанного видно, что денежная выручка может получаться в библиотеках только от продажи платных каталогов, марок и – в некоторых случаях – абонементных листов. Но вся выручка эта должна составлять доход служащих в библиотеке. Доход этот между последними примерно может быть распределен так: каждый библиотекарь отделяет наблюдателю, как пользующемуся выручкою всех подведомственных ему библиотек, третью часть, а себе оставляет две трети. Впрочем, при особенно широком развитии библиотечного дела, из этого дохода можно уделять часть и на приобретение книг и т. п. Для показания правильности всех денежных операций по библиотекам, наблюдатель должен иметь у себя «приходо-расходную книгу». Приход и расход должны записываться своевременно и подтверждаться оправдательными документами. Равным образом, в приходо-расходной книге должно быть ясно обозначено, издержал ли наблюдатель по каждой библиотеке ту сумму, которая в продолжение года поступила, сообразно с её назначением. Правильность денежных операций под итогами должна свидетельствоваться подписью наблюдателя и библиотекарей.

Если на практике возникнет какое-либо недоразумение, то желающие его разъяснения отмечают это в «записной книге» библиотеки. Все заявления должны поступать на рассмотрение наблюдателя, а в случае нужды – то и благочинного с комиссией из приходских священников.

Каждый наблюдатель должен неуклонно смотреть за подведомственными ему библиотекарями, в точности ли исполняют они правила библиотечные; может для этой цели требовать библиотечные документы; посещать библиотечки на месте и руководить делом; смотреть, соответствует ли наличный состав книг показаниям каталога и других документов, в достаточной ли сохранности содержатся книги и т. п. Свои замечания, если найдет нужным, он заносит в «Записную книгу». Сам же наблюдатель за свои действия ответствен перед епархиальным начальством.

Приложения

Форма А

Каталог

Ф. В

Реестр

Ф. Г

Дневник

Ф. Д

Записная книга

Ф. Е

Приходо-расходная книга

Абонементный лист

Запись, кому выдан – прихожанину какой церкви.

Ф. Б

Свящ. Андрей Черницкий

Еще в Ветхом Завете, как видно из описания святилища, первая слава и благолепие храма Божия заключались в возожжённых светильниках, которые обильно изливали свой свет на всю святыню, находившуюся во святая святых. Когда Господь давал приказание об устройстве скинии, то заповедал, чтобы в ней во святая святых неугасаемо, день и ночь, горели светильники пред кивотом и изображениями херувимов (Исх.27:20–21). В особенности же величественно было освещение храма во дни царя Соломона, когда и самые светильники делались из чистого золота (2Пар.4:17–21; 3Цар.7:49). Веществом для освещения служили самые чистые предметы: елей и пчелиный воск. Освещение храмов свечами взято с примера Церкви небесной, о чем ясно говорится в Слове Божием. Так, при явлениях Господних людям, напр., на горе Синайской, видны были, горевшие пред Господом огненные свечи: и вси людие зряху глас и свещы (Исх.20:18; ср. Иез.1:13). Так как Спаситель пришел на землю не разорить закон, а восполнить, то и в Новом Завете освещение храма елеем и восковыми свечами получило самое широкое применение. Так, не иным чем, как елеем и свечами из чистого пчелиного воска, освещена была Сионская горница при совершении Тайной вечери, соединенной с совершением ветхозаветной пасхи, причем возожжено было много свечей. Без сомнения, восковыми свечами освещались храмины, в которых св. апостолы совершали с верными свои всенощные бдения (Деян.20:8). Восковая свечка светила первенствующим христианам при совершении ими евхаристии в катакомбах. В особенности, широкое применение освещения храмов восковыми свечами замечается с IV века, когда христианская вера, подобно лучезарному солнцу по прошествии ночи, востекла из мрачных подземельев, в которых скрывалась во время гонений. Рядом с оливковым елеем восковая свеча сохраняет, от св. апостолов преданное ей, так сказать исключительное право, освещать своим чистым кротким светом св. храмы Православной Церкви и до сего дне. Желая оградить христианские храмы от всякие скверны, св. апостолы зорко следили за тем, чтобы и для освещения их употреблялись только предметы чистые, и правилами апостольскими строго запрещается, под страхом извержения, приносить к алтарю, кроме елея для лампады и воска для освещения, всякое животное мясо и животный тук (Ап. прав. 3, 4 и 72).

И древние христиане, кроме воска и елея, ничего другого не употребляли для освещения своих храмов. Но в позднейшее время в качестве осветительного материала стали употребляться разного рода суррогаты, как церезин, парафин, стеарин и др. вещества, от которых в храмах Божиих, вместо яркого и благовонного света, стали распространяться смрад и копоть. Против этих осветительных суррогатов должна была восстать епархиальная власть, предписав духовенству следить за тем, чтобы для храмов употреблялись только свечи из чистого пчелиного воска, для чего повсеместно почти учреждены в настоящее время епархиальные свечные заводы. Но эта мера мало достигает цели, так как существуют частные свечные заводы, на которых выделываются свечи из недоброкачественных материалов, и многими приносятся в храмы.

Благодарение Богу, количество приносных свечей из разного рода осветительных суррогатов заметно в последнее время сокращается, но зато в сильной степени распространяется новое освещение. С лёгкой руки некоторых выдающихся соборов, начинает входить в практику освещение храмов электричеством. Это освещение можно увидеть уже не только в городах, но и во многих деревнях и сёлах. Электричеством освещаются не только верхние своды храма и паникадила, но даже и светильники пред наместными иконами. По большей части, инициаторами по освещению храмов электричеством являются лица светские: церковные старосты, помещики, или кто-либо из богатых прихожан.

И прежде всего, нужно обратить самое серьезное внимание на незаконное употребление в храмах недоброкачественных свечей. Свечи эти обыкновенно приносятся прихожанами из ложного усердия. Здесь, к добрым и похвальным чувствам примешиваются корысть и грешное желание лихвы и наживы. Свечи из церезина, стеарина, японской смолы гораздо дешевле чисто восковых. Поэтому странна и всякого порицания достойна простота иных жертвователей, которые заботятся о том, чтобы принести жертву Богу «числом побольше, ценою подешевле». Такая жертва, помимо того, что не угодна Богу, наносит большой ущерб доходам церковным и самому благолепию храма. От употребления свечей плохого качества происходит в храме сильная копоть, от которой портится позолота и темнеет живопись. А что важнее всего – такая жертва запрещена Самим Богом и постановлениями апостольскими.

Еще в Ветхом Завете разъяснено: «если кто приносит мирную жертву Господу, исполняя обет, или по усердию, из крупного скота или из мелкого: то жертва должна быть без порока, чтоб быть угодною Богу; никакого порока не должно быть в ней. Животного слепого, или поврежденного, или уродливого, или больного, или коростового, или паршивого, таких не приносите Господу; и в жертву не давайте их на жертвенник Господень» (Лев.22:21–22). А в Правилах Апостольских сказано: «аще кто, епископ или пресвитер, вопреки учреждению Господню о жертве, принесет ко алтарю иные некоторые вещи, или мёд, или млеко, или вместо вина, приготовленный из чего-либо другого напиток, или птицы, или некоторые животные, или овощи, вопреки учреждению, кроме новых классов, или винограда в настоящее время, да будет извержен от священного чина. Да не будет же позволено приносить ко алтарю что-либо иное, разве елей для лампады (или воск) и фимиам, во время святого приношения. Всякого иного плода начатки да посылаются в дом епископам и пресвитерам, но не «к алтарю» (Ап. прав. 3, 4 и 72).

Ввиду этого, настоятели церквей должны зорко следить за всякого рода вещественными приношениями в храм, и располагать прихожан покупать свечи в храме, где только и продаются они из чистого пчелиного воска, и вооружаться против приносных свечей, зачастую изготовленных из веществ, не достойных храма. Духовенство должно следить не только за покупкой свечей в храме, но и располагать к тому, чтобы покупающий свечку сам же и возжигал ее пред Богом, так как обычай возжигания пред Богом свечи самим приносящим ее – весьма почтенный и древний. В новоосвященном храме, по древнему чину освящения, первую свечу возжигает и ставит за престолом собственными руками сам священнодействующий архиерей.

Для того, чтобы вывести обычай ставить пред образами приносные свечи, один священник, после покупки свечей из чистого пчелиного воска и доставки их в храм, торжественно, в присутствии всех прихожан, освящал их; затем произносил поучение о важности и качестве наших жертв Богу, объяснял, почему он освящает свечи, и в заключение говорил, что только свечи, покупаемые в храме, являются жертвою, достойной Бога и угодной Ему, а свечи приносные не могут быть поставляемы пред св. образами. Хорошо было бы, если бы этот обычай вошел во всеобщее употребление: он окончательно вытеснил бы нежелательное обыкновение покупать свечи у торгашей и приносить их в церковь.

Наряду со свечами приносными, следует поставить и освещение храмов электричеством, у которого находится много сторонников. Обыкновенно говорят, что чистый, приятный, и доступный во всех частях храма электрический свет, много способствует его благолепию, и сначала стали было освещать электричеством только верхние части храмов, куда слабо проникал свет от люстр и паникадил. Но увлечение световыми эффектами не знает границ. После освещения куполов электричеством, свет нижних частей храма, освещенных восковыми свечами, показался слишком недостаточным, и потому, лампочки накаливания стали появляться в паникадилах, а потом и в самых подсвечниках пред наместными образами.

О чем это свидетельствует, как не об угрожающем в недалеком будущем изгнании восковой свечи из наших православных храмов, вопреки указаниям Слова Божия, постановлениям апостольским и практике древней Церкви? Ведь постепенным и повсеместным введением электрического освещения можно достигнуть того, что восковая свеча может отойти совершенно на задний план, а между тем, она, помимо своего прямого назначения имеет ещё больший внутренний смысл и значение.

Прежде всего, чистая восковая свеча служит самою главною жертвою благочестивых душ на храм Господень. В зажженной пред Богом свечке или лампаде часто заключается вся вера иного человека, вся молитва, вся тут и жертва его Богу. А говорить ли о том, как эта жертва прекрасна, благополезна, благопотребна? Говорить ли о том, что она напоминает нам Христа и Его ночную Тайную вечерю, которую освещали восковые свечи? – напоминает св. апостолов, и их действительно всенощные бдения в молитве и проповеди Слова Божия при свете восковых свечей? напоминает панихиды и панигирисы первенствующих христиан, когда они жгли восковые свечи во множестве – то в знак усиленной молитвы и духовного бодрствования (как и у нас в ночь Страстей Христовых); то, как эмблему поминовения отходящих к Богу душ, в виде света, поднимающегося к небу (как и у нас при похоронах и панихидах); то, как символ духовного торжества и веселия (как у нас во св. Пасху, в неделю Ваий и на всех праздничных всенощных)? Говорить ли о том, что эта жертва напоминает неусыпаемую молитву отшельников в пещерах и пропастех земных, никогда не перестающую во вселенной молитву, и всех благочестивых иноков по уединенным кельям, да и всех праведных душ по своим сокровенным клетям, где каждому из них пред иконою светит эмблематически-смиренная и чистая восковая свечка? Говорить ли о том, что восковая свечка напоминает нам и наше собственное крещение, когда мы духовно рождались на свет Божий; когда взамен нашей слабой младенческой руки, зажженную пред Богом свечку держала возмужалая рука нашего восприемника, уста которого изрекли за нас обет гореть для Бога светом чистой и неотпадающей любви ко Христу во всю нашу жизнь? что горящая восковая свечка напоминает нам и смертный час наш, когда нам будут давать в холодеющие руки зажженную страстную, или другую церковную свечу крепкие руки окружающих, в символ воспарения нашей веры и надежды к престолу всепокрывающего милосердия Божия? Говорить ли о том, что, горящая пред Богом восковая свечка, служит лучшею эмблемой нашей горящей пред Богом веры, надежды, любви, лучшим символом возносимой к нему молитвы славословия, прошения, благодарения²⁰⁰?

Вот как благополезна и благопотребна для нашего, пока еще христолюбивого народа, восковая свеча! Поэтому, теперь нужно подумать не о разного рода нововведениях, могущих окончательно ослабить и без того уже ослабевающую любовь и усердие благочестивых людей к храму Божию, а о поддержании древнего благочестия путем убеждений, наставлений, разъяснений, а наипаче добрых примеров к возжжению в храме только воска и елея – этих древних светильников, имеющих столь глубокий смысл и значение. А какой пример может действовать лучше и благотворнее того, когда наш простой русский крестьянин-труженик, после недельной тяжелой работы, явится в храм Божий и здесь – не от избытка средств, а из горячей любви и искреннего усердия к храму Божию – ставит пред образом копеечную свечку?! Невелика его жертва, – но она от чистого сердца; не богат такой вклад в церковную сокровищницу, что капля в море, – но из этих капель, из этих скудных жертв «вырастают храмы Божии на Руси святой»; этими трудовыми лептами храмы Божии украшаются богатыми иконостасами, живописью и образами. На эти жертвы устраиваются драгоценная утварь и церковные облачения, льются звучные колокола, организуются стройные хоры певчих. Из грошовых же свечек, покупаемых на народные лепты, собираются капиталы, на которые строятся и содержатся рассадники духовного просвещения: академии, семинарии, духовные мужские и женские училища, из которых выходят просвещенные служители алтаря, ученые и богомудрые архипастыри и т. д.

А если так было до открытия епархиальных свечных заводов, то с повсеместным учреждением их, эти жертвы, при расширении свечных операций, должны увеличиться ещё более. Ведь теперь все те суммы, которые раньше шли для наживы разного рода торгашей, остаются дома, и из прибылей заводов со временем будут содержаться не только все духовно-учебные заведения, но не в далеком будущем и наши убогие сельские храмы будут избавлены от тех обременительных налогов, которые приходится ежегодно нести им для удовлетворения разного рода нужд епархиальных и духовно-учебных. Как же после этого не позаботиться духовенству о самом широком сбыте восковых свечей и об удалении по возможности всех преград и тормозов к этому? Наш долг, наша обязанность, отцы и братья, употребить все усилия, направить все своё усердие к тому, чтобы в храмах наших возжигаемы были свечи исключительно из чисто пчелиного воска, дабы тем вещания глаголов живота вечнаго соблюсти, и пользу наших храмов и духовно-учебных заведений наблюсти.

Дай Бог, чтобы наши слова не остались гласом вопиющего в пустыне!…

Свящ. Серапион Брояковский

II

Больно было встретить холодность прихожан к своему храму и непосещение его в воскресные и праздничные дни; но не легче бывало на душе и тогда, когда они приходили в храм. Нисколько не сознавая ни важности и святости храма, ни цели, с какою христианин должен приходить сюда, они вели себя во время богослужения очень неблагоговейно: разговаривали о разных житейских делах иногда до того громко, что приходилось на время прекращать богослужение; к кресту животворящему подходили в таком беспорядке, что только мешали друг другу, и моего почтенного предместника старика-священника нередко, по словам псаломщиков, оттесняли до алтаря и даже в самый алтарь; входили и выходили из храма весьма шумно. Нужно было разумеется, обратить на все это самое серьезное внимание и предпринять меры к упорядочению поведения прихожан в храме, тем более, что раскольники всегда укоряют нас, православных, в том, что в наших храмах вечные беспорядки. Начал разъяснять в поучениях, что такое храм, с какими чувствами мы должны входить в него, и как здесь себя вести. Если поднимался шумный разговор, я на время переставал возглашать ектении, приостанавливал на время совершение богослужения, – водворялась полная тишина. Припоминается мне следующий случай, бывший в первые годы моего служения в этом приходе. Начал за литургией читать Евангелие, – вдруг, слышу все более и более усиливающийся шум и от разговоров, и от неблагоразумной продажи свечей. Приостановив чтение Евангелия, выхожу на солею и говорю к народу после того как шум прекратился: «Братие-христиане! Когда в храме за богослужением священнослужащий возглашает: рече Господь, тогда да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, ничтоже земное в себе помышляюще, так как Сам Царь царствующих и Господь господствующих невидимо, но действительно присутствующий в храме, устами священника предлагает Свое спасительное учение. Тем паче да молчит во время божественной литургии, так как за этим богослужением Он приходит заклатися и датися в снедь верным; Ему предходят лицы ангельстии со всяким началом и властию, многоочитии херувими и шестокрилатии серафими, лица закрывающе, в сознании величия и святости Господа Бога, не будучи в состоянии взирать на Него. Вы же, братие, пришедшие в храм, чтобы в молитвенном общении с нами – недостойными едиными усты и единем сердцем славити и воспевати пречестное и великолепое имя Отца и Сына и Св. Духа и принести Триединому Богу умилостивительную и искупительную жертву за грехи свои, как ведете себя здесь? – Своим невниманием к богослужению, своим неблагоповедением вы не далеки от тех, которые при кресте Господа производили шум. Устыдитесь же своего неблагоповедения, и умолкните: стояще в храме, мните, что стоите на небеси, и, отложивши всякое житейское попечение, возноситесь думами вашими к Отцу Небесному. Я до тех пор не продолжу богослужения, пока вы разговорами своими не перестанете смущать мой дух, и не дадите мне возможности внимательно, спокойно священнодействовать».

– Простите, батюшка, – слышу, кто-то говорит сзади: – не будем больше разговаривать.

И действительно, эта служба прошла затем так тихо и спокойно, что лучшего и желать было нельзя. С настойчивостью преследуя и потом эту цель, я в конце концов достиг того, что в храме, как бы много народа ни было, тишина царила примерная. Часто потом благодарили меня за это прихожане, с благодарностью вспоминают и теперь.

С такою же настойчивостью я приучал – и приучил – прихожан в порядке и благоговейно подходить к животворящему кресту после литургии. По указанию моему, они должны были подходить с одной стороны, а на другую отходить, чем устранялась всякая сутолока и давка. Если же случалось, что кто-либо, особенно из молодых, подходил не с той стороны и тем производил замешательство, беспорядок, я такого брал на солею, ставил перед образом Спасителя, заставлял молиться, и допускал к кресту после всех, делая при этом внушение, что надо быть внимательным к наставлениям священника, и к животворящему кресту подходить чинно и в порядке, не спеша и благоговейно, с верою, что на нем совершено наше спасение, и с надеждою, что им мы действительно спасемся. Тогда только он будет наша сила, крепость, держава, избавитель, щит, хранитель, победа и утверждение, присно соблюдая нас и покрывая (слав. 1-й песни кан. Кресту).

Приучая прихожан к благоповедению в храме во время богослужения, я, понятно, не мог оставить без внимания беспорядков, соединённых с крайним неблагоговением и неуважением к святости и величию храма, и живущего в нём Бога, какие бывают в многих храмах – в Вербное воскресенье – при разбирании вербы, на Пасху – при освящении пасох, накануне Богоявления – при освящении воды и её получении.

Чтобы соблюсти тишину и спокойствие, и установить порядок на всенощной в Вербное воскресенье, я поступал так. По прочтении молитвы на освящение ваий, я распоряжался освященную вербу уносить на солею, за решётку, народу же кратко объяснял значение вербы, которую нужно получать с благоговением, расхватывать же её с криком, шумом, а иногда даже и бранью – значит крайне оскорблять Бога и омрачать свою душу. Каждый, желавший получить ветку освященной вербы, должен был по моему требованию, прежде приложиться к праздничной иконе, стоящей посреди храма, потом подойти ко мне, к солее, получить помазание освященным елеем, а затем и самую ветку вербы; за порядком во время прикладывания к праздничной иконе должны были наблюдать сельские старосты, которые тут же и стояли при иконе.

На Пасху, по прочтении после литургии положенных молитв, я говорил, чтобы выходили из храма с пасхами и становились вокруг него в два ряда, один против другого, с пением тропаря: Христос воскресе; шествие заключал я сам и начинал кропить пасхи св. водою. Выходило и удобно, и скоро, и порядочно, без всякой толкотни, спешности и шума.

Накануне Богоявления, по освящении воды, в первый же год служения на новом приходе, кратко объяснял важность и святость Богоявленской воды, и вместе внушал, что если мы желаем получить через неё те блага, какие испрашивались молитвами Церкви, то должны с благоговением почерпать её и причащаться ей. «Но вы сами знаете, – продолжал я, – как вы почерпаете воду. Желая раньше других почерпнуть воды, чтобы скорее вернуться домой, или опасаясь, что её недостанет, вы до того спешите все, что едва не половину кувшинов перебьёте и много освященной воды прольёте, вследствие чего некоторые уходят и уезжают совсем без неё. Малолетним же грозит опасность быть задавленными. С этого раза никто из вас сам не будет почерпать св. воду, а её будут наливать вам. Это необходимо и потому, что посуда ваша, если внутри и чиста, то не всегда бывает чиста снаружи, и омывать её в св. воде не подобает. Итак, каждый предварительно в порядке, не спешно и с благоговением, осенив себя крестным знамением, подойди и приложись к животворящему кресту, и затем получи воду, которую тебе нальют (для этой цели были заблаговременно приобретены мною четыре корца, которыми и наливали св. воду два псаломщика, церковный староста, и сторож). А чтобы вы не спешили по прежней привычке и к животворящему кресту подходить, подходите подеревенно: какую деревню я назову, из той и подходите». Вызывал я раньше всех самые дальние деревни, затем – последовательно – ближайшие; приезжие из других приходов получали св. воду после всех. – Так велось и потом всегда это дело. Никакого шума, суеты, а тем более битья кувшинов не было; св. вода не проливалась, и её доставало для всех.

Необходимо также было установить строго определённое время для обращения прихожан к священнику с различными требами и вообще нуждами. Дело в том, что в состав прихода входило 13 деревень, с населением более 1000 человек. При моём предшественнике, прихожане привыкли обращаться к священнику во всякое время, не обращая никакого внимания на то, занят ли он, даже может ли он быть в это время дома. Между тем, в приходе две школы, при нём одна – за пять верст. Да и вообще, при таком порядке, священник не имел возможности заняться никаким делом, так как прихожане являлись к нему в течение целого дня. Чтобы упорядочить это дело к обоюдному удобству, я предложил прихожанам с своими нуждами являться ко мне утром – в летнюю пору до 9 час., а в зимнюю – до 10. Сначала это туго прививалось, но, когда некоторым пришлось прождать чуть не целый день, так как они являлись не в назначенное время, то мало-помалу скоро все привыкли к заведенному порядку.

Застал я также следующий неблаговидный обычай у прихожан: при исполнении долга исповеди и св. причащения, являться прямо к обедне, в субботу, и мне приходилось исповедовать их до литургии, а за литургией причащать, хотя они не были накануне за преждеосвященной литургией, не слушали правил вечерних, утренних, и последования ко св. причащению. Я твердо решил вывести это, и на первых же порах заявил, что «исповедь была учинена всеми вчера: вчера все слушали и литургию преждеосвященных Даров, и молитвы пред исповедью, и поучение священника о том, как должно приступать к ней, и как ее исполнять, и вечерние молитвы, и ныне утреннее богослужение с приготовительным последованием ко св. причащению. Вы этого ничего не слушали, и вас я поэтому, как не готовых, не могу исповедовать, а тем паче – допустить к причащению св. Христовых Таин».

– Да нам, батюшка, некогда вчера было, – заявили многие.

– Стыдитесь говорить это! Вы живете в тех же условиях, в каких живут все, исповедавшиеся вчера: и у них одни и те же обязанности, однако они нашли время явиться для исповеди вчера, и учинили ее в свое время по уставу и руководству св. Церкви, а вам было некогда!!… Нет, вы не понимаете дела, к которому приступаете, и теперь только задерживаете других, достойно приготовившихся к причащению св. Таин. Вы пред праздниками Рождества Христова, Пасхи, когда ждете к себе св. иконы, внимательно и заблаговременно убираете свои дома, все лишнее из них выносите, всякую нечистоту смываете – и на это находите время. Как же теперь, желая очистить свою душу от грехов, получить в них прощение в таинстве покаяния, и принять в свои души Христа Спасителя вашего, вы не позаботились о приготовлении их по указанию Церкви, к получению благодати Св. Духа в таинстве покаяния, к принятию Господа Иисуса в святых и животворящих Тайнах Тела и Крови Его!»

Они было начали возражать, но я категорически заявил, что не буду исповедовать их теперь и не допущу к причащению, как не готовых, подобно тому, как и Господь не принял в Свой брачный чертог юродивых дев. И толковать с ними по этому делу не нахожу времени, так как меня дожидаются триста причастников, и я должен начинать литургию. «Могу для вас снисхождение сделать, но и то только на первый раз, в следующем: отстойте ныне литургию, и помолитесь; завтра поспешите к утреннему богослужению, после которого я вас исповедую, а за литургией причащу. Но вперёд и этого не буду делать: всему своё время. Так и сами знайте, так скажите и другим»²⁰². Волей-неволей должны были согласиться, и уже после никто не дозволял себе всё говенье совершать в один день²⁰³, по примеру их.

Зашт. свящ. П. Малинин

Нередко предлагаются такие вопросы: «где бы это, батюшка, получше отслужить обедню по умершем без покаяния? укажите такую церковь или монастырь». Другие спрашивают, насколько литургия у гроба Господня или в Киево-Печерской Лавре выше литургии в приходском храме. Третьи глубоко веруют, что «разрешительная» обедня может быть совершена только на Гробе Господнем. Некоторые, наконец, жалуются на дороговизну обедни у себя в приходском храме и стараются служить её на стороне и т. п. На все вопросы, прежде всего должно сказать о значении литургии вообще. Приводим богомудрое рассуждение о ней достопочтенного пастыря отца Иоанна (Кронштадтского), который около 50 лет сам ежедневно совершает божественную литургию. «Дело Божие, совершаемое литургией, – говорит о. Иоанн, – превосходит своим величием все дела Божии, совершенные в мире, и самое сотворение мира. Литургия есть освящение осквернённых грехопадением, исправление согрешающих, восстановление падающих. Литургия есть непрестанное чудо в благодатном царстве Божием. Она есть непрестанно продолжающаяся, и до конца мира продолжаться имеющая, жертва Богочеловека – Христа, Богу – Отцу за нас грешных. Совершая литургию, можно и должно надеяться, что мы испросим через неё всё, потребное для душ и телес наших: оставление грехов, здоровье, спасение, и успех в делах живым, и оставление грехов усопшим. Литургия всесильна, вседейственна, ибо, вообразите, какая жертва на ней приносится: это жертва всемирная, это величайшее чудо благости, премудрости, всемогущества Господа Бога, непрестанное чудо. Литургия – таинство очищения, исправления, и перерождения человека. Сколь она безмерна, обширна! Сколь она многих искупила, сколько грехов покрыла, сколько душ оживотворила в борьбе со грехами и искушениями, сколько душ обессмертила и прославила! К участию в служении литургии призываются на проскомидии и в литургии все святые, начиная с Божией Матери. Со священником участвуют в служении все святые и все ангелы: то, что совершается во время литургии, поражает своим величием все ангельские умы»²⁰⁴. Вот какое величайшее значение имеет для нас совершение Божественной литургии.

Где же совершение литургии имеет такое значение? – Отвечаем: на каждом святом престоле каждого святого храма Божия единой, святой, соборной, апостольской Церкви. На Гробе Господнем – такое же значение, как и на престоле беднейшего сельского храма. Ошибочно поэтому думает православный русский народ, что только в Иерусалиме, на Гробе Господнем, литургия может иметь, например, «разрешительное» от грехов значение. Нет, в каждом приходском храме, какой бы по нравственным качествам иерей ни совершал Божественную литургию, литургия имеет все одно и то же величайшее значение «разрешения» людей от грехов через очищение бесценною кровию Господа нашего Иисуса Христа, пролитую Им на кресте, и ныне «изливаемою во оставление грехов» в бескровной жертве, приносимой за Божественной литургией. Величайшая святыня – Гроб Господень, но значение литургии от этого не увеличивается, а равно и не умаляется значение литургии, совершаемой на престолах храмов земли Российской. Да и что такое св. престол? – Изображая собою небесный престол Божий, на коем таинственно присутствует Сам Господь Вседержитель, «престол изображает собою и гроб Христов, так как на нем полагается тело Христово»²⁰⁵. Таким образом, и св. престол есть также величайшая святыня, к которой прикасаться и которую целовать мирянам не дозволено, – какового запрещения нет даже относительно самого Гроба Господня в Иерусалиме, который лобызают миллионы христиан. – Великие святыни и те святые мощи угодников, которые почивают в Киево-Печерской Лавре (и многих других местах), а литургия, совершаемая в тамошних храмах, имеет всё то же значение, что и во всяком приходском храме, где в алтаре на св. престоле, в антиминсе находятся частицы мощей тех же св. угодников. Поэтому мнение, будто литургия не везде имеет одинаковое значение, надо признать даже весьма погрешительным. Спаситель Христос одинаково за всех людей проливал Свою драгоценную кровь и всем в одной мере даровал право пользоваться бесценными заслугами Его крестных страданий.

Быть может возразят, что, говоря так, мы этим самым умаляем значение святости Гроба Господня и мощей св. угодников. – Боже сохрани от этого! Совершать путешествие к Гробу Господню и к мощам св. угодников – это великое и святое дело, о чём подробно можно прочитать в брошюре: «Наставление священника паломнику»²⁰⁶. Отслужить у Гроба Господня или у мощей св. угодников литургию, бесспорно, прекрасное во всех отношениях и многополезное дело благочестия христианского. Но стремиться туда, пренебрегая литургией в приходском храме, и придавать несравненно большее значение литургии, совершаемой в Иерусалиме или Киеве, пред литургией, совершаемой в приходском храме, вот что погрешительно, не говоря уже о том, что этим самым, некоторым образом оскорбляется и наш отец духовный: выражается как бы некоторое сомнение в силе благодати священства его, которую он имеет, однако, в той же мере и степени, сколько имеют её все в мире правильно рукоположенные священники.

Если судить совершенно беспристрастно, то совершение заздравной или заупокойной литургии в приходском храме имеет даже свои преимущества и удобства. Вот у тебя, например, умер любимый отец 60-ти или 70-летний старец. Горя желанием помочь душе усопшего, ты просишь приходского священника отслужить о нём заупокойную литургию. И вот, за литургией присутствующие сродники, и все от мала до велика знающие покойного старца, слышат молитву о нём священника пред престолом Божиим. Можно ли допустить, что они безучастно отнесутся к этому? – Нет, многие искренно и глубоко воздохнут о душе усопшего ко Господу, а равно и о себе. Возможно ли это там, где покойник никому не известен, и где поминаются десятки тысяч людей?

После всего сказанного, нет почти нужды говорить о стремлении некоторых к «дешевизне литургий на стороне». – Напрасно такие забывают евангельского купца, «который, нашедши одну драгоценную жемчужину, пошёл и продал всё, что имел, и купил её» (Мф. 13:46). Кровь Христова, – а значит, и литургия, – не продаваема; и мы безусловно отрицаем, чтобы могли быть такие пастыри, которые не уважали бы просьбы об уменьшении платы за труд совершения литургии, если просьба эта будет, во-1-х, истекать из действительной нужды (а не мнимой), а во-2-х, будет соединена с искренним, нелицемерным желанием помочь душе усопшего или умолить Господа о даровании исцеления от болезни. Тяготиться же платою вообще за труды священника по совершению разных треб и богослужений, грешно, ибо это издревле установлено Самим Господом Богом и Его святыми апостолами (ср. 1Кор. 9:11, 13; Гал. 6:6).

Итак, поменьше нужно гоняться за мнимой дешевизной в таких великих и серьёзных делах, как совершение всеочищающей и разрешающей Божественной литургии, да поближе держаться пастырей и отцов своих духовных, этих ангелов церквей (Откр.2:1–8; Мал.2:7), «вестник Господа Саваофа» (Мал.2:7), «соработников Божиих», которые для того и поставлены, чтобы «бдеть над душами верующих» (Иез.33:7) и молиться за них. («Кормч.», 1903 г., № 27).

Свящ. В. Черкесов

I. Современный быт учеников мужских духовных училищ, по сиротству, или по бедности и отдаленности места жительства родителей, остающихся на каникулярное и вакационное пасхально-рождественское время в училищных общежитиях.

Тяжела и малоотрадна жизнь, остающихся в училищном общежитии учеников, на праздниках. Приближается Рождество. Бьет последний звонок с урока. Уроки кончились. Здесь и там по коридору ходят ученики. Мелькают священнические рясы, ковровые платки матушек, полушубки мужичков-ямщиков. Слышится говор, что шум волны. Радостны лица детей – несут дети тючки с немудреными пожитками: двумя-тремя книжками, платьем, и ещё кое-чем. Усаживаются в сани, иные едут на железнодорожную станцию. Скрипит снег под полозьями, и постепенно жизнь, до того шумная, замирает в училище. Опустели большие комнаты, темно и сыро на длинном коридоре. Только в одном-двух классах тускло горит лампа, около которой сидит несколько унылых мальчиков. Кто они, и почему остались, – грустная история. Вот, белокурый мальчик лет 12, бледный и задумчивый. Оперся он на локти, и слезинка блестит на его ресницах. Дума его далеко унеслась на угрюмый север. Там, в занесенном снегом селе его, добрый отец и нежная мама, да маленькая сестренка. Тепло и уютно в тихом священническом домике. Мерцают лампадки у образов старинных, весело горит лампочка: папа читает вслух, мама шьет, а сестра играет с белолапчатым котеночком… Вот бы теперь туда, да нельзя: далеко-далеко и долго ехать, да и денег у папы нет… Вот другой, черный с кудрявыми волосами мальчик; его взгляд суров и дик. Грустно его прошлое: давно умерли его родители, спят они в сырой земле, а их сына сердобольный дьячок свез в училище, и уже четвертый год он не покидал этих стен. Он свыкся, сроднился, его уже не тянет в деревню. Душа его замерла и очерствела. Смело бьет он товарищей, и, как хищный ястреб, ждет приезда товарищей из дома: то-то полакомится он их домашними гостинцами!.. Да и как не ожесточиться, не замкнуться в себя при таких условиях? Жизнь питомцев нерадостна в училище в свободное от уроков время.

Присмотримся к времяпровождению и быту учеников, остающихся в училищном общежитии летом и о праздниках Рождества Христова и Пасхи.

На летние каникулы, воспитанников-сирот в некоторых случаях оставляют в училище, в других – отдают за плату кому-либо из наставников, в иных – отправляют с товарищами к их родителям, наконец – посылают в какой-либо монастырь на прожитие. Самое, сравнительно лучшее – это когда дети едут с товарищами к их родителям: по крайней мере, они хотя поживут на лоне природы, хотя отчасти подышат семейной атмосферой. То же следует сказать и о тех случаях, когда детей берут наставники. Хуже, когда детей или оставляют в училище, или отвозят в монастыри. Первое худо потому, что дети и в течение лета не изолируются от вредного влияния городской жизни. Обыкновенно призор за детьми бывает крайне слаб. Да строго говоря, и уследить за ними нелегко: отпросятся в город погулять, а сами пойдут и на базар, или на реку покупаться с барок, половить раков. Где за ними уследить? А научиться худому – легко!.. Летняя жара давит: не до чтения и занятий чем-либо тогда. Гимнастика, если только есть, надоела. Делать нечего. Смотришь: завелись карты; сначала идёт игра в дурачки; а потом и больше. Не лучше, когда отправляют в монастыри. Призора со стороны училищного начальства не бывает почти совсем, или мало. А насколько не воспитаны послушники наших монастырей, нередко уволенные из того же училища ученики, всякому известно. Ясно, что при такой постановке дела, пребывание учеников в монастырях нельзя считать благодетельным. Вообще же, все эти способы летнего содержания, остающихся на попечении училищного начальства учеников, имеют один главный недостаток, делающий их не достигающими цели – воспитания детей, который состоит в их бессистематичности и неорганизованности, и в недостатке надзора со стороны тех, кому бедные дети вверены в годы учения и воспитания. В 1893 году, к смотрителю Спб. Александро-Невского духовного училища иеромонаху Иннокентию, пришёл один старец – известный всему Петербургу протоиерей о. Алексей Петрович Колоколов, человек высокоблагочестивой жизни, редкий благотворитель. Питомец этого же училища эпохи Помяловского, который был его школьным товарищем, в годы сиротливого детства испытавший все невзгоды жизни летом и зимой в грустной доле сироты, он чутким сердцем понял горе юной души, лишённой летом родительского крова, и обратился с просьбой отпустить к нему в имение на дачу на лето всех воспитанников-сирот, причём непременным условием ставил только одно: чтобы был с детьми надзиратель. Этим мудрым требованием он как раз восполнял недочёты прежней практики. Просьба его была с удовольствием исполнена, и дети отправились к нему под наблюдением достойнейшего тогдашнего надзирателя, ныне священника Смоленской кладбищенской Спб. церкви, о. А. А. Измайлова. И потом, в течение целых девяти лет ездили они летом к «отцу Алексею», и был для них «Успенский остров» – что дом родной. Когда же умер этот истинный отец сирот, у питомцев Александро-Невского духовного училища уже была готова своя дача в Феофиловой пустыни...

Ещё более горька доля детей, не ездящих «домой» о праздниках Рождества Христова и Пасхи. Доныне есть ещё училища, где казённого чая ученикам «не полагается», а о булке и подумать нельзя. Можно судить, как грустно сиротам, у которых и чаю-то попить в праздники не на что, да и сходить к кому-либо невозможно. Развлечений немного. Хорошо, если есть горка, или каток и коньки, если нет, поневоле потянет в город. А городских соблазнов зимою и о Пасхе больше, чем летом. Балаганы, карусели, уличные представления и т. п. – почти везде. Сколько ни запрещайте детям ходить туда, они уйдут. Скука преодолеет страх и повлечёт туда. А сколько пьяных по улицам, и чего-чего только не насмотрятся дети! Необходимость, хотя несколько восполнить недочеты современного порядка вещей, уже сознается, и как проблески этого сознания, являются елки и литературные вечера в училищах о праздниках, а также чтения с туманными картинами. Конечно, это прекрасно, но не вполне достигает цели. Нередко бывает, что елка больше служит удовольствию гостей и детям учителей и начальства, и является средством для начальства блеснуть знанием учеников в чтении и пении. Несравненно задушевнее те елки в духовных училищах, которые устраиваются в строго-скромном и семейном духе, когда, кроме начальства и корпорации, никого не бывает. Это мы испытали по собственному опыту, когда до устройства постоянной дачи наши питомцы о праздниках жили в училище, и когда мы несколько лет так устраивали елку, что посторонних никого не бывало… Дети сами убирали елку и украшали, сами разбирали, сами были и чтецами, и певцами, и «публикою», которая щедро награждала хороших певцов и чтецов, и задушевно смеялась, когда неловкий «муравей», сказав: «так иди же, попляши», сходя с возвышения, оступившись, растягивался на полу, конфузливо поднимался, и скрывался в среде товарищей… Много удовольствия доставляло детям ежедневное чтение нами книг религиозно-нравственного содержания, и подходящих произведений изящной словесности. Иногда мы покупали лото, горку для катания яичек и друг. игры. Но не раз, беседуя с детьми, мы убеждались, что этим не наполняется жизнь ученика, и тоска по доме крепко точит детское сиротливое сердце. Невольно – сознавались провинившиеся ученики – тянуло их к дурным проступкам. От праздности иной покурит, или еще что сделает дурное. Безусловно, надоедает и постоянно казенная обстановка училища, которая к тому же по большей части довольно неказиста, так как при постоянном пребывании учеников, и «убрать» здания коренным образом лишний раз нельзя. Да и самое торжественное богослужение в дни Страстной седмицы и в праздники Рождества Христова, Нового года и Богоявления теряет для детей многое в серой учебной обстановке

Итак, оторванность от семьи, слабость воспитательного влияния и надзора, скука, доступность вредных городских развлечений, вредное влияние городской жизни, постоянная казённая обстановка, недостаточность разумных развлечений – вот чем характеризуется жизнь воспитанников, не ездящих домой летом и о праздниках, но остающихся «на попечении училищного начальства». Не удивительно, если из этих-то бесприютных учеников и вырабатываются дети, черствые душою, жестокие, ленивые, которые и других заражают своими пороками и недостатками, и во многом содействуют пребыванию в училищах остатков, – местами и очень ещё значительных, – того, что принято осмеивать, не вникая в причины, и называть «бурсою», «помяловщиною», но что было вполне естественно, и вызывалось духом времени и тяжёлыми условиями тогдашнего быта духовенства. Не винить мы должны прошлое с его недостатками, – то прошлое, которое и из «бурсы» выпустило много великих сынов России: Филаретов, Иннокентиев и мн. др. Не забудем, что и Тихон, святитель и чудотворец, был питомцем старой школы. Сознавая потребности настоящего, и имея средства, не будем лишь сидеть сложа руки и только всё осуждая, но сделаем хотя немногое. И прежде всего необходимо позаботиться о сиротах-учениках наших духовных училищ и изменить к лучшему их быт в то самое, – продолжительное, заметим, время, когда их сиротство особенно ощутительно давит юное сердце. И путь к такому обновлению их жизни показан уже покойным о. Алексеем Колоколовым, устроившим первую летнюю, правильно поставленную дачу, для учеников-сирот. Необходимо лишь это начинание расширить, делая дачу постоянным вспомогательным учреждением при училище, где дети проводили бы не только лето, но и пасхальные и рождественские вакации. Необходимы постоянные школьные дачи для учеников духовных училищ, которые бы заменили родную семью лишённым её.

II. Необходимость постоянных школьных дач при мужских духовных училищах в целях воспитательно-учебных, гигиенических, хозяйственно-экономических и общегосударственных.

Хороши и полезны и зимние экскурсии для учеников, остающихся в училищах о праздниках Рождественских, летние – для остающихся летом, но ими восполнить указанные недочёты нельзя: их мало, и они по необходимости непродолжительны, а если делать экскурсии продолжительными, то получится почти то же, что устроить дачу. Необходимость постоянных школьных дач мы вполне уясним себе, когда увидим, как с устройством их устраняются невыгодные стороны пребывания учеников в вакационное время в общежитии.

Уже самое название «дача» предполагает нахождение её вне города. С устройством дачи и пребыванием учеников на даче, устраняется самое главное неблагоприятное последствие для детей в вакационное время (так будем называть всё время трёх продолжительных ученических отпусков): дети извлекаются из сферы вредного влияния города. Живя вдали от города с его суетою и массою, далеко часто не нравственных развлечений, дети освежаются и физически, и нравственно. Жизненные продукты на даче, конечно свежее городских. Больше времени дети проводят на свежем деревенском воздухе. Польза дачи в гигиеническом отношении понятна сама собою. Благодетельное влияние в этом отношении дачи на здоровье учащихся сказывается в свежем виде лица, большей оживлённости, веселости, спокойности, отсутствии раздражения, увеличении сил и общей поправке, сравнительно с обычным учебным временем. Это является результатом следующих влияний: воздуха, леса, летом – купания, зимою – катания по льду, игр и развлечений на свежем воздухе, и – само собою понятно – хорошего питания. Нераздельно с этим извлечением из городской атмосферы, дети выходят и из постоянного гнёта училищной казённой обстановки. Нет тех опустелых о праздниках стен классов, парт, доски, щетки, серой лампы, и больших – часто без штор, или с разорванными шторами – окон, выглядывающих по вечерам в тусклой комнате большими тёмными пятнами. Когда в апреле текущего года мы впервые повезли воспитанников на Страстную и Светлую седмицы из Петербурга в Феофиловскую пустынь на «свою дачу», и, выехав со станции Белой (Варш. ж. д.), поехали лесом, радости детей не было границ. Звон колокольчиков и бубенцов, простые деревенские сани, лесная дорога – всё это их глубоко трогало. Самые грубые мальчики, которых в училище трудно было «пронять», были неузнаваемы. Драчуны мило беседовали с малышами, а капризные «римляне», как звали мальчиков из Рима, были благодушны. Сами они высказывали, что их радует новизна обстановки. Когда же прибыли в пустынь и стали устраиваться в доме, наёмном до устройства своего дома, те, кто прежде никогда даже бумажек под собой не хотели прибрать без принуждения со стороны воспитателя, теперь сами усердно подметали комнату, другие оправляли лампадку, третьи шли на кухню с предложением старичку-повару своих услуг почистить картофель. Извлечение из городской сферы сразу же будит в детях дремлющие семейные привычки и склонности; а с оживлением их ослабевает замкнутость, холодность учащихся, создающаяся годами школьной жизни вдали от родного крова. Особенно благодетельно для детей, если на даче есть домашние животные. Не прошло дня, как мы прибыли в пустынь, а дети уже нашли на селе только-что появившихся на свет щенков, и каждый день ходили их смотреть, укрывали сеном, кормили мать, когда же щенки начали смотреть и ходить, дети пристали с просьбой взять трёх к себе. Разрешение было дано. С торжеством три щенка были водворены на кухне. Поднялся вопрос об именах. Назвали одного «Дачником», другого «Белкою», и третьего – «Как-вас». Два из щенков, оказавшихся хорошей породы, и теперь в училище, а один по-прежнему на даче, и «Дачник» – непременный спутник детей во всех прогулках и на катке. В один из следующих разов, разыскали дети двух хороших котят, и их воспитали игривыми. Мы разрешали это в целях приучения детей к гуманному обращению с животными. Живя в училище, вдали от природы, дети обыкновенно ожесточаются, и помучить животное – для них доставляет даже удовольствие. Хотя такой ожесточенности нам, в нашем училище, не приходилось замечать, но нельзя было не заметить, что со времени дачных поездок ученики стали особенно добры к животным. Надзор за детьми на даче несравненно легче, чем в городе в училище. Дети всегда и все на глазах воспитателя. Никуда они не могут уйти и скрыться. Ничего худого не удается сделать. Накурился – попался, ушёл – разыщут, – лучше слушаться. Один из шаловливых учеников IV класса прямо говорил: «худо на даче, – во всем попадешься начальству». С возможностью постоянно видеть учащихся на даче, воспитателю является прекрасная возможность и воспитывать учеников, наставляя их, и удерживая от всего дурного. Это одно из главнейших и благодетельных преимуществ дачного вакационного времяпровождения. Через это воспитываются сироты, дети забытые; от них же не заражаются дурным и прочие дети. А такой результат стоит того, чтобы не жалеть на дачное дело расходов. Но, строго говоря, дача полезна и в училищно-экономическом отношении. Через пребывание – приблизительно до четырех месяцев – детей вне училища, здания училищные могут быть неоднократно хорошо провентилированы, «почищены», убран со двора снег, все приведено в порядок. Да и самые расходы не будут больше обычных. Но преимущества, доставляемые дачей, несравненно больше. Устройство дач будет благодетельно и в общей нашей жизни. Через дачи меньше будет увольняемых из училища, поднимется благосостояние многих скромных местечек, увеличится благолепие богослужения в них, дан будет лишний заработок и бедному люду через заборку продуктов, пользование лошадьми и т. д. Дачи не раз спасут детей от горя и несчастной доли, и принесут немалую помощь бедному мужичку. Надо только устраивать их во имя Божие, приступая к этому делу с сердцем чистым, и иметь целью не личную выгоду, а благо и счастье сиротствующих детей.

III. Место для постоянных школьных дач при духовных училищах и соображения, какими необходимо руководствоваться при его выборе

Первое, что необходимо иметь в виду при устройстве постоянной дачи, удачный выбор места. Во многом успех или неуспех дела обусловится самым местом. Если дача устроится в местности дачной вообще, не удивительно, что могут встретиться различные неудобства: стесненность в играх для детей, столкновения с соседями, возможная близость места общих прогулок и развлечений и т. п. И дух городской жизни, от которого бежали, опять застигнет. Безусловно, необходимо выбирать место вдали от общих дачных мест. Училища духовные целью своею имеют воспитывать детей в духе строгой религиозности. В разных же местах много есть закрытых монастырей, где почивают и мощи их святых первоначальников. Обителей уже давно не существует, на местах их развилась сельская приходская жизнь, но по большей части поселение около бывшей обители невелико. И леса ещё часто окружают ту местность. Вот такие-то места и следовало бы выбирать по преимуществу для дач. Таким выбором, прежде всего даче сразу же придавался бы потребный религиозный характер. Воспитанники, приучаясь начинать каждый день молитвою у раки преподобного – с детства привыкали бы почитать отечественных святых, и смотреть на местного святого, как на своего незримого отца и покровителя. Участвуя же в чтении и пении в церкви, тем самым вносили бы оживление и в местную приходскую жизнь, и увеличивали бы благоговение богослужения, что назидало бы и поклонников местной святыни. Преподобные были замечательно чутки возвышенным духом своим к красотам Божьего мира, и места старинных обителей почти всегда поражают своею живописностью, так что, выбирая местом для дачи место закрытого монастыря, мы вместе с тем выберем и место живописное. Конечно, где этого нельзя найти, придется выбирать место без святыни, но нужно устраивать в церкви или образ – копию с какой-либо чудотворной иконы Божией Матери, или образ какого-либо святого, освященный на его раке, чтобы этот образ был своею святынею, и молитвою пред ним начинать день детей. – Второе, что нужно иметь в виду при выборе места для дачи, близость какого-либо медицинского пункта, в противном случае – необходимо брать с собою училищного фельдшера. Это само собою понятно: где дети, там на всякий случай необходима и медицинская помощь: порезы же и ушибы, вывихи, даже поломы костей при падении часто бывают с детьми. Затем необходима река. К особенно большим рекам стремиться не следует: больше потребуется надзора за детьми. Река или озеро необходимы летом для купания, и, если возможно, для прогулки на лодке, зимою же – для катания на коньках. Лес поблизости также необходим. Лес – прекрасное место для летних прогулок, а если есть в нем тропинки, то и для зимних. В лесу дети будут собирать грибы и ягоды. Места для дач подле полотна железной дороги опасны: дети легко могут попасть под поезд. Само собою, необходимо принимать во внимание и пути сообщения с училищем и городом. Отдаленность, при наличности железной дороги, не имеет особого значения, и не может служить препятствием: проезд бесплатен в силу тарифа № 31-й 1902 г. Не далеко, если и на лошадях придётся ехать несколько десятков вёрст: такая дорога очень освежит детей, а попутное духовенство всегда даст приют юным путникам. Первая постоянная подобная дача Спб. Александро-Невского училища устроена на основании таких именно соображений. Местом для неё была избрана «Феофилова пустынь» в Лужском уезде (своей епархии, так как нахождение дачи не в своей епархии неудобно во многих отношениях). На месте том был некогда Успенский монастырь, основанный преп. Феофилом, Омучским чудотворцем (память 8 июня и 29 декабря), мощи коего и почивают в церкви села. Подле самой церкви находится местный земский врачебный покой, живёт постоянно доктор и фельдшер, и есть тут же маленькая сельская община сестёр милосердия. Подле же церкви протекает маленькая горная речка Омуча, удобная для купания. За речкою расположена небольшая деревушка. Около же самой церкви расположены дома причта и ещё три-четыре домика; параллельно общине и священническому дому строится и свой дачный дом. Вся пустынь окружена густыми удельными лесами и пресекается Варшавским шоссе, и упирающимся в него Новгородским, на углу пресечения которых и строится училищная дача. Удобство этого места уже оправдалось опытом. Особенно ясно сказалась польза близости медицинской помощи. Минувшим летом один ученик-иностранец, оступившись, сломал руку; доктор немедленно вправил её, и через две-три недели больной был уже здоров; а не будь близко врача, дело значительно осложнилось бы. Осенью 1902 года Александро-Невское училище было закрыто на полтора месяца по случаю скарлатинной эпидемии, и оставшиеся воспитанники были отвезены на дачу. Когда же и здесь обнаружился случай скарлатинного заболевания, опять помощь врача пригодилась. Всё было продезинфицировано, больной изолирован, скоро оправился, и всё окончилось прекрасно. Этот же самый случай эпидемии ещё раз засвидетельствовал пользу устройства дач, и их пригодность и на подобный случай, не частый, но бывающий в жизни наших училищ.

IV. Несколько слов о постоянных школьных дачах, устраиваемых при монастырях существующих; замечания о бесплатных дачах частных благотворителей

До сего времени мы говорили, имея в виду устройство дач заново самостоятельно, а не при других учреждениях, как-то: монастырских, дачах монастырских, фермах, дачах архиерейских домов. Но, понятно, не везде и не всегда возможно устраивать дачи заново. Иногда же было бы и удобно, и посильно устроить дачу при монастыре, при архиерейской даче, только в таком случае необходимо заблаговременно предусмотреть и предупредить надлежащим образом. Мы уже выше говорили о том, как неблаготворно бывало отправление детей на лето в монастыри. Но там же мы указывали и причины тому, чтобы устройство дачи при другом учреждении было не вредно в воспитательном отношении, необходимо так устраивать дачу: помещение для воспитанников должно быть изолировано от помещений обители; для воспитанников затем, должно быть отведено определённое место для прогулок и игр, равно место в храме; точно выяснены взаимные отношения обители и её начальства к дачникам и их начальству; точно определить в подробностях всё, что будет бесплатно давать обитель. Эти взаимные отношения могут быть выражены в следующих положениях: 1) ученики обязаны оказывать узаконенное почтение монастырскому начальству: при встрече с о. настоятелем – в первый раз подходить под благословение, в прочие же разы – почтительно кланяться, снимая шапку; при встрече с оо. иеромонахами и старцами – почтительно кланяться, с иноками начинающими и прочими, кто сам поклонится, то же вежливо кланяться. 2) Если в обители есть святыня – святые мощи или икона, – воспитанники ежедневно утром и вечером прикладываются в узаконенное время. 3) К богослужению ходят к поздней литургии, всенощной или утрене по воскресным и праздничным дням; в будни – когда и кто пожелает, без всякого с чьей-либо стороны понуждения. 4) В чтении и пении при этом участвуют не иначе, как по соглашению училищного начальства и монастырского; при этом книгами пользуются своими или монастырскими – по соглашению. 5) Живут ученики в помещении, отводимом по взаимному соглашению начальств, изолированном, и притом раз навсегда одном, и пользуются местами для прогулок и игр, также избранными по взаимному соглашению начальств. 6) Количество, качество, мера, и объем, отпускаемых монастырем продуктов, точно определяются по взаимному соглашению, после того, как таковое соглашение состоится и будет проведено журналом училищного правления, с непременным приложением к нему собственноручного настоятельского заявления, и утверждено местным Преосвященным, никто не имеет права его нарушать: ни находящееся при учениках начальство – требовать большего, ни монастырское – отпускать хуже и меньше. 7) В случае недоразумений, дело решается взаимным соглашением между наличным начальством обеих сторон, или переносится на рассмотрение правления, а в важных случаях – епархиального владыки. 8) Ни училищное начальство не имеет права вмешиваться в дела обители, ни монастырское, в дела училищной дачи. В случае недоразумений, дело переносится на рассмотрение преосвященного. 9) Ни монастырское начальство без разрешения наличного училищного начальства не имеет права, без особо важных случаев, входить в занимаемое помещение учащихся, ни учащиеся в келлии иноческие, ни начальство училищное в какие бы то ни было монастырские. 10) Наблюдающее за учениками лицо поступает во всем согласно с инструкцией, какую даст ему правление на этот случай.

Когда таким образом все будет предусмотрено и обсуждено взаимно, не будет места никакому недоразумению, и всякий монастырский служка не посмеет обозвать учеников дармоедами, или послать на какую-либо чёрную работу: равно настоятель не приведёт праздно любопытного купца посмотреть на «призреваемых». По устройству дачи, и епархиальное начальство конечно даст надлежащее указание монастырскому начальству на этот случай. Постоянный надзор воспитателя не даст возможности ученикам подпасть вредному влиянию послушнической среды; пребывание же в обители, под осенением святого, будет благодетельно для детей. Но для самого благоустройства дачи будет ещё лучше, когда духовенство будет платить обители хотя бы ту самую сумму, какую оно расходовало бы на учеников, содержа их в училище за время вакационное, сделав подробную раскладку наперёд. Через это выше бы смотрели на учеников, и мысль, стеснительная и горькая, о «призреваемости» была бы оставлена навсегда...

Возможны, наконец, и такие случаи, когда детей-сирот, по примеру о. Ал. Колоколова, станут приглашать к себе отдельные благотворители. Но безусловно, такие предложения нужно деликатно отклонять. Отцов Алексеев немного, их единицы; а людей, желающих отличиться, множество. Отпуская детей к частному благотворителю, мы тем самым всецело отдали бы их на произвол этих благотворителей. Да, строго говоря, училищное начальство этого без съезда духовенства сделать и не имеет права. Духовенство вверяет нам своих детей, передавать попечение о них частному лицу и права мы не имеем без согласия духовенства. А духовенство никогда не согласится на эту передачу. Поэтому, самое лучшее – всем таким благотворителям давать такой безобидный ответ: спасибо за предложение, но воспользоваться им мы не можем. Духовенство нас не уполномочило передавать попечение о его сиротах частному лицу. Отсылать же за получением разрешения к местному Владыке – значит ставить Владыку в неловкое положение.

Но самое лучшее, когда только возможно, и где только есть подходящее местечко, – устраивать свою особую, самостоятельную, хотя и небольшую, дачу, где бы училищное начальство было никем и ничем не стесняемо в своих действиях и заботах по устройству быта сирот-учеников. И мы в дальнейшем будем иметь в виду преимущественно устройство и организацию своей особой дачи.

Архимандрит Никодим

(Продолжение следует).

Особенно много пришлось употребить усилий при упорядочении совершения таинства брака. Прежде всего скажу о вознаграждении за совершение этого таинства. Платилось 5 р. за обыск, деньгами, две ковриги хлеба, два места мяса и три бутылки водки. С первыми двумя приносами еще можно было мириться, последние же были прямо возмутительны, тем более, что низшие члены причта по получении их являлись к совершению таинства в непристойном виде.

На второй год приходит ко мне крестьянин из деревни Григоровки – Тихон Осипов, просит повенчать его сына и спрашивает – что возьму за свадьбу?

– Что платили до меня, то и мне заплати, – сказал я.

Отдает 5 руб.

– Теперь я к тебе обращусь, Тихон Осипов, с усердною просьбою.

– Что такое, батюшка? С радостью исполню вашу просьбу, если только смогу.

– Вполне можешь. Скажи мне, две ковриги хлеба, которые ты нам должен отдать, стоят рубля?

– Стоят.

– А два места мяса?

– За рубль не купишь, – отвечает.

– А три бутылки водки?

– Не меньше рубля. А к чему вы все это спрашиваете, батюшка?

– К тому, – отвечаю, – что хочу тебе предложить и просить: отдай нам за все это 3 р.

– Извольте.

Поблагодарив его от души за согласие, и получив от него 8 руб., я уже всем стал предлагать подобную замену – и к утешению своему ни от кого почти не встречал несогласия, так что через несколько лет о приносах забыли совершенно.

Всем известно, что никогда такого безобразного пьянства не бывает у крестьян, как при браках. Пьют до брака («пропои»), упиваются на свадьбе (гулянье свадебное), продолжают пьянствовать и после свадьбы («почестные»). Приезжают однажды венчаться. Входят в храм поручители, или дружки: один из них подходит ко мне с просьбою повенчать. Вижу – он порядочно уже подвыпил; платье в грязи; за поясом – с одной стороны заткнуты рукавички, с другой кнут.

– Куда ты, друг мой, пришел? – спрашиваю его.

– Куда? знамо, в церковь, – отвечает он, нисколько не смутившись.

– Да разве в церковь Господню в таком виде богобоязненный человек дозволит себе явиться? В церковь являются со страхом Божиим и благоговением, с верою, что в ней невидимо присутствует Бог, Которому со страхом и трепетом предстоят свв. ангелы на небесах. Ты же, несчастный, дерзнул явиться в это святилище Божие не только без всякого страха и благоговения, а даже в нетрезвом виде, весь в грязи, с заткнутыми за пояс рукавицами и кнутом! Такому человеку место не в храме, а на конной, на базаре, и поручителем можно быть не молодых, желающих вступить в брак, а продающихся лошадей.

– Э, батюшка, что вы все нас учите да уличаете всегда?

– На то и поставлен, друг мой, чтобы учить, а где нужно – и уличать вас.

– Прежние священники нас так не урезонивали и не укоряли.

– Вероятно, зная ваш строптивый нрав, они не надеялись, что вы со смирением и кротостью примите их вразумления; а может быть – опасались дерзости и оскорблений с вашей стороны, к чему, как я замечаю, вы очень склонны. Я же, что бы мне ни пришлось встретить, не перестану указывать вам на ваше неблагоповедение, которым вы скверните свои души, унижаете себя, и оскорбляете Господа Бога. Прошу тебя оставить меня, выйти из храма, и при совершении таинства не присутствовать. Не послушаешься меня, я венчать не буду. Если же и другие поручители окажутся такими же, как ты, то я совсем не стану венчать, пока не будут подысканы другие поручители.

Вижу – подошли двое из поезжан, взяли его и вывели из храма; затем подошли ко мне и начали просить о повенчании. Оказалось, что это тоже поручители, но непьющие.

– А третий поручитель где же? – спрашиваю их.

– Тоже, батюшка, выпимши.

– Найдите, – говорю, – двух взамен нетрезвых, тогда и буду венчать.

Нашли, и свадьба была повенчана.

Пошла, понятно, молва по приходу, что «поп – строгий». Я, не обращая ни на что внимания, не переставал преследовать свою цель, когда приходили до свадьбы с просьбою о повенчании, то ставил непременным условием повенчания – чтобы «со свадьбою» являлись к литургии, и чтобы поручители были или совсем непьющие, или же благоразумные, воздержные, и являлись к повенчанию в совершенно трезвом виде, в противном случае венчать не буду. Так и поступал, и приучил приезжать в трезвом виде.

Искреннее желание было и совсем вывести свадебный пьянственный разгул. Кроме безобразий и греха, он крайне разорителен для крестьянина. Имеет или не имеет достаток крестьянин, а непременно должен приобрести к свадьбе несколько вёдер вина, чтобы выполнить все укоренившиеся «запои», «пропои», и послесвадебные «почестования». По понятию крестьян, достоинство свадьбы в том и состоит, если вино будет литься рекою, и все в конце концов перепьются и передерутся.

– Хороша ли свадьба была? – спрашивал однажды почтенного непьющего крестьянина.

– Какое хороша! – отозвался, – никого не стошнило, и никто не подрался.

И для такого-то безобразного разгула свадебного, нередко крестьянин входит в большие долги и отдает сына года на два вперед в работники к тому, кто ссужает деньги, причем отдает, понятно, не за надлежащую цену. Печально это, а отстать крестьянин от унаследованных обычаев не соглашается.

Приходит раз один прихожанин с просьбою о повенчании сына, и спрашивает, что возьму за свадьбу?

– Что положено, – говорю, – 8 руб.

– Дорого, – говорит, – батюшка.

– Совершенно верно, – отвечаю, – дорого. И сам не знаю, за что беру, тем более, что обязан даром венчать. И тебя повенчаю даром, только сделай свадьбу так, как я тебе укажу.

– Как? – спрашивает.

Пусть жених и невеста придут с поручителями и родными в церковь к литургии. Хорошо бы сделали, если бы пред литургией исповедались, а за литургией приобщились св. Христовых Таин: тогда бы они, как истинные христиане, приступили к таинству брака, с полною надеждою получить благодать Св. Духа для жизни христианской, богоугодной, и благословенному рождению, и христианскому воспитанию детей. После литургии я их повенчаю; и пусть они идут или едут к тебе в дом. Ты же припаси, если уже совсем нельзя без вина обойтись, бутылки две; выпейте за обедом по рюмочке-другой с родными, – на том и покончите. И не убыточно, не разорительно, тихо, спокойно, благочестно, без греха, и потому, богоугодно пройдёт твоя свадьба. Глядя на тебя, может быть, найдётся и другой, который последует твоему примеру; и таким образом ты явишься виновником уничтожения в приходе пагубного пьянства, за что несомненно получишь от Христа Бога велию милость.

– О, нет! Как же можно так! Что будут говорить родные невесты? Что будет говорить мир? Засмеют все!

– Вот ты боишься мира, его греховного осуждения и осмеяния, а не боишься Господа Бога, Которого будешь оскорблять пьянством. Не боишься того, что за это безобразное пьянство Господь лишит и тебя, и молодых, своего благословения и тех благ, какие молитвами Церкви будут испрашиваться им во время венчания. Мы часто жалуемся на горькую, исполненную нужд и лишений жизнь; а кто виновник такой жизни, как не мы сами? Сами мы виноваты, что дети нас не почитают; потому что сами пьём и упиваемся, и детей своих приучаем к тому же; а пьянство до добра никогда не доведёт.

– Что делать, батюшка! – ответил крестьянин, – не нами заведено, не нами и кончится.

– И я тебе на это отвечу твоими же словами: не мною заведено брать с вас за свадьбу, не я видно и кончу это у вас. Повенчал бы с удовольствием сына твоего даром, да что скажет остальной причт, который тем только и живёт?

Думается, что если бы земские начальники, на обязанности которых лежит между прочим и поднятие нравственности народной, вошли в более тесное общение со священниками, и в согласии и единении с ними заботились о нравственности народной, то не так трудно было бы прекратить пьянственный разгул вообще и свадебный в частности²⁰⁸. Но едва ли кому-либо из них подобное и на ум приходило: да и едва ли они согласятся дать в этом деле какое-либо значение священнику. Одному же священнику настойчиво стремиться к искоренению всего этого, даже, пожалуй, не безопасно: сейчас породишь недовольство в приходе, и смотришь – на тебя поступило коллективное прошение к епархиальному начальству; назначается следствие – это величайшее зло в жизни священника, и чего доброго – окажешься по следствию притязательным, немиролюбивым, строптивым, неуживчивым, вымогателем, о чем тебе же, ревнителю нравственности и благосостояния народного, и пришлют указ с внушением, или и больше того. Примеры этому бывали.

Если мне и не удалось совершенно вывести пьянства во время свадеб, то к утешению своему заметил, что оно значительно сократилось и по количеству забираемого вина, – и по времени гулянья. Прежде к свадьбе бралось пять-шесть ведер, гуляли три, четыре дня; а потом слышу – начали брать по три, по два ведра, и того меньше, и гулянье оканчивалось на другой день. Может быть, такое изменение зависело и от объединения крестьян? Но от чего бы ни зависело это, а уменьшение разгула свадебного отрадно. И дай Бог нашему крестьянину отставать хотя понемногу от пьянства. Тогда только и может он улучшить свое благосостояние и возвыситься нравственно.

Заштатный священник П. Малинин

(Продолжение будет).

Некто И. П. С-ко обратился в Редакцию с просьбой дать на страницах журнала ответ на вопрос: почему на литургии преждеосвященных Даров, после великого входа, закрывается завеса царских врат лишь наполовину? «Не я один, – замечает вопрошающий, – интересуюсь подобным недоуменным вопросом, касательно закрытия царских дверей завесою, но и многие другие желают знать знаменование закрытия царских дверей завесою только лишь на половину, и разъяснение подобного недоуменного вопроса может служить во благо, к назиданию (Рим.15:2)».

Наиболее верное, и ближе всего подходящее к составу и порядку самой службы литургии преждеосвященных Даров решение данного вопроса, будет такое. На литургии преждеосвященных Даров, в отличие от литургии полной, после великого входа прямо следует приготовление верующих к достойному причащению св. Таин (на литургии полной этому предшествуют – приготовление верующих к достойному присутствованию при совершении евхаристии и самое совершение евхаристии). Отсюда естественно следует, что закрытие завесы по великом входе на литургии преждеосвященных Даров лишь наполовину, должно соответствовать закрытию и открытию её на литургии полной. На полной литургии, по перенесении св. Даров, до возгласа: «Святая святым», завеса царских врат то бывает закрыта (до возгласа: «Двери, двери, премудростию вонмем»), то открыта (до возгласа: «Святая святым»). На литургии же преждеосвященных Даров, – так как в её составе нет двух отмеченных выше частей литургии полной, – завеса по великом входе бывает наполовину закрыта, а наполовину открыта. Закрыта она бывает потому же, почему закрывается и на литургии полной по великом входе, а именно: великий вход изображает шествие Господа на вольное страдание и крестную смерть; затем, поставление честных Даров на престол и покрытие Их воздухом, знаменует снятие Господа со креста и положение Его во гроб, закрытие же при этом завесы знаменует, с одной стороны, то, что тайна спасения рода человеческого, совершенная крестной смертью Господа, сначала была сокровенна от многих веков и родов (Кол.1:26), а с другой – камень гроба и стражу, приставленную ко гробу. Открыта же должна быть завеса по великом входе на литургии преждеосвященных Даров потому же, почему она бывает открыта и на полной литургии, при ектении, возглашаемой пред пением: Отче наш и при самом пении молитвы Господней. Как на полной литургии, так и на литургии преждеосвященных Даров, в это время находятся на престоле Дары освященные, и верующие (при открытой завесе), созерцая жертву, принесенную за грехи мира, с дерзновением призывают небесного Бога Отца и глаголют: Отче наш… Кроме того, и диакон, стоящий пред царскими вратами, лишь при открытой завесе может видеть священника, чтобы вместе с ним поклониться трижды с произнесением: Боже, очисти мя грешного, и затем, видя священника, прикасающегося рукой к св. Агнцу, произнести: вонмем. По возгласе: Преждеосвященная святая святым закрывается вся завеса в знамении того же, для чего и на литургии полной: следующее за тем причащение священнослужителей в алтаре изображает тайную вечерю Спасителя с учениками, где, кроме них, никого не было.

В. С-ий

Сознать важность своего служения, проникнуться желанием с достоинством нести высокие свои обязанности, – словом, уяснить идеал своей деятельности, есть долг и обязанность каждого истинного и доброго пастыря. Если верховный Пастыреначальник Господь наш Иисус Христос «в горячей молитве, в спокойном сосредоточии, вдали от волнений людских, среди мрачных и пустынных гор»²⁰⁹, приготовлялся к великому Своему делу проповеди Евангелия Царствия Божия, и в сорокадневном одиночестве мысленно проходил его; то тем более пастырь словесных овец, который есть подражатель Его по слову: «образ дах вам, да, якоже Аз сотворих вам, и вы творите» (Ин.13:15), должен всецело проникнуться сознанием своей высокой миссии и апостольского служения, дабы, действуя в духе любви евангельской, кротости, и долготерпении, уловлять тех, «яже не суть от двора сего» (Ин.10:16). – Так велика миссия пастыря словесных овец, так высоко его звание, так велико и свято дело служения его! «Какая нужна любовь, какое самоотвержение, какое терпение, какая жизнь, какой добрый пример, – восклицает один из добрых пастырей века сего²¹⁰, – для того, чтобы «ходить достойно своего звания» (Еф.4:1) и на всемирном Христовом суде непостыдно сказать: «се аз и дети, яже ми дал есть Бог» (Евр.11:13). Потому, и важно, и ценно для пастыря сознание своего долга. Оно поставит его на высоту апостольского служения, соделает его деятельным пастырем среди своих словесных овец, и как яркая звезда на небе поведет его по истинному пути, показанному во св. Евангелии, усеяв его многочисленными трудами, неусыпным бодрствованием, любовью, самоотвержением и т. п. В самом деле, что воодушевляло великих светил Церкви приносить свои лучшие силы – и притом с величайшим самоотвержением – на алтарь христианского просвещения народной массы? Что подкрепляло многих просветителей народа, среди многих препятствий с энергией продолжать свое святое дело и обагрять его своею неповинною кровию? Что заставляло многих сынов Православной Церкви, среди искушений, нападений, лишений, и соблазнов высоко держать знамя своей чистой и святой веры, и безропотно переносить их? Что побуждало искренно верующих заботиться о распространении веры, добра и истины, и о вразумлении людей неверующих? – Без сомнения, сознание долга и любовь к делу. Без них и христианин – не искренний христианин, и пастырь – не истинный пастырь. Без них поле деятельности пастыря будет узкое, он невольно низойдёт на степень простого требоисправителя, и народ не увидит в нём той нравственной помощи и той силы духа, величием которого определяется достоинство пастырского служения, и обусловливается его влияния на пасомых. (Симб. еп. в., № 13).

Свящ. А. Лебедев

Костромская духовная консистория имела суждение по вопросу о записи в метрические книги восприемниками, отсутствовавших, при крещении младенца. Справка. В указе Св. Синода от 18 июня 1894 г. изъяснено: «Восприемник, как учит св. Грековосточная Церковь, нарицается отец по рождению Духом, и в силу сего значения, нарицаясь братом отцу и матери по плоти воспринятого им, состоит с ними во второй степени родства (см. Кормчей кн. часть II, гл. 50). 53 правилом 6-го Вселенского собора брак восприемника с матерью воспринятого не допускается; в случае же совершения оного, сочетавшиеся объявляются блудниками. Но, поскольку – по плоти ли то, или по духу – отец должен быть един; то на основании сего разумения, свв. отцы Церкви, постановив быть при крещении одному восприемнику и одной восприемнице, с подробностью определили отношения их как между собою, так и к родителям, и родственникам плотским, рождаемого крещением: но, чтобы при крещении могли участвовать два или более восприемника или восприемницы, о том, в преданном нам отцами Церкви учении, ничего не содержится, и нет ни малейшего указания, какое сии лица должны между собой иметь отношение. Почему, согласно с учением Церкви и в отвращение затруднений разбирательства духовного родства, происходящих от вкравшегося обычая приглашать к крещению не одного восприемника и одну восприемницу, а более, постановить следующее: при крещении одного лица быть одному восприемнику и одной восприемнице, и для того священникам, совершающим сие таинство, поставить в обязанность: 1) в случае многих лиц, приглашаемых к восприятию от купели, допускать к обрядовому действию одну, преимущественно для сего назначаемую родителями или родственниками крещаемого, пару, вспоминая оную и в молитвах; 2) действующую пару вносить и в метрические книги, отнюдь не записывая прочих; и 3) на сию токмо пару, как действительных восприемников, относить и родство духовное, как о том правилами церковными определено. С утверждения Его Преосвященства, приказали: О точном и неуклонном исполнении духовенством Костромской епархии циркулярного указа Святейшего Синода, от 13 июня 1834 г., напечатать в Костромских Епархиальных Ведомостях. Июля, 29 дня, 1903 года № 9629 (Костр. Епарх. вед. 1903 г., № 16).