Дни памяти

9 февраля  (переходящая) – Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской

11 июня – Собор святых Красноярской митрополии

15 сентября

Житие

Ев­фи­мий Ни­ки­тич Го­ря­чев ро­дил­ся в се­ле Ни­коль­ское-Бар­ну­ки Го­ро­ди­щен­ско­го уез­да Пен­зен­ской гу­бер­нии 19 ян­ва­ря 1884 го­да в бед­ной кре­стьян­ской се­мье. Ему бы­ло че­ты­ре го­да, ко­гда умер отец, а вско­ре по­сле это­го умер­ла и мать. Он был един­ствен­ным маль­чи­ком в се­мье и остал­ся на по­пе­че­нии се­стер.
В этом же се­ле жил его дя­дя Алек­сей Го­ря­чев с же­ной Алек­сан­дрой, крест­ной ма­те­рью Ев­фи­мия. У них бы­ло сво­их че­ты­ре сы­на, но они с ра­до­стью при­ня­ли маль­чи­ка в дом. Се­мья бы­ла бо­го­бо­яз­нен­ная, а Алек­сандра да­же и сре­ди сво­их пра­во­слав­ных од­но­сель­чан от­ли­ча­лась глу­бо­кой ре­ли­ги­оз­но­стью и рас­су­ди­тель­но­стью. И мест­ный свя­щен­ник со­ве­то­вал, бы­ва­ло, ко­му-ни­будь из при­хо­жан, ко­гда у тех воз­ни­ка­ли труд­но­сти в се­мье или с род­ствен­ни­ка­ми, или с близ­ки­ми людь­ми, ко­гда для пра­виль­но­го ре­ше­ния тре­бо­ва­лись опыт­ность и рас­су­ди­тель­ность, пой­ти по­го­во­рить с Алек­сан­дрой.
У свя­щен­ни­ка сво­их де­тей не бы­ло, и ко­гда Ев­фи­мию ис­пол­ни­лось семь лет, он по­звал Алек­сан­дру и ска­зал:
– Алек­сандра, от­дай мне сво­е­го при­е­мы­ша-крест­ни­ка. Те­бе тя­же­ло. У те­бя у са­мой че­ты­ре сы­на, а я его вос­пи­таю.
Алек­сандра за это вре­мя по­лю­би­ла крот­ко­го си­ро­ту, ко­то­рый нра­вом был тих и по­слу­шен, но со­чла, что даль­ней­шее вос­пи­та­ние в до­ме свя­щен­ни­ка бу­дет для маль­чи­ка по­лез­ней, – и со­гла­си­лась.
Свя­щен­ник от­дал учить­ся Ев­фи­мия в сель­скую шко­лу, а за­тем опре­де­лил в двух­класс­ную шко­лу, ко­то­рая в тот год бы­ла пре­об­ра­зо­ва­на в се­ми­на­рию. Жи­вя в се­мье свя­щен­ни­ка, Ев­фи­мий ни­чем не от­ли­чал­ся от кре­стьян­ских де­тей – оде­вал­ся, как и они, и так же, как и они, хо­дил в ла­пот­ках. Кто зна­ет, – ду­мал свя­щен­ник, – в ка­ких об­сто­я­тель­ствах при­дет­ся жить маль­чи­ку, не име­ю­ще­му под­держ­ки от ро­ди­те­лей. Он счи­тал, что юно­ше по­лез­но с ран­не­го воз­рас­та обу­чать­ся на­вы­кам са­мо­сто­я­тель­ной жиз­ни. Учась в се­ми­на­рии весь­ма при­леж­но, Ев­фи­мий уже сам за­ра­ба­ты­вал, да­вая уро­ки в се­мьях, где ро­ди­те­ли бы­ли по­бо­га­че, а де­ти по­ле­ни­вей. По окон­ча­нии се­ми­на­рии Ев­фи­мий по­сту­пил учи­те­лем в шко­лу се­ла Ар­хан­гель­ско­го. Здесь он про­ра­бо­тал семь лет и со­всем об­жил­ся. Се­ло бы­ло кре­стьян­ское, но в трех вер­стах от него бы­ла же­лез­но­до­рож­ная стан­ция Ча­а­да­ев­ка, здесь жи­ли се­мьи слу­жа­щих, куп­цов и тех пред­при­ни­ма­те­лей, ко­то­рые лег­ко на­хо­ди­ли в до­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии при­ме­не­ние сво­им та­лан­там и тру­до­лю­бию. Об­ра­зо­ван­ной мо­ло­де­жи схо­ди­лось ве­че­ра­ми че­ло­век по во­сем­на­дцать. Ев­фи­мий Ни­ки­тич, как че­ло­век ве­се­лый, об­щи­тель­ный и к то­му же хо­ро­ший тан­цор, быст­ро стал ду­шой мест­но­го об­ще­ства. Здесь он ед­ва не же­нил­ся. По­сле несколь­ких лет учи­тель­ства Ев­фи­мия в эти ме­ста при­е­ха­ло се­мей­ство По­по­вых. Это бы­ли лю­ди со­сто­я­тель­ные, они по­стро­и­ли ле­со­пиль­ный за­вод, име­ли в го­ро­де боль­шой дом, ка­пи­та­лы в бан­ке. При этом они бы­ли людь­ми глу­бо­ко ре­ли­ги­оз­ны­ми и не про­пус­ка­ли ни од­ной празд­нич­ной или вос­крес­ной служ­бы. И, по­жа­луй, боль­ше, чем ма­те­ри­аль­ный до­ста­ток, они це­ни­ли ду­хов­ную на­стро­ен­ность че­ло­ве­ка. И по­то­му, по­зна­ко­мив­шись с мест­ной мо­ло­де­жью, ко­то­рая ста­ла со­би­рать­ся у них в до­ме, по­же­ла­ли свою един­ствен­ную дочь от­дать за Ев­фи­мия Ни­ки­ти­ча, че­ло­ве­ка хо­тя и бед­но­го, но бла­го­нрав­но­го и ве­ру­ю­ще­го. Не про­тив бы­ла и са­ма дочь, нра­ви­лась и она Ев­фи­мию. И мест­ный свя­щен­ник, Алек­сандр Фе­до­ров, со­ве­то­вал Ев­фи­мию же­нить­ся на ней. И же­на дя­ди, Алек­сандра, го­во­ри­ла: «За­чем упус­кать свое сча­стье – же­нись на ней». Но ее бо­гат­ство и то, что за ней да­ва­ли боль­шое при­да­ное, сму­ща­ли его. Ка­за­лось бес­чест­ным же­нить­ся на бо­га­той неве­сте, не хо­те­лось, чтобы лю­ди по­ми­на­ли по­том, что он из-за де­нег же­нил­ся. Жа­ло­ва­нья Ев­фи­мий по­лу­чал то­гда во­сем­на­дцать руб­лей, иных до­хо­дов у него не бы­ло, а этих де­нег толь­ко и хва­та­ло, чтобы про­жить од­но­му. И брак не со­сто­ял­ся.
Вско­ре на­чаль­ство пред­ло­жи­ло Ев­фи­мию пе­рей­ти из Ар­хан­гель­ской шко­лы в Вос­кре­сен­ско-Ло­пу­хов­скую, в два­дца­ти пя­ти вер­стах от Пен­зы. Усло­вия бы­ли вы­год­ные: два­дцать руб­лей жа­ло­ва­нья и во­сем­на­дцать руб­лей пять­де­сят ко­пе­ек за уро­ки пе­ния и управ­ле­ние цер­ков­ным хо­ром. В Ар­хан­гель­ском вся квар­ти­ра со­сто­я­ла из од­ной ком­нат­ки, а здесь пред­ла­га­ли пять ком­нат. По тем вре­ме­нам жа­ло­ва­нье и усло­вия бы­ли на­столь­ко хо­ро­ши, что на эти сред­ства уже мож­но бы­ло со­дер­жать се­мью. По­сколь­ку же­нить­ся на до­че­ри По­по­вых Ев­фи­мий от­ка­зал­ся, то дя­дя с те­тей со­ве­то­ва­ли же­нить­ся на до­че­ри Кон­стан­ти­на Ки­рья­но­ва – Алек­сан­дре. Они то­ро­пи­ли с же­нить­бой, так как счи­та­ли небез­опас­ным несе­мей­ное про­жи­ва­ние мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, ко­то­ро­му при­хо­дит­ся об­щать­ся на служ­бе с мо­ло­ды­ми жен­щи­на­ми, и очень опа­са­лись, как бы его кто не увлек.
Кон­стан­ти­на Вла­ди­ми­ро­ви­ча Ки­рья­но­ва Ев­фи­мий знал с ран­не­го дет­ства, и в чем-то судь­бы их бы­ли по­хо­жи, от­че­го, мо­жет быть, они и лю­би­ли друг дру­га. Кон­стан­тин вос­пи­ты­вал­ся в се­мье сво­е­го де­да, ко­то­ро­го зва­ли Ки­ри­ан. Дед был стро­гим, но спра­вед­ли­вым, и все сы­но­вья и вну­ки бес­пре­ко­слов­но его слу­ша­лись. Кон­стан­тин был са­мым мень­шим вну­ком. И вот ко­гда стар­шие ста­ли со­би­рать­ся в шко­лу, Ко­стя увя­зал­ся за ни­ми.
– Что это вы, ре­бен­ка при­ве­ли? – спро­сил учи­тель.
– Я не ре­бе­нок, я бу­ду учить­ся, – от­ве­тил Ко­стя.
– Да ты же еще ма­лень­кий учить­ся, те­бе го­да два по­до­ждать на­до, – воз­ра­зил учи­тель, но все же ре­шил оста­вить его – пусть по­про­бу­ет.
А Ко­стя ока­зал­ся на ди­во спо­соб­ным, быст­ро вы­учил ал­фа­вит и на­учил­ся чи­тать, за­тем стал пи­сать по за­да­нию учи­те­ля со­чи­не­ния – и то­же ис­прав­но. Учи­тель ре­шил за­пи­сать его в чис­ло уче­ни­ков и спро­сил:
– Ты чей? Как твоя фа­ми­лия? С кем ты жи­вешь?
Де­ти за­гал­де­ли во­круг:
– А это де­да Ки­рья­на внук.
Так учи­тель и за­пи­сал: «Ки­рья­нов».
Кре­стьяне в тех ме­стах небо­га­ты, се­мьи боль­шие и по­ста­вить всех де­тей на но­ги нелег­ко, так что мно­гим и не по си­лам бы­ло от­да­вать де­тей в шко­лу. А Ки­рья­на внук, хо­тя мал го­да­ми, а гра­мо­те был на­учен, и ста­ли к нему хо­дить кре­стьяне с прось­ба­ми: «Ко­стя, на­пи­ши про­ше­ние... Ко­стя, на­пи­ши пись­мо...»
Дед ему в этих слу­ча­ях все­гда го­во­рил:
– Ко­стя, к те­бе с прось­бой при­шли, са­дись за стол и по­мо­ги лю­дям. Ты же зна­ешь, что тво­рить доб­ро – это са­мое глав­ное де­ло в жиз­ни.
Кон­стан­тин вы­рос, стал кра­си­вым мо­ло­дым че­ло­ве­ком, же­нил­ся, ра­бо­тать устро­ил­ся к бо­га­то­му куп­цу Пи­ли­би­ну. И стал за­ме­чать ку­пец, что Кон­стан­тин ра­бо­тящ и сме­ка­лист, а, глав­ное, че­стен, что в тор­го­вых де­лах сре­ди рус­ских куп­цов до ре­во­лю­ции по­чи­та­лось ка­че­ством наи­су­ще­ствен­ней­шим: оно и день­ги бе­ре­жет, и за день­ги его не ку­пишь. И стал ку­пец ему по­ру­чать от­вет­ствен­ные тор­го­вые де­ла и боль­шие сум­мы де­нег. И на­ко­нец от­де­лил, чтобы Кон­стан­тин вел свое са­мо­сто­я­тель­ное де­ло.
Ев­фи­мий Ни­ки­тич вспо­ми­нал впо­след­ствии:
«С дя­дей Ко­стей Ки­рья­но­вым мы ино­гда у дя­ди встре­ча­лись. Бе­се­до­ва­ли. Он вы­бил­ся из страш­ной нуж­ды, сам, соб­ствен­ны­ми си­ла­ми и толь­ко сво­ей го­ло­вой и умом. Ви­дит, что и я из боль­шой нуж­ды встаю на проч­ную до­ро­гу, на­столь­ко вер­ную, что моя, по­жа­луй, вы­ше и проч­нее, чем его... И го­во­рит од­на­жды:
– Нет, Ефим Ни­ки­тич, не го­во­ри­те, а ва­ше бо­гат­ство ко­зыр­нее и проч­нее. У ме­ня в один мо­мент мо­жет все про­пасть, а у вас веч­ный ку­сок хле­ба, веч­ное бо­гат­ство!
– Ну уж и на­шли бо­гат­ство! Да я весь тут. И кро­ме то­го что со мной, у ме­ня ни­че­го нет!
– Что ж? Вы са­ми-то весь зо­ло­то. Ес­ли нас с ва­ми по­ста­вить на ча­ши ве­сов, то вы один ме­ня пе­ре­тя­не­те со всей мо­ей тре­бу­хой, то есть с мо­им бо­гат­ством!»
Уго­во­рен­ный род­ствен­ни­ка­ми, Ев­фи­мий по­ехал по­смот­реть свою бу­ду­щую неве­сту, Алек­сан­дру. Уви­дел, что ни­ско­леч­ко она его не лю­бит и на­вряд ли по­лю­бит, не та­ко­го ей на­до. И ро­ем под­ня­лись мыс­ли: «Хоть ты и обе­щал­ся дя­де с те­тей и Кон­стан­ти­ну Вла­ди­ми­ро­ви­чу, не сму­щай­ся этим! Бе­ги! Ведь на всю жизнь хо­чешь свя­зать се­бя. Луч­ше ка­кой угод­но скан­дал, но не свя­зы­вай се­бя на всю жизнь. Мно­го бу­дешь стра­дать, это толь­ко на­ча­ло!»
По­сле отъ­ез­да Ев­фи­мия Кон­стан­тин Вла­ди­ми­ро­вич до­че­ри бес­по­во­рот­но ска­зал:
– Мое от­цов­ское же­ла­ние – я те­бя за­муж от­дам толь­ко за него.
– Па­поч­ка, луч­ше я умру, но не пой­ду за него!
– Это от­цов­ская во­ля! Пой­дешь!
– Не пой­ду!
Не стал отец ее убеж­дать – вре­мя са­мо убе­дит. А ес­ли не вре­мя, то вож­жи.
Через несколь­ко ме­ся­цев при­шла по­ра окон­ча­тель­но ре­шать, но Алек­сандра ни­как не хо­те­ла вы­хо­дить за Ев­фи­мия. Бы­ло ей то­гда все­го лишь пят­на­дцать лет, она счи­та­ла се­бя кра­са­ви­цей, бы­ла из­ба­ло­ва­на и вый­ти за­муж за нелю­би­мо­го че­ло­ве­ка, не кра­сав­ца и небо­га­то­го, ка­за­лось ей на­сто­я­щей ка­тор­гой. Упа­ла она пе­ред от­цом на ко­ле­ни и ста­ла упра­ши­вать, чтобы он не вы­да­вал ее за Ев­фи­мия. Кон­стан­тин при­нес вож­жи, с си­лой уда­рил дочь несколь­ко раз, она за­кри­ча­ла:
– За ко­го хо­чешь от­дай, толь­ко не бей!
Алек­сан­дре несколь­ко ме­ся­цев не хва­та­ло до шест­на­дца­ти лет. На­пи­са­ли про­ше­ние ар­хи­ерею, тот бла­го­сло­вил со­вер­шить вен­ча­ние, и 9 фев­ра­ля 1909 го­да их по­вен­ча­ли. Раз­молв­ки меж­ду ни­ми на­ча­лись сра­зу. Те­перь, став же­ной нелю­би­мо­го че­ло­ве­ка, она, как в от­мест­ку, не толь­ко ему это по­ка­зы­ва­ла, но и окру­жа­ю­щим. Ес­ли шли в го­сти, то Алек­сандра ста­ра­лась сесть за стол ря­дом с кем-ни­будь, толь­ко не с му­жем. Ес­ли воз­вра­ща­лись из го­стей, то са­ди­лась в по­воз­ку или в са­ни с кем-ни­будь – с муж­чи­ной или с жен­щи­ной, без­раз­лич­но, но толь­ко не с му­жем. Лю­ди это, ко­неч­но, ви­де­ли, и для са­мо­лю­бия Ев­фи­мия та­кие уко­лы бы­ли весь­ма чув­стви­тель­ны. И ни­че­го нель­зя бы­ло сде­лать, толь­ко тер­петь, и Ев­фи­мий тер­пел. Алек­сандра не лю­би­ла сво­е­го му­жа, но в су­пру­же­стве бы­ла ему вер­на, и ко­гда по­яви­лись де­ти, по­лю­би­ла их со всей без­за­вет­но­стью ма­те­рин­ской люб­ви. Един­ствен­ный, по­жа­луй, недо­ста­ток в ней, ко­то­рый тре­во­жил Ев­фи­мия, бы­ла ее неглу­бо­кая ве­ра: ни­ко­гда он не ви­дел ее мо­ля­щей­ся со сле­за­ми или так, чтобы она обо всем, кро­ме мо­лит­вы, за­бы­ла.
Меж­ду тем сре­ди мо­ло­де­жи на­чи­на­ли за­те­вать­ся сход­ки и круж­ки, по­шли раз­го­во­ры о со­ци­а­лиз­ме, вы­ка­зы­ва­лось все боль­шее недо­воль­ство мо­нар­хи­че­ским стро­ем, от сы­то­сти жиз­ни и бла­го­по­лу­чия мно­гим хо­те­лось пе­ре­мен, хо­тя бы и ре­во­лю­ци­он­ных. Но глав­ное, что про­ис­хо­ди­ло то­гда сре­ди об­ра­зо­ван­ной мо­ло­де­жи, – это об­ме­ле­ние душ, уга­са­ние тя­ги к ду­хов­но­му, а от­сю­да невос­при­им­чи­вость цер­ков­ных об­ря­дов, непо­ни­ма­ние их. С бес­по­кой­ством смот­рел на это свя­щен­ник, вос­пи­та­тель Ев­фи­мия.
Знал, как лег­ко увле­ка­ет при­я­тель­ская мо­ло­деж­ная сре­да на путь за­блуж­де­ний, вся пре­лесть ко­то­рых в неис­про­бо­ван­но­сти их. И он ре­шил по­го­во­рить с Ев­фи­ми­ем.
– Мое по­след­нее ве­ли­кое же­ла­ние, чтобы ты вы­брал ду­хов­ный путь, стал свя­щен­ни­ком, – за­клю­чил он бе­се­ду.
Ев­фи­мий со­гла­сил­ся, и в 1911 го­ду по­сту­пил на пас­тыр­ские кур­сы в Москве. Про­учил­ся он де­вять ме­ся­цев, и в мар­те 1912 го­да был ру­ко­по­ло­жен в сан свя­щен­ни­ка с на­зна­че­ни­ем в си­бир­ское се­ло Но­во-Но­во­се­ло­во.
С тре­пе­том сер­деч­ным ехал о. Ев­фи­мий в род­ное се­ло мо­ло­дым ба­тюш­кой, стра­шась уро­нить се­бя, рас­те­рять ту бо­же­ствен­ную бла­го­дать, ко­то­рую он по­лу­чил в та­ин­стве свя­щен­ства. Уже он от­чет­ли­во ощу­щал, что те­перь он не про­стой че­ло­век, а Бо­жий слу­жи­тель.
Сра­зу же по при­ез­де в Бар­ну­ки при­шлось быть на свадь­бе у род­ствен­ни­ков, и здесь Алек­сандра сно­ва при го­стях по­ка­за­ла, что ни­сколь­ко не лю­бит и не ува­жа­ет сво­е­го му­жа, хо­тя те­перь и свя­щен­ни­ка.
Тя­го­ты до­маш­ней жиз­ни и непо­ни­ма­ние же­ной бы­ли как бы чер­во­то­чи­ной в серд­це, по­сто­ян­ной бо­лью, но он ста­рал­ся пре­одо­леть это в се­бе, для че­го быть преж­де все­го свя­щен­ни­ком. При­чем от­кры­лись в нем боль­шие про­по­вед­ни­че­ские да­ро­ва­ния, так что кре­стьяне за сто верст при­гла­ша­ли его, сна­ря­жа­ли под­во­ду и при­во­зи­ли, чтобы толь­ко по­слу­шать.
На­чав слу­жить, о. Ев­фи­мий, сам вы­рос­ший в бед­но­сти, не мог смот­реть рав­но­душ­но и на чу­жую нуж­ду. И за тре­бы, ес­ли кре­стьяне бы­ли бед­ны, ни­ко­гда ни­че­го не брал. По­на­ча­лу весь до­ход его был – при­не­сет кто из кре­стьян крын­ку мо­ло­ка или немно­го яиц, но и это до­маш­ним при­хо­ди­лось ута­и­вать от него, а ес­ли узна­ет, то обя­за­тель­но ска­жет:
– За­чем же вы взя­ли? У них у са­мих нуж­да!
Ес­ли ви­дел ко­го нуж­да­ю­щим­ся, да еще ес­ли се­мья по­те­ря­ла кор­миль­ца, то в этом слу­чае он от­да­вал и свое по­след­нее. Очень ско­ро он и его се­мья ста­ли ис­пы­ты­вать боль­шую нуж­ду. Но о. Ев­фи­мий не уны­вал, до­бы­вая сред­ства к жиз­ни на­равне со сво­и­ми при­хо­жа­на­ми кре­стьян­ским тру­дом.
Про­слу­жив пять лет в се­ле Но­во-Но­во­се­ло­во, о. Ев­фи­мий 11 мар­та 1917 го­да был на­зна­чен в Ни­коль­скую цер­ковь се­ла Боль­шой Улуй. Здесь, в Крас­но­яр­ском крае, вбли­зи го­ро­да Ачин­ска, про­шла по­чти вся его свя­щен­ни­че­ская жизнь. При­хо­жане лю­би­ли о. Ев­фи­мия за бес­ко­ры­стие, за его вер­ность Бо­гу и Пра­во­слав­ной Церк­ви и за про­по­ве­ди, ко­то­рые он го­во­рил не за­учен­ны­ми раз и на­все­гда сло­ва­ми, но из глу­би­ны серд­ца, при­ла­гая к про­из­но­си­мо­му свой ду­хов­ный опыт. Ко­гда пе­ред ис­по­ве­дью он го­во­рил про­по­ведь о по­ка­я­нии, о его бла­го­дат­ных да­рах, о гре­хах, от­да­ля­ю­щих че­ло­ве­ка от Бо­га, то при­хо­жане ста­но­ви­лись на ко­ле­ни, и мно­гие, не сты­дясь, пла­ка­ли вслух, со­кру­ша­ясь о сво­их гре­хах.
5 но­яб­ря 1917 го­да со­сто­я­лось со­бра­ние при­хо­жан од­но­го из бла­го­чи­нии Ачин­ско­го уез­да, на ко­то­ром о. Ев­фи­мий был из­бран бла­го­чин­ным. Этот год был на­ча­лом все­рос­сий­ской сму­ты. Смерть мог­ла вой­ти в каж­дый дом.
«В на­ча­ле 1919 го­да, – вспо­ми­нал о. Ев­фи­мий, – ста­ли рас­пол­зать­ся слу­хи, вти­хо­мол­ку сна­ча­ла и бо­лее сме­ло и на­стой­чи­во по­том, что меж­ду Ачин­ском и Боль­шим Улу­ем опе­ри­ру­ет ка­кая-то груп­па, бан­да, от­ряд и т. п. Этот от­ряд мно­гих еду­щих в Ачинск или от­ту­да не про­пус­ка­ет, неко­то­рых гра­бят, а неко­то­рых и уби­ва­ют. Ба­зой это­го от­ря­да на­зы­ва­ли де­рев­ню Лап­ши­ху. По­том все ча­ще и ча­ще в устах на­ро­да ста­ла раз­да­вать­ся фа­ми­лия Ще­тин­ки­на как на­чаль­ни­ка от­ря­да, опе­ри­ру­ю­ще­го в на­шем рай­оне, но еще не бы­вав­ше­го в Боль­шом Улуе. В кон­це ян­ва­ря или в на­ча­ле фев­ра­ля один из граж­дан се­ла Но­во-Елов­ско­го при­вез мне за­пис­ку, в ко­то­рой го­во­ри­лось, что их свя­щен­ник Вла­ди­мир Фо­кин взят неиз­вест­ны­ми людь­ми и от­ве­зен в де­рев­ню Ло­доч­ную[1]. В это же вре­мя или немно­го позд­нее до­нес­ли до ме­ня весть о том, что убит кем-то и еще один свя­щен­ник мо­е­го бла­го­чи­ния – свя­щен­ник се­ла Пет­ров­ско­го Ми­ха­ил Кар­го­по­лов, быв­ший до при­ня­тия са­на свя­щен­ни­ка офи­це­ром ка­за­чьих войск[2].
В это вре­мя неко­то­рые из свя­щен­ни­ков пе­ре­еха­ли в го­род Ачинск, в неко­то­рых при­хо­дах не бы­ло свя­щен­ни­ков, неко­то­рые свя­щен­ни­ки не но­че­ва­ли у се­бя до­ма, а у ко­го-ли­бо из сво­их при­хо­жан. Проснув­шись од­на­жды утром, я узнал, что на­ше се­ло Боль­шой Улуй за­нял со сво­им от­ря­дом Ще­тин­кин и мы на­хо­дим­ся в его вла­сти. Мно­гие из мо­их при­хо­жан предо­сте­ре­га­ли ме­ня, чтобы я по­бе­рег­ся – не ез­дил бы в дру­гие при­хо­ды с тре­ба­ми, не вы­хо­дил бы но­чью и т.п. Но я про­дол­жал жить обык­но­вен­ной жиз­нью. Вы­па­дов от лиц от­ря­да Ще­тин­ки­на про­тив ме­ня то­гда как буд­то не бы­ло, по край­ней ме­ре, я ни­че­го та­ко­го не слы­шал. При­хо­ди­лось мне стал­ки­вать­ся как с пред­ста­ви­те­ля­ми от­ря­да Ще­тин­ки­на, так и с ним са­мим. Од­на­жды был та­кой слу­чай. Де­ло бы­ло зи­мой пе­ред мас­ле­ни­цей. За мной при­е­хал на ло­ша­ди кре­стья­нин на­ше­го се­ла Алек­сей Ки­селев и ска­зал мне, что ме­ня тре­бу­ет Ще­тин­кин. Се­мей­ные мои уда­ри­лись в сле­зы. Я сей­час же со­брал­ся и по­ехал. При­вез он ме­ня в дом мест­но­го жи­те­ля Ти­хо­но­ва.
По­лон дом был чле­на­ми от­ря­да Ще­тин­ки­на. Ме­ня про­ве­ли в дру­гую ком­на­ту. Здесь си­де­ли в два ря­да со­рат­ни­ки Ще­тин­ки­на с вин­тов­ка­ми и шты­ка­ми на них. Меж­ду ни­ми был пря­мой про­ход к пе­ред­ней стене, где за сто­лом, как я до­га­дал­ся, си­дел сам Ще­тин­кин. Он при­гла­сил ме­ня сесть, и у нас с ним про­изо­шел сле­ду­ю­щий раз­го­вор:
– А на вас, ба­тя, жа­ло­ба!
– В чем де­ло?
– Вы от­ка­за­лись по­вен­чать сы­на од­но­го граж­да­ни­на Крас­нов­ско­го при­хо­да.
– Раз от­ка­зал­ся, то зна­чит бы­ла при­чи­на к это­му. Или же­ни­ху не до­ста­ва­ло лет до опре­де­лен­но­го воз­рас­та, или у него нет над­ле­жа­щих до­ку­мен­тов.
– Нет, у него до­ку­мен­ты есть, но от но­та­ри­уса, а вы тре­бу­е­те мет­ри­ку.
Я при­пом­нил дан­ную прось­бу ко мне и ска­зал:
– Я его по но­та­ри­аль­ным до­ку­мен­там по­вен­чать не мо­гу.
– Но по­че­му же? Я сам вен­чал­ся по но­та­ри­аль­ным до­ку­мен­там!
– В под­твер­жде­ние ва­ших слов мо­гу до­ба­вить, и я вен­чал­ся и вен­чаю по та­ким же до­ку­мен­там, но это­го граж­да­ни­на по­вен­чать не мо­гу!
– По­че­му?
– По но­та­ри­аль­ным до­ку­мен­там мож­но по­вен­чать толь­ко лиц, ро­див­ших­ся в Рос­сии или во­об­ще в от­да­лен­ных ме­стах, ука­зан­ный же граж­да­нин рож­ден здесь и кре­щен в Крас­нов­ской церк­ви. Нам же из­вест­но, как со­став­ля­ют­ся но­та­ри­аль­ные ак­ты. По­ехал, до­пу­стим, граж­да­нин в го­род на ба­зар. Бе­рет там пер­во­го по­пав­ше­го­ся зна­ко­мо­го, по­ит его вод­кой и про­сит его пой­ти к но­та­ри­усу и за­сви­де­тель­ство­вать, что его сы­ну де­вят­на­дцать лет. Тот, не зная сы­на это­го и ни ра­зу не ви­дя его, идет к но­та­ри­усу, и они пи­шут над­ле­жа­щий акт. Вот вам и до­ку­мент. А на­ше­го бра­та, по­па, по­том тя­нут, ибо уста­нов­ля­ет­ся, что по­вен­чан­но­му все­го лишь шест­на­дцать лет. Ко­гда субъ­ект не здесь рож­ден, то я не от­ве­чаю. Ес­ли же он рож­ден здесь, то от­ве­чаю я за неосто­рож­ность и от­ве­чаю до­воль­но се­рьез­но пе­ред сво­им на­чаль­ством.
Ще­тин­кин рас­сме­ял­ся.
– А ведь ты, ба­тя, прав­ду го­во­ришь, я сам знаю слу­чаи, ко­гда ваш брат вен­ча­ет чуть ли не две­на­дца­ти­лет­них по этим до­ку­мен­там. Но как же быть? Ведь вы зна­е­те, что в Крас­но­вой нет ни по­па, ни пса­лом­щи­ка, кто же там на­пи­шет мет­ри­ку?
– Я да­вал за­пис­ку к цер­ков­но­му ста­ро­сте, в ко­то­рой про­сил его от­пу­стить из цер­ков­но­го ар­хи­ва мет­ри­че­скую кни­гу за та­кой-то год, но жа­лоб­щик, оче­вид­но, не на­шел нуж­ным сде­лать так, как я ему пред­ла­гал, а пред­по­чел об­ра­тить­ся с жа­ло­бой к вам.
– Как же, ба­тя, быть? Хо­чет­ся удо­вле­тво­рить му­жи­ка. А что, ес­ли я вас, ба­тя, по­про­шу по­вен­чать по име­ю­щим­ся до­ку­мен­там?
– А я вас, Петр Ефи­мо­вич, про­шу не про­сить ме­ня об этом. Что же бу­дет, ес­ли я вас бу­ду про­сить о де­лах, ка­са­ю­щих­ся ва­ших дел, а вы ме­ня бу­де­те про­сить о мо­их по­пов­ских де­лах? По­лу­чит­ся од­на пу­та­ни­ца.
Ще­тин­кин сно­ва рас­сме­ял­ся.
– Эка ты, ба­тя, ка­кой несго­вор­чи­вый. Ну, а ес­ли я сам на­пи­шу эту мет­ри­ку, ко­гда бу­ду в Крас­но­вой?
– А я вам дам бланк для этой мет­ри­ки, и ко­гда вы ее на­пи­ши­те, то как вы не поп и не пса­лом­щик, то пусть эту мет­ри­ку под­пи­шет еще кто-ли­бо, что она с под­лин­ни­ком вер­на.
– Лад­но, так и ре­шим! Эй, дя­дя, со­би­рай­ся сей­час с на­ми, и я те­бе вы­дам нуж­ную мет­ри­ку! До сви­да­ния, ба­тя!
Мет­ри­ка вско­ре бы­ла при­сла­на и брак по­вен­чан. В дру­гой раз ме­ня во­ди­ли к Ще­тин­ки­ну за то, что я от­ка­зал­ся по­вен­чать брак из дру­го­го при­хо­да на мас­ле­ной неде­ле, ибо в эти дни по уста­ву Церк­ви бра­ко­вен­чать нель­зя. Ще­тин­кин, разо­брав­шись в этом де­ле, со сме­хом ска­зал жа­лоб­щи­кам:
– Слу­шай­те, брат­цы, я ведь не ар­хи­ерей, как же я мо­гу впу­ты­вать­ся в эти де­ла?
В сле­ду­ю­щий раз Ще­тин­кин на сход­ке про­сил мо­их при­хо­жан, чтобы они от­пу­сти­ли ме­ня с ним в се­ло Крас­но­ве, чтобы я там по­слу­жил неде­лю для крас­нов­ских пост­ни­ков. Но мои при­хо­жане ме­ня не от­пу­сти­ли: «У те­бя, Петр Ефи­мо­вич, ре­бя­та озор­ные. Взять-то ты у нас по­па возь­мешь, а вер­нешь ли его об­рат­но?» Ще­тин­кин на это рас­сме­ял­ся и ме­ня в Крас­но­ве не взял.
Но вот с пер­вых недель Ве­ли­ко­го по­ста по­полз­ли слу­хи, ко­неч­но, ше­по­том, что из го­ро­да Ени­сей­ска идет ка­кой-то ка­за­чий ка­ра­тель­ный от­ряд, ко­то­рый уни­что­жа­ет боль­ше­ви­ков и все пре­да­ет ог­ню и ме­чу. У ме­ня был тесть, при­е­хав­ший из Рос­сии. Од­на­жды ве­че­ром он вы­хо­дит из ка­би­не­та и го­во­рит:
– А что-то нелад­ное. Вы­ско­чи­ли из пе­ре­ул­ка ка­кие-то лю­ди и на­пра­ви­лись сю­да, к церк­ви. Они что-то та­щи­ли за со­бой на сан­ках. Огля­ну­лись бо­яз­ли­во по на­прав­ле­нию к во­ло­сти и по­шли ту­да, а один на­пра­вил­ся как буд­то к на­шим во­ро­там.
В это вре­мя от­во­ри­лась дверь и во­шел незна­ко­мый че­ло­век.
– Здесь есть крас­ные?
– Нет, ка­жет­ся, нет.
– Дав­но они ушли?
– Не знаю!
– Мы ка­за­ки ка­ра­тель­но­го от­ря­да. Пре­сле­ду­ем крас­ных во­об­ще, и, в част­но­сти, от­ряд Ще­тин­ки­на. Вы свя­щен­ник мест­ный?
– Да.
– Ко­ман­ду­ю­щий от­ря­дом рас­по­ря­дил­ся, чтобы в ва­шем до­ме для него и его шта­ба бы­ла квар­ти­ра. При­го­товь­тесь!
– Воз­ра­жать про­тив это­го, ко­неч­но, не при­хо­дит­ся, но я бы про­сил, нель­зя ли вам за­нять дру­гой дом, бо­лее по­ме­сти­тель­ный? У ме­ня пя­те­ро ре­бя­ти­шек, все они очень ма­лы, вы их у ме­ня за­топ­че­те.
– Лад­но, ска­жу об этом пол­ков­ни­ку, но вы, мо­жет быть, пой­де­те и по­ка­же­те мне бо­лее по­ме­сти­тель­ные до­ма.
Я со­брал­ся и, вый­дя на ули­цу, по­ка­зал ему на зда­ние во­ло­сти и дом Кли­мов­ско­го, ку­да он и на­пра­вил­ся.
В это вре­мя на ули­цах бы­ло уже очень мно­го ка­за­ков. По­хо­див око­ло сво­е­го до­ма, я на­пра­вил­ся к зда­нию во­ло­сти и до­му Кли­мов­ско­го, ко­то­рые бы­ли рас­по­ло­же­ны через до­ро­гу друг от дру­га. Ка­за­ки тол­пи­лись боль­ше око­ло до­ма Кли­мов­ско­го. Я во­шел в дом, там бы­ло мно­го ка­за­ков, и в осо­бен­но­сти, су­дя по ви­ду, ка­за­чьих офи­це­ров. За это вре­мя стем­не­ло. По­тол­кав­шись в тол­пе, я на­пра­вил­ся до­мой. По пу­ти я встре­тил жи­те­ля се­ла Но­во­се­ло­ва Че­ре­мно­ва, ко­то­рый был из­бран за­ме­сти­те­лем пред­се­да­те­ля вол­ис­пол­ко­ма при Ще­тин­кине. Он стал про­сить ме­ня, чтобы я за­сту­пил­ся за него, ес­ли к то­му пред­ста­вит­ся слу­чай, пе­ред ка­за­чьим на­чаль­ством. Я это ему обе­щал, да­же вы­ска­зал ему уве­рен­ность, что его, Че­ре­мно­ва, ни­что ху­дое не ожи­да­ет, ибо он был, как мне бы­ло из­вест­но, на очень хо­ро­шем сче­ту у на­се­ле­ния. При­дя до­мой, я уви­дел, что моя квар­ти­ра пол­на ка­за­ка­ми, их ко­манд­ным со­ста­вом во гла­ве с пол­ков­ни­ком, и по­сто­рон­ним на­ро­дом. Пол­ков­ник был в верх­ней одеж­де, уви­дев ме­ня, он по­шел ко мне на­встре­чу.
– Вы, ба­тюш­ка, ве­ро­ят­но, хо­зя­ин здесь? Мы из­ви­ня­ем­ся, что на­де­ла­ли вам бес­по­койств сво­им при­сут­стви­ем или, вер­нее, втор­же­ни­ем, но ви­дя, что у вас нам и вам при нас бу­дет не со­всем удоб­но, мы ре­ши­ли пе­ре­ко­че­вать в дру­гую квар­ти­ру.
Я нена­дол­го оста­но­вил его и тут же по­про­сил его быть снис­хо­ди­тель­нее к на­се­ле­нию во­об­ще и к ви­нов­ным в част­но­сти. В осо­бен­но­сти стал про­сить за граж­да­ни­на Че­ре­мно­ва, ука­зав­ши на то, что он поль­зу­ет­ся ува­же­ни­ем и сим­па­ти­я­ми на­се­ле­ния и, по мо­е­му мне­нию, вряд ли спо­со­бен на что-ли­бо дур­ное. Пол­ков­ник успо­ко­ил ме­ня, ска­зав, что во всем раз­бе­рет­ся и неви­нов­ные не по­стра­да­ют за эту ночь. С эти­ми сло­ва­ми он уда­лил­ся, а вме­сте с ним уда­ли­лись все по­сто­рон­ние. Оста­лись од­ни мои се­мей­ные. Но мне не тер­пе­лось. Я сно­ва одел­ся и по­шел в дом Кли­мов­ско­го, где, как я и пред­по­ла­гал, оста­но­ви­лись штаб и пол­ков­ник. Там бы­ло пол­но на­ро­да. Я про­тис­кал­ся в дом, а по­том вме­сте с дру­ги­ми в верх­ний этаж до­ма, где, как по­том я узнал, уже на­ча­лась рас­пра­ва. Вхо­дя по лест­ни­це в верх­ний этаж, я услы­шал гром­кий ужас­ный крик. Толь­ко что я от­во­рил дверь, как услы­шал:
– Да ме­ня вот и ба­тюш­ка хо­ро­шо зна­ет! – Это го­во­рил жи­тель де­рев­ни Ба­же­нов­ки Гри­го­рий Ки­рил­ло­вич.
Ко мне об­ра­тил­ся ка­зак, сто­я­щий око­ло него, с во­про­сом, дей­стви­тель­но ли я знаю это­го граж­да­ни­на и с ка­кой сто­ро­ны. В это вре­мя Гри­го­рия Ки­рил­ло­ви­ча по­тре­бо­ва­ли к пол­ков­ни­ку в дру­гую ком­на­ту, ку­да вме­сте с ним на­пра­вил­ся и я. Я ска­зал пол­ков­ни­ку, что Гри­го­рий Ки­рил­ло­вич мне хо­ро­шо из­ве­стен, име­ет боль­шую се­мью, ни в чем предо­су­ди­тель­ном не был за­ме­чен, но вви­ду то­го, что на войне был фельд­ше­ром, Ще­тин­кин мо­би­ли­за­ци­он­ным по­ряд­ком при­ну­дил стать фельд­ше­ром в его от­ря­де.
– В чем его ви­на? – спро­сил пол­ков­ник.
– Мы сей­час встре­ти­ли его на до­ро­ге. Он ехал в Улуй. Мы его оклик­ну­ли. Он нам от­ве­тил: «Свой, то­ва­ри­щи!» – Мы его и при­ве­ли сю­да.
– От­пу­сти­те, пусть идет, ку­да хо­чет, а ты мо­лись Бо­гу за ба­тюш­ку, ес­ли бы не он, то по­лу­чил бы и ты го­ря­чень­ких.
В это вре­мя вве­ли дво­их ре­бят лет по два­дца­ти, мо­их при­хо­жан из де­рев­ни Суч­ко­вой. Я сей­час же всту­пил­ся за них, го­во­ря, что их хо­ро­шо знаю, это хо­ро­шие ре­бя­та и т.д. Но пол­ков­ник не дал мне до­го­во­рить:
– Ба­тюш­ка, не бу­дем ме­шать друг дру­гу. Вам, по­верь­те, не ме­сто здесь, луч­ше бу­дет, ес­ли вы пой­де­те до­мой!
Не успел он это про­го­во­рить, как я ока­зал­ся не то вы­ве­ден­ным, не то вы­тес­нен­ным за дверь, за ко­то­рой вско­ре раз­да­лись сно­ва кри­ки и вопли. Я по­сто­ял. Рва­нул дверь, но ее, оче­вид­но, дер­жа­ли. Сно­ва по­сто­ял. Сбе­жал в ниж­ний этаж и, не за­хо­дя в ком­на­ты ниж­не­го эта­жа, по­плел­ся ти­хо к се­бе до­мой.
Не пом­ню, спал ли я эту ночь. Ра­но утром, до сол­неч­но­го вос­хо­да, я сно­ва от­пра­вил­ся к до­му Кли­мов­ско­го. Меж­ду до­мом Кли­мов­ско­го и зда­ни­ем вол­ис­пол­ко­ма на­чи­на­ет­ся ров и по нему до­ро­га на ре­ку Чу­лым. По­чти на до­ро­ге ле­жа­ли два тру­па, раз­де­тые и рас­тре­пан­ные. Один вы­ше, на по­ка­той сто­роне рва, дру­гой ни­же, в са­мом рву. Око­ло верх­не­го сто­я­ла и хрю­ка­ла сви­нья. Вдруг эта сви­нья схва­ти­ла зу­ба­ми за пле­чо труп и на­ча­ла тря­сти го­ло­вой и рвать его зу­ба­ми. У ме­ня от этой кар­ти­ны бук­валь­но как бы пе­ре­вер­ну­лись все внут­рен­но­сти. Я бро­сил­ся в дом Кли­мов­ско­го в на­деж­де вы­про­сить у пол­ков­ни­ка поз­во­ле­ние убрать тру­пы. Но у до­ма Кли­мов­ско­го мне ска­за­ли, что пол­ков­ник и его штаб пе­ре­шли но­чью на дру­гую квар­ти­ру. Я на­пра­вил­ся ту­да, но там мне ска­за­ли, что пол­ков­ник спит. Я за­ме­тал­ся по ули­це, про­бе­жав то­роп­ли­во к сво­е­му до­му и об­рат­но к квар­ти­ре шта­ба несколь­ко раз. В это вре­мя я за­ме­тил еще один рас­тер­зан­ный труп неиз­вест­но­го мне че­ло­ве­ка. Я сно­ва бро­сил­ся к пол­ков­ни­ку. Он встал и умы­вал­ся. Я вы­про­сил у него поз­во­ле­ние убрать и по­хо­ро­нить тру­пы и спро­сил, что же ожи­да­ет се­ло и его жи­те­лей? Он от­ве­тил:
– А ваш Улуй я со­тру с ли­ца зем­ли. Весь вы­жгу, а на­се­ле­ние рас­стре­ляю, по край­ней ме­ре каж­до­го де­ся­то­го, счи­тая баб и ре­бя­ти­шек!
– В та­ком слу­чае, я на­де­юсь, что вы не от­ка­же­те в мо­ей прось­бе на­чать вы­жи­гать се­ло с мо­ей квар­ти­ры, а при рас­стре­ле на­чать с ме­ня, де­ся­той рас­стре­лять мою же­ну, два­дца­тым – мо­е­го пер­во­го ре­бен­ка, трид­ца­тым – вто­ро­го и так да­лее до по­след­не­го!
– У ме­ня нет, прав­да, яс­ных до­ка­за­тельств ва­шей ви­нов­но­сти. Ваш дом и ва­ше се­мей­ство бу­дут из об­ще­го чис­ла ис­клю­че­ны!
– Пол­ков­ник, по­ду­май­те, что вы го­во­ри­те! А раз­ве у вас име­ют­ся яс­ные до­ка­за­тель­ства ви­нов­но­сти каж­до­го ре­бен­ка, каж­дой жен­щи­ны, каж­до­го жи­те­ля?
– А! Пу­стая тра­ва из по­ля вон!
Пол­ков­ник умыл­ся и сел пить чай. Я же за это вре­мя страш­но раз­нерв­ни­чал­ся. Пла­кал, умо­лял по­ща­дить граж­дан, луч­ше рас­стре­лять ме­ня и мою се­мью. Пол­зал на ко­ле­нях. Пол­ков­ник сна­ча­ла шу­тил, по­том на­чал успо­ка­и­вать ме­ня, при­гла­шал пить с ним чай, плю­нуть на все. В этот же день был со­бран сход жи­те­лей се­ла Боль­шой Улуй. Офи­цер шта­ба ска­зал им:
– Я не знаю, что пред­при­мет пол­ков­ник для то­го, чтобы на­ка­зать вас, но ду­маю, что вам ма­ло не бу­дет.
Я вы­звал­ся сно­ва про­сить пол­ков­ни­ка за жи­те­лей. Сно­ва по­бе­жал к нему. Пол­ков­ник был уже в уми­ро­тво­рен­ном на­стро­е­нии и обе­щал мне, что боль­ше ни­ка­ких ре­прес­сий по от­но­ше­нию к боль­ше­улуй­цам не бу­дет, что и ис­пол­нил».
Вре­мя бы­ло страш­ное, бес­по­щад­ное. В тех же ме­стах непо­да­ле­ку от се­ла Би­ри­люс­сы слу­жил свя­щен­ник Тро­фим Куз­не­цов. Од­на­жды в ян­ва­ре в се­ло въе­хал от­ряд крас­ных; рас­спро­сив, где дом свя­щен­ни­ка, крас­но­ар­мей­цы на­пра­ви­лись пря­мо к нему; во­шли в гор­ни­цу и, ни­че­го не объ­яс­няя, при­ка­за­ли:
– Ну, отец, да­вай со­би­рай­ся. По­шли.
Свя­щен­ник одел­ся, они уса­ди­ли его на те­ле­гу и увез­ли из се­ла. На­ут­ро вы­яс­ни­лось, что па­ла­чи при­вез­ли о. Тро­фи­ма на клад­би­ще, при­вя­за­ли к бе­ре­зе и за­тем каж­дый вы­стре­лил в него.
Од­на­жды во­ору­жен­ный от­ряд стал об­стре­ли­вать Боль­шой Улуй, стре­ля­ли так силь­но, что кое-ка­кие до­ма на­ча­ли за­го­рать­ся. Ма­туш­ка Алек­сандра со­бра­ла де­тей и спу­сти­лась с ни­ми в под­пол, а о. Ев­фи­мий ска­зал:
– Я иду в храм.
За ним увя­за­лась стар­шая дочь Ан­то­ни­на, схва­ти­лась за ря­су, не от­пус­ка­ет. При­шлось ид­ти вме­сте. По­жар был ме­ста­ми уже столь си­лен, что у о. Ев­фи­мия от жа­ра вспы­хи­ва­ли во­ло­сы на го­ло­ве.
Отец Ев­фи­мий во­шел в храм, про­шел в ал­тарь, от­крыл Цар­ские вра­та и на­чал мо­лить­ся. Толь­ко двое бы­ло их в хра­ме: свя­щен­ник у пре­сто­ла и ре­бе­нок на ко­ле­нях пе­ред ал­та­рем. Де­воч­ка пла­ка­ла и про­си­ла Бо­га их всех по­жа­леть. Отец Ев­фи­мий го­во­рил впо­след­ствии: «Это дет­ская мо­лит­ва спас­ла се­ло».
В Си­бирь со­вет­ская власть при­шла в 1922 го­ду, и вме­сте с нею при­шло об­нов­лен­че­ство. За со­про­тив­ле­ние жи­во­цер­ков­ни­кам о. Ев­фи­мий об­нов­лен­че­ским УЦУ (Уезд­ное Цер­ков­ное Управ­ле­ние) 21 но­яб­ря 1922 го­да был от­стра­нен от долж­но­сти бла­го­чин­но­го. Со­зван­ный то­гда съезд свя­щен­ни­ков и при­хо­жан бла­го­чи­ния по­ста­но­вил оста­вить его в этой долж­но­сти, но о. Ев­фи­мий от­ка­зал­ся, по­сколь­ку часть при­хо­дов и ду­хо­вен­ства пе­ре­шла в об­нов­лен­че­ство, а он про­дол­жал слу­жить по-ста­ро­му, не об­ра­щая вни­ма­ния на рас­по­ря­же­ния об­нов­лен­че­ско­го УЦУ. То­гда об­нов­лен­цы ре­ши­ли при­ме­нить к о. Ев­фи­мию ме­ры цер­ков­но-дис­ци­пли­нар­ные. По­ста­нов­ле­ни­ем Ачин­ско­го УЦЕС (Уезд­ный Цер­ков­ный Епар­хи­аль­ный Со­вет) от 20 июля 1923 го­да и ре­зо­лю­ци­ей Крас­но­яр­ско­го ГУБЦЕС (Гу­берн­ский Цер­ков­ный Епар­хи­аль­ный Со­вет) он был уво­лен за­штат и за­пре­щен в свя­щен­но­слу­же­нии. Но о. Ев­фи­мий про­дол­жал слу­жить как слу­жил. То­гда об­нов­лен­цы об­ра­ти­лись к граж­дан­ской вла­сти. Рас­по­ря­же­ни­ем ГУБЦЕС и ре­зо­лю­ци­ей об­нов­лен­че­ско­го ар­хи­епи­ско­па Ге­ор­гия Жу­ка о. Ев­фи­мий на­зна­чен был к вы­сыл­ке из пре­де­лов Ачин­ско­го окру­га. Об­нов­лен­цы жда­ли, что вла­сти аре­сту­ют непо­кор­но­го пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка, но это­го не про­изо­шло, и то­гда 25 ян­ва­ря 1924 го­да про­то­ко­лом ЕЦС (Епар­хи­аль­ный Цер­ков­ный Со­вет) о. Ев­фи­мий за со­про­тив­ле­ние об­нов­лен­че­ству был ли­шен свя­щен­ни­че­ско­го са­на. Но он про­дол­жал слу­жить, не об­ра­щая вни­ма­ния на угро­зы и про­ще­ния. Об­нов­лен­цы, од­на­ко, не оста­ви­ли по­пы­ток из­гнать пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка, и в кон­це кон­цов в ав­гу­сте 1924 го­да он был аре­сто­ван и за­клю­чен в Ачин­скую тюрь­му, где про­был ме­сяц, а за­тем от­прав­лен в тюрь­му при Крас­но­яр­ском ГПУ, где про­был два ме­ся­ца. Воз­вра­тил­ся о. Ев­фи­мий в се­ло Боль­шой Улуй в на­ча­ле де­каб­ря. В его хра­ме слу­жил об­нов­ле­нец, и все хра­мы в окру­ге бы­ли за­хва­че­ны об­нов­лен­ца­ми, и о. Ев­фи­мию слу­жить бы­ло негде.
Вес­ной 1925 го­да в Крас­но­ярск при­был пра­во­слав­ный ар­хи­ерей, епи­скоп Крас­но­яр­ский и Ени­сей­ский Ам­фи­ло­хий (Сквор­цов). В ап­ре­ле о. Ев­фи­мий при­е­хал к нему, и вла­ды­ка бла­го­сло­вил его слу­жить, где пред­ста­вит­ся к то­му воз­мож­ность. А при­хо­жа­нам Боль­шо­го Улуя ве­лел объ­явить, что о. Ев­фи­мий име­ет бла­го­сло­ве­ние за­кон­но­го пра­во­слав­но­го ар­хи­ерея слу­жить в хра­ме служ­бу Бо­жию.
Из­ве­стия о при­бы­тии в Крас­но­ярск пра­во­слав­но­го ар­хи­ерея, о его бла­го­сло­ве­нии, дан­ном о. Ев­фи­мию, до­шли до при­хо­жан Боль­шо­го Улуя, и они при­ну­ди­ли об­нов­лен­ца по­ки­нуть се­ло. В Ве­ли­кий Чет­верг 1925 го­да о. Ев­фи­мий стал слу­жить в преж­нем хра­ме на­сто­я­те­лем. К июню все че­тыр­на­дцать церк­вей бла­го­чи­ния вер­ну­лись в пра­во­сла­вие. 21 ян­ва­ря 1926 го­да со­сто­я­лось со­бра­ние бла­го­чи­ния, на ко­то­ром при­хо­жане вновь из­бра­ли о. Ев­фи­мия бла­го­чин­ным. 23 июня епи­скоп Ам­фи­ло­хий утвер­дил вы­бор цер­ков­но­го на­ро­да.
Об­нов­лен­че­ство, хо­тя и бы­ло по­тес­не­но, но, энер­гич­но под­дер­жи­ва­е­мое вла­стя­ми, не ис­чез­ло, бо­роть­ся с ним пра­во­слав­ные мог­ли толь­ко сло­вом, и епи­скоп стал по­сы­лать на­сто­я­те­ля­ми со­бо­ров боль­ших го­ро­дов епар­хии ис­по­вед­ни­ков пра­во­сла­вия. Стой­кость о. Ев­фи­мия, его вер­ность Пра­во­слав­ной Церк­ви в усло­ви­ях го­не­ния, лич­ная бе­се­да с ним убе­ди­ли ар­хи­ерея на­зна­чить о. Ев­фи­мия на­сто­я­те­лем го­род­ско­го со­бо­ра. 26 июня 1926 го­да епи­скоп пе­ре­вел его в Тро­иц­кий со­бор го­ро­да Ачин­ска.
По­сле смер­ти Пат­ри­ар­ха Ти­хо­на и аре­ста Ме­сто­блю­сти­те­ля мит­ро­по­ли­та Кру­тиц­ко­го Пет­ра воз­ник гри­го­ри­ан­ский ВВЦС (Выс­ший Вре­мен­ный Цер­ков­ный Со­вет), пре­тен­до­вав­ший адми­ни­стра­тив­но воз­гла­вить Цер­ковь. Ачин­ское бла­го­чи­ние и цер­ков­ный со­вет Свя­то-Тро­иц­ко­го со­бо­ра про­си­ли о. Ев­фи­мия и ста­ро­сту со­бо­ра Сер­гея Мит­ро­фа­но­ви­ча Бай­но­ва вы­яс­нить, на­сколь­ко ка­но­нич­ны дан­ные пре­тен­зии ВВЦС на управ­ле­ние Цер­ко­вью. В но­яб­ре 1927 го­да они вы­еха­ли в Моск­ву. Преж­де все­го они по­се­ти­ли мит­ро­по­ли­та Ага­фан­ге­ла (Пре­об­ра­жен­ско­го) в Яро­слав­ле, за­тем два­жды по­бы­ва­ли в Москве у мит­ро­по­ли­та Сер­гия (Стра­го­род­ско­го), три­жды встре­ча­лись с епи­ско­пом Зве­ни­го­род­ским Филип­пом (Гу­милев­ским) и, на­ко­нец, при­сут­ство­ва­ли в ка­че­стве го­стей на че­ты­рех за­се­да­ни­ях гри­го­ри­ан, про­хо­див­ших в Дон­ском мо­на­сты­ре. Суж­де­ние, вы­не­сен­ное о. Ев­фи­ми­ем о гри­го­ри­ан­стве, бы­ло вполне од­но­знач­но, но спут­ник его мыс­лил ина­че, пред­по­ла­гая, что со­бор­ная об­щи­на мо­жет при­об­ре­сти мно­же­ство благ от при­зна­ния ВВЦС.
Отец Ев­фи­мий по­дроб­но объ­яс­нил ему, что ВВЦС нека­но­ни­чен, что един­ствен­ная цель это­го адми­ни­стра­тив­но­го но­во­об­ра­зо­ва­ния – вне­сти раз­лад в Цер­ковь, и де­ла­ет­ся это с со­гла­сия без­бож­ных вла­стей, по­то­му что неко­то­рые епи­ско­пы пы­та­ют­ся слу­жить и со­вет­ской вла­сти, и Бо­гу.
– А в ста­рой Церк­ви бы­ли офи­це­ры и дво­рян­ство, ко­то­рые во­все не ве­ри­ли в Бо­га, – неожи­дан­но воз­ра­зил Бай­нов, по­ла­гая, ве­ро­ят­но, что на­ли­чие в до­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии неве­ру­ю­щих и ма­ло­ве­ру­ю­щих лю­дей, ко­то­рые, од­на­ко, по­се­ща­ли храм, вполне оправ­ды­ва­ет лю­бое со­труд­ни­че­ство епи­ско­пов с без­бож­ной вла­стью.
– Но ста­рая власть, – воз­ра­зил о. Ев­фи­мий, – не гна­ла Цер­ковь, как ны­неш­няя со­вет­ская, а я бу­ду все­гда на сто­роне та­кой вла­сти и та­ких лю­дей, ко­то­рые да­ют сво­бод­но ве­ро­вать.
По­сле их воз­вра­ще­ния в Ачинск бы­ло со­зва­но при­ход­ское со­бра­ние. На нем вы­сту­пи­ли Бай­нов (он пред­ло­жил об­щине при­знать ВВЦС) и о. Ев­фи­мий, ко­то­рый по­дроб­но объ­яс­нил, по­че­му это­го де­лать нель­зя. Об­щи­на со­бо­ра от­ка­за­лась при­знать ВВЦС, а за ней и все хра­мы бла­го­чи­ния.
В 1929 го­ду го­не­ния на Цер­ковь, не за­ти­хав­шие вполне и рань­ше, рез­ко уси­ли­лись. Во­ин­ству­ю­щее без­бо­жие дей­ство­ва­ло все­объ­ем­лю­ще, спе­ша по­гру­зить все сто­ро­ны зем­но­го бы­тия че­ло­ве­ка в свою ужа­са­ю­ще гне­ту­щую, без­бла­го­дат­ную ат­мо­сфе­ру, ино­гда дей­ствуя с по­мо­щью де­мон­стра­ции оше­лом­ля­ю­ще­го ду­шу бес­стыд­ства. Не раз, бы­ва­ло, в те го­ды ма­те­ри за­дер­ги­ва­ли за­на­вес­ки на ок­нах и, бро­са­ясь к де­тям, го­во­ри­ли: «Не вы­гля­ды­вай­те на ули­цу, не смот­ри­те!» В это вре­мя со­вер­шен­но го­лые муж­чи­на и жен­щи­на, на­це­пив ку­ма­чо­вые по­ло­сы с над­пи­сью «До­лой стыд и со­весть!» шли по ули­цам Ачин­ска. И так хо­ди­ли в те­че­ние несколь­ких дней. Для неболь­шо­го си­бир­ско­го го­род­ка яв­ле­ние неви­дан­ное, ве­ру­ю­щи­ми оно вос­при­ни­ма­лось как пред­воз­ве­стие при­хо­да ан­ти­хри­ста. В 1929 го­ду вла­сти по­пы­та­лись сбро­сить ко­ло­ко­ла с Тро­иц­ко­го со­бо­ра, но при­хо­жане не да­ли. Лю­ди гу­сто усте­ли­ли зем­лю сво­и­ми те­ла­ми, за­няв все про­стран­ство внут­ри цер­ков­ной огра­ды. Без­бож­ни­ки на вре­мя от­сту­пи­ли.
Го­не­ния об­ру­ши­лись на свя­щен­ни­ка. Вла­сти ото­бра­ли дом. По­сле дол­гих по­ис­ков се­мья на­шла в глу­хом кон­це го­ро­да ба­ню, и в ней по­се­ли­лись о. Ев­фи­мий с же­ной и се­ме­ро де­тей. Ве­щи и до­маш­ний скарб – все к это­му вре­ме­ни бы­ло вла­стя­ми ото­бра­но. Вме­сто по­сте­ли сши­ли меш­ки, на­пол­ни­ли их со­ло­мой, по­лу­чил­ся боль­шой мат­рас, на нем все де­ти и спа­ли. В уг­лу сто­ял ма­лень­кий сто­лик, в пред­бан­ни­ке бы­ли сло­же­ны дро­ва.
30 но­яб­ря 1929 го­да о. Ев­фи­мия аре­сто­ва­ли. Же­на бы­ла в от­ча­я­нии. Муж был кор­миль­цем, а те­перь она оста­лась од­на, ни­кто из де­тей не ра­бо­тал, а их бы­ло се­ме­ро. Они оста­лись по­чти бук­валь­но в хо­ло­де, го­ло­де и на­го­те. От­ча­я­ние бы­ло та­кое, что Алек­сан­дре не раз при­хо­ди­ла в го­ло­ву мысль за­то­пить печь, за­крыть ее с го­ло­веш­ка­ми, чтобы ра­зом и се­бя, и де­тей умо­рить и не му­чить­ся.
Но Гос­подь их не оста­вил, при­хо­жане по­сле аре­ста о. Ев­фи­мия ста­ли при­но­сить про­дук­ты, и их хва­та­ло для се­мьи и для пе­ре­дач в тюрь­му.
Стар­шая дочь Ан­то­ни­на по­шла на­ве­стить от­ца. По­до­шла к тюрь­ме. У во­рот ча­со­вой с вин­тов­кой, на ули­цу вы­хо­дят тю­рем­ные ок­на, по­лу­под­валь­ные, но кон­во­ир к ним близ­ко не под­пус­ка­ет.
– Иди, де­воч­ка, от­сю­да!
– По­жа­луй­ста, ска­жи­те, где мой па­па? Я хо­чу толь­ко го­лос его услы­шать. Ска­жи­те, ка­кое окош­ко?
– Иди, де­воч­ка, от­сю­да, – по­вто­рил кон­во­ир, – нам не ве­ле­но раз­го­ва­ри­вать. Иди от­сю­да!
– А по­че­му вам не ве­де­но раз­го­ва­ри­вать? – спро­си­ла де­воч­ка.
– По­то­му что я на по­сту.
– Мо­жет быть, вам нуж­но ко­го-ни­будь убить, то вы ме­ня убей­те, а па­пу не уби­вай­те. По­жа­луй­ста, от­пу­сти­те его! – И на­гнув­шись по­бли­же к окош­кам, крик­ну­ла: – Па­поч­ка!
Ока­за­лось, о. Ев­фи­мий был со­всем близ­ко. Он услы­шал и яс­но, внят­но ска­зал:
– По­даль­ше отой­ди от ок­на, а не то не этот кон­во­ир, так еще кто-ни­будь вы­стре­лит.
– Па­поч­ка, ска­жи мне что-ни­будь, – по­про­си­ла де­воч­ка.
– Вы хоть что-ни­будь ели се­го­дня? Что вы се­го­дня ели? – спро­сил он.
– Па­поч­ка, да мы и те­бе при­нес­ли, – от­ве­ча­ла она.
На­ча­лись тя­же­лые до­про­сы в тюрь­ме. От­ца Ев­фи­мия об­ви­ня­ли в том, что он, «не яв­ля­ясь сто­рон­ни­ком со­вет­ской вла­сти, вел си­сте­ма­ти­че­скую ан­ти­со­вет­скую аги­та­цию», го­во­рил при­хо­жа­нам, что «со­вет­ская власть за­став­ля­ет от­речь­ся от Бо­га и от Церк­ви». Сле­до­ва­те­ли в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии пи­са­ли, что о. Ев­фи­мий «не толь­ко не лю­бит вла­сти, ее ме­ро­при­я­тий и ком­му­ни­стов во­об­ще в на­сто­я­щее вре­мя, но в про­шлом, в пе­ри­од кол­ча­ков­ской ре­ак­ции, вел с ни­ми ак­тив­ную борь­бу пу­тем вы­да­чи пар­ти­зан и со­чув­ство­вав­ших со­вет­ской вла­сти лиц ка­ра­тель­но­му от­ря­ду Кол­ча­ка».
Отец Ев­фи­мий про­стран­но от­ве­тил на все об­ви­не­ния и все их от­вел. За­кан­чи­вая свои объ­яс­не­ния, он на­пи­сал: «Вся­ко­го, кто хо­тел бы утвер­ждать и го­во­рить, что у ме­ня еще бы­ли ка­кие-ли­бо сно­ше­ния с пред­ста­ви­те­ля­ми или участ­ни­ка­ми кол­ча­ков­ской ре­ак­ции, я счи­таю и на­зы­ваю лже­цом и те сло­ва и до­не­се­ния ло­жью. Ес­ли бы мне при­шлось и по­гиб­нуть, я по­гиб бы с мыс­лью, что ни­ко­му и ни­ко­гда на­ме­рен­но не сде­лал зла».
Бы­ли вы­зва­ны сви­де­те­ли, по­ка­за­ния ко­то­рых лишь под­твер­ди­ли неви­нов­ность о. Ев­фи­мия. Был вы­зван друг о. Ев­фи­мия свя­щен­ник Ни­ки­та Сто­ро­жев. На во­про­сы сле­до­ва­те­ля о. Ни­ки­та от­ве­тил немно­го­слов­но:
– Мы ве­ли раз­го­во­ры пре­иму­ще­ствен­но о па­се­ках. За эти­ми раз­го­во­ра­ми так­же ве­ли раз­го­во­ры и о жиз­ни. Го­во­ри­ли, в част­но­сти, и о на­ло­гах. О том, что на­ло­ги непо­силь­ные...
По­сле за­клю­че­ния о. Ев­фи­мия в тюрь­му к нему в ка­ме­ру по­са­ди­ли осве­до­ми­те­ля Алек­сандра Ага­фо­но­ва, ко­то­рый стал убеж­дать свя­щен­ни­ка от­ка­зать­ся от са­на.
– Мно­гие свя­щен­ни­ки сей­час, – го­во­рил он, – ра­бо­та­ют бух­гал­те­ра­ми, сек­ре­та­ря­ми...
На его до­во­ды о. Ев­фи­мий от­ве­тил:
– Бро­сить свя­щен­ство – ни­ко­гда не бро­шу! Слу­жу я по убеж­де­нию. Мо­жет быть, бу­дет вре­мя, ко­гда нас бу­дут во­зить под со­ло­мой, под на­зь­мом, чтобы со­вер­шать служ­бы в под­ва­лах или да­же ямах, и то­гда я не бро­шу слу­жить. Со­вет­ская власть пре­сле­ду­ет хри­сти­ан­ство. Хри­сти­ан­ство оста­нет­ся. Воз­мож­но, оста­нут­ся толь­ко од­ни силь­ные, ко­то­рые су­ме­ют воз­ро­дить хри­сти­ан­ство. Бы­ли в древ­но­сти та­кие пе­ри­о­ды, ко­гда хри­сти­ан сжи­га­ли, но несмот­ря на это, в ка­та­ком­бах, в под­ва­лах хри­сти­ане оста­лись, и хри­сти­ан­ство вос­тор­же­ство­ва­ло.
– Сей­час вы­рас­тет мо­ло­дое по­ко­ле­ние, и оно бро­сит за­ни­мать­ся ре­ли­ги­ей, – за­ме­тил Ага­фо­нов.
– Ре­бе­нок с мо­ло­ком ма­те­ри впи­та­ет в се­бя идеи хри­сти­ан­ства, – воз­ра­зил о. Ев­фи­мий.
23 фев­ра­ля 1930 го­да Осо­бое Со­ве­ща­ние при ОГПУ по­ста­но­ви­ло за­клю­чить о. Ев­фи­мия на три го­да в си­бир­ский конц­ла­герь. Усло­вия в конц­ла­ге­ре бы­ли та­ко­вы, что вы­шел от­ту­да о. Ев­фи­мий ед­ва жи­вым.
Ко­гда он вер­нул­ся, же­на его на­пи­са­ла стар­шей до­че­ри Ан­то­нине: «Еще один на­хлеб­ник при­е­хал».
Для до­че­ри бы­ло на­столь­ко при­скорб­но про­чи­тать эти сло­ва, что она за­бо­ле­ла и по­па­ла в боль­ни­цу. Но мысль о том, что отец где-то ря­дом и у него, мо­жет быть, нет про­пи­та­ния на се­го­дняш­ний день, не да­ва­ла по­коя. И, не до­ле­чив­шись, она вы­про­си­лась из боль­ни­цы, чтобы ид­ти про­сить по­мо­щи у сво­е­го на­чаль­ни­ка-управ­ля­ю­ще­го. Он в про­шлом был крас­ным пар­ти­за­ном, и ни­че­го хо­ро­ше­го она от него не жда­ла, тем бо­лее те­перь, ко­гда все зна­ли, что ее отец-свя­щен­ник вер­нул­ся из ла­ге­ря. Всю до­ро­гу Ан­то­ни­на усерд­но мо­ли­лась, и ко­гда во­шла в ка­бинет, он, не до­жи­да­ясь просьб ее, ска­зал:
– Мы вам му­ки да­дим два­дцать ки­ло­грамм, вам от­ве­зут ее на стан­цию, вы ни о чем не бес­по­кой­тесь.
Ан­то­ни­на смот­ре­ла на него, и слов­но тот же был пе­ред ней, и слов­но дру­гой, свя­той, че­ло­век. Не то­го она ожи­да­ла. Это был 1933 год, ко­гда и она го­ло­да­ла, и лю­ди ты­ся­ча­ми уми­ра­ли от го­ло­да. По­гру­зи­ли ме­шок, при­вез­ли, до­нес­ла она его до бань­ки, где жил отец-свя­щен­ник с се­мьей, и оста­но­ви­лась в сен­цах, не ре­ша­ясь вой­ти. Отец Ев­фи­мий услы­шал, буд­то во­шел кто, а даль­ше не идет, вы­шел взгля­нуть. Дочь упа­ла пе­ред ним на ко­ле­ни и ста­ла за се­бя и за мать про­сить про­ще­ния:
– Па­поч­ка, про­сти! Про­сти! Про­сти!
Отец Ев­фи­мий на­кло­нил­ся, по­це­ло­вал ее в го­ло­ву и ска­зал:
– Толь­ко я один во всем ви­но­ват, ни­кто из вас ни в чем не ви­но­ват. Встань, ра­ди Бо­га, не мо­гу ви­деть те­бя на ко­ле­нях. Все стра­да­ния из-за ме­ня, и вам при­хо­дит­ся из-за ме­ня тер­петь.
Ан­то­ни­на вста­ла. Ре­бя­тиш­ки, го­лод­ные, как гал­ча­та, гля­дят, об­ня­лись отец с до­че­рью, пла­чут. В это вре­мя во­шла ма­туш­ка Алек­сандра – она хо­ди­ла чаш­ку от­ру­бей вы­про­сить и вер­ну­лась ни с чем.
– Ма­ма, вот му­ка, не ищи ни­где ни­че­го. Ни­кто у те­бя не на­хлеб­ник. Это всё вам – ешь­те, ра­ди Бо­га.
И так, ми­ло­стью Бо­жи­ей, дочь их под­дер­жи­ва­ла.
Со­бор в Ачин­ске был за­крыт, и при­шлось ис­кать дру­го­го ме­ста. При­хо­жане скри­пач­ни­ков­ской церк­ви по­зва­ли слу­жить к ним. Пе­ре­еха­ли, и с 16 ян­ва­ря 1933 го­да о. Ев­фи­мий на­чал слу­жить. Но недол­го он про­слу­жил. В ап­ре­ле храм в Скри­пач­ни­ков­ском был вла­стя­ми за­крыт. Для о. Ев­фи­мия и его се­мьи на­сту­пи­ли тя­же­лые дни. «Ужас­ное вре­мя бы­ло, что и го­во­рить! – пи­сал он поз­же в пись­ме к до­че­ри. – Неда­ром, ухо­дя от­ту­да (из Скри­пач­ни­ков­ско­го. – И. Д.), я про­сил Бо­га: «Гос­по­ди, не до­пу­сти ме­ня ско­ро воз­вра­щать­ся! По­шли мне смерть, но не до­пу­сти воз­вра­тить­ся!» Ужас был пол­ный! Тут ре­бя­тиш­ки мрут с го­ло­ду, а тут я еще объ­едаю их! Тут я был ви­но­ват – что я не плот­ник, не куз­нец, не чер­но­ра­бо­чий... До­ка­зы­вая всю мою ненуж­ность, ма­туш­ка го­во­ри­ла и то, что Же­ню (стар­ше­го сы­на, ко­то­ро­му бы­ло в то вре­мя сем­на­дцать лет. – И. Д.) вы­го­нят (с ра­бо­ты. – И. Д.} из-за ме­ня, что Же­ня вор­чит и не зна­ет, как от­де­лить­ся от ме­ня. Од­ним сло­вом, ужас­нее ужас­но­го!!!»
Чтобы не обре­ме­нять се­мью, о. Ев­фи­мий ре­шил на вре­мя уй­ти. Зи­ма, са­мые мо­ро­зы. Он со­брал все свои по­жит­ки – сто­ляр­ный ин­стру­мент (все же­ле­зо и де­ре­во) – это все нуж­ное и остав­лять нель­зя. По­кла­жи на­бра­лось два меш­ка, не ме­нее трех пу­дов. По­про­бо­вал под­нять – тя­же­ло, не дой­ти с ни­ми до Ачин­ска. Но с Же­ней, сы­ном, по­про­щал­ся еще утром, ко­гда тот ухо­дил на ра­бо­ту. Ес­ли еще остать­ся, то сын при­дет до­мой обе­дать, уви­дит, что отец еще не ушел, и бу­дет недо­во­лен. Про­стил­ся с же­ной, с млад­ши­ми детьми – ни­кто не удер­жал, не по­про­сил остать­ся, а как на то он на­де­ял­ся, ведь ни­как ему с та­кой по­кла­жей не дой­ти по лю­то­му мо­ро­зу до го­ро­да. Взва­лил о. Ев­фи­мий меш­ки пе­ре­вяз­кой на пле­чи и вы­шел. Про­шел вер­сту, а ка­за­лось, де­сять – так тя­же­ло, и все огля­ды­вал­ся: не вый­дет ли кто из до­маш­них, не по­зо­вет ли вер­нуть­ся? Уже и сын дол­жен прий­ти, ся­дет обе­дать, узна­ет, что он толь­ко что вы­шел, при­мет­ся до­го­нять, вернет, ведь та­кая на дво­ре непо­го­да. Так про­шел о. Ев­фи­мий пять верст – и все огля­ды­вал­ся. Но ни­кто не бе­жал его воз­вра­щать, пу­стая до­ро­га, ни впе­ре­ди ни­ко­го, ни по­за­ди. Да и кто те­перь пой­дет пе­шим под ночь. Так он до­шел до пер­вой де­рев­ни.
Смер­ка­лось. На­до бы зай­ти за­но­че­вать, но не бы­ло де­нег, нечем бы­ло за­пла­тить за ноч­лег, и он, ми­но­вав де­рев­ню, от­пра­вил­ся даль­ше. На­сту­пи­ла ночь, мо­роз с каж­дым ча­сом ста­но­вил­ся силь­ней, а сил дви­гать­ся даль­ше все мень­ше. Без от­ды­ха мог прой­ти пол­вер­сты. По­ка шел – из­не­мо­гал от на­пря­же­ния, весь ста­но­вил­ся мок­рым, а ко­гда са­дил­ся от­дох­нуть – мо­роз мо­мен­таль­но про­ни­кал сквозь вет­хий пи­джа­чиш­ко, про­ни­зы­вая на­сквозь. Не до­хо­дя до Ачин­ска верст де­сять, из­не­мог окон­ча­тель­но. Тво­ри, Бог, во­лю Свою, нет сил ид­ти. По­си­дел ми­нут пять. Слы­шит, едет кто-то. Смот­рит – по до­ро­ге в Ачинск едет му­жик враз­но­пряж­ку по­рож­ня­ком. А у о. Ев­фи­мия нет сил встать на­встре­чу. Про­ехал бы­ло, но оста­но­вил­ся, спра­ши­ва­ет:
– Кто си­дит?
– Че­ло­век.
– Че­го си­дишь?
– Ид­ти не мо­гу.
– За­мерз­нешь!
– На­вер­ное.
– Да­вай де­сять руб­лей! До­ве­зу! – по­до­шел.
– Ес­ли бы у ме­ня был рубль, я сей­час за­шел бы в Ма­лый Улуй на стан­цию и до­е­хал бы до Ачин­ска, но у ме­ня и руб­ля нет.
– А кто ты?
– Быв­ший со­бор­ный поп.
– Как же ты очу­тил­ся в та­ком по­ло­же­нии?
А ему уже и раз­го­ва­ри­вать лень и ко сну кло­нит. Тот по­сто­ял, по­сто­ял и го­во­рит:
– Ну, са­дись вот на зад­не­го ко­ня.
А ба­тюш­ка уже и под­нять­ся не мо­жет. Му­жик по­са­дил его, по­ло­жил меш­ки в са­ни и по­нес­ся вскачь. Уди­ви­тель­но, что о. Ев­фи­мий не толь­ко не хво­рал по­сле это­го, но и не об­мо­ро­зил­ся, а мо­роз был же­сто­кий.
Все церк­ви в окру­ге за­кры­ли, негде ста­ло слу­жить. В мае 1934 го­да при­хо­жане По­кров­ской церк­ви даль­не­го се­ла Бея вы­про­си­ли у ар­хи­епи­ско­па Ачин­ско­го и Ми­ну­син­ско­го Ди­о­ни­сия (Про­зо­ров­ско­го) о. Ев­фи­мия, чтобы слу­жил у них.
Му­жи­ки са­ми пе­ре­вез­ли о. Ев­фи­мия и его се­мью в Бею, и он на­чал слу­жить; вско­ре ар­хи­ерей на­зна­чил его бла­го­чин­ным 5-го окру­га Ми­ну­син­ско­го ви­ка­ри­ат­ства. Пре­сле­до­ва­ния на­ча­лись сра­зу же по­сле при­ез­да в Бею, хо­тя те­перь о. Ев­фи­мий го­во­рил про­по­ве­ди ред­ко, хо­ро­шо зная, на­сколь­ко пре­врат­но и при­страст­но по­ни­ма­ют его сло­ва аген­ты вла­сти. Во всех про­по­ве­дях ста­рал­ся дер­жать­ся стро­го ду­ха цер­ков­но­сти. Взрос­лым он объ­яс­нял по­дроб­но, на­сколь­ко важ­ны та­ин­ства при­ча­ще­ния и ис­по­ве­ди, без ко­то­рых че­ло­ве­ка мо­жет по­стиг­нуть ду­хов­ная смерть, де­тей убеж­дал учить­ся смо­ло­ду ис­пол­нять за­по­ве­ди Бо­жий. Он был счаст­лив слу­же­ни­ем в хра­ме, с ко­то­рым ду­ша за эти мно­гие го­ды срос­лась. Но он уже ви­дел, что со­вет­ские вла­сти на­ло­га­ми и по­бо­ра­ми до­бьют­ся ра­зо­ре­ния хра­ма, ко­гда не оста­нет­ся средств на за­куп­ку све­чей, мас­ла для лам­пад, му­ки для просфор, дров для отоп­ле­ния. Отец Ев­фи­мий ви­дел, что вла­сти пой­дут до кон­ца в сво­их на­ме­ре­ни­ях ра­зо­рить храм и под­дер­жи­ва­ю­щих его ма­те­ри­аль­но при­хо­жан. Он несколь­ко раз со­ве­то­вал при­хо­жа­нам пе­рей­ти слу­жить в дом, но они убе­ди­ли свя­щен­ни­ка, что най­дут воз­мож­ность со­дер­жать и под­дер­жи­вать храм. Од­на­ко без­бож­ни­ки не оста­ви­ли сво­е­го на­ме­ре­ния, и 30 июля 1935 го­да, пе­ред празд­но­ва­ни­ем па­мя­ти пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма Са­ров­ско­го, Бей­ский ис­пол­ком по­ста­но­вил бо­го­слу­же­ние в хра­ме «без про­из­вод­ства пол­но­го ка­пи­таль­но­го ре­мон­та... счи­тать невоз­мож­ным. Зда­ние церк­ви до окон­ча­ния цер­ков­ным со­ве­том ка­пи­таль­но­го ре­мон­та за­крыть». При­чем обя­за­ли при­хо­жан через два дня при­сту­пить к ре­мон­ту. На Ильин день в цер­ковь при­шел пред­се­да­тель сель­со­ве­та и со­об­щил, что бу­дет сей­час опе­ча­ты­вать храм. От­цу Ев­фи­мию при­ка­за­ли немед­лен­но по­ки­нуть цер­ков­ную сто­рож­ку. Из хра­ма поз­во­ле­но бы­ло взять лишь ста­рень­кую, што­па­ную-пе­ре­што­па­ную ри­зу и неко­то­рые бо­го­слу­жеб­ные кни­ги. К ве­че­ру о. Ев­фи­мий с се­мьей пе­ре­ехал на край се­ла, где снял ком­на­ту, не имев­шую от­дель­но­го вхо­да, так что на­до бы­ло про­хо­дить через ком­на­ту хо­зя­и­на до­ма. Через три дня к свя­щен­ни­ку при­шел со­труд­ник НКВД и пре­ду­пре­дил, что ес­ли он немед­лен­но не про­пи­шет­ся на но­вом ме­сте, то бу­дет при­го­во­рен к ше­сти ме­ся­цам ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вых ла­ге­рей. Отец Ев­фи­мий тут же со­брал­ся и по­шел в пас­порт­ный стол, но он был за­крыт. В тот же день о. Ев­фи­мию бы­ло предъ­яв­ле­но об­ви­не­ние в на­ру­ше­нии пас­порт­но­го ре­жи­ма. Суд при­го­во­рил его к ше­сти ме­ся­цам ис­пра­ви­тель­но-тру­до­во­го ла­ге­ря. Он по­дал жа­ло­бу, со­слав­шись на невоз­мож­ность в тот мо­мент про­пи­сать­ся. Кас­са­ци­он­ный суд оста­вил при­го­вор в си­ле, сни­зив на­ка­за­ние до ста руб­лей штра­фа.
По­сле за­кры­тия хра­ма о. Ев­фи­мий и цер­ков­ный со­вет по­сла­ли во ВЦИК те­ле­грам­му с прось­бой раз­ре­шить про­во­дить ре­монт, не пре­кра­щая бо­го­слу­же­ний. От­ве­та не бы­ло, и они по­сла­ли по­втор­ную те­ле­грам­му, а вслед за ней пись­мо во ВЦИК от об­щи­ны. Но ни­ка­ко­го от­ве­та не по­лу­чи­ли, и свя­щен­ник стал по­до­зре­вать, не за­дер­жа­ны ли все эти те­ле­грам­мы мест­ным на­чаль­ством в Бее, и про­сил при­хо­жан опу­стить пись­мо за пре­де­ла­ми рай­о­на.
Ве­ру­ю­щие ста­ли про­сить у мест­ных вла­стей дру­гое по­ме­ще­ние для со­вер­ше­ния служб. Ис­пол­ком от­ка­зал: «Нет у нас для вас по­ме­ще­ний». Ве­ру­ю­щие ска­за­ли, что са­ми най­дут. «Ищи­те, – от­ве­ти­ли без­бож­ни­ки, – и ес­ли оно нас удо­вле­тво­рит, то­гда раз­ре­шим».
Ли­шив­шись хра­ма, при­хо­жане при­хо­ди­ли те­перь к о. Ев­фи­мию до­мой, что при­но­си­ло нема­ло хло­пот хо­зяй­ке до­ма, и он стал подыс­ки­вать дру­гое жи­лье и ме­ся­ца через два пе­ре­ехал с се­мьей в дом с от­дель­ным вхо­дом и до­воль­но боль­шой ком­на­той, где мож­но бы­ло кре­стить, от­пе­вать, а со вре­ме­нем и слу­жить. Чле­ны рай­ис­пол­ко­ма тем вре­ме­нем по­ста­но­ви­ли «до­го­вор на арен­ду зда­ния бей­ской церк­ви» с об­щи­ной ве­ру­ю­щих рас­торг­нуть. И на Рож­де­ство Хри­сто­во о. Ев­фи­мий слу­жил в сво­ем до­ме, в но­во­устро­ен­ной до­маш­ней церк­ви. При­сут­ство­ва­ло че­ло­век два­дцать. В сле­ду­ю­щий раз слу­жил все­нощ­ную и ли­тур­гию на Кре­ще­ние. Слу­жил но­чью и окон­чил на рас­све­те. В кон­це служ­бы он ска­зал в про­по­ве­ди:
– Бра­тья и сест­ры, нам при­хо­дит­ся слу­жить во­ров­ски, как из­гнан­ни­кам, и в этом ви­но­ва­ты вы са­ми, сво­им сла­бо­ве­ри­ем, тем что от­сту­пи­ли от Церк­ви. Вы все бо­и­тесь. Вы пу­га­е­тесь, ес­ли кто вам по­ка­жет ми­зи­нец, а ес­ли уж топнет но­гой, то вы от стра­ха в зем­лю го­то­вы за­рыть­ся, а нуж­но все невзго­ды пе­ре­но­сить с тер­пе­ни­ем, как на­ши апо­сто­лы, как тер­пе­ли ста­ро­об­ряд­цы при цар­ском пра­ви­тель­стве, они го­то­вы бы­ли тай­но в со­ло­ме пе­ре­во­зить свя­щен­ни­ков, чтобы толь­ко слу­жить. Вот и нам, воз­мож­но, при­дет­ся слу­жить и в тай­ге, и в под­по­лье, все тер­петь, все пе­ре­но­сить.
С каж­дым го­дом, с каж­дой вол­ной аре­стов свя­щен­но­слу­жи­те­лей и ве­ру­ю­щих, Рос­сий­ская зем­ля ду­хов­но ни­ща­ла, отем­ня­лась нрав­ствен­но, по­мра­ча­лась ра­зу­мом. На лю­дей, остав­лен­ных со­вет­ской вла­стью для тя­же­ло­го тру­да на зем­ле, горь­ко бы­ло смот­реть. Од­на­жды кто-то в при­сут­ствии свя­щен­ни­ка на­чал воз­му­щать­ся, что вот те­перь ро­ди­те­ли не кре­стят де­тей. Отец Ев­фи­мий хо­тел про­мол­чать, но не вы­дер­жал:
– Не кре­стят... А вот ес­ли бы при­шла дру­гая власть и на­ча­ла бы звер­ски уби­вать всех некре­ще­ных де­тей, то­гда мы ста­ли бы воз­му­щать­ся, гля­дя на эту ужас­ную неле­пость. А меж­ду тем, мы не воз­му­ща­ем­ся тем, что уби­ва­ем са­ми ду­ши сво­их де­тей, ли­шая их кре­ще­ния и тем ли­шая их жиз­ни веч­ной. Ес­ли бы из­би­е­ние некре­ще­ных бы­ло бы неда­ле­ко от нас, то мы по­то­ро­пи­лись бы ско­рее окре­стить сво­их де­тей, бро­си­лись бы все к свя­щен­ни­кам. А меж­ду тем, мы со­вер­шен­но не об­ра­ща­ем вни­ма­ния, что ужас смер­ти у каж­до­го из нас за пле­ча­ми. И не то­ро­пим­ся при­го­то­вить ни се­бя, ни де­тей сво­их к встре­че с этим ужа­сом.
Ве­ра. Ве­ра пра­во­слав­ная. Для вся­ко­го че­ло­ве­ка, а для рус­ско­го че­ло­ве­ка в осо­бен­но­сти, это необ­хо­ди­мей­шее со­дер­жа­ние ду­ши и всей жиз­ни. Без ве­ры рус­ский че­ло­век на­чи­на­ет бес­пре­рыв­но жа­ло­вать­ся и бес­пред­мет­но уны­вать. В окру­жа­ю­щем ми­ре он дей­ству­ет уже как сле­пой, но при этом не об­ра­ща­ет­ся за раз­ре­ше­ни­ем сво­их жиз­нен­ных во­про­сов к Бо­гу. И, как вся­ко­го че­ло­ве­ка, на­де­ю­ще­го­ся бо­лее на лю­дей, неже­ли на Бо­га, его ждет разо­ча­ро­ва­ние. Отец Ев­фи­мий сми­рен­но вы­слу­ши­вал жа­ло­бы при­хо­жан, хо­тя сам жил с се­мьей впро­го­лодь, но од­на­жды ска­зал:
– Мы все­гда толь­ко жа­ло­ва­лись и жа­лу­ем­ся. Помни­те, как в на­ча­ле ре­во­лю­ции вы жа­ло­ва­лись на бо­га­чей и на­ни­ма­те­лей? Сколь­ко бы­ло раз­го­во­ров и ва­ри­а­ций: «А хо­ро­шо нам бы­ло, ко­гда мы на вас ра­бо­та­ли за пять фун­тов в день?» А ведь кро­ме этих пя­ти фун­тов, во вре­мя на­шей ра­бо­ты бо­гач кор­мил еще нас ра­за по три в день. А те­перь вы жа­лу­е­тесь, что вам при­хо­дит­ся ра­бо­тать толь­ко за один ки­ло­грамм в день и со­вет­ская власть бо­лее ни­че­го не да­ет. Не жа­ло­вать­ся нуж­но, а ис­пол­нять за­по­ве­ди и все тер­петь. У нас в том по­ло­же­нии, в ко­то­ром мы ока­за­лись, не оста­ет­ся вы­хо­да, как тер­петь со­вет­скую власть и все при­но­си­мые ею неустрой­ства. Ес­ли уж нас объ­яви­ли брев­на­ми, пред­на­зна­чен­ны­ми для стро­и­тель­ства го­судар­ствен­но­го зда­ния, то у нас уже нет вы­хо­да, как тер­петь, по­ка все не по­стро­ит­ся.
Го­ды, про­ве­ден­ные в тюрь­ме, непо­силь­ный труд в ла­ге­ре и го­лод по­до­рва­ли здо­ро­вье. Отец Ев­фи­мий на­чал бо­леть, в 1936 го­ду с ним слу­чил­ся ин­фаркт и он слег. Стар­шая дочь, Ан­то­ни­на, по­се­ти­ла его; ви­дя, что по­ло­же­ние се­рьез­ное, она ста­ла его упра­ши­вать сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся. По сво­е­му сми­ре­нию, счи­тая се­бя ни во что, ба­тюш­ка ни­ко­гда не фо­то­гра­фи­ро­вал­ся, у него бы­ла един­ствен­ная фо­то­гра­фия, сде­лан­ная еще в мо­ло­до­сти.
– Ты же не по­ста­вишь мою фо­то­гра­фию на ви­ду, – ска­зал о. Ев­фи­мий.
– Па­поч­ка, да что я! Да раз­ве я мо­гу не по­ста­вить твою фо­то­гра­фию на ви­ду? – воз­ра­зи­ла дочь.
Отец Ев­фи­мий со­гла­сил­ся и, ко­гда ему ста­ло луч­ше, сфо­то­гра­фи­ро­вал­ся.
При­бли­жал­ся Ве­ли­кий пост, и о. Ев­фи­мий ре­шил слу­жить от­кры­то – во вся­ком слу­чае, в первую неде­лю по­ста, на Верб­ное вос­кре­се­нье и на Пас­ху, а по­сле, как Бог даст. Слу­жил он, не спра­ши­вая раз­ре­ше­ния вла­стей, но пе­ред са­мой Пас­хой по­дал за­яв­ле­ние, чтобы раз­ре­ши­ли слу­жить на Пас­ху, на Фо­мине вос­кре­се­нье и на Ра­до­ни­цу. А про се­бя ре­шил: раз­ре­шат или нет – все рав­но бу­ду слу­жить, а вла­сти хо­тя бы не ска­жут, что не про­сил раз­ре­ше­ния. От­вра­ти­тель­ным ра­бо­леп­ством бы­ло бы от­ка­зать­ся от цер­ков­ной служ­бы на Пас­ху. Ве­ру­ю­щие со­бра­лись в дом свя­щен­ни­ка по­рань­ше, че­ло­век трид­цать. На­ча­лась пас­халь­ная за­ут­ре­ня; око­ло двух ча­сов но­чи в дом во­рва­лись со­труд­ни­ки НКВД с обыс­ком. Все при­сут­ство­вав­шие бы­ли пе­ре­пи­са­ны, а свя­щен­ник аре­сто­ван. При обыс­ке у свя­щен­ни­ка изъ­яли лич­ную пе­ре­пис­ку, цер­ков­ную кни­гу с ре­ги­стра­ци­ей рож­де­ний, смер­тей и бра­ков, при­ход­но-рас­ход­ную кни­гу, цер­ков­ную круж­ку, в ко­то­рой бы­ло сто пять­де­сят руб­лей, ты­ся­чу две­сти све­чей, семь­де­сят кре­стиль­ных кре­сти­ков, пять­де­сят пять кни­же­чек для цер­ков­ных по­ми­на­ний и ветхую ри­зу.
Пе­ре­смот­рев все ото­бран­ное, вла­сти об­на­ру­жи­ли, что свя­щен­ник ак­ку­рат­но вел все за­пи­си рож­де­ний, бра­ков и смер­тей. Срав­ни­ли их по кни­гам, хра­ня­щим­ся в сель­со­ве­те. Ока­за­лось, что в сель­со­ве­те не за­ре­ги­стри­ро­ва­но за 1934 год пят­на­дцать че­ло­век ро­див­ших­ся и де­вять умер­ших; за 1935 год не за­ре­ги­стри­ро­ва­но один­на­дцать умер­ших. Об­ви­ни­ли свя­щен­ни­ка, что во­пре­ки за­пре­там со­вет­ской вла­сти он вел «ре­ги­стра­цию граж­дан­ско­го со­сто­я­ния» и тем «вре­дил со­вет­ско­му го­су­дар­ству, втя­ги­вал в пре­ступ­ле­ния часть кол­хоз­ни­ков и тру­дя­щих­ся еди­но­лич­ни­ков...»
В тюрь­ме о. Ев­фи­мий в объ­яс­ни­тель­ной за­пис­ке пи­сал: «Ес­ли ме­ня необ­хо­ди­мо об­ви­нить – по­ко­ря­юсь это­му с ра­до­стью. По окон­ча­нии след­ствия про­шу ме­ня из-под аре­ста не осво­бож­дать, по­то­му что, осво­бо­див­шись, я сно­ва бу­ду чув­ство­вать се­бя обя­зан­ным ис­пол­нять свои свя­щен­ни­че­ские обя­зан­но­сти, то есть и кре­стить, и от­пе­вать, и со­вер­шать дру­гие тре­бы».
В мае след­ствие бы­ло за­вер­ше­но и свя­щен­ни­ка пе­ре­ве­ли из до­ма пред­ва­ри­тель­но­го за­клю­че­ния в Бее в Ми­ну­син­скую тюрь­му. Его об­ви­ни­ли «в том, что он, бу­дучи свя­щен­ни­ком, со­би­рал у се­бя на квар­ти­ре ве­ру­ю­щих и со­вер­шал бо­го­слу­же­ния, на ко­то­рых вы­ска­зы­вал ан­ти­со­вет­ские ре­чи...» Отец Ев­фи­мий при­знал, что дей­стви­тель­но до­ма слу­жил, но все иные об­ви­не­ния от­верг. В ав­гу­сте 1936 го­да Осо­бое Со­ве­ща­ние при НКВД при­го­во­ри­ло его к трем го­дам ла­ге­ря. В кон­це ав­гу­ста он был от­прав­лен с эта­пом в ка­ра­ган­дин­ские ла­ге­ря. В сте­пи о. Ев­фи­мия сня­ли с эта­па и от­ря­ди­ли пе­ре­го­нять к озе­ру Бал­хаш ста­до овец. За­тем он был за­клю­чен в ла­герь непо­да­ле­ку от стан­ции До­лин­ка. Через год, ле­том 1937 го­да, про­тив о. Ев­фи­мия бы­ло на­ча­то но­вое де­ло. Он был в то вре­мя в ла­гер­ной боль­ни­це и успел от­пра­вить до­маш­ним свое по­след­нее пись­мо. Пи­сал, что со­сто­я­ние его здо­ро­вья тя­же­лое, кро­ме то­го, по­те­рял оч­ки и их раз­да­ви­ли, так что он те­перь сле­пой. Укра­ли обувь, бе­лье и, на­вер­ное, вы­бро­сят из боль­ни­цы раз­де­тым, по­то­му что его на­до кор­мить, а он уже чис­лит­ся не за ла­ге­рем, а за опер­ча­стью как под­след­ствен­ный.
Вско­ре о. Ев­фи­мий был при­го­во­рен к рас­стре­лу и 15 сен­тяб­ря 1937 го­да рас­стре­лян.
Иным был путь дру­га о. Ев­фи­мия свя­щен­ни­ка Ни­ки­ты Сто­ро­же­ва, так­же при­няв­ше­го смерть в за­клю­че­нии. Да и ха­рак­те­ра о. Ни­ки­та был со­вер­шен­но ино­го. Ро­дил­ся он в 1885 го­ду в се­ле Но­во-Жу­ков­ка Воль­ско­го уез­да Са­ра­тов­ской гу­бер­нии.
Окон­чил учи­тель­скую шко­лу. Из­брав путь свя­щен­ства, он дол­жен был же­нить­ся, по­то­му что ухо­дить в мо­на­стырь не со­би­рал­ся, а ру­ко­по­ла­гать для при­ход­ской церк­ви свя­щен­ни­ка неже­на­то­го то­гда бы­ло не при­ня­то. Но не бы­ло у Ни­ки­ты неве­сты и был он на­столь­ко стес­ни­тель­но­го ха­рак­те­ра, что с де­вуш­ка­ми не зна­ко­мил­ся. По­ехал он ис­кать неве­сту в Пен­зу в ин­сти­тут бла­го­род­ных де­виц. Там он и по­зна­ко­мил­ся со сво­ей бу­ду­щей же­ной Ва­лен­ти­ной. Ро­ди­те­ли Ва­лен­ти­ны бы­ли кре­стьяне, она у них – един­ствен­ная дочь, и са­ми они уже в пре­клон­ном воз­расте и очень опа­са­лись, что с их смер­тью вой­дет в жизнь до­че­ри чер­ная нуж­да, так что всю жизнь она бу­дет вы­нуж­де­на за­ни­мать­ся непо­силь­ной ра­бо­той. И ре­ши­ли дать ей об­ра­зо­ва­ние – про­да­ли ко­ро­ву, кое-что из иму­ще­ства и внес­ли пер­вый взнос в ин­сти­тут бла­го­род­ных де­виц, ре­шив – пусть по­лу­чит вос­пи­та­ние и об­ра­зо­ва­ние, мо­жет, по­том станет вос­пи­та­тель­ни­цей в до­ме ка­ко­го-ни­будь бо­га­то­го куп­ца или иное ка­кое най­дет при­лич­ное ме­сто. Зна­ли ро­ди­те­ли, что де­тей она лю­бит, зна­чит, смо­жет хо­ро­шей быть вос­пи­та­тель­ни­цей. Ко­неч­но, ду­ма­ли и о том, что, мо­жет, и для нее най­дет­ся до­стой­ный мо­ло­дой че­ло­век.
Же­ни­хи в пан­си­он ез­ди­ли ча­сто, но преж­де чем от­дать неве­сту, на­чаль­ство пан­си­о­на на­во­ди­ло о же­ни­хе и его се­мье са­мые по­дроб­ные справ­ки, так как от­да­ние за же­ни­ха с пло­хой ре­пу­та­ци­ей мог­ло по­вре­дить ре­пу­та­ции пан­си­о­на.
Ни­ки­те Сто­ро­же­ву по­ка­за­ли бу­ду­щую неве­сту, она ему по­нра­ви­лась, по­еха­ли к ее ро­ди­те­лям, и те бла­го­сло­ви­ли вен­чать­ся. Они об­вен­ча­лись. Но оба ока­за­лись на­столь­ко стес­ни­тель­ны и стыд­ли­вы, что всю жизнь про­жи­ли как брат и сест­ра. Но без де­тей не оста­лись.
При­шла од­на­жды к Ва­лен­тине де­вуш­ка, по­мо­гав­шая ей по хо­зяй­ству, и ска­за­ла:
– Ма­туш­ка, жен­щи­на про­сит­ся пу­стить ее в бань­ку. Де­ло бы­ло зи­мой. Ва­лен­ти­на без раз­ду­мий ска­за­ла:
– По­че­му в бань­ку? Пус­кай идет в дом.
– Она не хо­чет, она хо­чет в бань­ку, – от­ве­ти­ла де­вуш­ка.
– Ну, мо­жет, она хо­чет по­мыть­ся, – недо­уме­ва­ла Ва­лен­ти­на, – то­гда по­мо­ги ей.
Про­шло два дня, и де­вуш­ка со сму­ще­ни­ем ска­за­ла:
– Ма­туш­ка, стыд­но ска­зать, но у нас ре­бе­нок в бань­ке по­явил­ся.
– Это на­до же, – го­во­рит Ва­лен­ти­на, – ну так по­кор­ми его.
– Я все сде­ла­ла. Жен­щи­на про­сит оста­вить ре­бен­ка на несколь­ко дней, по­ка она на ра­бо­ту устро­ит­ся.
– Хо­ро­шо, пусть оста­вит. На­до бу­дет толь­ко как-ни­будь обо всем этом от­цу Ни­ки­те ска­зать.
Се­ли они за стол ужи­нать. Ва­лен­ти­на хо­чет ска­зать и не мо­жет, так что уже и о. Ни­ки­та за­ме­тил и спра­ши­ва­ет:
– Вы, на­вер­но, хо­ти­те мне ка­кой-то во­прос за­дать?
– Да, хо­чу, – ед­ва вы­го­во­ри­ла она.
– По­жа­луй­ста.
– Ба­тюш­ка, у нас ре­бе­но­чек есть.
– Ка­кой ре­бе­но­чек?
– Вот по­про­си­лась од­на жен­щи­на и в бань­ке оста­ви­ла ре­бе­ноч­ка.
– Ну оста­ви­ла, так на­до кре­стить. Ко­гда ро­дил­ся ре­бе­но­чек? – И по­смот­рел в свят­цы. – Про­ко­пий бу­дет.
Так и окре­сти­ли ре­бе­ноч­ка. И стал он у них как род­ной, из при­хо­жан и не со­мне­вал­ся ни­кто, что это их сын. А жен­щи­на не вер­ну­лась. Ко­гда маль­чи­ку бы­ло лет шесть, через се­ло Боль­шой Улуй, где слу­жил то­гда о. Ни­ки­та по­сле то­го, как о. Ев­фи­мия пе­ре­ве­ли на­сто­я­те­лем в Ачинск, про­ез­жал обоз с детьми. Вез­ли ко­рей­ских де­тей, круг­лых си­рот. Сто­ял обоз в се­ле несколь­ко дней. И вот шли о. Ни­ки­та с же­ной и ма­лень­ким Про­ко­пи­ем ми­мо обо­за. Ви­дят, на те­ле­ге ле­жат, как по­ле­шеч­ки, де­ти, за­вер­ну­тые в тря­пье. Ро­ти­ки от­кры­ва­ют, го­лод­ные.
Воз­чик, со­про­вож­дав­ший их, го­во­рит:
– Лю­ди, возь­ми­те по ре­бе­ноч­ку, вос­пи­тай­те. Ведь это круг­лые си­рот­ки по­ги­ба­ют. Ведь они ма­лень­кие, их кор­мить на­до!
Про­ко­пий по­до­шел к те­ле­ге, взял ма­туш­ку за ру­ку и ска­зал:
– Ма­моч­ка, возь­мем од­но­го ре­бе­ноч­ка! Она от­ве­ча­ет:
– Ко­то­ро­го?
– А вот это­го.
– Ну раз ты вы­брал... бра­ти­ка... или сест­рич­ку – мы до­ма по­смот­рим... Взя­ли, ока­за­лась де­воч­ка. На­зва­ли Ма­ри­ей, кре­сти­ли. Вос­пи­ты­ва­ли как свою, все­му ее на­учи­ли. И бы­ли эти де­ти о. Ни­ки­те и ма­туш­ке Ва­лен­тине как род­ные и ве­ли­ким уте­ше­ни­ем – бла­го­дар­ное дет­ское серд­це глу­бо­ко от­зы­ва­лось на ис­тин­ную лю­бовь, ка­кую они ви­де­ли со сто­ро­ны свя­щен­ни­ка и его же­ны.
От­ца Ни­ки­ту аре­сто­ва­ли в 1935 го­ду. Конц­ла­герь на­хо­дил­ся непо­да­ле­ку от Ке­ме­ро­ва. Здесь о. Ни­ки­та тя­же­ло за­бо­лел вос­па­ле­ни­ем лег­ких. Узнав об этом, Ва­лен­ти­на сроч­но со­бра­лась и по­еха­ла, и они еще раз в этой жиз­ни уви­де­лись. Вско­ре о. Ни­ки­та скон­чал­ся, и адми­ни­стра­ция ла­ге­ря раз­ре­ши­ла жене взять его те­ло для по­гре­бе­ния.


Игу­мен Да­мас­кин (Ор­лов­ский)

«Му­че­ни­ки, ис­по­вед­ни­ки и по­движ­ни­ки бла­го­че­стия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви ХХ сто­ле­тия. Жиз­не­опи­са­ния и ма­те­ри­а­лы к ним. Кни­га 2». Тверь. 2001. С. 281-305

Биб­лио­гра­фия

По­служ­ной лист про­то­и­е­рея Ев­фи­мия Го­ря­че­ва (1916-1934 гг.)
Пись­ма про­то­и­е­рея Ев­фи­мия Го­ря­че­ва к до­че­ри.
Ар­хив УКГБ по Крас­но­яр­ско­му краю. «Де­ло по об­ви­не­нию Го­ря­че­ва Е.Н.». Арх. № П-8846. Л. 13-20, 23, 25, 26, 30, 35.
Там же. Арх. П-11723. Л. 1, 5, 7-10, 12, 13, 16-23, 43-46, 49, 50, 53, 56, 57, 64, 66, 69.

При­ме­ча­ния

[1] Свя­щен­ник Вла­ди­мир Фо­кин был ис­тин­ным пас­ты­рем и сер­деч­ным, от­зыв­чи­вым че­ло­ве­ком, по­че­му и поль­зо­вал­ся боль­шим ува­же­ни­ем сре­ди сво­их при­хо­жан и всех знав­ших его. 24 ян­ва­ря он был за­хва­чен от­ря­дом Ще­тин­ки­на и рас­стре­лян в по­лу­то­ра ки­ло­мет­рах от де­рев­ни Ло­доч­ная. На те­ле его, кро­ме ог­не­стрель­ных ран, ока­за­лось три шты­ко­вых. Вви­ду то­го, что ме­ста эти бы­ли за­хва­че­ны боль­ше­ви­ка­ми, те­ло свя­щен­ни­ка бы­ло вы­ве­зе­но но­чью из се­ла Но­во-Елов­ско­го и пе­ре­ве­зе­но в го­род Ачинск, где и со­сто­я­лось от­пе­ва­ние. Свя­щен­ник был по­гре­бен ря­дом с ачин­ской Ка­зан­ской цер­ко­вью. В по­гре­бе­нии, кро­ме ду­хо­вен­ства, участ­во­ва­ло по­чти все на­се­ле­ние го­ро­да.

[2] Он был аре­сто­ван 31 ян­ва­ря. На пе­ред­ней под­во­де еха­ли аре­сто­вав­шие его крас­но­ар­мей­цы, на зад­ней – свя­щен­ник. Отъ­е­хав немно­гим бо­лее ки­ло­мет­ра от се­ла, крас­но­ар­мей­цы оста­но­ви­ли под­во­ды, вы­та­щи­ли свя­щен­ни­ка из са­ней, сня­ли с него шу­бу и по­тре­бо­ва­ли, чтобы он снял с се­бя крест. Отец Ми­ха­ил от­ка­зал­ся. То­гда они по­пы­та­лись си­лой вы­рвать из рук свя­щен­ни­ка крест, но без­успеш­но. Сжи­мая в ру­ках крест, свя­щен­ник мо­лил­ся: "Не ве­дят бо, что тво­рят!" Один из па­ла­чей вы­стре­лил в упор в го­ло­ву. Отец Ми­ха­ил упал, и они ста­ли стре­лять в него, вы­пу­стив за­ря­дов два­дцать, по­ка не уби­ли. 17 мар­та в Бла­го­ве­щен­ской церк­ви го­ро­да Крас­но­яр­ска бы­ло со­вер­ше­но тор­же­ствен­ное от­пе­ва­ние в со­слу­же­нии ар­хи­епи­ско­па и ду­хо­вен­ства. Те­ло пас­ты­ря-му­че­ни­ка бы­ло по­гре­бе­но ря­дом с Бла­го­ве­щен­ской цер­ко­вью.

Ис­точ­ник: http://www.fond.ru

Случайный тест