Cвященноисповедник Афанасий (Сахаров): когда время не имеет значения

Служ­бу Всем свя­тым в зем­ле Рус­ской про­си­яв­шим со­ста­вил свя­щен­но­ис­по­вед­ник Афа­на­сий (Са­ха­ров), епи­скоп Ков­ров­ский. Его соб­ствен­ная жизнь – тюрь­мы, ссыл­ки, уход в ка­та­ком­бы и вос­со­еди­не­ние с Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хи­ей в 1945 го­ду, – при­мер то­го, ка­ки­ми слож­ны­ми пу­тя­ми Бог ве­дет че­ло­ве­ка к свя­то­сти.

По­чти совре­мен­ни­ки

На­ча­ло об­ще­цер­ков­но­го по­чи­та­ния но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских да­ло нам со­вер­шен­но уни­каль­ный опыт по­сти­же­ния свя­то­сти. Еще со­всем недав­но на­шу жизнь от­де­ля­ли от зем­ной жиз­ни свя­тых мно­гие сто­ле­тия. Эта вре­мен­ная ди­стан­ция ли­ша­ла нас воз­мож­но­сти, чи­тая о ран­не­хри­сти­ан­ских му­че­ни­ках, при­ме­рять их по­дви­ги на се­бя. В жи­тий­ных текстах мы ис­ка­ли мо­раль­ный урок, на­сла­жда­лись изыс­кан­но­стью сти­ля ви­зан­тий­ских агио­гра­фов, вы­чи­ты­ва­ли ис­то­ри­че­ские по­дроб­но­сти.

Мы не мог­ли лишь од­но­го: пред­ста­вить тот страх и ту боль, ко­то­рую жи­вой че­ло­век чув­ство­вал, ока­зав­шись на арене сре­ди ди­ких зве­рей.

Чи­тать жи­тие как за­пись оче­вид­ца лю­ди ра­зу­чи­лись дав­но, не од­но сто­ле­тие на­зад. Не слу­чай­но ис­то­ри­ки ли­те­ра­ту­ры пи­са­ли о прин­ци­пи­аль­ной аб­стракт­но­сти жи­тий, от­ка­зе их ав­то­ров от кон­крет­ных ис­то­ри­че­ских де­та­лей.

В свое вре­мя Д. С. Ли­ха­чев ука­зы­вал на то, что ав­то­ры жи­тий рус­ских свя­тых, по­вест­вуя о вполне кон­крет­ных со­бы­ти­ях, стре­ми­лись го­во­рить опи­са­тель­но, не при­бе­гая к совре­мен­ной им по­ли­ти­че­ской тер­ми­но­ло­гии. Вме­сто «по­сад­ник» го­во­рит­ся «вель­мо­жа некий», «ста­рей­ши­на»; вме­сто «князь» — «вла­сти­тель той зем­ли». Из жи­тий из­го­ня­лись име­на эпи­зо­ди­че­ских пер­со­на­жей, за­ме­ня­ясь на опи­са­тель­ное «муж един», «некая де­ва» и т. д. В прак­ти­ке Рус­ской Церк­ви ка­но­ни­за­ция осу­ществ­ля­лась по про­ше­ствии зна­чи­тель­но­го вре­ме­ни.

Ка­но­ни­за­ция но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков сде­ла­ла невоз­мож­ным уход от ис­то­ри­че­ской кон­кре­ти­ки. Но­во­про­слав­лен­ные свя­тые яв­ля­ют­ся для нас по­чти что совре­мен­ни­ка­ми. Они ро­вес­ни­ки на­ших ба­бу­шек или пра­ба­бу­шек, а зна­чит, их жизнь при­над­ле­жит к то­му вре­ме­ни, о ко­то­ром мы зна­ем не толь­ко из книг, но и из рас­ска­зов стар­ших.

В этих жи­ти­ях аб­стракт­ный «вла­сти­тель гра­ду» по­явить­ся не мо­жет. Не мо­жет хо­тя бы по­то­му, что порт­ре­ты этих вла­сти­те­лей ви­се­ли в шко­ле, где учи­лись на­ши ро­ди­те­ли. И де­ти в крас­ных гал­сту­ках, по­том­ка­ми ко­то­рых яв­ля­ем­ся мы с ва­ми, вру­ча­ли этим вла­сти­те­лям цве­ты в го­дов­щи­ны ре­во­лю­ции.

Неза­ме­чен­ная ре­во­лю­ция

От­ли­чие под­хо­да ис­то­ри­ка от под­хо­да со­ста­ви­те­ля жи­тия, агио­гра­фа, об­ще­из­вест­но. Ис­то­рик за­ни­ма­ет­ся опи­са­ни­ем жиз­ни, био­гра­фи­ей, а агио­граф — агио­гра­фи­ей, то есть опи­са­ни­ем свя­то­сти. Неболь­шая ди­стан­ция, от­де­ля­ю­щая на­ше вре­мя от вре­ме­ни но­во­му­че­ни­ков, да­ет воз­мож­ность уви­деть, чем од­но от­ли­ча­ет­ся от дру­го­го.

Се­ре­жа Са­ха­ров ро­дил­ся в се­мье с тра­ди­ци­он­ным про­вин­ци­аль­ным укла­дом. Ре­бе­нок охот­но хо­дил в храм и очень лю­бил тор­же­ствен­ное ар­хи­ерей­ское бо­го­слу­же­ние, а до­ма иг­рал «в цер­ковь», со­ору­жая из ма­те­рин­ско­го плат­ка что-то вро­де ар­хи­ерей­ско­го об­ла­че­ния и изо­бра­жая служ­бу: ка­дил, бла­го­слов­лял и т. д.

И уже в юно­сти про­яви­лась спо­соб­ность об­хо­дить, а быть мо­жет, и не за­ме­чать со­блаз­нов вре­ме­ни. Очень по­ка­за­тель­ны­ми в этом от­но­ше­нии яв­ля­ют­ся го­ды его уче­бы во Вла­ди­мир­ской се­ми­на­рии. О сво­ей се­ми­нар­ской жиз­ни свя­ти­тель вспо­ми­нал очень теп­ло. Од­на­ко се­ми­нар­ский быт тех лет, как его ре­кон­стру­и­ро­вал бы ис­то­рик, вы­гля­дит от­нюдь не идил­лич­но.

О Вла­ди­мир­ской се­ми­на­рии со­хра­ни­лись вос­по­ми­на­ния мит­ро­по­ли­та Ев­ло­гия (Ге­ор­ги­ев­ско­го), ко­то­рый слу­жил в ней ин­спек­то­ром в 1895-1897 го­дах. «Я от­ни­мал вод­ку у се­ми­на­ри­стов и стро­го им вы­го­ва­ри­вал, но без оглас­ки. Ко­гда в епар­хи­аль­ном об­ще­жи­тии сто­ро­жа, пе­ре­дви­гая сто­лы, об­на­ру­жи­ли под­де­лан­ную сни­зу пол­ку (от­ту­да вы­ва­ли­лась охап­ка за­пре­щен­ных книг), я де­ло рас­сле­до­вал в част­ном по­ряд­ке. Бы­ва­ло, ве­че­ром об­хо­дишь в туф­лях дор­ту­а­ры и вдруг слы­шишь: «Ах, ес­ли бы я те­бе ту­за под­су­нул!» Яв­но се­ми­на­ри­сты по­ти­хонь­ку иг­ра­ют в кар­ты. А я оклик­ну их: «Да, да, хо­ро­ший ход!» Смя­те­ние».

В 1903 го­ду, то есть в то вре­мя, ко­гда там учил­ся бу­ду­щий свя­ти­тель, в се­ми­на­рии бы­ла со­зда­на под­поль­ная ячей­ка Со­ци­ал-де­мо­кра­ти­че­ской пар­тии, рас­пав­ша­я­ся по­сле то­го, как один из ее ор­га­ни­за­то­ров по­гиб при неосто­рож­ном об­ра­ще­нии со взрыв­чат­кой. Ле­том 1905-го здесь про­хо­дил под­поль­ный съезд уча­щих­ся се­ми­на­рий. А в де­каб­ре то­го же го­да вла­ди­мир­ские се­ми­на­ри­сты объ­яви­ли за­ба­стов­ку.

Ха­рак­тер­но, что Сер­гей Са­ха­ров, на гла­зах ко­то­ро­го про­ис­хо­ди­ли эти со­бы­тия, ни­че­го не рас­ска­зы­вал о них. Со­зда­ет­ся впе­чат­ле­ние, что об­ще­ствен­ная жизнь и по­ли­ти­че­ские стра­сти его осо­бен­но не ин­те­ре­со­ва­ли. Вспо­ми­ная о се­ми­нар­ских го­дах, он ча­ще все­го го­во­рил об ар­хи­епи­ско­пе Вла­ди­мир­ском Ни­ко­лае (На­ли­мо­ве), стро­гом ас­ке­те, лю­би­те­ле и зна­то­ке устав­но­го бо­го­слу­же­ния. Осталь­ное, как ока­за­лось, про­шло ми­мо и осо­бо­го зна­че­ния для него не име­ло.

По­сле се­ми­на­рии бы­ла уче­ба в Мос­ков­ской ду­хов­ной ака­де­мии (здесь Сер­гей Са­ха­ров при­нял мо­на­ше­ский по­стриг с име­нем Афа­на­сий), пре­по­да­ва­ние, уча­стие в ра­бо­те По­мест­но­го со­бо­ра, по­сле ко­то­ро­го иеро­мо­нах Афа­на­сий вер­нул­ся во Вла­ди­мир­скую епар­хию.

«А тюрь­мы нам нече­го бо­ять­ся…»

Ар­хи­ере­ем он стал в 1921 го­ду. Пе­ред хи­ро­то­ни­ей бу­ду­ще­го ар­хи­пас­ты­ря вы­зы­ва­ли в ГПУ и угро­жа­ли ре­прес­си­я­ми в слу­чае, ес­ли он со­гла­сит­ся стать ар­хи­ере­ем. Ес­ли до ре­во­лю­ции ар­хи­ерей­ский жезл да­вал зна­чи­тель­ные со­ци­аль­ные пре­иму­ще­ства, то в 1920-е го­ды ар­хи­ерей­ство не обе­ща­ло ни­че­го, кро­ме пре­сле­до­ва­ний и ли­ше­ний.

Пер­вый раз свя­ти­те­ля Афа­на­сия аре­сто­ва­ли все­го через семь ме­ся­цев по­сле хи­ро­то­нии. По его соб­ствен­ным под­сче­там, за го­ды ар­хи­ерей­ства на ка­фед­ре он про­вел лишь 2 го­да, 9 ме­ся­цев и 2 дня, а «в узах и горь­ких ра­бо­тах» (т. е. в тюрь­мах и ссыл­ках) — 21 год, 11 ме­ся­цев и 12 дней.

О том, как жи­ли за­клю­чен­ные, мы зна­ем до­ста­точ­но мно­го. Чи­тая пись­ма свя­ти­те­ля Афа­на­сия из ла­ге­рей и вос­по­ми­на­ния лю­дей, ви­дев­ших его там, по­ра­жа­ешь­ся ка­ко­му-то ор­га­ни­че­ско­му уме­нию не за­ме­чать нече­ло­ве­че­ских бы­то­вых усло­вий, уме­нию оста­вать­ся мо­на­хом, несмот­ря ни на что.

Вот фраг­мент из его пись­ма, на­пи­сан­но­го в Та­ган­ской тюрь­ме, где он ожи­дал от­прав­ле­ния в ссыл­ку:

«А вот я смот­рю сей­час на за­клю­чен­ных за де­ло Хри­сто­во епи­ско­пов и пре­сви­те­ров, — пи­сал он ма­те­ри, — слы­шу о пра­во­слав­ных пас­ты­рях, в дру­гих тюрь­мах на­хо­дя­щих­ся, ка­кое спо­кой­ствие и бла­го­ду­шие у всех. <…> А тюрь­мы нам нече­го бо­ять­ся. Здесь луч­ше, чем на сво­бо­де, это я не пре­уве­ли­чи­вая го­во­рю. Здесь ис­тин­ная Пра­во­слав­ная Цер­ковь. Мы здесь как бы взя­ты в изо­ля­тор во вре­мя эпи­де­мии. Прав­да, неко­то­рые стес­не­ния ис­пы­ты­ва­ем. Но — а сколь­ко у Вас скор­бей. <…> По­сто­ян­ное ожи­да­ние при­гла­ше­ния в го­сти, ку­да не хо­чет­ся. <…> По­про­буй тут усто­ять. А мы от все­го это­го по­чти га­ран­ти­ро­ва­ны. И по­это­му, ко­гда я по­лу­чаю со­бо­лез­но­ва­ния мо­е­му те­пе­реш­не­му по­ло­же­нию, я очень сму­ща­юсь. Тя­же­ло по­ло­же­ние тех пра­во­слав­ных, ко­то­рые сей­час, оста­ва­ясь на сво­бо­де, несут зна­мя Пра­во­сла­вия. По­мо­ги им, Гос­по­ди».

Его ла­гер­ные пись­ма боль­ше на­по­ми­на­ют пись­ма че­ло­ве­ка, от­пра­вив­ше­го­ся с па­лом­ни­че­ски­ми це­ля­ми в от­да­лен­ный мо­на­стырь. Вот как он опи­сы­ва­ет со­вер­ша­е­мое на на­рах Бел­балт­ла­га (1940) рож­де­ствен­ское бо­го­слу­же­ние и мыс­лен­ное по­се­ще­ние мо­гил близ­ких лю­дей:

«Но­чью с неко­то­ры­ми пе­ре­ры­ва­ми (за­сы­пал… о го­ре мне ле­ни­во­му…) со­вер­шил празд­нич­ное бде­ние. По­сле него по­шел сла­вить Хри­ста рожд­ша­го­ся и по род­ным мо­гил­кам, и по ке­ли­ям здрав­ству­ю­щих. И там и тут од­но и то же пел: тро­парь и кондак празд­ни­ка, по­том ек­те­нью су­гу­бую, из­ме­няя толь­ко од­но про­ше­ние, — и от­пуст празд­нич­ный, по­сле ко­то­ро­го по­здрав­лял и жи­вых и усоп­ших, «вси бо То­му жи­вы суть». Как буд­то по­ви­дал­ся со все­ми и уте­шил­ся мо­лит­вен­ным об­ще­ни­ем. И где толь­ко я не был… На­чал, ко­неч­но, с мо­гил­ки ми­лой мо­ей ма­мы, по­том и у па­пы был, и у крест­ной, а за­тем по­шел пу­те­ше­ство­вать по свя­той Ру­си, и пер­вым де­лом в Пе­туш­ки, по­том Вла­ди­мир, Москва, Ков­ров, Бо­го­лю­бо­во, Со­бин­ка, Оре­хо­во, Сер­ги­ев, Ро­ма­нов-Бо­ри­со­глебск, Яро­славль, Ры­бинск, Пи­тер, по­том по ме­стам ссыл­ки — Кемь, Усть-Сы­сольск, Ту­ру­ханск, Ени­сейск, Крас­но­ярск…»

И в ка­че­стве ком­мен­та­рия к этой «рож­де­ствен­ской кар­тин­ке» мож­но до­ба­вить, что это пись­мо на­пи­са­но 51-лет­ним че­ло­ве­ком с боль­ным серд­цем, за­ды­ха­ю­щим­ся при ходь­бе, ко­то­ро­му еже­днев­но при­хо­ди­лось со­вер­шать пя­ти­ки­ло­мет­ро­вый путь до ра­бо­че­го ме­ста, а са­ма ра­бо­та за­клю­ча­лась в раз­груз­ке дров, пе­ре­но­се толь­ко что сва­лен­ных де­ре­вьев, убор­ке сне­га и т. д. Ни­ка­кие пред­ме­ты, име­ю­щие от­но­ше­ние к цер­ков­ной жиз­ни, в этом ла­ге­ре не до­пус­ка­лись. От­би­ра­лись не толь­ко кни­ги, но и, на­при­мер, по­лу­чен­ное в по­сыл­ке кра­ше­ное пас­халь­ное яич­ко. Несмот­ря на офи­ци­аль­ное раз­ре­ше­ние на­хо­дя­щим­ся в за­клю­че­нии свя­щен­но­слу­жи­те­лям со­хра­нять длин­ные во­ло­сы, вла­ды­ка под­вер­гал­ся на­силь­ствен­ной стриж­ке.

В неко­то­рых ла­ге­рях раз­ре­ша­лось иметь кни­ги. Со­хра­нил­ся рас­сказ Е. В. Апуш­ки­ной о при­ез­де иеро­мо­на­ха Иерак­са (Бо­ча­ро­ва) в Ма­ри­ин­ские ла­ге­ря (1944):

«Дверь от­кры­лась. По­слы­шал­ся стук ко­стя­шек «коз­ла», мат и блат­ной жар­гон. В воз­ду­хе сто­ял сплош­ной си­ний та­бач­ный дым. Стре­лок под­толк­нул о. Иерак­са и ука­зал ему на ка­кое-то ме­сто на на­рах. Дверь за­хлоп­ну­лась. Оглу­шен­ный, отец Иеракс сто­ял у по­ро­га. Кто-то ска­зал ему: «Вон ту­да про­хо­ди!» Пой­дя по ука­зан­но­му на­прав­ле­нию, он оста­но­вил­ся при неожи­дан­ном зре­ли­ще. На ниж­них на­рах, под­вер­нув но­ги ка­ла­чи­ком, кру­гом об­ло­жен­ный кни­га­ми, си­дел вла­ды­ка Афа­на­сий. Под­няв гла­за и уви­дев от­ца Иерак­са, ко­то­ро­го дав­но знал, вла­ды­ка ни­сколь­ко не уди­вил­ся, не по­здо­ро­вал­ся, а про­сто ска­зал: «Чи­тай! Глас та­кой-то, тро­парь та­кой-то!» — «Да раз­ве здесь мож­но?» — «Мож­но, мож­но! Чи­тай!» И отец Иеракс стал по­мо­гать вла­ды­ке про­дол­жать на­ча­тую служ­бу, и вме­сте с тем с него со­ско­чи­ла вся тре­во­га, все тя­же­лое, что толь­ко что да­ви­ло ду­шу».

«Мо­лит­ва всех вас спа­сет…»

По­след­ние го­ды жиз­ни свя­ти­тель жил на по­кое в под­мос­ков­ных Пе­туш­ках. В ре­а­би­ли­та­ции ему бы­ло от­ка­за­но. В хру­щев­ские вре­ме­на ре­а­би­ли­ти­ро­ва­ли в первую оче­редь быв­ших со­вет­ских и пар­тий­ных функ­ци­о­не­ров, аре­сто­ван­ных во вре­мя пар­тий­ных чи­сток. Слу­жи­те­ли церк­ви по-преж­не­му оста­ва­лись вра­га­ми, в пра­виль­но­сти осуж­де­ния ко­то­рых вла­сти не со­мне­ва­лись.

В 1958 го­ду про­ку­рор Вла­ди­мир­ской об­ла­сти пи­сал, что, по­сколь­ку бо­лее 30 лет на­зад епи­скоп Афа­на­сий не скры­вал, что у него как «че­ло­ве­ка ве­ру­ю­ще­го и слу­жи­те­ля церк­ви нет и не мо­жет быть со­ли­дар­но­сти с во­ин­ствен­но без­бож­ни­че­ской вла­стью в во­про­сах его ре­ли­ги­оз­но­го упо­ва­ния и ре­ли­ги­оз­но­го слу­же­ния», при­го­вор был вы­не­сен спра­вед­ли­во и ос­но­ва­ний для ре­а­би­ли­та­ции нет.

По­след­ние го­ды сво­ей жиз­ни вла­ды­ке при­шлось огра­ни­чить­ся ке­лей­ным бо­го­слу­же­ни­ем, в чем, впро­чем, бы­ли и свои пре­иму­ще­ства. И де­ло бы­ло не толь­ко в так огор­чав­шем епи­ско­па Афа­на­сия по­все­мест­ном со­кра­ще­нии цер­ков­ных служб. Толь­ко в соб­ствен­ной ке­лье мож­но бы­ло, на­при­мер, мо­лить­ся пе­ред ана­лой­ной ико­ной, на ко­то­рой бы­ла изо­бра­же­на цар­ская се­мья и пат­ри­арх Ти­хон, го­ря­чим по­чи­та­те­лем ко­то­рых был вла­ды­ка. Толь­ко в про­стран­стве, ли­шен­ном по­сто­рон­них глаз и ушей, мож­но бы­ло каж­дый год 7 и 8 но­яб­ря (со­вет­ские празд­ни­ки, по­свя­щен­ные Ок­тябрь­ской ре­во­лю­ции) про­во­дить в стро­гом по­сте и мо­лит­ве за Рос­сию.

Вы­нуж­ден­ная изо­ля­ция свя­ти­те­ля не бы­ла за­тво­ром. Он вел огром­ную пе­ре­пис­ку, к нему по­сто­ян­но при­ез­жа­ли лю­ди со сво­и­ми во­про­са­ми и про­бле­ма­ми. Цер­ков­ный ис­то­рик М. Е. Гу­бо­нин, на­ве­стив­ший епи­ско­па Афа­на­сия в 1958 го­ду, срав­ни­вал вла­ды­ку с епи­ско­па­ми-из­гнан­ни­ка­ми вре­мен Все­лен­ских со­бо­ров.

«Гля­дя на него, — пи­сал Гу­бо­нин, — пред­став­ля­ешь се­бе на­гляд­но ту от­да­лен­ную эпо­ху дог­ма­ти­че­ских и ико­но­бор­че­ских смут в Ви­зан­тии, ко­гда от­прав­лен­ные в от­да­лен­ные ссыл­ки мо­ло­дые свя­ти­те­ли и мо­на­хи — рев­ни­те­ли чи­сто­ты Пра­во­сла­вия, за­бы­тые все­ми — через де­ся­ти­ле­тия, как вы­ход­цы с то­го све­та, пред­ста­ва­ли пред гла­за­ми но­вых по­ко­ле­ний древни­ми стар­ца­ми, убе­лен­ны­ми се­ди­на­ми и с тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми, но с несо­кру­ши­мым силь­ным ду­хом и по-преж­не­му пы­ла­ю­щей пла­мен­ной ве­рой в свои незыб­ле­мые убеж­де­ния, в жерт­ву ко­то­рым они с та­кой го­тов­но­стью при­нес­ли всю свою тя­гост­ную из­гнан­ни­че­скую жизнь».

Свя­ти­тель Афа­на­сий умер 28 ок­тяб­ря 1962 го­да. Его по­след­ние сло­ва: «Мо­лит­ва всех вас спа­сет».

Его по­хо­ро­ни­ли на Вве­ден­ском клад­би­ще Вла­ди­ми­ра, при­мы­кав­шем к опу­тан­ной ко­лю­чей про­во­ло­кой огра­де Вла­ди­мир­ской тюрь­мы, в ко­то­рой ему неод­но­крат­но при­хо­ди­лось бы­вать.

Осе­нью 2000 го­да, по­сле ка­но­ни­за­ции, мо­щи свя­ти­те­ля бы­ли пе­ре­не­се­ны в Бо­го­ро­ди­це-Рож­де­ствен­ский мо­на­стырь, на­мест­ни­ком ко­то­ро­го он был в 1920 го­ду. В те­че­ние дол­го­го вре­ме­ни в по­ме­ще­нии это­го мо­на­сты­ря рас­по­ла­га­лось Вла­ди­мир­ское ЧК. Крест­ный ход с мо­ща­ми шел тем пу­тем, по ко­то­ро­му епи­ско­па Афа­на­сия из тюрь­мы во­ди­ли на до­про­сы.

Пра­во на ана­хро­низм

Здесь мы пы­та­ем­ся го­во­рить о свя­том, а не об ис­то­ри­че­ской лич­но­сти. По­это­му мы не пи­шем ни об уча­стии свя­ти­те­ля Афа­на­сия в По­мест­ном со­бо­ре 1917-1918 го­дов, ни о борь­бе с об­нов­лен­ца­ми, ни об от­де­ле­нии от мит­ро­по­ли­та Сер­гия (Стра­го­род­ско­го), а за­тем, по­сле Оте­че­ствен­ной вой­ны, вос­со­еди­не­нии с Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хи­ей, ни о его мно­го­лет­ней ра­бо­те над ис­прав­ле­ни­ем бо­го­слу­жеб­ных книг. Нас ин­те­ре­су­ет не роль лич­но­сти в ис­то­рии, а то, как свя­тость по­беж­да­ет вре­мя, а зна­чит, и ис­то­рию.

Фе­но­мен но­во­му­че­ни­ков на­чал осо­зна­вать­ся лишь в 60-е го­ды XX ве­ка (в 1981 го­ду они бы­ли про­слав­ле­ны Рус­ской За­ру­беж­ной Цер­ко­вью, а в 2000-м — Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хи­ей). А ведь впер­вые это сло­во по­яви­лось еще в до­ку­мен­тах По­мест­но­го со­бо­ра 1917-1918 го­дов, ко­гда ни один по­ли­ти­че­ский ана­ли­тик не смог бы пред­по­ло­жить, ка­ких мас­шта­бов до­стиг­нут го­не­ния на Цер­ковь.

В 1918 го­ду свя­ти­тель Афа­на­сий вме­сте с про­фес­со­ром Б. А. Ту­ра­е­вым со­ста­вил по по­ру­че­нию По­мест­но­го со­бо­ра «Служ­бу всем свя­тым, в зем­ле Рос­сий­ской про­си­яв­шим», в ко­то­рую во­шли тро­па­ри, по­свя­щен­ные но­во­му­че­ни­кам:

«О но­вых стра­сто­терп­цев! По­двиг про­ти­ву зло­бы убо пре­тер­пе­ша, ве­ру Хри­сто­ву яко щит пред уче­нии ми­ра се­го дер­жа­ще, и нам об­раз тер­пе­ния и зло­стра­да­ния до­стой­но яв­ля­ю­ще. О твер­до­сти и му­же­ства пол­ка му­че­ник Хри­сто­вых, за Хри­ста уби­ен­ных! Тии бо Цер­ковь Пра­во­слав­ную укра­си­ша и в стране сво­ей кро­ви своя, яко се­мя ве­ры да­ша и куп­но со все­ми свя­ты­ми до­стой­но да по­чтут­ся».

Ко­гда пи­са­лись эти тро­па­ри, боль­ше­вист­ский раз­гром Рус­ской Церк­ви толь­ко на­чи­нал­ся, и по­чти ни­кто не ве­рил, что го­не­ния бу­дут ид­ти по на­рас­та­ю­щей. Ис­то­рик, ана­ли­зи­ру­ю­щий тен­ден­ции эпо­хи, ска­зал бы, что со­бы­тия мог­ли раз­ви­вать­ся и по-дру­го­му. Но ведь свя­тость — по­бе­да над вре­ме­нем, и свя­той гим­но­граф мог поз­во­лить се­бе то, что ис­то­рик на­звал бы ана­хро­низ­мом.

Алек­сандр Кра­вец­кий

По ма­те­ри­а­лам: http://www.nsad.ru

Случайный тест