Созер­ца­ние

***

Созерца́ние — 1) ощу­ще­ние бла­го­дат­ного Боже­ствен­ного при­сут­ствия, Боже­ствен­ной бли­зо­сти, дости­га­е­мое во время молит­вен­ного устрем­ле­ния к Богу; 2) зримое вос­при­я­тие Бога во время Его сверхъ­есте­ствен­ного Откро­ве­ния; 3) воз­вы­шен­ное, глу­бо­кое раз­мыш­ле­ние о Боге и Его Домо­стро­и­тель­стве, осу­ществ­ля­е­мое при содей­ствии Боже­ствен­ной бла­го­дати.

Созер­ца­нию пред­ше­ствует дела­ние.

***

В фило­со­фии Святых Отцов слово «созерца́ние» — θεωρία (феория) — имеет онто­ло­ги­че­ский и гно­сео­ло­ги­че­ский смысл. Оно озна­чает: молит­венно-бла­го­дат­ное сосре­до­то­че­ние души на надум­ных тайнах, кото­рыми изоби­лует не только Тро­и­че­ское Боже­ство, но и сама чело­ве­че­ская лич­ность, как и сущ­ность Богом создан­ной твари. В созер­ца­нии лич­ность подвиж­ника веры живет над чув­ствами, над кате­го­ри­ями вре­мени и про­стран­ства, ощу­щает живую близ­кую связь с горним миром и пита­ется откро­ве­ни­ями, в кото­рых нахо­дит то, чего «не видел … глаз, не слы­шало ухо, и не при­хо­дило то на сердце чело­веку» (1Кор. 2:9).
пре­по­доб­ный Иустин (Попо­вич)

Святой, сми­рен­но­муд­рый Исаак гово­рит, что виде­ние о Боге, т.е. достав­ля­е­мое уму Боже­ствен­ною бла­го­да­тию, не подобно тому виде­нию, кото­рое могут иметь все вообще чело­веки, есте­ственно. Послед­него рода виде­ние может со спра­вед­ли­во­стию быть названо и созер­ца­нием, и раз­мыш­ле­нием, и меч­та­нием или фан­та­зиею. Оно вполне зави­сит от про­из­вола чело­ве­че­ского. Его часто назы­вают вдох­но­ве­нием, но оно в таких слу­чаях есть не что иное, как раз­го­ря­че­ние. Из него напи­саны Ода Бог, Гимн Богу, раз­лич­ные пре­ло­же­ния псал­мов и другие такого рода сочи­не­ния сти­хами и прозою. Виде­ние, достав­ля­е­мое бла­го­да­тию, отнюдь не есть про­из­воль­ное созер­ца­ние, отнюдь не есть созер­ца­ние: это в точном смысла виде­ние, подоб­ное виде­нию чув­ствен­ных очей, кото­рые видят не вслед­ствие про­из­вола чело­ве­че­ского, но вслед­ствие своего есте­ствен­ного устрой­ства, неза­ви­симо от воли чело­ве­че­ской. Так и ум, про­зрев от осе­не­ния его Боже­ствен­ною бла­го­да­тию, начи­нает вне­запно смот­реть духовно на пред­меты отвле­чен­ные и чув­ствен­ные, соот­вет­ственно про­из­ве­ден­ному в нем изме­не­нию и даро­вав­шейся неожи­данно, доселе неиз­вест­ной ему, спо­соб­но­сти, неза­ви­симо от своего про­из­во­ле­ния.
свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов)«Отеч­ник».

***

Созер­ца­ние и дея­тель­ность

мит­ро­по­лит Сурож­ский Анто­ний

…Слово “созер­ца­ние” в стро­гом, аске­ти­че­ски-мисти­че­ском сло­варе отно­сится к созер­ца­нию чело­ве­ком Самого Бога; “феория” по-гре­че­ски – это именно созер­ца­ние Бога. В рас­ши­рен­ном смысле, однако, можно думать о созер­ца­нии как виде­нии и Бога, и Его путей, и ста­нов­ле­ния Его твари. Скажем, мит­ро­по­лит Фила­рет Мос­ков­ский в одной из своих про­по­ве­дей на Рож­де­ство гово­рит, что тот, у кого сердце чистое, глядя на мир, видит почи­ва­ю­щую на нем бла­го­дать Божию, видит как бы сияние бла­го­дати; тот мир, кото­рый мы видим туск­лым, потух­шим, осквер­нен­ным, может быть путем к созер­ца­нию через тварь при­сут­ствия Божия. Это не чистое созер­ца­ние Боже­ствен­ной при­роды, сущ­но­сти, но это виде­ние Бога, потому что сияет в твари – именно бла­го­дать, Он; и поэтому я буду упо­треб­лять слово “созер­ца­ние” в таком рас­ши­рен­ном смысле. Созер­ца­ние пред­по­ла­гает опре­де­лен­ное рас­по­ло­же­ние духа, оно пред­по­ла­гает спо­соб­ность слу­шать и спо­соб­ность видеть; поэтому оно тре­бует от нас уста­новки на то, что когда я слушаю, я хочу слы­шать, и когда я смотрю, я хочу видеть. Это кажется очень плос­ким заме­ча­нием. На самом деле это очень редкое состо­я­ние: мы не смот­рим с целью видеть, и мы не слу­шаем с целью слы­шать. Мы видим очер­та­ния – и ни на чем не оста­нав­ли­ва­емся; мы слу­шаем слова – и за сло­вами не улав­ли­ваем глубин чувств или мыслей. Вы, навер­ное, заме­чали: бывает так, что вы устали и вам не хочется ввяз­нуть в чью-нибудь жизнь. Встре­ча­ете вы кого-нибудь, спра­ши­ва­ете: “Ну как сего­дня?” И тот потух­шим голо­сом, с мерт­вым выра­же­нием лица вам гово­рит: “Все хорошо”. И вы не отзы­ва­е­тесь; его слов доста­точно, их-то вы и ждали, он вас осво­бо­дил от необ­хо­ди­мо­сти взять его тяготу на себя, вы сво­бодны… Если бы мы были честны, то ска­зали бы: “Неправда; у тебя взор потух, голос мерт­вый, по всему я вижу, что совсем не ладно. То ли страх в глазах, то ли еще что-то”. Мы могли бы открыть в нем целую жизнь, но часто не делаем этого, потому что уви­деть – значит взять на себя соли­дар­ность, ответ­ствен­ность; так войти в жизнь дру­гого чело­века, как запо­ве­дует апо­стол Павел: Друг друга тяготы носите (Гал. 6:2). То же самое можно гово­рить о том, что мы видим и слышим, во всех отно­ше­ниях. И поэтому вос­пи­та­ние в себе спо­соб­но­сти видеть и слы­шать начи­на­ется не тем, чтобы открыть глаза и уши; оно начи­на­ется в момент, когда мы решаем доброй сове­стью отно­ситься к ближ­нему и к Богу – Он тоже нам ближ­ний. Слу­шать, смот­реть, мол­чать; всмат­ри­ваться, пока мы не увидим, вслу­ши­ваться, пока мы не услы­шим; не ухо­дить никуда от встав­шего перед нами вопроса: что в этом чело­веке, что в этом Боге, что в этом слове, что в этом дей­ствии?

Знаете, есть люди, кото­рые любят при­роду, зверей. Они выхо­дят рано утром, чтобы уло­вить первые дви­же­ния про­сы­па­ю­ще­гося леса или поля. Если вы хотите что-то уло­вить, вы должны встать раньше, чем другие звери, пойти так, чтобы весь лес не проснулся от ваших легких шагов, сесть где-нибудь, чтобы быть как можно более неза­мет­ным, и в себе сов­ме­стить как бы пара­док­саль­ные состо­я­ния: с одной сто­роны, такой живо­сти духа, такого вни­ма­ния, чтобы ничто не могло избе­жать вашего взора или слуха, но с другой сто­роны, такой гиб­ко­сти, чут­ко­сти, чтобы все отзы­ва­лось в вас. Это пара­док­сально в том смысле, что это не пас­сив­ность и не актив­ность. Это не пас­сив­ность, потому что, если мы пас­сивны, на нас как бы нала­гают печать, кото­рую мы заме­чаем только тогда, когда она уже глу­боко вре­за­лась; а актив­ность – это такое состо­я­ние, когда мы идем навстречу собы­тию. Но навстречу неиз­вест­ному собы­тию нельзя пойти, вы не можете пойти навстречу неопре­де­лен­ному звуку, кото­рый придет неве­домо откуда. Епи­скоп Феофан Затвор­ник это выра­жал иначе; он гово­рил, что для духов­ной жизни чело­век должен быть как натя­ну­тая струнка, но не пере­тя­ну­тая, потому что если попро­бо­вать пере­тя­ну­тую струнку тро­нуть паль­цем, она лопнет: разо­рвется и засто­нет. А если она будет не натя­нута, она нико­гда не даст чистого звука: она будет висеть, шуметь, гудеть, но не зву­чать. И вот это – состо­я­ние как бы пред­ва­ри­тель­ное к созер­ца­нию: чтобы любое при­кос­но­ве­ние к нам было вос­при­нято и вызвало ясный, чистый ответ внутри нас. В молит­вен­ном порядке – это мол­ча­ние, в порядке дей­ствия – это спо­соб­ность вгля­ды­ваться и пони­мать.

Как я уже сказал, строго говоря, созер­ца­ние отно­сится к Богу и имеет место при углуб­лен­ной молитве, когда Гос­подь его дает, в тех состо­я­ниях, когда чело­век вдруг чув­ствует Божие при­сут­ствие с такой силой, что все осталь­ное уходит из его созна­ния. Я могу вам дать пример из наших дней. В 1938 году на Афоне умер старый рус­ский монах Силуан. О нем напи­сана книга на рус­ском языке, кото­рую, веро­ятно, неко­то­рые из вас знают. Он писал довольно много писем нам в Париж. В одном из этих писем (не помню, попало оно в книгу или нет) рас­сказ идет так. Силуан и неко­то­рые другие стар­шие монахи, кото­рым был пору­чен надзор над мона­стыр­скими рабо­чими, сидят за столом, и один из мона­хов ему гово­рит: Слушай, отец Силуан, что ты дела­ешь со своими работ­ни­ками? Мы за своими смот­рим все время, и они все делают, как могут, чтобы отлы­ни­вать от работы. Ты же нико­гда за ними не смот­ришь, а они все тебе выпол­няют… И его ответ был таков: Я ничего не делаю. Я при­хожу утром, встре­чаю этих работ­ни­ков, и мне дела­ется их так жалко: это же рус­ские мужички, рус­ские ребята девят­на­дцати, два­дцати, два­дцати одного года, кото­рые оста­вили свои деревни, поки­нули родные поля, родные леса; больше того: мате­рей, отцов, моло­дых жен, ново­рож­ден­ных детей, – и пришли на Афон рабо­тать, потому что слиш­ком бедно было дома, и какие-то гроши зара­ба­ты­вают с тем, чтобы через год или два вер­нуться к себе… Мне их жалко, – про­дол­жает Силуан, – и каж­дому я говорю какое-нибудь слово, чтобы у него на душе тепло стало. Каж­дому раздаю работу, кото­рую, думаю, он может выпол­нить. А потом ухожу к себе в келью, и пока они будут рабо­тать, я о них молюсь… Дальше он рас­ска­зы­вает о том, как он молится. Он гово­рит: я ста­нов­люсь и начи­наю просто перед Богом пла­каться о каждом из них. Я говорю: Гос­поди! Посмотри на Нико­лая. Ему всего-то два­дцать лет. Как тоск­ливо ему здесь, при­шельцу из север­ной России! В деревне он оста­вил моло­дую жену и годо­ва­лого ребенка. Как ему должно быть страшно за них: мало ли что может слу­читься; а он же негра­мот­ный, и жена негра­мот­ная, и год он о них ничего не будет знать, и что он еще встре­тит, когда вер­нется… И так, – гово­рит, – я Богу рас­ска­зы­ваю о Нико­лае, о его жене, о их мла­денце, о деревне, о его стра­хах; и по мере того, как я молюсь, я начи­наю ощу­щать бли­зость Божию. Это созна­ние, это чув­ство бли­зо­сти Божией так нарас­тает, что в какой-то момент оно захле­сты­вает все, как волна, и я уже не могу и вспом­нить ни Нико­лая, ни его жену, ни деревню, ни ребенка – ничего, и меня куда-то уносит, как пото­ком, в глу­бины Божии. И когда я дохожу до какого-то места в этих глу­би­нах Божиих, я встре­чаю Боже­ствен­ную любовь и в ней – Нико­лая, его жену, ребенка, деревню, родных, все их стра­да­ния; и уже Боже­ствен­ная любовь меня воз­вра­щает на землю и застав­ляет меня молиться. И снова нарас­тает чув­ство Бога, и снова я отры­ва­юсь от земли, и снова уно­шусь в глу­бины, где снова нахожу тех же людей, ради кото­рых Сын Божий стал сыном чело­ве­че­ским…

Здесь созер­ца­тель­ная молитва начи­на­ется с чего-то очень про­стого: с жало­сти, с состра­да­ния кон­крет­ному чело­веку; это не некое Боже­ствен­ное откро­ве­ние о чем-то, это – Нико­лай, его моло­дая жена, – и вот нарас­тает такое чув­ство. Но оно дается подви­гом молитвы, дается чисто­той сердца, дается всем содер­жа­нием хри­сти­ан­ской жизни.

Кроме того, есть другие как бы под­ходы к этому. Другой, не непо­сред­ствен­ный подход к Живому Богу – это подход к живому слову Божию, к Свя­щен­ному Писа­нию; при усло­вии, что мы его будем читать дей­стви­тельно, как мы читаем живое слово, когда полу­чаем письмо от чело­века, кото­рого мы глу­боко любим, каждое слово кото­рого для нас зна­чи­тельно, важно, каждое слово кото­рого мы будем потом носить в сердце, как песнь. Мы не раз­би­раем это письмо по словам да по слогам, мы не отме­чаем, что здесь неясно напи­сана буква, а здесь должна быть запя­тая, а тут ошибка в пра­во­пи­са­нии. Мы слу­шаем, читаем это письмо, и слышим всю живую чело­ве­че­скую душу. Каждое слово бедно по срав­не­нию с тем, что оно может нам дать. Это не озна­чает, что мы читаем между стро­ками; это дру­гого рода упраж­не­ние. Потому что между стро­ками можно вычи­тать то, чего чело­век в строку нико­гда не клал; а мы читаем с таким откры­тым серд­цем, с такой лаской, с такой любо­вью, что ска­зан­ные слова звучат по-иному, причем звучат-то они, только если мы любим. Если любви нет, мы их читаем с иным уда­ре­нием. Помню чело­века, кото­рый полу­чил теле­грамму от сына и пришел в уныние. Пока­зы­вает жене: Смотри, три недели отсут­ство­вал, ни слова не писал, а теперь при­слал теле­грамму: “Папаша! Пришли мне денег!” Мать посмот­рела, гово­рит: Да нет, ты не так прочел; он пишет: “Папаша, пришли мне денег…”<На бумаге невоз­можно пере­дать инто­на­ции: сухую в первом чтении и нежную во втором (Примеч. ред.)>

Мы можем так же без­дарно или чутко читать Свя­щен­ное Писа­ние. Можно его раз­би­рать, а можно его вос­при­нять. И вот нам надо учиться читать; надо читать, созна­вая, что Сам Бог к нам обра­ща­ется с этим пись­мом. Что Он гово­рит мне в этом письме – моей душе, моему сердцу, моему созна­нию? К чему Он меня зовет? Причем не так: Вот, выде­ляю запо­веди и буду выпол­нять, при­ни­маю к све­де­нию и испол­не­нию, – так мы не читаем письма от люби­мых нами людей; а читать, как письмо, где дышит чело­ве­че­ская жизнь, кото­рую мы всю при­ни­маем и на кото­рую отзы­ва­емся душой, телом – всем.

И еще нам нужно научиться созер­ца­тельно, то есть именно вдум­чиво, вни­ма­тельно при­слу­ши­ва­ясь, при­гля­ды­ва­ясь, отно­ситься к жизни. Часто жизнь нам пред­став­ля­ется, как неза­кон­чен­ная ткань, и мы смот­рим на нее с изнанки, словно мышка, кото­рая бежит, смот­рит наверх и видит: натя­нута ткань и какая-то неле­пость; рисунка нет, все какие-то нитки висят в бес­по­рядке. Мы порой смот­рим на жизнь так, и она нам кажется бес­смыс­лен­ной; мы с изнанки на нее глядим: нет узора, нет цели, нет дви­же­ния, только какие-то моно­тон­ные линии, кото­рые пре­ры­ва­ются узлами, откуда висят неот­ре­зан­ные нитки. Это мы делаем просто потому, что жизнь видим на разных уров­нях. Есть Божий уро­вень, есть очень про­стой чело­ве­че­ский уро­вень, и есть какой-то сред­ний уро­вень, скажем, газет­ный. Жизнь по газете – это выборка из всего, что может пора­зить чело­века. Если взять газету и посмот­реть, на что похож сего­дняш­ний день в мире, то он состоит из кон­флик­тов раз­ного рода. Личных кон­флик­тов (украл, убил), обще­ствен­ных кон­флик­тов, воен­ных кон­флик­тов, кон­флик­тов при­роды (зем­ле­тря­се­ние, пожар и т.д.). И все кон­фликты, – и без вся­кого раз­ре­ше­ния. Это в каком-то смысле виде­ние ткани со сто­роны мыши. Это виде­ние, кото­рое недо­ста­точно боль­шое и недо­ста­точно малень­кое. Оно недо­ста­точно боль­шое, потому что нет ключа, кото­рый давал бы, ука­зы­вал бы пер­спек­тиву и про­пор­цию вещей; все равно важно, лишь бы было довольно жутко или пора­жало; и недо­ста­точно мелко, потому что это больше чело­ве­че­ского раз­мера, но не на чело­ве­че­ский мас­штаб.

Есть другой подход; Библия, Свя­щен­ное Писа­ние – это виде­ние той же исто­рии чело­ве­че­ства, но с совер­шенно стран­ной точки зрения: с Божией. Вот чита­ете Свя­щен­ное Писа­ние. Царь такой-то правил сорок шесть лет. “А! – думает исто­рик, – ну, тут-то можно что-нибудь узнать, сорок шесть лет правил – что-нибудь да слу­чи­лось”. Библия нам гово­рит: в его время стали стро­ить капища на вер­хуш­ках гор, и напали на Изра­иль соседи. И добрый исто­рик пожи­мает пле­чами: какой инте­рес в том, что стро­или капища на вер­хуш­ках гор? Неужели сорок шесть лет цар­ство­ва­ния сво­ди­лись к тому, что это слу­чи­лось? – Именно, сво­дится к тому, ибо вся сущ­ность его цар­ство­ва­ния в том, что при нем люди отвер­ну­лись от Бога и начали стро­ить капища. А все осталь­ное – совер­шенно без­раз­лично, потому что ничего не оста­лось ни от царя, ни от его народа, ни от его горо­дов, ни от того, что было создано руками чело­ве­че­скими. Бог посмот­рел – и это дей­стви­тельно ужасно в каком-то отно­ше­нии: сорок шесть лет жизни – просто пустота. Лишь эти капища нам гово­рят: вот измен­ник; отвер­нулся – и погиб. Тут совсем другое виде­ние исто­рии, про­ро­че­ское, свя­щен­ное виде­ние исто­рии. И в этом отно­ше­нии Библия не может заме­нить учеб­ник исто­рии, но она колос­сально инте­ресна, потому что если взять парал­лельно это цар­ство­ва­ние в учеб­нике исто­рии и по Библии, вы видите: суд чело­ве­че­ский – и суд Божий, мас­штаб чело­ве­че­ский – и Божий мас­штаб; что важно – что неважно, что зна­чи­тельно – что незна­чи­тельно. И это иногда застав­ляет оста­но­виться и крепко заду­маться; потому что если вместо того, чтобы ска­зать “царь такой-то”, вы ска­жете: “Иван прожил шесть лет, и все что в его жизни имеет какое-то зна­че­ние, это то, что он построил капище где-то у себя в душе”, – это совер­шенно другое дело. Создал себе идола: сводка целой чело­ве­че­ской жизни.

Есть и еще один мас­штаб, кото­рый нам очень хорошо изве­стен, но на кото­рый мы не обра­щаем доста­точно вни­ма­ния. Как бы мы ни смот­рели на исто­рию, в самой широ­кой пер­спек­тиве или в сред­ней мышино ‑газет­ной пер­спек­тиве, есть еще более мелкая пер­спек­тива, где вещи снова дела­ются реаль­ными. Мне вспо­ми­на­ется эпизод из времен войны. Ну, кто-то в нас стре­лял, и мы как можно площе лежали – это есте­ствен­ное дело. Сна­чала было непри­ятно, что стре­ляют, но нельзя посто­янно напря­гаться, посте­пенно само напря­же­ние застав­ляет рас­сла­биться. Я лежал на животе, был месяц май, стре­ляли над голо­вой, я делался как можно более плос­ким и смот­рел перед собой на един­ствен­ное, что было: трава была. И вдруг меня пора­зило: какая сочная, зеле­ная трава, и два мура­вья ползли в ней, тащили какое-то зер­нышко. И я загля­делся; и вот на этом уровне вдруг, ока­зы­ва­ется, есть жизнь, нор­маль­ная, цель­ная жизнь. Для мура­вьев не было ни пуле­ме­тов, ни стрельбы, ни войны, ни немцев – ничего; была кру­пица чего-то, что состав­ляло всю жизнь этих двух мура­вьев и их семейств. И вот если бы мы умели быть более вни­ма­тель­ными, то заме­тили бы, что при самых тяже­лых обсто­я­тель­ствах можно сойти на уро­вень – даже не мыши, а мура­вья, посмот­реть и уви­деть, что жизнь все равно есть. Да, все труд­но­сти есть, но я дышу, я живу, и тысячи вещей про­ис­хо­дят, кото­рые как бы вне дося­га­е­мо­сти сред­него уровня жизни. Такое виде­ние исто­рии или моей личной жизни, или семей­ной, или кол­лек­тив­ной жизни на уровне Божием, либо наобо­рот, на таком про­стом, скром­ном, чело­ве­че­ском уровне, куда не дости­гает многое, – это тоже начало созер­ца­тель­ного настро­е­ния; потому что это застав­ляет нас ото­рваться (или пред­по­ла­гает, что мы ото­рва­лись) от напря­же­ния и от суеты, от взвол­но­ван­но­сти, от того, что вся про­блема сво­дится ко мне: я – в центре. Вокруг целый мир, бес­ко­нечно рас­ши­ря­ю­ща­яся все­лен­ная, а я в центре – кру­пица, малю­сень­кая кру­пица, но все-таки центр. В момент, когда мы ото­рва­лись, мы можем смот­реть и видеть сна­чала мура­вьев и мураву, а потом можно уви­деть, что все-таки и небо есть, и не все время стре­ляют, и стре­ляли-то пол­часа – и не попали; масса вещей вдруг, ока­зы­ва­ется, есть, живых, про­стых, – потому что мы не каждую минуту уми­раем. И вот в этой созер­ца­тель­ной настро­ен­но­сти слу­ша­ния, виде­ния, чув­ство­ва­ния себя, вдум­чи­во­сти все сво­дится к тому, чтобы научиться смот­реть на ткань жизни, всмат­ри­ваться в жизнь: свою, чужую, нашу кол­лек­тив­ную. И учиться дей­ство­вать только вовремя.

Это я опять-таки поясню обра­зом. Вы, навер­ное, и участ­во­вали, и видели хоро­воды. Опоз­дав, юноша, девушка не кида­ются в хоро­вод; если сразу кинется – раз­ле­тится все, разо­бьется ритм, пре­кра­тится дви­же­ние. Опоз­дав­ший оста­нав­ли­ва­ется, слу­шает пение; потом начи­нает дви­гаться в гар­мо­нии с пением и с дви­же­нием; и при­хо­дит момент, когда весь ритм, вся песнь хоро­вода так вошла в чело­века, что он может вклю­читься в хоро­вод – и хоро­вод не дрог­нет; он просто влился, и хоро­вод идет дальше. Вот так мы должны научиться гля­деть на жизнь – свою, чужую, нашу: через Свя­щен­ное Писа­ние, через такое глу­бо­кое сочув­ствие, состра­да­ние или сора­до­ва­ние с дру­гими, чтобы можно было всту­пить, не сорвав этого танца, хоро­вод­ного танца.

Послед­нее, что я хочу ска­зать, – о важной роли поня­тия новизны. Раз­ница между чело­ве­че­ской муд­ро­стью, кото­рая нас учит или застав­ляет дей­ство­вать по тра­фа­рету, и Боже­ствен­ной муд­ро­стью заклю­ча­ется в том, что чело­ве­че­ская муд­рость всегда осно­вана на опыте про­шлого – моего или кол­лек­тив­ного: это может быть малень­кий опыт, несколько десят­ков лет жизни; это может быть все­че­ло­ве­че­ский кол­лек­тив­ный опыт, но все равно чело­ве­че­ская муд­рость осно­вы­ва­ется на том, чему меня про­шлое научило: если посту­пить так, то “полу­ча­ется”, “выйдет”, пра­вильно выйдет. Боже­ствен­ная муд­рость совер­шенно иная. При­чин­ность, при­чина – почему Бог дей­ствует именно так – не коре­нится где-то в про­шлом, а лежит впе­реди. Бог дей­ствует не потому что, а ради чего-то. Возь­мите, напри­мер, самое рази­тель­ное, типич­ное дей­ствие Божие – Вопло­ще­ние. Чело­век создал земной ад. Бог не стал изнутри этого ада его как-то выправ­лять, чтобы хоть что-нибудь полу­чи­лось. Да, Он и это сделал: Он дал запо­веди, ука­за­ния, настав­ле­ния, про­ро­ков и т.д., но это ад не изме­нило; он лишь стал, может быть, немного менее гнус­ным. Если взять линию основ­ных запо­ве­дей Божиих, в начале книги Бытия Ламех гово­рит: за каждую рану все­меро отомщу, за каждое оскорб­ле­ние семе­рых убью (Быт. 4:24). Синай гово­рит: око за око, зуб за зуб (Лев. 24:20). (Это не значит: бей; это значит: не бей больше, чем сам полу­чил.) А Хри­стос, как бы в про­ти­во­вес древ­нему Ламеху, гово­рит: семь­де­сят раз сед­ме­ри­цей прощай. Вот такой путь от зве­ри­ной чело­ве­че­ской мести к спра­вед­ли­во­сти, причем жесто­кой чело­ве­че­ской спра­вед­ли­во­сти – и дальше, к Хри­стову закону; и это, конечно, входит в Божий план.

Но Вопло­ще­ние – это что-то новое. Бог при­ни­мает все, что слу­чи­лось с нами, и это – нераз­ре­ши­мая про­блема. Нельзя создать из падших людей обще­ство спа­сен­ных людей: они должны спа­стись, и тогда будет обще­ство спа­сен­ных. И вот Хри­стос всту­пает в мир. Бог дела­ется чело­ве­ком – и все, к чему Он при­об­щился, Он спас и обо­го­тво­рил. И при­чина, почему Он стал чело­ве­ком, не только к том, что чело­век пал, а в Вос­кре­се­нии, Воз­не­се­нии, в нашем послед­нем при­зва­нии быть при­част­ни­ками Боже­ствен­ной при­роды (2Пет. 1:4), телом Хри­сто­вым, храмом Свя­того Духа. В этом отно­ше­нии всякое дей­ствие хри­сти­а­нина эсха­то­ло­гично, то есть направ­лено на послед­нее свер­ше­ние исто­рии, на Цар­ство Божие уже осу­ществ­лен­ное. И потому в дей­ствиях Божиих и в дей­ствиях святых есть часто непред­ска­зу­е­мость и нело­гич­ность. С точки зрения разума, с точки зрения чело­ве­че­ской, надо было сде­лать то-то или то-то. Святой, под Божиим руко­вод­ством, посту­пает нелепо, бес­смыс­ленно, вне кон­тек­ста; он вносит в какую-то ситу­а­цию нечто совер­шенно новое и часто как будто не отно­ся­ще­еся к делу, но то, что делает старое поло­же­ние совер­шенно иным и новым. Вот где, мне кажется, свя­зы­ва­ется этот момент хри­сти­ан­ского дела­ния и хри­сти­ан­ского созер­ца­ния.

из беседы в Москве (1971). Опуб­ли­ко­вано в жур­нале Искус­ство кино. 1994. № 5.

***

См. БОГО­ВИ­ДЕ­НИЕ, БОГО­ОБ­ЩЕ­НИЕ, БОГО­ПО­ЗНА­НИЕ

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки