Мысли о воспитании в духе православия и народности

Мысли о воспитании в духе православия и народности

(6 голосов4.7 из 5)

«Мысли о вос­пи­та­нии в духе пра­во­сла­вия и народ­но­сти» при­над­ле­жат перу быв­шего попе­чи­теля Казан­ского учеб­ного округа Петра Дмит­ри­е­вича Шеста­кова, скон­чав­ше­гося 24 ноября 1889 года.

Вместо предисловия
“Мыслям о воспитании в духе православия и народности”

Петр Дмит­ри­е­вич Шеста­ков был сыном свя­щен­ника, родился 27 июня 1826 года в селе Алфе­рьев­ском Масаль­ского уезда Калуж­ской губернии.

Петру Дмит­ри­е­вичу было всего восемь меся­цев, когда скон­чался его отец, оста­вив семью, состо­яв­шую из матери с четырьмя мало­лет­ними детьми, без вся­ких средств к суще­ство­ва­нию. К сча­стию, на помощь оси­ро­тев­шей семье явился слу­жив­ший в твер­ской казен­ной палате дядя Петра Дмит­ри­е­вича, род­ной брат матери, А. Я. Смирнов.

Он взял семью к себе в дом и дал детям вос­пи­та­ние. Пер­во­на­чаль­ное обра­зо­ва­ние П. Д. полу­чил в уезд­ном учи­лище, а затем в твер­ской гим­на­зии, по окон­ча­нии курса в кото­рой с сереб­ря­ною меда­лью, посту­пил, по экза­мену, на исто­рико-фило­ло­ги­че­ский факуль­тет Мос­ков­ского уни­вер­си­тета, на кото­ром в 1846 г. и окон­чил курс, с уче­ною сте­пе­нью кан­ди­дата исто­рико-фило­ло­ги­че­ских наук.

После окон­ча­ния курса в уни­вер­си­тете П. Д., всего два­дцати лет от роду, был назна­чен стар­шим учи­те­лем в Смо­лен­скую гим­на­зию, откуда, по исте­че­нии года, был пере­ве­ден учи­те­лем в твер­скую, а затем в 1849 г. в чет­вер­тую Мос­ков­скую гимназию.

В 1852 г. он был назна­чен уже инспек­то­ром Смо­лен­ской гим­на­зии, а в 1855 г. сде­лался дирек­то­ром послед­ней. В 1860 году П. Д. был пере­ме­щен испол­ня­ю­щим долж­ность инспек­тора сту­ден­тов Импе­ра­тор­ского Мос­ков­ского уни­вер­си­тета, а в 1861 г. занял долж­ность инспек­тора казен­ных учи­лищ Мос­ков­ского учеб­ного округа, в кото­рой оста­вался до 1863 года.

17 апреля этого года он был Высо­чайше опре­де­лен помощ­ни­ком попе­чи­теля Казан­ского учеб­ного округа, а 5 фев­раля 1865 года Имен­ным Высо­чай­шим ука­зом Все­ми­ло­сти­вейше назна­чен был попе­чи­те­лем этого округа.

В послед­ней долж­но­сти он состоял до 1883 г. 18 июня этого года П. Д. согласно про­ше­нию был Все­ми­ло­сти­вейше уво­лен от долж­но­сти попе­чи­теля округа, кото­рую он нес бес­сменно в тече­нии восем­на­дцати лет.

Не вда­ва­ясь в оценку весьма про­дол­жи­тель­ной и пло­до­твор­ной учено-лите­ра­тур­ной и педа­го­ги­че­ско-слу­жеб­ной дея­тель­но­сти, кото­рая, по общему голосу, была «высоко-муд­рою и истинно бле­стя­щею», мы ска­жем несколько слов о рели­ги­озно-нрав­ствен­ных убеж­де­ниях Петра Дмитриевича.

По своим воз­зре­ниям П. Д. был глу­боко-убеж­ден­ный пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин. Полу­чив пер­во­на­чаль­ное рели­ги­озно-нрав­ствен­ное вос­пи­та­ние под руко­вод­ством заме­ча­тельно набож­ных матери и бабушки, П. Д. до конца своей жизни оста­вался непре­клонно-вер­ным сыном Пра­во­слав­ной церкви.

Стоя в послед­ние годы в весьма близ­ких отно­ше­ниях к нему, мы лично были сви­де­те­лем его при­мер­ной хри­сти­ан­ской жизни. Биб­лия была для него настоль­ною кни­гою в пол­ном смысле этого слова. Чте­нием ее он начи­нал и кон­чал день. В ней он нахо­дил уте­ше­ние и во всех труд­ных обсто­я­тель­ствах своей жизни.

Не полу­чивши спе­ци­аль­ного бого­слов­ского обра­зо­ва­ния в школе, он при­об­рел его путем чте­ния луч­ших бого­слов­ских сочи­не­ний и жур­на­лов. Бого­слов­ская и цер­ковно-исто­ри­че­ская лите­ра­тура инте­ре­со­вала его нисколько не меньше, чем лите­ра­тура светская.

В числе его мно­го­чис­лен­ных, могу­щих соста­вить несколько обшир­ных томов сочи­не­ний, есть целый ряд ста­тей и уче­ных работ цер­ковно-исто­ри­че­ского харак­тера, кото­рые, по отзы­вам ком­пе­тент­ных в исто­рии лиц, имеют высо­кую цену по своим науч­ным достоинствам.

Помимо тру­дов лите­ра­тур­ных, П. Д. Шеста­ков слу­жил Пра­во­слав­ной Церкви и дру­гим путем. В 1867 году в Казани, при кафед­раль­ном соборе, было открыто пра­во­слав­ное цер­ков­ное Брат­ство во имя Свя­ти­теля Гурия. П. Д. Шеста­ков был одним из глав­ных учре­ди­те­лей и орга­ни­за­то­ров этого Брат­ства и одним из пер­вых его председателей.

Время пред­се­да­тель­ства П. Д. было самое ожив­лен­ное и мно­го­плод­ное. “Сво­ими истинно-хри­сти­ан­скими рев­ност­ными тру­дами П. Д. при­нес огром­ную пользу Брат­ству и в мате­ри­аль­ном и в рели­ги­озно-нрав­ствен­ном отношении”.

Заслуги Петра Дмит­ри­е­вича, как пред­се­да­теля Брат­ства Свя­ти­теля Гурия, пре­красно рас­крыты в адресе, кото­рый Совет Брат­ства под­нес ему по слу­чаю отказа его от зва­ния пред­се­да­теля. “Адрес этот, по спра­вед­ли­вому заме­ча­нию автора Обзора дея­тель­но­сти Брат­ства Св. Гурия за два­дцать пять лет его суще­ство­ва­ния, любо­пы­тен в том отно­ше­нии, что он верно и рельефно рисует заслуги П. Д. Шеста­кова для Братства.

Заслуги, какие при­пи­сы­ва­ются Петру Дмит­ри­е­вичу, не плод рито­рики, кото­рая весьма часто в адре­сах играет глав­ную роль, но дей­стви­тельно при­над­ле­жат ему”. Дея­тель­ность Петра Диит­ри­е­вича изоб­ра­жа­ется в адресе подробно. Для нашей цели доста­точно ука­зать в насто­я­щей заметке наи­бо­лее харак­тер­ные черты этой деятельности.

„В про­дол­же­ние почти двух с поло­ви­ною лет, нося зва­ние пред­се­да­теля Совета, — гово­рится в адресе, — Вы, несмотря на свои мно­го­чис­лен­ные заня­тия по управ­ле­нию учеб­ным окру­гом, были образ­цово-испол­ни­тель­ным дея­те­лем в Совете.

Вашей ини­ци­а­тиве при­над­ле­жит откры­тие при Совете осо­бых коми­те­тов: для снаб­же­ния бед­ных церк­вей утва­рью, по делам рас­кола, по рас­смот­ре­нию и при­го­тов­ле­нию к печати пере­во­дов хри­сти­ан­ских книг на ино­род­че­ские языки. В Вас все­гда нахо­дило самое живое сочув­ствие и под­держку откры­тие и раз­ви­тие ино­род­че­ских школ.

Вы ста­ра­лись их обес­пе­чить и сво­ими пожерт­во­ва­ни­ями от самых пра­вед­ных тру­дов — тру­дов науч­ных — и хода­тай­ством пред Выс­шею Вла­стию о предо­став­ле­нии прав учи­те­лям этих школ.

Вашему уча­стию глав­ным обра­зом Совет при­пи­сы­вает успех сво­его ино­род­че­ского обра­зо­ва­тель­ного дела, в такой сте­пени, что Цар­ствен­ные Особы обра­тили на него мило­сти­вое вни­ма­ние, пра­ви­тель­ство оте­че­ствен­ной церкви удо­сто­ило Брат­ство высо­кого дове­рия, а мини­стер­ство народ­ного про­све­ще­ния даро­вало щед­рое посо­бие на неко­то­рые из брат­ских школ”.

Имея непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние к учеб­ным заве­де­ниям мини­стер­ства народ­ного про­све­ще­ния, П. Д. Шеста­ков отно­сился все­гда с самым живым инте­ре­сом и уча­стием и к духовно учеб­ным заведениям.

Учебно-вос­пи­та­тель­ная часть духов­ных учи­лищ и семи­на­рий под­вер­га­лась им неод­но­крат­ной оценке в его педа­го­ги­че­ских сочи­не­ниях, а когда, в конце пяти­де­ся­тых годов, в печати был под­нят вопрос о пре­об­ра­зо­ва­нии духовно-учеб­ных заве­де­ний, П. Д. напе­ча­тал в «Рус­ской Речи» 1861 г. осо­бую ста­тью «О пре­об­ра­зо­ва­нии духов­ных учи­лищ», в кото­рой дока­зы­вал необ­хо­ди­мость улуч­ше­ния поста­новки в духов­ных учи­ли­щах семи­на­риях „обще­че­ло­ве­че­ского обра­зо­ва­ния”, нахо­див­ша­гося тогда в край­нем упадке.

В быт­ность свою попе­чи­те­лем Казан­ского учеб­ного округа П. Д. все­гда стоял близко к духов­ной ака­де­мии и инте­ре­со­вался ея уче­ною деятельностью.

При его содей­ствии уста­но­ви­лась живая связь между уни­вер­си­те­том и ака­де­мией, бла­го­даря чему для вре­мен­ного пре­по­да­ва­ния наук, по вакат­ным кафед­рам, пре­по­да­ва­тели ака­де­мии при­гла­ша­емы были в уни­вер­си­тет, а уни­вер­си­тет­ские про­фес­сора читали лек­ции в академии.

Кроме того, он не закры­вал, по выра­же­нию Высо­ко­прео­свя­щен­ного Пал­ла­дия, быв­шего архи­епи­скопа Казан­скаго, а теперь мит­ро­по­лита Петер­бург­ского, две­рей вве­рен­ной ему сферы управ­ле­ния перед достой­ней­шими из духов­ного про­ис­хож­де­ния и вос­пи­та­ния, выда­ю­щи­мися сво­ими талан­тами, доб­ро­со­вест­ным отно­ше­нием к делу и усердием.

В насто­я­щее время мно­гие из таких лиц с честию про­хо­дят службу в уни­вер­си­тете, гим­на­зиях и зани­мают дру­гия места и долж­но­сти в учеб­ном ведом­стве Казан­ского округа.

За такое вни­ма­тельно-сер­деч­ное отно­ше­ние свое к Казан­ской духов­ной ака­де­мии, а также за свое „живое уча­стие в деле про­све­ще­ния сове­том Хри­сто­вой веры язы­че­ству­ю­щих и маго­ме­тан­ству­ю­щих ино­род­цев и за свои духовно-лите­ра­тур­ные труды и про­све­щен­ное сочув­ствие к успе­хам и про­цве­та­нию оте­че­ственно-бого­слов­ской науки” П. Д. Шеста­ков в 1875 году, по еди­но­душ­ному согла­ше­нию совета ака­де­мии, был избран в число ее почет­ных членов.

Что каса­ется харак­тера слу­же­ния Петра Дмит­ри­е­вича на поприще педа­го­ги­че­ском, то это слу­же­ние было осно­вано на самом высо­ком и истинно-про­све­щен­ном взгляде на воспитание.

«Педа­го­ги­че­ское испо­ве­да­ние Петра Дмит­ри­е­вича, гово­рит один из его бли­жай­ших сослу­жив­цев, насколько мог я пони­мать, заклю­ча­лось в том, что непре­ложно в осно­ва­ние вос­пи­та­ния юно­ше­ства надобно пола­гать кра­е­уголь­ным кам­нем рели­ги­оз­ное обра­зо­ва­ние, кото­рое живо­творно дей­ствует тогда только, когда осно­вы­ва­ется не на сухом фор­ма­лизме, но воз­ни­кает из тай­ни­ков сердца, испол­нен­ного любви всеоживляющей».

Эти слова одного из сотруд­ни­ков Петра Дмит­ри­е­вича могут быть постав­лени эпи­гра­фом как к его мно­го­чис­лен­ным педа­го­ги­че­ско-лите­ра­тур­ным тру­дам, так и ко всей вообще слу­жебно-педа­го­ги­че­ской дея­тель­но­сти, напи­сан­ныя Пет­ром Дмит­ри­е­ви­чем неза­долго до его кон­чины „Мысли о вос­пи­та­нии в духе пра­во­сла­вия и народ­но­сти” не состав­ляют исклю­че­ния из всех его педа­го­ги­че­ских трудов.

С пер­вой стра­ницы “Мыс­лей о вос­пи­та­нии” видно уже, что эти мысли были мыс­лями глу­боко-веру­ю­щего и истинно-про­све­щен­ного христианина.

В наше время, когда инте­рес к педа­го­ги­че­ским вопро­сам день ото дня воз­рас­тает, явля­ется осо­бенно силь­ная потреб­ность в серьез­ных педа­го­ги­че­ских тру­дах. Мысли Петра Дмит­ри­е­вича о вос­пи­та­нии, по нашему мне­нию, как нельзя лучше удо­вле­тво­ряют этой потребности.

При­над­лежа перу опыт­ного, высо­ко­про­све­щен­ного и глу­боко-веру­ю­щего педа­гога, они и по сво­ему изло­же­нию могут быть отне­сены к числу выда­ю­щихся лите­ра­турно-педа­го­ги­че­ских произведений.

А. Рож­де­ствин.
Казань, 1893 г. 29 мая

I.
Перед рождением ребенка

По сих же днех зачат Ели­за­вет жена его, 
и тая­шеся месяц пять, глаголющи:
яко тако сотвори мне Гос­подъ во дни,
в няже при­зри отъ­яти поно­ше­ние мое в человецех.
(Ев. от Луки I, 24—25).

И слы­шаша окрест живу­щий ее и ужики ея,
яко воз­ве­ли­чил есть Гос­подь мило­стъ свою с нею,
и радо­ва­х­уся с нею.
(Ев. от Луки 1, 58).

Мате­рин­ство — при­рож­ден­ное чув­ство жен­щины. Вло­жен­ное в нее при­ро­дою, мате­рин­ское чув­ство про­яв­ля­ется еще в дет­ские годы. Девочка пеле­нает, нян­чит и неж­ными име­нами лас­кает свою куклу, собачку, кошку, носится со своим вооб­ра­жа­е­мым ребен­ком, целует его, уба­ю­ки­вает на руках, кор­мит и укла­ды­вает в свою постельку.

И все это дела­ется серьезно; крошка мамаша пре­ис­пол­нена важ­но­стию лежа­щих на ней мате­рин­ских обя­зан­но­стей. Она оби­дится, если кто обра­тит в шутку ее мате­рин­ские заботы, она горько запла­чет, если у нее возь­мут ее ребе­ночка. Конечно, в этих дей­ствиях девочки, изоб­ра­жа­ю­щей матъ, есть и под­ра­жа­ние, кото­рым вообще отли­ча­ются дети; но в основе все же лежит вло­жен­ное при­ро­дою материнство.

Это чув­ство с осо­бен­ною силою выска­зы­ва­ется тогда, когда девица выхо­дит замуж и дела­ется жен­щи­ною. С какою едва скры­ва­е­мою радо­стию встре­чает она пер­вый при­знак начи­на­ю­щейся бере­мен­но­сти, с какою гор­до­стию носит свое при­ят­ное бремя, с каким особенным,сладостным чув­ством ощу­щает пер­вое бие­ние сердца, пер­вое дви­же­ние сво­его уже горячо люби­мого ею ребенка.

В семье, ожи­да­ю­щей доро­гого, бла­го­дат­ного малень­кого гостя, нача­лись при­го­тов­ле­ния. Выби­ра­ется мате­риал почище, побе­лее, понеж­нее; кро­ится и шьется белье, кото­рое укра­ша­ется лен­точ­ками, бан­ти­ками, чтобы все было пона­ряд­нее, покра­си­вее; дела­ются сви­валь­ники, чтобы бережно свя­зы­вать ими хруп­кие, неж­ные члены ребенка; изго­тов­ля­ется мяг­кое, теп­лое оде­яльце, чтобы покры­вать и защи­щать от холода зяб­кое тельце; при­ни­ма­ются заботы об устрой­стве для малютки удоб­ной кро­ватки, кото­рая слу­жила бы ему колы­бе­лью и местом отдыха от его неустан­ного дви­же­ния сво­ими малень­кими руч­ками и ножками.

Бла­го­ра­зум­ная буду­щая мать, чтобы сохра­нить ребенка, бере­жет и себя, не поз­во­ляет себе не только тан­цев и прыж­ков, но и слиш­ком быст­рого дви­же­ния и вся­кого утом­ле­ния физи­че­ского и вол­не­ния душевного.

Буду­щие отец и мать оба вни­ма­тельно еще раз осмат­ри­вают свое поме­ще­ние, чтобы найти для дитяти уго­лок посуше, потеп­лее и поудоб­нее, хотя бы это повело к неко­то­рому стес­не­нию самих родителей.

Так забот­ливо при­го­тов­ля­ются буду­щие роди­тели к при­ему крошки-гостя. Такой гость достоин заботы. Не о нем ли сам Гос­подь наш Иисус Хри­стос говорит:

Аще не обра­ти­теся, и будете яко дети, не вни­дете в цар­ствие небес­ное. Иже убо сми­рится, яко отроча сие, той есть велий в цар­ствии небес­ном. (Ев. от Матф. XVIII, 3—4). Блю­дите, да не пре­зрите еди­ного от малых сих: гла­голю бо вам, яко Ангели их на небе­сех выну видят лице Отца моего небес­наго. (Ев. от Матф. XVIII, 10).

Но все эти заботы роди­тель­ские, о кото­рых мы гово­рили, каса­ются лишь физи­че­ского здо­ро­вья ребенка. Какие же при­го­тов­ле­ния дела­ются буду­щими отцом и мате­рью, при ожи­да­нии , одного из малых сих”, в видах нрав­ствен­ного здо­ро­вья и бла­го­со­сто­я­ния ожи­да­е­мого кро­шеч­ного, без­по­мощ­ного существа?

Отцы и матери, кто отве­тит нам на этот вопрос: как и чем гото­вимся мы к при­ня­тию этого чистого гостя, Ангел кото­рого все­гда видит лице Отца нашего Небесного?

При­го­тов­ляем ли мы и для души ребенка такой же без­вред­ный, уют­ный кров,такую же чистую, неза­пят­нан­ную ничем,невинную жизнь, кото­рая могла бы слу­жить ему образ­цем: такие же креп­кие сви­валь­ники в наших соб­ствен­ных нра­вах, обычаях,охватываемый кото­рыми ото­всюду ребе­нок мог бы расти и укреп­ляться духом, испол­ня­яся пре­муд­ро­сти? Забо­тимся ли мы удер­жи­ваться от наших дур­ных не только мыс­лей, жела­ний и увле­че­ний, но и от наших дур­ных дел,поступков,привычек, кото­рые могут соблаз­нять и рас­тле­вать чистую душу нашего малень­кого гостя. Вспом­ним Еван­гель­ское слово:

И иже аще при­и­мет отроча таково во имя мое, мене при­ем­лет. А иже аще соблаз­нит еди­ного малых сих веру­ю­щих в мя, уне есть ему, да обе­сится жер­нов осель­ский на выи его, и пото­нет в пучине мор­стей. Горе миру от соблазн: нужда бо есть при­ити соблаз­ном: обаче горе чело­веку тому, имже соблазн при­хо­дит (Ев. от Матф. XVIII, 5–7).

Огцы и матери, не отно­сятся ли эти слова и к вам? Не при­хо­дит ли к нашим детям соблазн от нас самих? Если каж­дый из нас отве­тит на этот вопрос по сове­сти, то, дума­ется нам,многим при­дется отве­тить: горе нам; мы при­ни­маем рож­да­ю­ще­гося ребенка далеко не так, как сле­дует; при­ме­ром своей соб­ствен­ной жизни мы пред­став­ляем ему соблазн,своею преж­нею жиз­нию пола­гаем ему пре­пят­ствие к нрав­ствен­ному совершенствованию.

При­знан­ный уже теперь нау­кою закон наслед­ствен­но­сти ука­зы­вает нам,что над­ле­жа­щее при­го­тов­ле­ние к при­ня­тию рож­да­ю­ще­гося на свет дитяти должно начаться задолго до его рождения.

Так как, по закону наслед­ствен­но­сти, и физи­че­ские и духов­ные недо­статки роди­те­лей пере­да­ются детям, то стало быть вос­пи­та­нием самих роди­те­лей обу­слав­ли­ва­ется телес­ное и душев­ное состо­я­ние детей; сле­до­ва­тельно при­го­тов­ле­ние к при­ня­тию рож­да­ю­щего ребенка вос­хо­дит ко вре­мени вос­пи­та­ния его родителей.

А так как и вос­пи­та­ние роди­те­лей обу­слав­ли­ва­ется вос­пи­та­нием их роди­те­лей, то при­го­тов­ле­ние к при­ня­тию ново­рож­ден­ного вос­хо­дит еще далее, к вос­пи­та­нию его дедов, пра­де­дов и т. д.

Понятно, что роди­тели только что рож­да­ю­ще­гося ребенка не могут дей­ство­вать на своих пред­ков, не могут даже совер­шенно истре­бить зла, уна­сле­до­ван­ного ими от них; но они должны, по мере сил, ста­раться по воз­мож­но­сти заглу­шать недоб­рые семена, посе­ян­ные в них самих, не давать им воз­рас­тать и про­яв­ляться наружу, осо­бенно в при­сут­ствии сво­его ребенка.

Они должны дать себе обет посто­янно наблю­дать над собою, посто­янно сдер­жи­вать свои дур­ные при­вычки, посто­янно пом­нить, что пред ними бла­го­дать Гос­подня, невин­ное дитя, кото­рое они обя­заны при­нять, хра­нить и леле­ять во имя Божие.

Девя­ти­ме­сяч­ный срок бере­мен­но­сти буду­щей матери дол­жен быть вре­ме­нем искуса и для нее, и для ее мужа, буду­щего отца ребенка. Это время муж и жена обя­заны все­цело посвя­тить само­об­ра­зо­ва­нию, само­вос­пи­та­нию, остав­ле­нию дур­ных при­вы­чек, при­уче­нию себя к иному луч­шему образу жизни, кото­рый мог бы слу­жить руко­вод­ством и образ­цом для их милого дитяти.

В это время буду­щим матери и отцу сле­дует озна­ко­миться с глав­ными, основ­ными пра­ви­лами физи­че­ского воз­ра­ще­ния и духов­ного вос­пи­та­ния ребенка, здо­ро­вого телом и духом, узнать, что может при­не­сти дитяти пользу и что вред, чтобы, по рож­де­нии ребенка, избе­гать всего, что для него вредно, и изби­рать лишь полезное.

Это, можно ска­зать, самый лег­кий труд, пред­сто­я­щий буду­щим роди­те­лям: если у них есть охота, они в 9 меся­цев довольно осно­ва­тельно могут изу­чить тео­рию дет­ского вос­пи­та­ния, как вести ребенка в пер­вые годы его жизни.

Но затем пред­стоит для них самое труд­ное дело—самовоспитание. Нет ничего труд­нее, как посто­янно, строго и бди­тельно наблю­дать над самим собою и сдер­жи­вать самого себя.

Победа над собою есть самый труд­ней­ший подвиг, самая бле­стя­щая победа, одер­жать кото­рую без помощи Божией, без теп­лой молитвы к Богу, невозможно.

При­выкла, напри­мер, моло­дая жен­щина сыпать цве­тами ост­ро­умия, шутить, сме­яться над дру­гими, зло­сло­вить, при­выкла потому, что так все делают,что ее ост­рые слова, шутки и смех воз­буж­дали весе­лость в обще­стве зна­ко­мых, были пред­ме­том одоб­ре­ния людей близ­ких, семейных.

Сумеет ли она отвык­нуть от этой своей при­вычки, кото­рая при­том каза­лась ей досто­ин­ством, а не недостатком?

При­выкла моло­дая жен­щина лег­ко­мыс­ленно вер­теться в кругу моло­дежи, гулять по пуб­лич­ным садам, часто посе­щать театр, кон­церты, вечера, балы, это достав­ляло ей не только раз­вле­че­ние, но и удо­воль­ствие, тем более, что она везде бывала с мужем, кото­рого она искренно любит. 

Сумеет ли она отка­заться от этих удо­воль­ствий и почаще сидеть дома близ колы­бели сво­его доро­гого ребенка?

А ведь ей при­дется отка­заться от обще­ствен­ных собра­ний, от мно­гих раз­вле­че­ний, если она хочет предо­хра­нить свое дитя от вреда, кото­рый может про­изойти с ним в ее отсутствие.

Неужели она ради вечера и бала уда­лится от сво­его ребенка, когда про­стая, нераз­ви­тая мать татарка возит с собою в кры­той пово­зочке свое дитя, даже на сель­ские работы?

Вот для отвы­ка­ния от несвой­ствен­ных матери при­вы­чек, гото­вя­ща­яся быть мате­рью и должна упо­тре­бить свой 9‑ти месяч­ный искус, время ноше­ния ею слад­кого бре­мени. Отвык­нуть от этих преж­них при­вы­чек необ­хо­димо и для здо­ро­вья ей самой, и для бла­го­по­луч­ного раз­ре­ше­ния от бре­мени, и для здо­ро­вья буду­щего ребенка.

В это время нужно, — нужда велит, отвы­кать от чрез­мер­ных узких пла­тьев, и от слиш­ком высо­ких каб­лу­ков, и от излишне откро­вен­ного оде­ва­нья, и от излиш­ней, ни к чему неве­ду­щей, кроме как к стес­не­нию мужа, рос­коши, и от неуме­рен­но­сти в еде, — сло­вом от изли­шеств, лишь видимо укра­ша­ю­щих и услаж­да­ю­щих жизнь, в сущ­но­сти же вре­дя­щих физи­че­скому здо­ро­вью, а ино­гда отра­жа­ю­щихся вре­дом и на духов­ной сто­роне человека.

Еще более борьбы с самим собою пред­стоит буду­щему отцу, тем более борьбы, чем больше бес­по­лез­ных и даже вред­ных при­вы­чек усвоил он себе во время холо­стой своей жизни.

Кутежи, попойки, весе­лыя оргии, про­щайте, вам не место у отца семей­ства. Если он имел несчаст­ную при­вычку по вре­ме­нам напи­ваться допьяна, ему сле­дует бро­сить эту дур­ную при­вычку навсе­гда, потому что отцу семей­ства пить и напи­ваться допьяна не только не при­лично, но и непро­сти­тельно и грешно, так как он своим при­ме­ром зара­зит и своих сыно­вей, кото­рые сперва из под­ра­жа­ния отцу, а там по при­вычке легко сде­ла­ются пьяницами.

Счи­таем дол­гом ого­во­риться, что стра­да­ю­щему запоем совсем не сле­дует жениться: дети алко­го­ли­ков, как пока­зал опыт, или пре­да­ются тому же пороку, или схо­дят с ума, или под­вер­га­ются раз­лич­ным болезням.

Буду­щий отец, при­вык­ший много курить, лучше сделает,если во время девя­ти­ме­сяч­ного искуса бро­сит куре­ние, иначе его дети тоже будут отрав­лять себя нико­ти­ном, при­об­ре­тая от отца бес­по­лез­ную и ничем не вызы­ва­е­мую потреб­ность к курению.

Не отцы ли вино­ваты в том,что страсть к куре­нию охва­тила даже отро­ков, пере­ли­лась, к сожа­ле­нию, и в жен­щин, — а куря­щая, точно также как и пью­щая водку жен­щина пред­став­ляет жал­кое, болез­нен­ное явление?

Кар­теж­нику, при­вык­шему играть в карты с увле­че­нием сле­дует отстать от своей при­вычки: кар­теж­ная игра — заня­тие самое бес­смыс­лен­ное, но могу­щее увлечь, отвлечь от серьез­ного дела и даже испор­тит харак­тер чело­века до неузнаваемости.

Запис­ной клу­бист, взяв­ший при­вычку, будучи холо­стым, еже­дневно про­во­дить вечера в клубе, нрав­ственно обя­зан, уже ради жены, оста­вить эту холо­стую при­вычку, чтобы про­во­дить вечера вме­сте с женою, а в про­дол­же­ние 9‑ти месяч­ного искуса ему поло­жи­тельно нужно отвык­нуть от частого посе­ще­ние клуба, кото­рое несов­местно со зва­нием отца семей­ства, даже если не соеди­ня­ется с кар­теж­ной игрой и попойкой.

Чело­век с неболь­шими сред­ствами, если возы­мел при­вычки гастро­нома, при­го­тов­ля­ясь сде­латься отцем семей­ства, дол­жен поза­быть гастро­но­мию, кото­рая, уко­ре­нив­шись, может лишить его жену и детей необ­хо­ди­мого из-за излишнего.

Неже­на­тые люди нередко в холо­стой ком­па­нии при­вы­кают к нескром­ным и несдер­жан­ным бесе­дам; — такие раз­го­воры непри­лично вести и допус­кать у себя чело­веку семей­ному, потому что такие речи чистый соблазн для детей. Отец, доз­во­ля­ю­щий при детях соблаз­ни­тель­ные беседы—не вос­пи­та­тель, а рас­тли­тель своих детей. Отец семей­ства! „И сло­ве­сем твоим сотвори вес и меру, и устам твоим сотвори дверь и затво­руи (Сир. XXVIII, 29).

Если буду­щий отец не при­вык дома тру­диться, не имеет при­вычки читать, то в тече­нии 9‑ти меся­цев он дол­жен при­вык­нуть к дело­вому труду и усво­ить себе при­вычку к чте­нию: обе при­вычки будут бла­го­творно дей­ство­вать на ребенка, кото­рый из под­ра­жа­ния усвоит эти две доб­рые при­вычки, неза­метно для него самого, а это послу­жит ему к пользе на всю жизнь.

Нико­гда в при­сут­ствии ребенка не сле­дует гово­рить неправду. Посто­янно прав­ди­вое слово отца и матери вос­пи­тает прав­ди­вость и в ребенке, а это в выс­шей сте­пени важно, так как ложь есть болезнь не одних детей, но, можно ска­зать, болезнь нашего века.

Нико­гда в при­сут­ствии дитяти не должно дурно отзы­ваться о других.

Если буду­щие отец и мать имели при­вычку спать долго и вста­вать поздно, нужно в 9‑месячное время искуса при­учиться раньше ложитъся и раньше вставать,—так здо­ро­вее и для умствен­ной, и для вся­кой работы полез­нее. „Сон здо­ро­вый от чрева уме­ренна, гово­рит Иисус, сын Сира­хов: воста заутра, и душа его с ним” (Пре­мудр. гл. XXXI, 22). Неда­ром немцы сло­жили пого­ворку: “У утрен­него часа во рту золото”.

При­го­тов­ля­ю­щи­еся быть отцом и мате­рью должны носить Бога в сердце своем еже­часно; должны ока­зы­вать почте­ние своим роди­те­лям. Бояйся Гос­пода почи­тает отца, и яко вла­ды­кам послу­жит родив­шим его (Сир. гл III, 7).

Корень пре­муд­ро­сти еже боя­тися Гос­пода и вет­вие ее дол­го­ден­ствие (там же гл. I, 20). К бед­ным и сирым буду­щие отец и мать да будут состра­да­тельны, со всеми тихи, не гневны. Не дети бывайте умы, но зло­бою мла­ден­ствуйте, умы же совер­шенни бывайте (I. Коринф. XIV. 20).

Нако­нец, пусть буду­щие роди­тели посто­янно пом­нят слова Апо­стола Павла: И аще раз­дам все име­ния моя, и аще пре­дам тело мое во еже сжещи е, любве же не имам, ника­кая польза ми есть (1 Коринф. гл. XIII, 3). Креп­кая любовь должна свя­зы­вать буду­щих отца и мать на всю жизнь.

Тот из моло­дых мужей, кото­рый во время холо­стой своей жизни подобно мотыльку пере­ле­тал от цветка к цветку, дол­жен забыть свою вет­рен­ность и пом­нить, что обя­зан­ность отца семей­ства тре­бует солид­но­сти и устой­чи­во­сти в сер­деч­ных при­вя­зан­но­стях, что его свя­той долг быть вер­ным мужем матери сво­его ребенка, так как, изме­няя жене, он явля­ется вме­сте с тем нару­ши­те­лем отцов­ских обя­зан­но­стей и совер­шает бес­сер­деч­ный, низ­кий, позор­ный посту­пок, отни­мая у сво­его ребенка отца и остав­ляя его сиро­тою в самый бес­по­мощ­ный воз­раст его жизни.

Горе и общее пре­зре­ние тому, кто это делает. Ска­зан­ное нами сей­час отно­сится и к жене, изме­ня­ю­щей сво­ему мужу и остав­ля­ю­щей сво­его ребенка без матери. Еже убо Бог сочета, чело­век да не раз­лу­чает (Мар. X, 9).

Горя­чею молит­вою к Богу при­звав бла­го­сло­ве­ние на свой семей­ный союз и при­го­то­вив­шись в тече­ние 9‑месячного искуса при­нять дра­го­цен­ный плод брач­ного союза, во имя Божие, как подо­бает истин­ным христианам,будущие отец и мать могут с весе­лием в душе ожи­дать при­хода сво­его анге­лочка, как народ наш метко назы­вает ребенка.

II.
Рождение ребенка

Чело­век живет трой­ствен­ною жиз­нию: рас­ти­тель­ною, живот­ною и разум­ною ими, духов­ною. У него три оте­че­ства: чрево матери, земля и небо. Рож­де­нием всту­пает он во вто­рое оте­че­ство, смер­тию и вос­кре­се­нием в тре­тье, вечное. 

Как дитя во чреве матери при­го­тов­ля­ется к зем­ной жизни, так душа с помо­щию тела обра­зу­ется во время зем­ной жизни для веч­но­сти. Счаст­лив тот, кто при­но­сит в свет из чрева матери хорошо обра­зо­ван­ные члены, в тысячу раз счаст­ли­вее тот, кто при смерти уно­сит хорошо обра­зо­ван­ную душу.
(Иоанн Амос- Коменский)

Есмь бо и аз чело­век смер­тен, подо­бен всем и земно­род­ного внук пер­во­здан­ного. И во чреве матерни изоб­ра­зихся плот, в деся­то­ме­сяч­ном вре­мени согу­сти­вся в крови от семени муже­ска и услаж­де­ние сном сошедшагося. 

И аз рож­ден вос­приях общего аера и на подо­бо­страст­ную землю спа­дох, пер­вый глас подоб­ный всем испу­стих плача. В пеле­нах вос­корм­лен есмь и с (вели­ким) при­ле­жа­нием: ни един бо царь ино им рож­де­ние начало. Един бо вход всем есть в житие, подо­бен же и исход (книга пре­муд­ро­сти Соло­мона гл. VII, 1—7). Так гово­рится от имени царя Соло­мона об его рож­де­нии. Каж­дый из нас, говоря сло­вами книги пре­муд­ро­сти Соло­мона, спа­дает на землю, испус­кая пер­вый голос плача. Ни один царь не имел иного рож­де­ния начала: один вход всем в жизнь, один и исход.

В болез­нех родиши чада (кн. Бытие Моис. гл. III, 16), ска­зал Гос­подь Бог пер­вой жене, по совер­ше­нии Евой и Ада­мом пер­во­род­ного греха. Не мимо идет слово Гос­пода… Страш­ные муки ждут буду­щую мать, когда насту­пит час рож­де­ния; невы­но­си­мые нрав­ствен­ные страдания—удел буду­щего отца в эти тяж­кие и скорб­ные для них минуты.

Холод леде­нит сердце, тре­пет про­бе­гает по жилам, когда муж видит вне­зап­ную пере­мену в лице люби­мой жены, видит это милое для него лицо вдруг осу­нув­шимся, блед­ным, с поту­ха­ю­щими очами, как будто после пере­не­се­ния дол­гой и тяж­кой болезни.

С ужа­сом, тща­тельно скры­ва­е­мым, смот­рит он на это, столь не похо­жее на вче­раш­нее лице, и понимает,что насту­пает истин­ная страда для них: для жены физи­че­ские муки, для него нрав­ствен­ная пытка. И невольно мыс­ленно обра­ща­ется он с теп­лою слез­ною моль­бою к Богу: “сохрани ее, Боже, для меня, для ребенка. Уми­ло­сер­дись над нами”.

Тогда же сле­дует при­гла­сить аку­шерку, не откла­ды­вая до послед­них минут. Между тем в пер­вый раз рож­да­ю­щая, на пер­вых порах еще спо­койна, радостна, не пред­чув­ствуя того, что ее ожидает…

Но ее радост­ное настро­е­ние про­дол­жа­ется недолго. „Умно­жая, умножу печали твоя и воз­ды­ха­ние твое” (кн. Бытие III—16).

С каж­дым часом боли уси­ли­ва­ются, с уси­ле­нием болей лицо ее еще более худеет,она дела­ется бес­по­кой­нее, ей уже не сидится на месте… Она делает поры­ви­стые дви­же­ния… про­бует ходить, наде­ясь дви­же­нием заглу­шить ост­рые болез­нен­ные схватки. Напрасно…

Боль все уси­ли­ва­ется и уси­ли­ва­ется до того, что у сла­бо­силь­ных и сла­бо­ха­рак­тер­ных вызы­вает даже крики, кото­рые впро­чем нисколько не помо­гают, не облег­чают, лишь без нужды уве­ли­чи­вают соб­ствен­ный страх родиль­ницы и страх мужа и близ­ких ее.… Испол­ня­ется гла­гол Гос­пода: „жена, егда рож­дает, скорбь имать, яко при­и­де­год ея!” (Ев. от Иоан. XVI, 21). Но, вслед за этим скорб­ным сло­вом, Гос­подь Иисус Хри­стос ска­зал и слово уте­ше­ния: „егда же родит отроча, ктому не пом­нит скорби за радость, яко родися чело­век в мир” (там же)…

Вот раз­дался пер­вый дет­ский крик, или вер­нее плач ново­рож­ден­наго… и при этом крике поза­бы­ва­ются, выку­па­ются все стра­да­ния… Посмот­рите, что сде­ла­лось с мате­рью. Как пре­об­ра­зи­лось ее лицо: за минуту иска­жен­ное тяж­кими муками, оно теперь светло и радостно, в бле­стя­щих гла­зах сияет по истине незем­ная радость.

„Пока­жите мне его, пока­жите”, про­сит она. К ней под­но­сят ребенка. ” Сокро­вище мое, золо­той мой”, гово­рит она, осы­пая поце­лу­ями смор­щен­ное, крас­ное личико. И сколько любви, сколько вос­торга в ее лице и в зву­ках ее голоса… Моло­дая жен­щина пре­об­ра­зи­лась совершенно,—она гля­дит без­за­ветно любя­щею свое дитя матерью…

А отец? Отец, при пер­вом крике ребенка, со сле­зами радо­сти бла­го­да­рит Бога за его неиз­ре­чен­ную милость, и снова молится—о сохра­не­нии жизни двух доро­гих для него существ. Ему как то осо­бенно легко и при­ятно. С уми­ле­нием смот­рит он на про­свет­лен­ное и сия­ю­щее радо­стию лицо жены, как будто сразу ожи­вив­ше­еся и… и гор­дится тем,что он— отец.

Да, велика, полна радо­сти эта минута, и за радость эту поза­бы­ва­ется мучи­тель­ная скорбь, только что пере­не­сен­ная. И с каким теп­лым чув­ством бла­го­дар­но­сти воз­но­сят в этот час свои молитвы к Богу новые отец и мать. Ах! Если бы мы все­гда с таким чув­ством моли­лись, если бы все­гда так тепло, от всего сердца бла­го­да­рили Бога за Его посто­ян­ное к нам мило­сер­дие, как бы хорошо это было.

В то время, когда отец и мать пре­да­ются молит­вен­ному вос­торгу и пере­жи­вают, можно ска­зать, самые слад­кие минуты своей жизни, воз­бу­див­ший в них такое радост­ное настро­е­ние ребе­нок, спе­ле­на­тый, спо­койно лежит на подушке, почмо­ки­вая губами, как будто сосет что-нибудь. На этом кро­шеч­ном суще­стве, бес­силь­ном, бес­по­мощ­ном, крик­ли­вом, сосре­до­та­чи­ва­ются отныне все заботы, все помыслы, все надежды матери.

Пер­выя заботы, конечно, о том,чтобы ребенку было тепло, сухо, чтобы он был сыт. Его пеле­нают, меняют на нем белье, как только оно сыро, заку­ты­вают в теп­лое одеяльце.

В виду неж­но­сти и хруп­ко­сти чле­нов ново­рож­ден­ного ребенка, предо­став­ле­ние ему пол­ной сво­боды и остав­ле­ние неспе­ле­на­тым не должно иметь места.

Конечно, не сле­дует пеле­нать туго. Во время пеле­на­ния полезно на корот­кое время дать ребенку воз­мож­ность про­де­лать малень­кую гим­на­стику кро­шеч­ными руч­ками и нож­ками, что дети про­из­во­дят очен искусно, устре­мив при этом как будто вни­ма­тель­ный, сосре­до­то­чен­ный взгляд в одну точку.

Благо тому ребенку, кото­рый кор­мится моло­ком матери. Это самая насто­я­щая, есте­ствен­ная, самая здо­ро­вая пища ребенка.

Как обстав­лять ком­нату ребенка в пер­вый год его жизни? — Как можно проще и отнюдь не напол­нять дет­ской мно­же­ством раз­но­об­раз­ных пред­ме­тов. Чем проще будет обста­новка ребенка, чем менее в ней будет рос­коши и изыс­кан­но­сти, тем ско­рее, с самых пеле­нок, ребе­нок при­вык­нет к про­стоте и уме­рен­но­сти, а такая привычка—лучшее жиз­нен­ное при­об­ре­те­ние: она изба­вит его впо­след­ствии от мно­гих бед­ствий, к кото­рым ведет изне­жен­ность и излишество.

Житье не по сред­ствам, эта болезнь века, под­та­чи­ва­ю­щая бла­го­со­сто­я­ние отдель­ных лиц и целого народа, не резуль­тат ли вос­пи­та­ния ребенка с пеле­нок в пуху, в шелку, в бар­хате и кру­же­вах, окру­же­ние его всеми воз­мож­ными при­хо­тями и пред­ме­тами изли­ше­ства и рос­коши. К изли­ше­ству и рос­коши легко при­вык­нут, как вообще легка при­вычка ко всему при­ят­ному, достав­ля­ю­щему удо­воль­ствие, но каково отвы­кать, если при­дется? При­вычка к про­стоте и уме­рен­но­сти луч­шее наслед­ство, кото­рое роди­тели могут дать своим детям.

III.
Первые впечатления, представления и мысли ребенка

Егда бех мла­де­нец, яко мла­де­нец глаголах,
яко мла­де­нец мудр­ство­вах, яко мла­де­нец смышлях.
(Посл. к Коринф. I гл, XIII, 11). 

Чув­ствен­ные ощу­ше­ния дают пер­вый мате­риал дет­ских знаний;
поэтому сле­дует эти впе­чат­ле­ния достав­лять им в над­ле­жа­щем порядке
(Ж. Ж. Руссо)..

„Пер­вые пред­став­ле­ния и мысли, доступ­ные наблю­де­нию, гово­рит Каве­лин в своих „Зада­чах пси­хо­ло­гии”, сильно запе­чат­лены субъ­ек­тив­ным харак­те­ром”. Это оче­вид­нее всего обна­ру­жи­ва­ется на ребенке. Для трех­лет­него Вани непре­менно вся­кий дру­гой маль­чик, кото­рого он видит, тоже Ваня; видит он несколько маль­чи­ков и вос­кли­цает: „от колько Ванев”. Вся­кий чужой муж­чина для него „дядя”, а когда Ваня был меньше, дядей он назы­вал не только людей, но и мед­ведя и волка. Вся­кое куша­нье или питье, кото­рого ему не дают, для него „Ван Ваныч писать” (док­тор Иван Ива­ныч про­пи­сал), т. е. лекар­ство, вещь непри­ят­ная, „бя”. Папа и мама, тетя и дядя, лошадь и корова, и все, что он видит, Ванино. На все, стало быть, он смот­рит с чисто субъ­ек­тив­ной точки зре­ния, все его, и суще­ствует для него, потому веро­ятно, что прежде всего в его созна­нии выде­лился он сам от всего окру­жа­ю­щего, или вер­нее, само его созна­ние начи­на­ется с того момента, когда ребе­нок почув­ство­вал свое соб­ствен­ное “я”. Потому то спра­вед­ливо и то, что „пред­став­ле­ние и мысли выде­ля­ются из ощу­ще­ний, что пер­во­на­чаль­ный тол­чек, их вызывающий,—впечатление, а пер­во­на­чаль­ная почва—чувствительностъ”. С тех пор как ребе­нок стал себя чув­ство­вать, с тех пор как он стал выде­лять себя от всего окру­жа­ю­щего, еще не назы­вая себя “я”, а говоря про себя в третъем лице, назы­вая себя по имени, он явля­ется перед нами с чисто субъ­ек­тив­ным харак­те­ром, его пред­став­ле­ние и мысли нераз­дельны с его лич­ными впе­чат­ле­ни­ями, с его чув­ствен­ными ощу­ще­ни­ями. Если к ребенку все лас­ковы, если он окру­жен сре­дою, отно­ся­ще­юся к нему с любо­вию, то и он ко всем и ко всему отно­сится с любо­вью и лас­кой; и непри­гляд­ный, чер­ный тру­бо­чист в его гла­зах „милый чер­ный дядя”, и мед­ведь милый, и ребе­нок с любо­вию целует кар­тинку, изоб­ра­жа­ю­щую мед­ведя. Наобо­рот, если ребе­нок ото­всюду вокруг себя встре­чает суро­вые лица, гроз­ное слово и порой удар, в его гла­зах все покры­ва­ется чер­ной крас­кой, вся­кого он боится, от вся­кого бежит или отво­ра­чи­ва­ется, если бежать некуда, и много нужно уме­нья, чтобы при­влечь к себе такого запу­ган­ного ребенка, чтобы изме­нить его миро­со­зер­ца­ние. На этот чисто и исклю­чи­тельно субъ­ек­тив­ный харак­тер дет­ского миро­со­зер­ца­ние сле­дует обра­щать вни­ма­ние при вос­пи­та­нии: гро­мад­ную роль играют в обра­зо­ва­нии пси­хи­че­ской сто­роны чело­века пер­во­на­чаль­ные впе­чат­ле­ние его детства.

На осно­ва­нии этого оче­вид­ного вли­я­ния среды на ребенка, поверх­ност­ным наблю­да­те­лям при­ви­лось убеж­де­ние, что душа ребенка — tabula rasa, белый лист бумаги, что на ней напи­шешь, то и будет. Нам кажется, что именно чисто-субъ­ек­тив­ный харак­тер пер­вых пред­став­ле­ний и мыс­лей ребенка, напро­тив, — одно из самых убе­ди­тель­ных дока­за­тельств, что душа ребенка — не tabula rasa. Что душа ребенка—не белая бумага, это видно из того, что ребе­нок нередко воз­му­ща­ется про­тив неспра­вед­ли­вого, жесто­кого обхож­де­ния с ним, хотя он нико­гда не видал и не испы­тал обхож­де­ние мяг­каго; что чело­век, впи­тав­ший в себя в дет­стве дур­ные при­вычки, борется с ними и ино­гда одо­ле­вает их. Стало быть, есть в нем вло­жен­ная от рож­де­ния сила, кото­рая слу­жит про­ти­во­ве­сом вли­я­нию среды и внеш­них впе­чат­ле­ний, эта сила — душа живая, кото­рую вду­нул Бог при сотво­ре­нии чело­века, душа, ода­рен­ная при­рож­ден­ными спо­соб­но­стями. Как иначе объ­яс­нить тот заме­ча­тель­ный факт, что гени­аль­ный, вос­пи­тан­ный лег­ким воз­ду­хом своей родины — Ареццо, Мике­лан­джело настой­чиво марал стены отцов­ского дома сво­ими дет­скими рисун­ками, обли­чав­шими при­сут­ствие таланта в ребенке, не смотря на то, что его часто бра­нили и даже жестоко били за его „мара­ния”? Что само­сто­я­тель­ный духов­ный орга­низм при­сущ ребенку при самом его рож­де­нии, это наглядно дока­зы­вают нам глаза ребенка, это зер­кало души. Всмот­ри­тесь попри­сталь­нее в эти глаза, — в них виден уже зача­ток мысли, они не без­жиз­ненны, они оду­хо­тво­рены, а между тем ребе­нок, бес­спорно, еще не чув­ствует, не сознает себя.

Вос­пи­та­ние много зна­чит, но вос­пи­та­нием не зарож­да­ются талант и гений, а только пробуждаются.

Вос­пи­та­нием обра­зо­вы­ва­ется ум, смяг­ча­ется сердце, направ­ля­ется воля; но вос­пи­та­ние бес­сильно для зарож­де­ния таланта. Хотя нельзя при этом не заме­тить, что вели­кие ора­торы, поэты, худож­ники, мыс­ли­тели, музы­канты, актеры рож­да­ются, т.е. дела­ются вели­кими, не только путем раз­ви­тия, а бла­го­даря осо­бым, при­рож­ден­ным спо­соб­но­стям. Ведь и в поэ­ти­че­ском, и ора­тор­ском, и в музы­каль­ном, и в худо­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии, равно как и в мастер­ской игре актера, нельзя не при­знать и резуль­та­тов мыш­ле­ния, глу­бо­кой обду­ман­но­сти, изу­че­ния, как и в труде фило­софа; а с дру­гой сто­роны, в гени­аль­ных трак­та­тах фило­соф­ских, в мате­ма­ти­че­ских и исто­ри­че­ских иссле­до­ва­ниях нельзя не видеть вели­кого таланта, при­род­ной спо­соб­но­сти к свет­лому, ясному и глу­бо­кому мыш­ле­нию, обоб­ще­нию и выра­же­нию мыслей.

Итак, при­рож­ден­ных спо­соб­но­стей нельзя отри­цать. Душа наша не tabula rasa. Да и может ли быть ею живая, бес­смерт­ная душа, вло­жен­ная Все­мо­гу­щим Богом? При­рож­ден­ные спо­соб­но­сти вос­пи­та­тель дол­жен раз­ви­вать, не дать им заглох­нуть. Отец педа­го­гики Песта­лоцци (1746—1825) так гово­рит: „садов­ник садит и поли­вает, но Бог воз­ра­щает. Не вос­пи­та­тель вкла­ды­вает какую-нибудь силу в чело­века, не он дает жизнь и дыха­ние какой-нибудь спо­соб­но­сти чело­ве­че­ской, он забо­тится только о том, чтобы ника­кое внеш­нее вли­я­ние не задер­жи­вало и не нару­шало есте­ствен­ного хода раз­ви­тие отдель­ных духов­ных сил; он забо­тится о том, чтобы раз­ви­тие каж­дой спо­соб­но­сти чело­ве­че­ской при­роды совер­ша­лось бес­пре­пят­ственно, по зако­нам природы”.

С при­ня­тия впе­чат­ле­ний и обра­зо­ва­ния пред­став­ле­ний, хотя бы и гру­бых, невер­ных, начи­на­ются пси­хи­че­ские дей­ствия и процессы.

Потому то на этот, так ска­зать, эмбри­о­наль­ный период пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти и сле­дует обра­тить осо­бен­ное вни­ма­ние; потому что даль­ней­ший пра­виль­ный рост пси­хи­че­ского орга­низма обу­слав­ли­ва­ется пра­виль­ным ходом этого пери­ода. Как для пра­виль­ного и здо­ро­вого раз­ви­тие физи­че­ской при­роды ребенка в началь­ное время пища должна быт выби­ра­ема согласно при­роде, и лучше всего, если ребе­нок будет питаться моло­ком матери; так и для пра­виль­ного раз­ви­тия пси­хи­че­ской его сто­роны лучше всего, если впе­чат­ле­ния, вос­при­ни­ма­е­мые им, будут по воз­мож­но­сти наи­бо­лее про­сты и наи­ме­нее раз­но­об­разны. Слож­ные и раз­но­об­раз­ные пред­меты раз­вле­кают вни­ма­ние и пре­пят­ствуют сосре­до­то­чен­но­сти, а сле­до­ва­тельно осно­ва­тель­но­сти, ярко­сти и твер­до­сти впе­чат­ле­ний. Это мы можем испы­тать на самих себе.

Если взрос­лому раз­ви­тому чело­веку вре­дит излиш­нее раз­но­об­ра­зие пред­ме­тов, то тем более оно вре­дит ребенку.

От того-то, быть может, дети бога­тых семейств, живу­щие в рос­коши и раз­но­об­ра­зии, не отли­ча­ются боль­шею частию наблю­да­тель­но­стию и спо­собны к лег­ко­мыс­лию и вер­хо­гляд­ству; напро­тив, ребе­нок, вырос­ший среди лише­ний, в про­стой непри­гляд­ной обста­новке, хотя и чужд изя­ще­ства, за то спо­со­бен к вдум­чи­во­сти, наблю­да­тель­но­сти, глу­бо­кому вни­ка­нию и размышлению.

Про­стая обста­новка рабо­чей, тру­до­вой жизни в небо­га­той семье пред­став­ляет и ту важ­ную выгоду для вос­пи­та­ния ребенка, что при­учает его к труду: на при­мере роди­те­лей он видит, что они посто­янно рабо­тают, что все, что его окру­жает, добыто их тру­дами, и он, как только ста­но­вится в силах, невольно вовле­ка­ется в эту тру­до­вую жизнь и по мере сил начи­нает помо­гать роди­те­лям, начи­нает рабо­тать и на опыте узнает, как сла­док отдых после тру­дов, узнает при­ят­ность труда и отдыха. Лиш­ним счи­таем гово­рить о том, что бога­тое семей­ство легче может, если конечно обра­тить долж­ное вни­ма­ние, устро­ить для ребенка такую обста­новку, при кото­рой он будет полу­чать впе­чат­ле­ние яркие, свет­лые, твер­дые, при кото­рых у него будут обра­зо­вы­ваться и пред­став­ле­ние ясные и осно­ва­тель­ные. Но для этого необ­хо­димо, как мы уже прежде ска­зали, чтобы пред­меты, окру­жа­ю­щие ребенка и про­из­во­дя­щие на него впе­чат­ле­ние, были сооб­разны с при­ро­дою, с воз­рас­том ребенка, были про­сты, несложны, и чтобы не подав­ляли ребенка своим мно­же­ством и раз­но­об­ра­зием. Сна­чала его сле­дует окру­жить самыми про­стыми и весьма немно­гими пред­ме­тами, но такими, между кото­рыми было бы извест­ное отно­ше­ние, и взгляд на кото­рые невольно вызы­вал бы в ребенке срав­не­ние одного пред­мета с дру­гим. К таким пред­ме­там при­над­ле­жат: окру­жа­ю­щие ребенка люди боль­шие и малень­кие, образ Спа­си­теля, порт­реты отца, матери, бра­тьев, сестер и т. п.; боль­шие и малень­кие столы и сту­лья, кро­вати, комоды и изоб­ра­же­ние этих пред­ме­тов. Непре­мен­ное усло­вие, чтобы порт­реты и изоб­ра­же­ние были сде­ланы верно и хорошо к без­об­раз­ному и невер­ному рисунку отнюдь не должно при­учать глаз ребенка. Если в ком­нате ребенка настен­ные часы с боем, то жела­тельно, чтобы бой был тихий и мело­дич­ный, а не рез­кий и ско­рый: от рез­ких зву­ков нужно осво­бож­дать неж­ное ухо дитяти. Вспомним,что у ребенка, кроме того, пред гла­зами стены, печь, окна, пол, и затем части всех пред­ме­тов, его окру­жа­ю­и­щих, дви­же­ние людей, их говор кача­ние маят­ника, тик-так и бой часов.

Ребе­нок в пер­вое время, как известно, боль­шею частию спит, как бы наби­ра­ясь сил и отдыха на пред­сто­я­щую пол­ную труда, дви­же­ние и борьбы жизнь, как бы сосре­до­та­чи­ва­ясь в себе для зна­ком­ства с неве­до­мым для него внеш­ним миром, пре­ис­пол­нен­ным раз­но­об­ра­зия. Когда он нач­нет бодр­ство­вать, гла­зенки его быстро пере­бе­гают от пред­мета к пред­мету, — в них заметно удив­ле­ние, они как будто спра­ши­вают: куда это я попал? В это время можно, пожа­луй, после­до­вать совету Фре­беля — пове­сить над ребен­ком раз­но­цвет­ные мяг­кие мячики, кото­рыми дитя посте­пенно при­уча­ется играть, и при этой игре совер­ша­ется сво­его рода гим­на­стика, кото­рая, впро­чем, при­рож­дена ребенку, потому что он, если не спит и если не спе­ле­нан, посто­янно про­де­лы­вает раз­ные гим­на­сти­че­ские упраж­не­ния нож­ками и ручками.

Если пред­ме­тов, окру­жа­ю­щих ребенка, будет слиш­ком много, если эти пред­меты будут бес­пре­станно меняться; то эти удив­лен­ные, вопро­ша­ю­щие свет­лые глазки долго еще будут вопро­си­тельно и удив­ленно пере­бе­гать от пред­мета к пред­мету, не оста­нав­ли­ва­ясь ни на одном из них; а если и будут эти пред­меты воз­буж­дать впе­чат­ле­ния в ребенке, то впе­чат­ле­ния самые смут­ные, неустой­чи­вые, поверхностные.

При без­пре­стан­ной смене окру­жа­ю­щих ребенка пред­ме­тов, впе­чат­ле­ния и могут быть лишь самые неопре­де­лен­ные и смут­ные. Напро­тив, если пред­ме­тов, окру­жа­ю­щих ребенка, будет немного, и если только эти одни пред­меты будут в пер­вое время окру­жать его, то бега­ю­щие глаза ребенка скоро пере­стают бегать и начи­нают подо­лее оста­нав­ли­ваться сперва на одном пред­мете, потом на дру­гом, на тре­тьем, снова и как бы с удво­ен­ным любо­пыт­ством оста­нав­ли­ва­ются еще дольше на пер­вом пред­мете, потом на вто­ром, на тре­тьем. Про­де­лы­ва­ется при этом то же, что с рас­ска­зы­ва­е­мою детям сказ­кою, кото­рая сотни раз выслу­ши­ва­ется ребен­ком и все с боль­шим и боль­шим вни­ма­нием, пока чуть не заучи­ва­ется наизусть. Одно и то же не надо­едает детям так скоро, как взрос­лым, веро­ятно, потому, что дети только что начи­нают жить,—все для них так ново, они, так ска­зать, запа­са­ются мате­ри­а­лом для жизни.

В этом пери­оде оста­новки вни­ма­ние ребенка на одном пред­мете вы скоро уви­дите, что глаза его пере­хо­дят от лица матери, на кото­ром он есте­ственно раньше всего сосре­до­та­чи­вает свое вни­ма­ние, к ее порт­рету, от лица отца к его изоб­ра­же­нию, от окна к окну, от боль­шей кро­вати к малень­кой и снова к боль­шой и т. д., слы­шится вопро­си­тель­ное: а? а? а? Это зна­чит, что ребе­нок начал срав­ни­вать, и чем чаще он это делает, тем лучше, тем осно­ва­тель­нее ста­но­вятся его впе­чат­ле­ния и пред­став­ле­ния, тем более он при­вы­кает к наблюдательности.

Когда ребе­нок, по вашему наблю­де­нию, доста­точно озна­ко­мился с окру­жа­ю­щими его пред­ме­тами, вы можете поме­стить в его ком­нате новый пред­мет. Если он заме­тит его с пер­вого раза и при взгляде на него, спро­сит: а? — зна­чит, 1) он дей­стви­тельно хорошо озна­ко­мился с окру­жа­ю­щими его пред­ме­тами, 2) что наблю­да­тель­ность в нем раз­ви­ва­ется, и 3) что стало быть вы во время внесли в его обста­новку новый предмет.

Посте­пенно ком­ната ребенка может насе­ляться новыми пред­ме­тами, посте­пенно круг его впе­чат­ле­ний и пред­став­ле­ний будет рас­ши­ряться. При этом посте­пен­ном рас­ши­ре­нии его домаш­него кру­го­зора, менее вредны будут, для ясно­сти и твер­до­сти его впе­чат­ле­ний и пред­став­ле­ний, совер­шенно необ­хо­ди­мые для его здо­ро­въя про­гулки на чистом воз­духе: раз­но­об­раз­ные впе­чат­ле­ния, полу­ча­е­мые вне дома, сна­чала боль­шею частию будут про­хо­дить бес­следно, а когда в ребенке разо­вьется пра­виль­ная наблю­да­тель­ность дома, тогда и на про­гул­ках он при­вык­нет оста­нав­ли­вать вни­ма­ние на осо­бенно выда­ю­щихся чем-нибудь пред­ме­тах, и из про­гу­лок будет выно­сить более твер­дые впе­чат­ле­ния, хотя все же не столь живые, как впе­чат­ле­ние домаш­ние. При­вык­нув дома к вни­ма­тель­ному и осно­ва­тель­ному рас­смат­ри­ва­нию пред­ме­тов, к отыс­ки­ва­нию в них сход­ства и раз­ли­чия, ребе­нок будет оста­нав­ли­ваться со вни­ма­нием и на пред­ме­тах вне дома, бро­сив­шихся ему осо­бенно в глаза, и на каж­дом шагу вам при­дется встре­чать его вопро­си­тель­ный взгляд, а когда он заговорит,то и обра­ща­е­мые к вам вопросы: что это? для чего это? удо­воль­ствие, с каким он будет встре­чать пред­меты, кото­рые он видел дома, пока­жет вам, что с окру­жа­ю­щими его дома пред­ме­тами он не только озна­ко­мился, но и срод­нился, что ему при­ятно и радостно видит ста­рых зна­ко­мых. При пра­виль­ном раз­ви­тии наблю­да­телъ­но­сти в ребенке, и строй его мыш­ле­ния пой­дет орга­ни­че­ски, последовательно.

Вам не пред­ста­вится надоб­но­сти навя­зы­вать ему зна­ния, напра­ши­ватъся со сво­ими объ­яс­не­ни­ями: вам при­дется лишь отве­чать на его вопросы, объ­яс­нять ему, так ска­зать, его соб­ствен­ные недо­уме­ния. Таким обра­зом ребе­нок раз­ви­ва­ется само­сто­я­тельно; в нем самом воз­буж­да­ется любовь к зна­нию, пытливость,—вы явля­е­тесь лишь лицом, удо­вле­тво­ря­ю­щим его соб­ствен­ный аппе­тит, вы насы­ща­ете его голод, заро­див­шу­юся в нем потреб­ность духов­ной пищи.

Посте­пенно воз­бу­див само­де­я­тель­ность и любо­зна­тель­ность в ребенке, вы можете удо­вле­тво­рять этой воз­буж­ден­ной любо­зна­тель­но­сти путем наглядным—показыванием кар­ти­нок, изоб­ра­же­ний зве­рей, птиц, рыб.

При этом, чтобы вни­ма­ние ребенка не раз­вле­ка­лось, лучше пока­зы­вать отдель­ные изоб­ра­же­ния, начи­ная со зна­ко­мых ребенку, — лошади, кошки, собаки, петуха, курицы и пр., потом пере­хо­дить к незна­ко­мым. При пока­зы­ва­нии таких отдель­ных изоб­ра­же­ний (а не ланд­шаф­тов, не групп,—это слиш­ком сложно для ребенка), вни­ма­ние дитяти невольно оста­нав­ли­ва­ется на пока­зы­ва­е­мой кар­тинке, невольно воз­буж­да­ется его вопрос: что это? Как пока­зы­ва­ние и объ­яс­не­ние таких кар­ти­нок зани­мает и в то же время раз­ви­вает ребенка, это мы видели на пер­во­род­ной девочке одного семей­ства. Когда она была еще одна у роди­те­лей, на ней есте­ственно сосре­до­та­чи­ва­лись все их вни­ма­ние и заботы. У отца девочки было рус­ское ста­рин­ное изда­ние „Види­мого Мира” Комен­скаго. Эта книжка была пере­ли­сты­ва­ема и пере­смат­ри­ва­ема мате­рью и ребен­ком бук­вально до того, что обра­ти­лась в лепестки. Малютка видимо раз­ви­ва­лась по мере того, как рас­тре­пы­ва­лась книжка. Девочка гораздо ранее, чем стала гово­рить, могла пока­зы­ва­нием (паль­цем) отве­чать на вопросы матери: где лев, где тигр, гиена и т. п., не говоря уже о зна­ко­мых живот­ных, т. е. озна­ко­ми­лась хорошо с изоб­ра­же­нием „Види­мого Мира” и отыс­ки­вала тех зве­рей, птиц и рыб,о кото­рых ее спра­ши­вали. Изо­рван­ная в лепестки книга Амоса Комен­ского поло­жила проч­ный фун­да­мент раз­ви­тию девочки. „Види­мый Мир” был ее луч­шим учи­те­лем, ему она обя­зана и раз­ви­тием любо­зна­тель­но­сти и сооб­ра­зи­тель­но­сти, и любо­вию к кни­гам, кото­рыми она зачи­ты­ва­ется, с тех пор как научи­лась читать! Очень может быть, что пока­зы­ва­нием и объ­яс­не­нием кар­ти­нок сна­чала „Види­мого Мира”, а потом дру­гих дет­ских книг обра­зо­ва­лась в нашей малень­кой зна­комке охота пока­зы­вать кар­тинки и тол­ково объ­яс­нять их дру­гим детям, так что она слу­жила потом помощ­ни­цей матери, зани­мая и раз­ви­вая своих млад­ших сестер и бра­тьев объ­яс­не­нием кар­тин и рассказами.

В насто­я­щее время не то, что прежде, дет­ских книг зна­чи­тель­ное число, так что есть воз­мож­ность выбрать книги сооб­разно с воз­рас­том и сте­пе­нью пони­ма­ние детей и не огра­ни­чи­ваться одними сказ­ками, исклю­че­ние кото­рых из дет­ской биб­лио­теки мы тоже не можем не при­знать непро­сти­тель­ным: сказка (разу­меем хоро­шую) —весьма поучи­тельна и тем боль­шее про­из­во­дит на детей впе­чат­ле­ние, что, при своей поучи­тель­но­сти, сохра­няет за собою харак­тер игры, а игру дети, как известно, любят больше всего, игра в пер­вые годы зани­мает для них место вся­ких уро­ков. На осно­ва­нии такого зна­че­ния игры, друг детей Фре­бель и устроил свои дет­ские сады, и издал свою педа­го­гику игр, посте­пенно раз­ви­ва­ю­щих ребенка. По заме­ча­нию Фри­дриха Авгу­ста Вольфа (1759—1824), “сти­хо­тво­ре­ние более всего спо­соб­ствуют хоро­шему обра­зо­ва­нию. До 7‑го и 8‑го года стихи должны быть глав­ным пред­ме­том, ибо на этот воз­раст поэ­зия про­из­во­дит отлич­ное дей­ствие, дети не в состо­я­нии пони­мать выс­шей кра­соты прозы”.

IV.
Детские годы

Бога бой­теся, Царя чтите
(Пос. Петр. I, 11—17)

Бояйся Гос­пода, при­и­мет наказание
(Кн. Пре­мудр. Иис. сына Сирах. XXXII, 17).

Всяка пре­муд­рость имя Господа
и с ним есть ео веки. (Там-же I, 1). 

Страх Гос­по­день, яко—рай благословения
(Там-же ХL, 28).

В дет­ские годы пола­га­ется осно­ва­ние для здо­ро­вья ребенка физи­че­ского и духовного.

Для физи­че­ского здо­ро­вья необ­хо­димы: чистый воз­дух, здо­ро­вая пища, теп­лое и сухое поме­ще­ние, купа­нье, чистота, дви­же­ние, даже беготня. Так как о физи­че­ском вос­пи­та­нии и о гим­на­стике много писано, то мы не ста­нем делать выпи­сок и повто­рять столько раз гово­рен­ное, тем более, что физи­че­ское вос­пи­та­ние вер­нее назвать воз­ра­ще­нием а не воспитанием.

Мы обра­тили вни­ма­ние лишь на самое глав­ное и суще­ствен­ное для здо­ро­вья ребенка. При­со­еди­ним к этому жела­ние, чтобы детей оде­вали сво­бодно, не в узкие костюмы, сооб­разно полу, воз­расту и вре­мени года, чтобы не слиш­ком увле­ка­лись раз­вив­шимся в послед­нее время стрем­ле­нием при­учать детей к холоду, водя их чуть не с голыми ногами. Наш суро­вый кли­мат тре­бует боль­шого бере­же­ния, боль­шей теп­лоты. Не нужно слиш­ком уку­ты­вать детей, что, конечно, рас­по­ла­гает к про­студе, но не сле­дует и слиш­ком раз­де­вать их даже в холод­ное время. Во всем нужно соблю­дать меру, а при воз­ра­ще­нии неж­ного дет­ского орга­низма соблю­де­ние меры более всего необ­хо­димо. Нельзя же в суро­вом кли­мате оде­вать детей так, как оде­вают в Ита­лии; а нельзя не сознаться, что костюмы наших детей в холод­ные вет­рен­ные осен­ние дни порою про­из­во­дят неволь­ную дрожь: на них смотря, холодно ста­но­вится, а каково-то им,бедняжкам. И все дела­ется ради моды, чтобы как нибудь не погре­шить про­тив этой вла­сти­тель­ницы над сла­бо­стями чело­ве­че­скими. Посмот­рите: холод­ный осен­ний день, рез­кий ветер так и про­ду­вает насквозь, бла­го­ра­зум­ные люди наде­вают теп­лое пальто с мехо­вым ворот­ни­ком, а крошку девочку ведут в коро­тень­ком, может быть и ват­ном, пла­тьице, в чулоч­ках, чуть ли не ажур­ных, и туф­лях на высо­ких каб­лу­ках, а с ней идет маль­чик, оде­тый почти девоч­кой и также легко, воз­душно. Поси­нели бед­ныя детки, а идут чинно, под над­зо­ром не допус­ка­ю­щей ничего шоки­ру­ю­щего, англичанки.

Не кутайте ребенка, но оде­вайте его тепло, сооб­разно с вре­ме­нем года и с кли­ма­том мест­но­сти, где вы живете, вот пра­вило здра­вой педагогики.

«Рано ложиться, рано вста­вать, спать не более 8 часов. Дети должны спать на мат­ра­цах, а не на пери­нах. Не сле­дует пич­кать их лекар­ствами, осо­бенно предо­хра­ня­ю­щими от болез­ней. Не сле­дует при­зы­вать врача из за вся­кой мелочи» (Локк 1632–1704 г.).

Нелиш­ним счи­таем сде­лать заметку отно­си­тельно хож­де­ния ребенка. Здесь, по нашему мне­нию, не должны иметь места искус­ствен­ные спо­собы, в роде само­ка­тов, кото­рые пере­дви­гают ребенка сами, без уси­лия с его сто­роны. Едва ли такие спо­собы при­учат к хож­де­нию спо­соб­ствуют здо­ро­вью ребенка. Пусть лучше дитя выучи­ва­ется ходить само ука­зан­ными при­роде спо­со­бами, кото­рые состав­ляют есте­ствен­ную дет­скую гим­на­стику; при этом нужно только наб­дю­дать за ребен­ком и осте­ре­гать его бла­го­вре­мен­ною помо­щию от тяже­лых паде­ний. Есте­ствен­ным путем научив­шийся ходить ребе­нок гораздо тверже дер­жится на ногах и сме­лее ходит.

А какое удо­воль­ствие роди­те­лям достав­ляют пер­вая улыбка ребенка, пер­вый лепет доро­гих для отца и матери слов: папа и мама и пер­вое его само­сто­я­тель­ное хож­де­ние. И с каким удо­воль­ствием сам ребе­нок поль­зу­ется при­об­ре­тен­ным им уме­ньем ходить, и как осто­рожно, как-то подо­брав­шись, сло­живши рученки крепко-крепко, как будто дер­жась ими за себя самого, совер­шает дитя свое пер­вое кру­го­свет­ное путе­ше­ствие по комнате.

С каким нетер­пе­нием ждут роди­тели этих важ­ных в жизни ребенка моментов.

Теперь обра­тимся к нрав­ствен­ному воспитанию.

Для каж­дого чело­века дорого свое род­ное, с чем он сжился с пеле­нок. Для каж­дого народа дороги те осо­бен­но­сти, кото­рыя состав­ляют его само­быт­ность и само­сто­я­тель­ность, его народ­ность, кото­рые укреп­ля­ются в народе, пере­ходя от поко­ле­ния к поко­ле­нию. Каж­дый народ вос­пи­ты­ва­ется в духе своей народ­но­сти. Рим­ское вос­пи­та­ние, сооб­разно духу народ­ному, велось иначе, чем вос­пи­та­ние гре­че­ское; у гре­ков дети Ионий­ского пле­мени вос­пи­ты­ва­лись иначе, чем дети пле­мени Дорийского.

В душе чело­ве­че­ской, кроме общих всем людям свойств, есть свой­ства част­ные, из сово­куп­но­сти кото­рых и сла­га­ется народ­ность. Нам, рус­ским, дорога наша чистая вера, источ­ник нашего здра­во­мыс­лия, дорога наша вос­пи­та­тель­ница и руко­во­ди­тель­ница пра­во­слав­ная цер­ковь со всею ее бого­слу­жеб­ною обста­нов­кою; нашим серд­цам при­ятны и близки и коло­коль­ный звон,и свя­щен­ные пес­но­пе­ния, и даже цер­ковно-сла­вян­ский язык, хотя наш тепе­реш­ний язык и далеко отсту­пил от него, — со всем этим мы сжи­лись, срод­ни­лись с детства.

Вос­пи­та­ние рус­ского ребенка должно сто­ять твердо на искон­ных народ­ных нача­лах. Пра­во­слав­ная Русь наша искони была бого­бо­яз­нен­ною и царелюбивою.

Этими прин­ци­пами она была крепка и могуча, эти прин­ципы спасли ее от силь­ных вра­гов внеш­них и внут­рен­них. После тяж­ких бед­ствий она, мно­го­стра­даль­ная, выхо­дила, бла­го­даря этим свой­ствам народа, целою и невре­ди­мою, воз­рож­да­лась из пепла своих горо­дов, как феникс. Бого­бо­яз­нен­ность и царе­лю­бие основ­ные рус­ские начала; на них и должно сози­даться вос­пи­та­ние рус­ского ребенка. Бога бой­теся, Царя чтите, вот что должно быть основ­ным пра­ви­лом рус­ского вос­пи­та­ния. Страх Гос­по­день и без­за­вет­ную любовь и пре­дан­ность сле­дует поло­жить в основу вос­пи­та­ния: в этих народ­ных нача­лах сле­дует вести рус­ского ребенка твердо и неуклонно с самых пеле­нок до лет воз­му­жа­ло­сти. Рус­скому сердцу дороги свя­тые иконы, пере­хо­дя­щие от отца к сыну, из рода в род, как луч­шее дра­го­цен­ное насле­дие; нам дорого крест­ное зна­ме­ние, с кото­рым чисто рус­ский чело­век при­сту­пает ко вся­кому делу.

Поэтому пер­выми пред­ме­тами в дет­ской ком­нате должны быть образ Спа­си­теля и пер­выми сло­вами ребенка должны быть “Спаси, Боже, маму и папу моих”.

Бог все­ви­дя­щий, для Кото­рого нет тайны, Кото­рый знает не только все наши дела, но и помыш­ле­ния, и вот с кем прежде всего дол­жен быть озна­ком­лен ребе­нок, вот к Кому должны быть обра­щены пер­вые его мысли, вот кто дол­жен быть регу­ля­ти­вом его дей­ствий. Бог дол­жен сто­ять перед ребен­ком, как живое лице, в ореоле свя­то­сти, все­ве­де­ния и все­мо­гу­ще­ства. Рано ребе­нок дол­жен узнать, что Бог сотво­рил все и всех, и все, что живет и дви­жется, дер­жится Его все­мо­гу­щею силой, обо всех и обо всем Он печется, всех и все Он знает,от Него скрыться нельзя: Он везде при­сут­ствует и все видит. „Бог уви­дит, Бог узнает”, вот что должно оста­нав­ли­вать ребенка от лжи, скрыт­но­сти, от всего дур­ного, что запре­щено ему отцем и мате­рью, кото­рые, конечно, должны тре­бо­вать от ребенка одного и того же,—это непре­мен­ное пра­вило вос­пи­та­ния. Неко­то­рые полагают,что мысль о Боге—слишком отвле­чен­ная мысль для ребенка.—Вывод из такого поло­же­ние ясен; стало быть, гово­рят они, о Боге ребенку гово­рить не сле­дует. Как они оши­ба­ются. Для ребенка все живет, дышет, чув­ствует и гово­рит. Его живое вооб­ра­же­ние вла­гает жизнь даже в без­душ­ные пред­меты, и он уве­рен, он даже видит, что они живут, и оби­жа­ется, если боль­шие не видят того, что он видит.

Памя­тен мне один слу­чай. Бой­кий и живой трех­лет­ний маль­чик неустанно бол­тал ногами, сидя вер­хом на стуле; он, видите, ехал в Москву. Но вдруг замолк на минуту, на лице его изоб­ра­зи­лась серьез­ная дума. Он бежит в дет­скую, при­но­сит оттуда боль­шой гут­та­пер­че­вый Мячик, снова садится вер­хом на стул, берет в одну руку вере­вочку, кото­рою он еще раньше осед­лал стул, дру­гою рукою с силою бро­сает мяч на пол, мячик запры­гал, а дитя с вос­тор­гом посмат­ри­вал на него и, под­дер­ги­вая веревку, покри­ки­вал “но—но”. „Что это, Ваня, у тебя мячик-то упал на пол”, заме­тил отец. Маль­чик оста­но­вился, с уко­ром посмот­рел на отца, и чуть не со сле­зами в голосе ска­зал: „мячик, какой мячик, папа, это жере­бе­нок пры­гает за своей мамой”. Из ответа ребенка ясно, что он живо вооб­ра­зил, что стул дей­стви­тель­ная лошадь, а мяч — жере­бе­нок, пры­га­ю­щий около своей мамы, вооб­ра­зил сцену, кото­рую так часто слу­ча­лось ему видеть в деревне. При таком живом вооб­ра­же­нии, ребенку все доступно, для него вся­кая без­душ­ная вещь, вся­кое отвле­чен­ное, по-види­мому, поня­тие обле­ка­ется вплоть и кровь, дышет,живет и дви­жется: Что отвле­чен­нее, по-види­мому, поня­тие о все­ве­де­нии Божием, а оно доступно ребенку, доступно в самой живой, образ­ной форме. При­веду в при­мер сценку из дет­ского быта. Малютка брат двух с поло­ви­ною лет и сестра трех с поло­ви­ною сидят на малень­ких стуль­чи­ках около малень­кого дет­ского сто­лика, перед ними игру­шеч­ный чай­ный при­бор. Сестра нали­вает брату будто бы чай, а в сущ­но­сти, как они сами гово­рят, пустую чашку. Брат серьезно берет чашечку и пьет. Выпи­вает он одну чашку, дру­гую. Хочешь еще? спра­ши­вает сестра, бело­ку­рая, необык­но­венно бой­кая и пред­при­им­чи­вая девочка. Хочу, отве­чает брат, серьез­ный, несколько непо­во­рот­ли­вый маль­чик, дай. Но в это время на бой­кую девочку стих нашел: она, говоря ее сло­вами, зака­приз­ни­чала: „не дам”, отве­чает она брату. Маша, дай, про­сит тот. „Не дам, говорю, не дам, полно”. Маль­чик горько запла­кал и пошел жало­ваться матери: Мама, Маша мне чаю не дает. Маша, обра­ща­ется к девочке мать, что ты не даешь чаю Феде? Маша нашла при­чину: „он у меня ведерко взял”. Нет, мама, это мое ведерко, оправ­ды­ва­ется маль­чик. Маша свое ведерко поте­ряла. „Нет,ты поте­рял свое, а мое взял, воз­ра­жает сестра и при этом схва­ты­вает ведерко, это мое ведерко”. „Мама, вели ей отдать ведерко”, снова запла­кал Федя. Маша, отдай ему ведерко сей­час, строго гово­рит мать, ведь это его ведерко. Маша с ведер­ком в руке вдруг высту­пает два шага впе­ред к образу и, под­ни­мая рученку с ведер­ком вверх, гово­рит твер­дым, убеж­ден­ным голо­сом: „Бог видит, Бог знает, что это мое ведерко. На, возьми”. И отдает ведерко брату. Дру­гой при­мер тон­ко­сти пони­ма­ния ребенка. Ходит наша зна­комка Маша со своим папой рука в руку по саду и осы­пает отца вопро­сами: то (ука­зы­вая на дерево), откуда? То (ука­зы­вая на цве­ток), откуда? То (ука­зы­вая на траву), откуда? и т. д. На все вопросы полу­чает один ответ: от Бога — Бог создал. „Все Бог создал”? спра­ши­вает девочка. — Все. — „А свет кто, а солнце?” И свет, и солнце Бог создал. — А было когда — нибудь, что света не было, солнца не было? Да, было такое время. Маша вдруг бледнеет,и с испу­гом вскри­ки­вает: „Папа, да что ж это такое было тогда — мрак, ужас”. Вот до какой мысли, до мысли о хаосе, пред­ше­ство­вав­шем созда­нию мира, может доду­маться ребе­нок. Как ему может быть недо­ступно поня­тие о живом, все­ве­ду­щем и все­мо­гу­щем Боге, если вели­ча­вый образ этого живого Бога с ран­них дней поста­вят пред ним, если каж­дое утро и каж­дый вечер ребе­нок видит, как отец и мать с сер­деч­ною молит­вою бла­го­го­вейно обра­ща­ются к этому Богу, если каж­дое утро и каж­дый вечер его учат скла­ды­вать рученьки и молиться этому все­мо­гу­щему Богу, Кото­рый все создал, все подает, без твор­че­ской силы Кото­рого не было бы ни этих свет­лых звезд с луною, ни этого ясного, голу­бого, без­об­лач­ного неба, ни этого ярко бле­стя­щего солнца, ни этих при­вле­ка­ю­щих взоры зеле­ных дере­вьев и трав, ни этих пест­рых, кра­си­вых, бла­го­ухан­ных цве­тов, а был бы только „мрак и ужас”. Ни одна идея не близка так сердцу ребенка, как идея о Боге Творце, все сотво­рив­шем и все в Своей руке содержащем.

Дет­ская вера — самая чистая, не зату­ма­нен­ная ника­ким раз­мыш­ле­нием вера.

Эта вера, о кото­рой так гла­го­лет Гос­подь: „Имейте веру Божию. Аминь бо гла­голю вам, яко, иже аще речет горе сей: двиг­нися и вер­зися в море, и не раз­мыс­лит в сердце своем, но веру имет, яко еже гла­го­лет бывает, будет ему, еже аще речет” (Ев. от Марка, гл. XI, 23). „Сего ради гла­голю вам: вся, елика аще моля­щеся про­сите, веруйте, яко при­ем­лете, и будет вам” (там же, 24). Не даром народ наш гово­рит: дет­ская молитва доходна к Богу. Что идея о Боге доступна дет­скому, если не разу­ме­нию, то сердцу, это, по нашему мне­нию, несо­мненно и из сле­ду­ю­щих слов Спа­си­теля: „Аще не обра­ти­теся и будете яко дети не вни­дете в цар­ствие небес­ное. Иже убо сми­рится яко отроча, сие той есть велий во цар­ствии небес­нем” (Еванг, от Матф. гл. XVIII, 3—4). „Блю­дите, да не пре­зрите еди­ного от малых сих: гла­голю бо вам, яко ангели их выну видят лице отца моего небес­наго” (там же, 10). Ангел ребенка, все­гда видя­щий лицо Отца нашего небес­ного, веруем, вла­гает в душу ребенка живой образ Божий, так что ребе­нок ско­рее взрос­лого ура­зу­меет серд­цем чистым и сми­рен­ным, „яко очи Гос­подни тмами тем крат свет­лей­ший солнца суть, про­зи­ра­ю­щии вся пути чело­ве­че­ские и рас­смат­ря­ю­щии в тай­ных местах. Прежде неже создана быша вся, уве­дена ему” (Кн. Пре­мудр. Иисуса сына Сира­хова гл. XXIII, 27—30).

Итак, отец и мать, смело и посто­янно гово­рите ребенку сво­ему о Боге мило­сер­дом, все­мо­гу­щем и все­ве­ду­щем: ребе­нок вос­при­и­мет ваши слова и глу­боко в сердце своем сохра­нит их на всю жизнь. Помните: корень пре­муд­ро­сти, еже боя­тися Гос­пода, и ветви ее дол­го­ден­ствие. (Кн. Пре­мудр. Иисуса сына Сира­хова, гл. I, 20).

Роди­тели желают, конечно, чтобы ребе­нок их был умен, а “вся­кая пре­муд­рость от Гос­пода и с Ним есть во век” (Иис. сын Сирах., гл. I, 1). Потому-то и Соло­мон прежде всего и паче всего про­сил у Бога разума и пре­муд­ро­сти. „Сего ради помо­лихся, и дан бысть мне разум при­звах, и при­иде на мя Дух пре­муд­ро­сти. Пред­су­дих ю паче скип­тров и пре­сто­лов и богат­ство ничто же вме­них к срав­не­нию тоя. Ниже упо­до­бих ее каменю дра­го­цен­ному, яко все злато пред нею песок малый, и яко бре­ние вме­нится пред нею сребро”. (Кн. Пре­мудр. Соло­мона гл. VII, 8—10). Про­сите и вы, отец и мать, для ребенка сво­его разума и пре­муд­ро­сти, кото­рая предо­хра­нит его от вся­кого зла и даст ему долгоденствие.

С самого начала сле­дует вести ребенка систе­ма­ти­че­ски и строго, чтобы не его воля пре­об­ла­дала над волею отца и матери и руко­во­дила их поступ­ками, а наобо­рот, чтобы воля и при­ка­за­ние отца и матери были зако­ном для ребенка. Он дол­жен при­вык­нуть бес­пре­ко­словно пови­но­ваться воле роди­те­лей, и все свои поступки и дей­ствия сооб­ра­зо­вать с их волею.

Для этого нужно, чтобы руко­во­дила ребенка одна воля, чтобы он велся в одном направ­ле­нии. А для этого совер­шенно необ­хо­димо, чтобы воля отца была и волею матери, чтобы при­ка­за­ние матери было и при­ка­за­нием отца, чтобы отнюдь не было ни малей­шего про­ти­во­ре­чия в рас­по­ря­же­ниях отца и матери. Между отцем и мате­рью ребенка должно быть все зара­нее услов­лено отно­си­тельно того, как вести дитя и чего от него тре­бо­вать, и их вза­им­ное усло­вие должно быть свято все­гда соблю­да­емо. Глав­ным и непре­мен­ным пра­ви­лом разум­ного вос­пи­та­ния должно поста­вить бес­пре­ко­слов­ное послу­ша­ние ребенка отцу и матери. „Сын бо бых и аз отцу послуш­ли­вый и люби­мый пред лицем матери, иже, гла­го­лаша и учиша мя: да утвер­жда­ется наше слово в твоем сердце: храни запо­веди, не забы­вай, стяжи пре­муд­рость, стяжи разум: не забуди, ниже пре­зри рече­ние моих уст, ниже укло­нися от гла­гол уст моих”. (Книга Прит­чей Соло­мо­но­вых гл. IV, 3—5). «Слу­шай, сыне, отца тво­его нака­за­ния, да мудр будеши в послед­няя твоя». (Кн. Причт. Соло­мон. гл. XIX, 20). „Чада, послу­шайте своих роди­те­лей о Гос­поде: сие бо есть пра­ведно. Чти отца и матерь, яже есть запо­ведь пер­вая в обе­то­ва­нии: да благо ти будет и будеши дол­го­ле­тен на земли”. (Ап. Пав. к ефес. гл. VI, 1—4). „Не должно испол­нять при­хоти детей, гово­рит Локк, а сле­дует прежде всего при­учить их к без­услов­ному пови­но­ве­нию, а потом.с годами, к сво­боде, так чтобы они из послуш­ных детей сде­ла­лись дру­зьями”. Роди­тели, кото­рые из любви к ребенку доз­во­ляют ему все, что его душеньке угодно, кото­рые хва­лятся тем, что „ дитя у нас дес­пот в доме, что хочет с нами, то и делает”, такие роди­тели углие огнен­ное соби­рают на главу свою и на главу сво­его ребенка. Себе они вос­пи­ты­вают дес­пота и мучи­теля, ребенку при­то­тов­ляют самую пла­чев­ную участь.

При пер­вом шаге из род­ного дома ребе­нок, дес­пот роди­те­лей, рис­кует полу­чить не только про­ти­во­ре­чие своей воле, но и пря­мое про­ти­во­дей­ствие своим при­хо­тям, а это для него—горе и слезы. И сколько горя и слез ждет такого ребенка в его детстве.

Какое жал­кое, несчаст­ное суще­ство вый­дет из него впо­след­ствии! Много при­хо­ди­лось нам, на своем веку, видеть подоб­ных изба­ло­ван­ных роди­те­лями до-нельзя детей. Они по истине были печа­лью роди­те­лей и в тягость себе самим. „Конь неукро­ти­мый сви­реп бывает, и сын само­воль­ный про­дерз будет”. (Кн. Пре­мудр. Иисуса сына Сира­хова гл. XXX, 8). За при­ме­рами далеко ходить нечего: они у вся­кого перед гла­зами: к сожа­ле­нию, балов­ство родителей—не редкость.

Изба­ло­ван­ные дома, дети и в школу вно­сят неже­ла­тель­ные элементы.

Они посто­янно недо­вольны и началь­ни­ками, и учи­те­лями, и това­ри­щами, жалу­ются роди­те­лям, кото­рые, при­выкши смот­реть гла­зами и слы­шать ушами своих милых дето­чек, поды­мают ино­гда дым коро­мыс­лом, всею силою сво­его неспра­вед­ли­вого него­до­ва­ние обру­ши­ва­ясь на мни­мую виновницу,—школу, кото­рая у них все­гда и во всем вино­вата, а дети их правы. Не найдя школы по себе, баловни—юноши оста­ются недо­рос­лями весь свой век и вхо­дят в ряды так назы­ва­е­мых неудач­ни­ков, вред­ных и для семьи, и для обще­ства, и для государства.

Балов­ство дево­чек при­ни­мает еще иную, обу­слав­ли­ва­е­мую полом, окраску.

Кроме испол­не­ния всех при­хо­тей своей „кра­са­вицы девочки”, балов­ники роди­тели все силы упо­треб­ляют на то, чтобы пона­ряд­нее, повы­чур­нее, поизящ­нее одеть сво­его милого ребенка. Мод­ные жур­налы пере­ли­сты­ва­ются тща­тельно состо­я­тель­ными роди­те­лями, под­би­ра­ются луч­шие, подо­роже костюмы, более выстав­ля­ю­щие на погля­де­нье белое, неж­ное тельце ребенка, и в таких костю­мах ребе­нок выво­зится на гуля­нья, на дет­ские вечера, елки, балы и даже в театры, в эту совер­шенно несо­от­вет­ству­ю­щую ему сферу, где нередко бед­ный ребе­нок засы­пает в своем бога­том наряде. Не пони­мают, по-види­мому, роди­тели, каким рас­тле­ва­ю­щим путем ведут они вос­пи­та­ние своей люби­мой девочки, какие вред­ные семена тще­сла­вия, себя­лю­бия, гор­до­сти, стра­сти к непо­мер­ной рос­коши вла­гают они в душу ребенка, отрав­ляя тем жизнь его навсе­гда. „Дщерь, гово­рит Иисус сын Сира­хов (глава ХLII—9), отцу сокро­венно бде­ние, и попе­че­ние о ней отго­няет сон: в юно­сти своей да не когда пре­зреет и сожи­тель­ству­ющи с мужем да не когда воз­не­на­ви­дена будет”. Отго­няет ли от вас сон, отцы и матери, сокро­вен­ное бде­ние и попе­че­ние о доче­рях ваших? Или вы забо­ти­тесь лишь о том, как бы пона­ряд­нее и поот­кро­вен­нее одеть их?

Не от сла­бого ли, потвор­ству­ю­щего детям и с мла­дых ног­тей извра­ща­ю­щего их вос­пи­та­ния про­ис­хо­дят те без­от­рад­ные явле­ния, кото­рые мы так часто видим в насто­я­щее время. Вот моло­дой чело­век, в гла­зах всех, от всего, по-види­мому, сердца выра­жает и взо­рами, и сло­вами, и без­пре­стан­ным при­леж­ным уха­жи­ва­нием любовь к моло­дой девице,—и нако­нец успе­вает. Они уже обвен­ча­лись, не про­шло года, у них и дитя свя­зы­вает их союз. Полно, свя­зы­вает ли? К сожа­ле­нию всех бла­го­мыс­ля­щих людей, моло­дой муж открыто остав­ляет жену и ребенка и посе­ля­ется в номе­рах, бес­со­вестно выстав­ляя на двери зани­ма­е­мого им номера кар­точку со своей фами­лией и с фами­лией девицы, с кото­рою он близко сошелся. Что это такое? Не воз­му­ти­тельно ли такое откры­тое, напо­каз, как бы с похваль­бою, про­из­во­ди­мое нару­ше­ние свя­тых семей­ных уз?

Вот моло­дая жен­щина, супруга и мать несколь­ких детей, вдруг, без вся­ких ува­жи­тель­ных при­чин, остав­ляет мужа един­ственно потому, что он не имеет средств оде­вать ее богато, сооб­разно ее кра­соте, хло­по­чет о раз­воде, и всту­пает в брак с чело­ве­ком, кото­рый и лицем не красив,и умом не велик, но за то богат. Ради наряд­ных пла­тьев и брил­ли­ан­тов, бро­сить мужа и детей, от него навя­заться на шею дру­гому, бога­тому мужу — можно ли назвать этот посту­пок нравственным?

При­скорб­ные это явле­ния; суще­ство­ва­ние их обли­чает нашу глу­бо­кую обще­ствен­ную язву, под­та­чи­ва­ю­щую весь орга­низм. Не вос­пи­та­нием ли порож­да­ется эта язва? Не вос­пи­та­нием ли непра­виль­ным вла­га­ется в души сыно­вей и доче­рей лег­ко­мыс­лие, выхо­дя­щее из пре­де­лов, гото­вое на вся­че­ские изли­ше­ства? Тяжело вспо­ми­нать об этой болезни вашего века—о раз­ру­ше­нии семьи, основы обще­ства и госу­дар­ства. Можно ли не ожи­дать вред­ных послед­ствий от ослаб­ле­ния семей­ных уз, освя­ща­е­мых цер­ко­вью, кото­рая сло­вом Апо­стола, при­гла­шает мужей: „кийждо свою жену сице любит ‚якоже и себе”, (Павл. к Ефес. гл. V, 33), кото­рая смот­рит на мужа и жену, как на едину плоть, и назы­вает вели­кою тайну брач­ного союза. „Сего ради оста­вит чело­век отца и мать и при­ле­пится к жене своей и будет два в плоть едину”. (Павл. к Ефес. V, 31—32). Осно­ва­тели, и Глава церкви хри­сти­ан­ской, Гос­подь наш Иисус Хри­стос так отве­чает на вопрос: „аще достоит жену пустити:— Еже убо Бог сочета, чело­век да не раз­лу­чает” (Ев. от Марка гл. X, 9). „Иже аще пустит жену свою и оже­нится иною, пре­любы тво­рит на ню: и аще жена пустит мужа (сво­его) и посяг­нет за иного, пре­любы тво­рит”. (Ев. от Марка гл. X, 11—12).

Хри­сти­а­нин, внемли слову Гос­пода тво­его, поду­май и с гроз­ном предо­сте­ре­же­нии: „А иже аще соблаз­нит еди­ного малых сих веру­ю­щих в Мя, уне есть ему, да обе­сится, жер­нов осель­ский на выи его, и пото­нет в пучине мор­стей” (Ев. от Матф. гл. XVIII, 6).

Итак, ребенка сле­дует настав­лять и поучать, тре­буя от него послу­ша­ния и пови­но­ве­ния. „Нака­зуй, гово­рит Соло­мон, сына тво­его, тако бо будет бла­го­на­де­жен” (Кн. Прит­чей гл. XIX,—10). „Вос­пи­ты­вайте чад в нака­за­нии и уче­нии Гос­подни”. (К Ефес. гл. VI, 5).

Не поза­бы­вайте, роди­тели, еже­дневно, про­ща­ясь вече­ром с детьми, осе­нять их крест­ным зна­ме­нием; не забы­вайте наблю­дать, чтобы ваш ребе­нок пра­вильно и с пол­ным бла­го­го­ве­нием пола­гал на себя крест­ное знамение.

В ребенке должно вос­пи­ты­вать хоро­шие привычки .

Ребенка сле­дует при­учать к про­стоте и воздержности.

Не могу не при­ве­сти здесь выдержки из посмерт­ных запи­сок Вик­тора Гюго о беседе его с коро­лем Луи-Филип­пом. „Она (г‑жа де-Жан­лис, вос­пи­та­тель­ница Луи-Филиппа), рас­ска­зы­вал король, вос­пи­ты­вала жестоко меня и сестру. Зиму и лето мы вста­вали в 6 часов утра, пита­лись только моло­ком, жаре­ною говя­ди­ною и хле­бом, нико­гда ника­кого лаком­ства, ничего слад­кого. При­том работы много, удо­воль­ствия ника­кого. Она же при­учила меня спать на голых дос­ках и заста­вила научиться раз­ным ремес­лам, вклю­чая ремесло цирюль­ника. Я пус­каю кров не хуже Фигаро. Я и сто­ляр, и плот­ник, и конюх, и куз­нец. Она была систе­ма­тична и строга. Когда я был малень­ким, то боялся ее. Я был маль­чик сла­бый, лени­вый и трус: боялся мышей. Она же сде­лала из меня довольно сме­лого и храб­рого человека”.

Выки­нув жесто­кость, холод­ность, кото­рая, впро­чем, свой­ственна только чужой вос­пи­та­тель­нице, а не вос­пи­та­тель­нице-матери; выбро­сив спа­нье на голых дос­ках, пред­став­ля­ю­щее уже край­ность, и заме­нив спа­ньем на мат­ра­сах, нельзя не отне­стись сочув­ственно к про­стой и тру­до­вой жизни, к кото­рой при­учала г‑жа де-Жан­лис сво­его цар­ствен­ного вос­пи­тан­ника, к систе­ма­тич­но­сти и стро­го­сти воспитательницы.

Читая выпи­сан­ные строки из запи­сок Вик­тора Гюго, невольно при­по­ми­наем настав­ле­ние Иисуса, сына Сира­хова, о вос­пи­та­нии сына: „Уго­ждаяй сыну обя­жет струпы его, и о вся­ком вопли воз­мя­тется утроба его. Конь неукро­щен сви­реп бывает; и сын само­воль­ный про­дерз будет. Лас­кай чадо, и устра­шит тя, играй с ним, и опе­ча­лит тя Не смейся с ним, да не побо­лиши о нем, и напо­сле­док стис­неши зубы твоя” (Кн. Пре­мудр. Иисуса сына Сира­хова гл. XXX, 6—10).

К про­стой и уме­рен­ной жизни при­учать ребенка сле­дует, вос­пи­та­ние должно быть систе­ма­тично и строго; но стро­гость должна быть рас­тво­ря­ема любо­вью. А для этого необ­хо­димо, чтобы вос­пи­та­ние вела сама мать, кото­рую мате­рин­ское чув­ство не допу­стит до тех край­но­стей, до той жесто­ко­сти, какую вво­дила вос­пи­та­телъ­ница Луи-Филиппа в свою систему вос­пи­та­ния. Без любви пра­виль­ное и раци­о­наль­ное вос­пи­та­ние ребенка не мыс­лимо: для ребенка теп­лая любовь нужна, как свет, как теп­лота нужны для каж­дого. А такою любо­вью богата мать, кото­рую сама при­рода назна­чила быть кор­ми­ли­цею и вос­пи­та­тель­ни­цею своих детей.

V.
Детская подражательность

Венец ста­рых чада чад; похвала же чадом отцы их.
(Кн. Притч. Соло­мон. гл. XVII, 6). 

Молю же вас, подобни мне бывайте, яко же аз Христу.
(К Коринф. 1 гл. IV. 16).

В при­роде дет­ской самая выда­ю­ща­яся черта—подражательность, жела­ние под­ра­жать боль­шим, даже играть роль боль­шого, делать все, что боль­шие делают. На этой то черте дет­ской натуры осно­вы­ва­ется то вос­пи­та­тель­ное поло­же­ние, кото­рое выра­жа­ется латин­ским изре­че­нием: Longum iter per praecepta, breve et efficax per exempla. (Дли­нен путь при посред­стве настав­ле­ний, кра­ток и верен при посред­стве при­ме­ров). Дей­стви­тельно, одними сло­вес­ными настав­ле­ни­ями не скоро добье­тесь до желан­ных резуль­та­тов в деле вос­пи­та­нии ребенка, да едва ли и добье­тесь, как одними тео­ре­ти­че­скими пра­ви­лами не научите ребенка писать пра­вильно. Един­ствен­ный и вер­ный путь вос­пи­тать ребенка — при­мер роди­те­лей и окру­жа­ю­щих его. При­меры научают, а не одни правила.

Ребе­нок зорко смот­рит, вни­ма­тельно, хотя и неза­метно наблю­дает и быстро перенимает.

Поэтому семей­ная жизнь должна быть устро­ена и идти так, чтобы она была хоро­шим образ­цем для ребенка; тогда и в нем мало помалу уко­ре­нятся доб­рые нравы и при­вычки, и на нем отра­зится образ дей­ствия роди­те­лей и окру­жа­ю­щих его лиц. — Опыт пока­зы­вает, что даже внеш­ние, мел­кие при­вычки роди­те­лей, в роде мор­га­ния гла­зами, смор­щи­ва­ния носа, подер­ги­ва­ния пле­чами, усва­и­ва­ются детьми и нередко оста­ются на всю жизнь. Понятно, что и более круп­ные, выда­ю­щи­еся свой­ства и дей­ствия роди­те­лей вхо­дят в при­вычку детей, с усер­дием сле­дя­щих за каж­дым шагом отца и матери и всеми силами ста­ра­ю­щихся под­ра­жать им. Памя­тен мне один слу­чай: двух­лет­ний маль­чик, вслед­ствие дурно сло­жив­шейся семей­ной жизни оста­вав­шийся совер­шенно без при­зора, смот­рев­ший диким и нераз­ви­тым, боль­шею частию мол­чав­ший, а если и гово­рив­ший, то очень мало и несвязно, раз, играя с бра­том, вдруг крепко уда­рил кулач­ком по столу и закри­чал громко, выра­зи­тельно, с осо­бен­ной инто­на­цией: “водки дай”. Слова эти он часто слы­шал от сво­его отца, пре­крас­ного, доб­рого, крот­кого чело­века, но стра­дав­шего запоем и в это время буше­вав­шего. Под­ра­жает ребе­нок равно охотно и хоро­шему, и дур­ному. Видя, что мать и отец подают про­ся­щему мило­стыню, он, при пер­вом слу­чае, увидя бед­ного, гово­рит: „папа, дай копе­ечку подать бед­нень­кому”. При­вык­нув к тому, что роди­тели его ходят в цер­ковь каж­дый празд­ник, ребе­нок, как только услы­шит удар в коло­кол, бежит к отцу иди к матери и кри­чит: „пой­дем во все­нощ­ной (или к обедне),—звонят”, при чем не поза­бу­дет попро­сить копе­ечку в таре­лочку поло­жить. При­су­щею ребенку под­ра­жа­тель­но­стию с одной сто­роны облег­ча­ется, с дру­гой и не мало затруд­ня­ется дело вос­пи­та­ния. По-види­мому, стоит только роди­те­лям так устро­ить жизнь в семье, чтобы их ребе­нок видел и усва­и­вал лишь доб­рые, нрав­ствен­ные примеры,—и вос­пи­та­ние пой­дет быстро, успешно: сам ребе­нок бес­со­зна­тельно своею под­ра­жа­тель­но­стью будет помо­гать роди­те­лям, как также бес­со­зна­тельно, по инстинкту, своим дви­же­нием он помо­гал матери при своем рож­де­нии. Но легко ска­зать; сле­дует устро­ить семей­ную жизнь так, чтобы ребе­нок видел лишь доб­рые, достой­ные под­ра­жа­ние при­меры, так, чтобы отец и мать могли ска­зать сво­ему дитяти: “Даждь ми, сыне, твое сердце, очи же твои моя пути да соблю­дают” (Кн. Притч. Соло­мон., гл. XIII—26); а как трудно в дей­стви­тель­но­сти достиг­нуть этого семей­ного совер­шен­ства. Какое стро­гое, неуклон­ное, еже­ми­нут­ное само­на­блю­де­ние тре­бу­ется от роди­те­лей, чтобы не погре­шить в при­сут­ствии ребенка ни еди­ным сло­вом, ни еди­ным дви­же­нием, чтобы не подать ему ни малей­шего соблазна. Если даже отец и мать доб­ро­со­вестно, в пред­сто­яв­ший перед рож­де­нием ребенка 9‑ти месяч­ный искус, гото­ви­лись к при­ня­тию доро­гого малень­кого гостя и мно­гое в себе самих испра­вили и улуч­шили путем само­вос­пи­та­ния; то за ними стоят длин­ные годы про­тек­шей жизни, в них лежат ино­гда несмы­ва­е­мые следы их соб­ствен­ного, далеко не столь обду­ман­ного, как сле­дует, вос­пи­та­ния. Это про­шлое порою может обна­ру­жи­ваться и при ребенке и остав­лять в душе его недоб­рый след, а ребе­нок все видит, все слы­шит даже тогда, когда, по-види­мому, не смот­рит и не слу­шает. Поло­жим даже, что отец и мать ребенка с таким тща­нием будут сле­дить за сво­ими сло­вами и дей­стви­ями, что будут пода­вать сво­ему дитяти при­меры, дей­стви­тельно достой­ные под­ра­жа­ния. Но в семье, кроме отца и матери, могут быть дру­гие лица—бабушки, дедушки, бра­тья или сестры отца или матери. Вот от этих то посто­рон­них вли­я­ний как огра­дить ребенка? Как убе­речь его от впе­чат­ле­ний и при­ме­ров вне дома, в сооб­ще­стве с дру­гими детьми? Един­ствен­ное сред­ство сохра­нить ребенка под руко­вод­ством отца и матери и убе­речь от посто­рон­них, нередко вред­ных влияний,—иметь его по воз­мож­но­сти посто­янно на гла­зах, а для этого, конечно, тре­бу­ется отре­че­ние не только со сто­роны матери, но и отца, от раз­вле­че­ний и удо­воль­ствий вне дома, посвя­ще­ние себя на пер­вых порах все­цело дому и ребенку и кроме того окру­же­ние себя лицами испы­тан­ной чест­но­сти и нрав­ствен­но­сти, кото­рые, если не могут научить и наста­вить ребенка сло­вом и при­ме­ром, то по край­ней мере и не испор­тят его.

Наблю­де­ние за ребен­ком и сохра­не­ние его нрав­ствен­ной чистоты пре­иму­ще­ственно, конечно, лежит на обя­зан­но­сти матери, так как отец часто отвле­ка­ется служ­бою или дру­гими заня­ти­ями, кото­рыми он при­об­ре­тает сред­ства для жизни семьи.

Мать есте­ствен­ная вос­пи­та­тель­ница своих детей. На ней лежат все обя­зан­но­сти по вос­пи­та­нию ребенка, на нее ложится и нрав­ствен­ная ответ­ствен­ность. Отец дол­жен помо­гать ей в деле вос­пи­та­ния, по мере сил и воз­мож­но­сти, и в сво­бод­ное от заня­тий время не остав­лять ее одну коро­тать часы с ребен­ком, не давать ей повода отвле­каться от забот о ребенке бес­по­кой­ством о муже.

Как устра­и­ва­ется жизнь в хоро­шей рус­ской семье?

Еще когда ребе­нок в колы­бели, он видит еже­дневно отца и мать пред обра­зом моля­щихся и дела­ю­щих крест­ное зна­ме­ние. Как только ребе­нок про­яв­ляет созна­ние, мать при­учает его скла­ды­вать пальцы для крест­ного зна­ме­ния и молиться, при­чем немно­го­слож­ные слова дет­ской молитвы про­из­но­сит сама мать, пока ребе­нок не заучит этих слов.

“В этом, глав­ным обра­зом, пери­оде дет­ской жизни пола­га­ется начало боже­ствен­ного чув­ства и молитв. Это также про­ис­хо­дит путем под­ра­жа­ния, но воз­буж­да­ю­щая рели­ги­озно-молит­вен­ная сила род­ствен­нее для души ребенка, доступ­нее и дей­стви­тель­нее. Нужно только, чтобы боже­ствен­ное и рели­ги­оз­ное чув­ство в ребенке воз­буж­да­лось дей­стви­тель­ным, искрен­ним, из глу­бины души исхо­дя­щим рели­ги­оз­ным чув­ством и рас­по­ло­же­нием взрос­лых, ибо чем глубже и силь­нее эти чув­ства и рас­по­ло­же­ния, тем явствен­нее выра­зятся они в голосе и поло­же­нии лиц”. (Н. И. Иль­мин­ский. Беседы о народ­ной школе).

День в хоро­шей семье начи­на­ется и окан­чи­ва­ется молит­вою. Молятся отдельно каж­дый, мать все­гда в спальне, в при­сут­ствии ребенка, кото­рый, если он пер­вый, спит в спальне роди­те­лей, чтобы мать могла слы­шать каж­дый крик дитяти.

В ста­рое время в рус­ских семей­ствах утрен­няя и вечер­няя молитва совер­ша­лась целою семьею, и домо­чадцы (при­слуга) участ­во­вали в общей молитве. Читал молитву отец семей­ства. Начи­на­лась молитва моле­нием о Царе и Цар­ской семье. Хоро­ший и тро­га­тель­ный то был обы­чай, соеди­няв­ший и хозяев, и слуг в одну семью, еже­дневно молив­шу­юся о Царе и о мир­ном, без­мя­теж­ном житель­стве. Нельзя не пожа­леть, что услож­не­ние семей­ной жизни повело к отмене этого пат­ри­ар­халь­ного обычая—общей молитвы, совер­шав­шейся с подо­ба­ю­щим бла­го­чи­нием и благоговением.

Перед празд­ни­ком отец и мать идут в цер­ковь ко все­нощ­ной, а во время празд­ника к обедне. Когда ребе­нок начи­нает ходить, его тоже берут с собою в цер­ковь. Таким обра­зом, посте­пенно вос­пи­ты­ва­ется любовь к церкви пра­во­слав­ной, нашей „вос­пи­та­тель­нице и руко­во­ди­тель­нице”, духом кото­рой мы, по сло­вам прео­свя­щен­ней­шего Харь­ков­ского Амвро­сия, (Слово в день тезо­име­нит­ства Госу­даря Импе­ра­тора, за Август 1888 года) „крепки”, “в ее ука­за­ниях и настав­ле­ниях имеем свет­лый, чистый, истин­ный идеал могу­ще­ствен­ного и бла­го­устро­ен­ного народа”.

Каж­дая семей­ная тра­пеза начи­на­ется и окан­чи­ва­ется молитвою,—наложением на себя крест­ного зна­ме­ния. В послед­нее время это, к при­скор­бию, счи­та­ется излиш­ним; на пуб­лич­ных обе­дах только одно духо­вен­ство наше свято соблю­дает этот исконны обы­чай старины.

Ребенка сле­дует при­учать к уме­рен­ной пище. Само собою разу­ме­ется, что роди­тели должны ему пода­вать при­мер уме­рен­но­сти. Неуме­рен­ность и при­стра­стие к изли­ше­ствам раз­вили столь рас­про­стра­нен­ную в насто­я­щее время жажду к при­об­ре­те­нию во что бы то ни стало. Мы не можем быть довольны малым, нам все пода­вай больше и больше. Отсюда пре­об­ла­да­ние мер­кан­ти­лизма. Вос­пи­та­ние должно подав­лять эти алч­ные инстинкты, или вер­нее, вовсе не воз­буж­дать их в ребенке. А к этому вер­нее всего ведет при­уче­ние дитяти к про­стой, воз­держ­ной, уме­рен­ной жизни.

Давать ребенку деньги на сла­сти или на какие-нибудь зре­лища, по нашему мне­нию, совер­шенно непедагогично.

Можно и должно давать ребенку для двух целей—положить в таре­лочку в церкви и подать бед­ному, а когда он подрастет—на хоро­шие книги. Хоро­шая книга луч­ший и наи­бо­лее целе­со­об­раз­ный пода­рок в день ангела и в день рож­де­ния: пода­рен­ная книга воз­буж­дает жела­ние про­чи­тать ее, а про­чте­ние книги при­не­сет пользу несрав­ненно боль­шую, чем дари­мые обык­но­венно детям сла­сти и игрушки.

При­уче­ние к сла­до­стям не заслу­жи­вает одоб­ре­ния: сла­до­сти вре­дят желудку и состав­ляют изли­ше­ство, кото­рого должны избе­гать бла­го­ра­зум­ные роди­тели. Знал я одну мать, кото­рая сама очень любила слад­кое и детям своим каж­дый день давала «посла­ститъся». Ее млад­ший сынок с самого начала имел отвра­ще­ние к слад­кому. И что же? она до того усердно пот­че­вала малютку, что нако­нец при­учила, и он сде­лался страст­ным сла­сте­ной, так, что так и смот­рел, где бы и чем бы, говоря язы­ком матери, посластиться.

Время между молит­вою и тра­пе­зою должно быть посвя­щено труду: отец зани­ма­ется своим делом, мать своим.

Ни отец, ни мать не про­во­дят время в празд­но­сти. Сво­бод­ное от заня­тий время отдыха—прогулке и чте­нию. Любовь роди­те­лей к труду и чте­нию бла­го­творно дей­ствует на ребенка, кото­рый будет в пер­вое время делать то же из под­ра­жа­ния, а потом труд и чте­ние обра­тятся ему в при­вычку, сде­ла­ются его вто­рою при­ро­дою, предо­хра­няя его от пустых и вред­ных раз­вле­че­ний. Чте­ние разо­вьет его ум и обо­га­тит его знаниями.

В число работ матери вхо­дят и работы для бед­ных. Посиль­ная помощь бед­ным, забота о них слу­жат к смяг­че­нию сердца ребенка, кото­рый, видя ока­зы­ва­е­мую роди­те­лями помощь бед­ня­кам, без­молвно, но крепко впи­ты­вает в себя самое луч­шее хри­сти­ан­ское чувство—милосердие.

Нико­гда ни отец, ни мать не поз­во­ляют себе осуж­дать дру­гих и гово­рить о дру­гих худо в при­сут­ствии ребенка. Нико­гда не поз­во­ляют себе читать вслух такие про­из­ве­де­ния, кото­рые могут соблаз­нять дитя. В этом слу­чае, да не уте­шают себя роди­тели тою мыс­лию, что ребе­нок мал, не пой­мет. Мно­гое может пони­мать ребе­нок не умом, а тон­ким дет­ским чутьем, сердцем.

Не можем не рас­ска­зать нашей соб­ствен­ной ошибки, сде­лан­ной нами при обу­че­нии письму—чтению нашего пяти­лет­него сынка. Когда он стал уже довольно хорошо раз­би­рать и мог читать связно, мы взяли для упраж­не­ния в чте­нии первую попав­шу­юся нам в руки книгу и взяли именно сти­хо­тво­ре­ния Пуш­кина, чтобы при­влечь ребенка изя­ще­ством и кра­со­тою стиха. Нам откры­лась поэма „Цыгане”, и мы, ничто же сум­няся, уве­рен­ные, что в тон­ко­сти мысли ребе­нок вхо­дить не в состо­я­нии, заста­вили его читать. Когда он дошел до того места, где Зем­фира, про­пев песню:

    • Пре­зи­раю тебя.
    • Я дру­гого люблю,
    • Уми­раю любя»,
    • «Ты сер­диться волен.—
    • «Ста­рый муж, гроз­ный муж,
    • Я песню про тебя пою»,

наш малютка вдруг завол­но­вался и спро­сил нас: „папа, она шутит это?” Читай дальше, говорю я. Про­чи­тав то место, где Зем­фира изме­няет сво­ему мужу „ мой маль­чик совер­шенно воз­му­тился: „Сквер­ная какая”, про­го­во­рил он с серд­цем и оттолк­нул книгу. Тогда только мы поняли, что сде­лали непро­сти­тель­ную ошибку, дав ребенку чте­ние не по летам.

Вообще, как при выборе ска­зок и рас­ска­зов, так и при выборе пер­вого чте­ния, нужно соблю­дать боль­шую осторожность.

Не вся­кая сказка, не вся­кий рас­сказ и не вся­кое сти­хо­тво­ре­ние хорошо для ребенка. Осто­рожно нужно выби­рать сюжет для рас­сказа и чте­ния, потому что ребе­нок очень любит слу­шать и рас­сказ, и чте­ние, весь обра­ща­ется в слух и верно и живо схва­ты­вает суть рас­сказа и про­чи­тан­ной ста­тьи. Весьма зани­мают ребенка рас­сказы из жизни детей; даже опи­са­ние соб­ствен­ной их обста­новки и жизни дети выслу­ши­вают весьма охотно и не ску­чают повто­ре­ни­ями одного и того же. Слу­шает ребе­нок рас­сказ про себя самого и фото­гра­фи­че­ское опи­са­ние своей обста­новки, слу­шает вни­ма­тельно и огля­ды­вает свою ком­нату и по вре­ме­нам при­го­ва­ри­вает „так”, или повто­ряет назва­ние пред­мета, о кото­ром идет речь.

С боль­шим удо­воль­ствием выслу­ши­вают дети рас­сказы из свя­щен­ной истории.

Жизнь Иосифа, про­дан­ного бра­тьями ино­зем­ным куп­цам, про­из­во­дит на ребенка силь­ное впе­чат­ле­ние, ино­гда вызы­вает слезы. Не поду­майте уте­шать его такими, якобы при­но­ров­лен­ными к дет­скому воз­расту, уте­ше­ни­ями: „Не плачь, я скажу бра­тьям, чтоб они не про­да­вали Иосифа”. На это вы рис­ку­ете полу­чить такой ответ: „Да, как же! Кому ты ска­жешь, книге-то”?

Чрез­вы­чайно инте­ре­суют ребенка рас­сказы басен. Был я сви­де­те­лем, как мать рас­ска­зы­вала сво­ему трех­лет­нему маль­чику басню Кры­лова: „Фор­туна и Нищий”. Ребе­нок слу­шал с увле­че­нием, у него дух захва­ты­вало при рас­сказе о том, как нищий при каж­дой новой гор­сти золота, кото­рую Фор­туна всы­пала в его суму, все про­сил при­ба­вить еще гор­сточку, хотя знал, какие пагуб­ные послед­ствия могут быть от пере­пол­не­ния сумы тяже­лым золо­том: Фор­туна объ­явила нищему, что она будет класть в суму золота, сколько он ни попро­сит, но что если сума про­рвется, то все про­па­дет, и он опять оста­нется бед­нень­ким, нищим. Не смотря на это предо­сте­ре­же­ние, нищий все про­сил: „при­бавь еще гор­сточку”. При каж­дой такой просьбе нищего, ребе­нок горестно вскри­ки­вал: „Опять! Экий какой!” Оче­видно, он боялся за нищего, чтоб не про­рва­лась его сума. А нищий про­дол­жает опять свое, рас­ска­зы­вает мать: при­бавь еще гор­сточку. „Экий какой! Ну, а она?”—Она еще всы­пала горсть золота. „Ну? А нищий?… Опять запро­сил?” вол­ну­ется ребенок.—Да, нищий снова: при­бавь еще гор­сточку. —„А она”?—Она всы­пала еще горсть золота… а сума-то и про­рва­лась; „ну вот!”, вос­клик­нул ребе­нок. И сколько горечи, сколько непод­дель­ного, искрен­него сочув­ствия — к нищему было в том дет­ском восклицании.

Разумно веден­ные рас­сказы и чте­ние при­но­сят ребенку гро­мад­ную пользу, а воз­буж­ден­ная в годы дет­ства любовь к чте­нию дела­ется дра­го­цен­ным досто­я­нием всей жизни человека.

В при­сут­ствии ребенка, в пер­вые осо­бенно годы, сле­дует реши­тельно избе­гать пиров, соеди­нен­ных с попой­кой и кар­теж­ной игрой.

Нет ничего вред­нее, как, ради удо­вле­тво­ре­ния при­хоти ребенка, жела­ю­щего под­ра­жать боль­шим, давать ему пить наливки, доп­пель-кюм­мелю, креп­кого вина. К питию при­учиться легко, но отстать от него трудно, а когда страсть к спирт­ным напит­кам овла­деет чело­ве­ком, то он ста­но­вится рабом своей стра­сти и теряет мало-помалу луч­шие чело­ве­че­ские чув­ства. „В вине, гово­рит Иисус, сын Сира­хов (Кн. Пре­мудр. гл. ХХХI — 29), не мужайся, мно­гих бо погуби вино”. От такого огнен­ного напитка сле­дует вся­че­ски осте­ре­гать детей, чтобы не сжег их огонь. „Не упи­вай­теся вином, в нем же есть блуд” (Павла к Ефес. гл. V, 18). „Всяк бо пия­ница, и блуд­ник обни­щает и обле­чется в раз­дра­ная и в рубища всяк сон­ли­вый” (Кн. Притч. Соло­мон. гл. XXIII, 21).

К кар­теж­ной игре тоже при­учать детей не сле­дует, ни ком­мер­че­ской, ни к азарт­ной: нет вре­мя­пре­про­вож­де­ния более бес­смыс­лен­ного, как игра в карты. И сколько на нее теря­ется вре­мени, кото­рое, упо­треб­лен­ное с поль­зою, послу­жило бы к зна­чи­тель­ному воз­вы­ше­нию нрав­ствен­но­сти, бла­го­со­сто­я­ния и богат­ства народного.

Отец и мать смело могут выка­зы­вать вза­им­ную любовь друг к другу пред лицом ребенка.

Это и поучи­тельно и даже при­ятно дитяти, кото­рое часто, по соб­ствен­ному вле­че­нию, соеди­няет руки отца и матери, сбли­жает их головы, обни­мает их дет­ским сер­деч­ным объ­я­тием, целует попе­ре­менно то одного, то дру­гого. Дитя с весе­лым, радост­ным сме­хом смот­рит на вза­им­ные ласки отца и матери. Видно, что такое отно­ше­ние роди­те­лей друг к другу ему по душе. Напро­тив, недоб­рые, или, чего Боже сохрани, враж­деб­ные отно­ше­ния наго­няют недет­скую грусть на лицо ребенка, отрав­ляют его дет­ское спо­кой­ствие и беззаботность.

Доб­рота, скром­ность, веж­ли­вость и дру­гие хоро­шие каче­ства пере­да­ются ребенку в насле­дие и утвер­жда­ются в нем путем под­ра­жа­ния роди­те­лям, тоже заме­чаем мы и с обрат­ными качествами.

Ста­ра­тельно должны сдер­жи­вать себя отец и мать, если кто-либо из них слиш­ком боится грозы, коров, собак, кошек, мышей и т. п.: эта боязнь очень легко пере­хо­дит и в детей.

И часто мы видим в одной семье детей сме­лых и трус­ли­вых: к пер­вым пере­шла сме­лость от отца, ко вто­рым бояз­ли­вость и тру­сость от матери. А такая пере­шед­шая по наслед­ству или усво­ен­ная под­ра­жа­нием тру­сость ино­гда ста­вит взрос­лого чело­века в пре­не­при­ят­ное положение.

Один храб­рый и пред­при­им­чи­вый пол­ков­ник, при­об­рет­ший себе лите­ра­тур­ную и поли­ти­че­скую извест­ность, в одном доме, при раз­го­воре об очень важ­ном пред­мете, вдруг поблед­нел, затрясся и, с дро­жью в голосе, спро­сил хозя­ина: „у вас есть кошка?!” Да, отве­чает удив­лен­ный таким неожи­дан­ным и неумест­ным вопро­сом хозяин, есть малень­кий коте­нок. „Ради Бога, умо­ляю вас, при­ка­жите его убрать… Если я его увижу… со мной обмо­рок сделается”.

А сколько при­ме­ров боязни пред гро­зою, боязни, дохо­дя­щей до стран­но­стей. Один педа­гог вете­ран, стро­гий и стой­ких пра­вил, до того боялся грозы, что нарочно устроил себе спальню во внут­рен­ней, совер­шенно тем­ной ком­нате, куда и ухо­дил он стре­ми­тельно при пер­вом ударе грома, ложился в постель и укры­вал голову подуш­ками. В таком поло­же­нии оста­вался он во все время грозы.

Вос­пи­та­ние может смяг­чить и даже совер­шенно уни­что­жить наслед­ствен­ную боязнь.

При­пом­ним слова Луи — Филиппа: „Я был маль­чик сла­бый, лени­вый и трус: боялся мышей. Она (его вос­пи­та­тель­ница г‑жа де — Жан­лис) сде­лала из меня довольно сме­лого и храб­рого чело­века”. Вся тайна этого вос­пи­та­ния заклю­ча­лась в двух словах—систематичность и строгость.

В чем же состоит стро­гость вос­пи­та­ния, не в нака­за­ниях ли?

VI.
Наказания, награды, похвалы, порицания, ласки

Не пре­ста­вай мла­денца наказывати;
аще бо жез­лом биеши его,
не умрет (имя того).
Ты бо поби­еши его жезлом,
душу же его изба­виши от смерти.

(Кн. Притч. Соло­мона. гл. XXIII. 13–14).

Наше ста­рое вос­пи­та­ние, кото­рое изло­жено в Домо­строе и кото­рое до сего вре­мени имеет силу в кре­стьян­ском быту, опи­ра­ется на нака­за­нии, не в смысле древ­нем — поуче­ния, а в смысле нане­се­ния боли телес­ной. В Домо­строе дословно при­во­дятся слова из книги пре­муд­ро­сти Иисуса, сына Сира­хова, а в книге пре­муд­ро­сти Иисуса, сына Сира­хова, гово­рит ся так: „Любяй сына сво­его уча­стить ему раны, да воз­ве­се­лится в послед­няя своя. Нака­зуяй сына сво­его насла­дится о нем, и посреде зна­е­мых о нем похва­лится. Учай сына сво­его раз­дра­жить врага, и перед други о нем возрадуется.

Умре отец его, и аки неумре: подобна бо себе остави по себе”. (гл. XXX. 1—5).
„Уго­ждаяй сыну обя­жет струпы его, и о вся­ком вопли, воз­мя­тется утроба его. Конь неукро­щет сви­реп бывает, и сын само­воль­ный про­дерз будет. Лас­кай чадо,—и устра­шит тя, играй с ним,—и опе­ча­лит тя. Не смейся с ним, да не побо­лиши о нем, и напо­сле­док стис­неши зубы твоя. Не даждь ему вла­сти с юно­сти и не пре­зри неве­де­ние его. Сляцы выю его с юно­сти и сокруши ребра его, дон­деже млад есть,да не когда оже­стев, не поко­ри­тися” (гл. XXX, 7—13).

Соло­мон в книге прит­чей также сове­тует нака­зы­вать мла­денца: „Безу­мие висит на сердце юнаго, жезл же и нака­за­нъе далече (отго­нит) от него” (гл. XXII, 16). „Не пре­ста­вай мла­денца нака­зы­вати: аще бо жез­лом биеши его, не умрет (от него). Ты бо поби­еши его жез­лом, душу же его изба­виши от смерти” (XXIII, 13 — 14).

Не только древ­няя педа­го­гика, но и позд­ней­шая сильно сто­яла за розгу и вообще за нака­за­ние телес­ное. Трот­цен­дорф (1490—1556) в тре­тьем школь­ном законе, в числе нака­за­ний ука­зы­вает розгу. И Лютер не хва­лит роди­те­лей, щадя­щих тело своих уче­ни­ков. Лютер, назы­вав­ший Соло­мона истин­но­цар­ствен­ных школь­ным учи­те­лем, так гово­рит. „Но лож­ная кров­ная любовь (Naturliebe) ослеп­ляет роди­те­лей, так что они более щадят тело (das Fleisch) своих детей, чем душу”.

Мы очень хорошо пом­ним беседу нашу за гра­ни­цей с гер­ман­скими педа­го­гами в 1862 году. Они с похва­лою отзы­ва­лись о про­екте устава гим­на­зии, состав­лен­ном при мини­стре народ­ного про­све­ще­ния А. В. Голов­нине, но реши­тельно все были про­тив отмены телес­ного нака­за­ния. По их мне­нию, так как дети имеют душу и тело, то, дей­ствуя на душу, не нужно забы­вать и тело, и от вре­мени до вре­мени закреп­лять нрав­ствен­ные вну­ше­ния телес­ною болью, иначе при­дется мно­гих выго­нять из учеб­ных заве­де­ний. К сожа­ле­нию, опа­се­ние гер­ман­ских педа­го­гов оправ­да­лись: розги изгнаны из наших гим­на­зий, но в то же время изго­ня­лись целыми десят­ками уче­ники, даже млад­ших клас­сов, так что роди­те­дям при­шлось жалеть об изгна­нии розги. Мы лично так много видели зло­упо­треб­ле­ний при упо­треб­ле­нии телес­ного нака­за­ния в шко­лах, что реши­тельно сто­яли за уни­что­же­ние этого нака­за­ния в учеб­ных заве­де­ниях и теперь стоим. Исклю­че­ние уче­ни­ков десят­ками, имев­шие место в послед­ние 20 лет, мы при­пи­сы­ваем не уни­что­же­нию телес­ного нака­за­ния, а дру­гим при­чи­нам, о кото­рых когда нибудь пого­во­рим отдельно.

В Гер­ма­нии в 1862 году нам слу­ча­лось даже в дет­ских садах видеть, как дет­ские садов­ницы давали коло­тушки детям; а в одном из сред­них учеб­ных заве­де­ний, в при­сут­ствии нашем, учи­тель гео­гра­фии без цере­мо­нии отве­сил удар кула­ком по спине уче­ника за то, что он при пере­чис­ле­нии само­сто­я­тель­ных мел­ких гер­ман­ских госу­дарств про­пу­стил одно из них.

В нашем домаш­нем вос­пи­та­нии в боль­шин­стве телес­ное нака­за­ние суще­ствует в виде розги, или в виде дра­нья за уши, за волосы, уда­ров по щеке, по рукам и т. п. Можно с уве­рен­но­стию ска­зать, что семьи, в кото­рых ребенка и паль­цем не тро­нут, ред­кость и могут, по спра­вед­ли­во­сти, счи­таться исклю­че­нием из общего правила.

Пред­став­ля­ется вопрос: сле­дует ли допус­кать телес­ное нака­за­ние в домаш­нем вос­пи­та­нии с детьми дошколь­ного возраста?

При­смат­ри­ва­ясь к детям, мы заме­чаем, что ребе­нок, для кото­рого доста­точно одного нрав­ствен­ного воз­дей­ствия, чуть ли не состав­ляет исклю­че­ния, и всло­ми­на­ются слова Соло­мона: Безу­мие висит на сердце юного; так что страх нака­за­ния едва ли не необ­хо­ди­мая при­над­леж­ность стро­гого воспитания.

При систе­ма­тич­но­сти и бла­го­ра­зум­ной стро­го­сти вос­пи­та­ния, рас­тво­ря­е­мой любо­вию, может быть, и при­дется огра­ни­читься стра­хом нака­за­ния, что, конечно, и желательно.

Если и допу­стить в домаш­нем вос­пи­та­нии телес­ное нака­за­ние, то лишь как необ­хо­ди­мое зло, в самых ред­ких и край­них слу­чаях, при­ме­нять его не в минуту вспышки гнева на ребенка, и любо­вию смяг­чать наказание.

В Новом Завете мы читаем уже такие ука­за­ния отно­си­тельно обра­ще­ния с детьми. „И вы, отцы, не раз­дра­жайте чад своих, но вос­пи­ты­вайте их в нака­за­нии и уче­нии Гос­подни” (К Ефес. гл. VI, 4). „Отцы, не раз­дра­жайте чад ваших, да не уны­вают”. (К Колос. гл. III, 21).

Самая любовь роди­тель­ская не допу­стит роди­те­лей до жесто­кой руч­ной рас­правы над род­ными детьми.

Такая рас­права поэтому явля­ется только как печаль­ное исклю­че­ние, и пре­иму­ще­ственно в таких семьях, где отец и мать рас­прав­ля­ются с ребен­ком тот­час под вли­я­нием гнева и лич­ного раз­дра­же­ния”. Роди­тель­ская любовь вле­чет к снис­хож­де­нию, к тихо­сти, к мяг­ко­сти, и самый гнев, рас­тво­рен­ный любо­вию роди­тель­скою, почти все­гда чужд жесто­ко­сти. Нака­зы­вать детей должно не иначе, как с кро­то­стию, чтобы они видели, что нака­зы­ва­ю­щая рука милует их, что и в нака­за­нии про­яв­ля­ется теп­лота сер­деч­ная. Нака­за­ние ребенка, про­из­во­ди­мое не с гне­вом и яро­стию, а с печа­лию и тихо­стию, дей­ствует вдвое силь­нее и остав­ляет в нака­зы­ва­е­мом ребенке не оже­сто­че­ние, а рас­ка­я­ние в про­ступке, повед­шем к нака­за­нию. А чтобы так нака­зы­вать, необ­хо­димо дать время остыть гневу на ребенка, а отнюдь не при­сту­пать к нака­за­нию в раздражении.

Как и чем нака­зы­вать? Конечно, не пал­кой, не таким орудием,которым можно при­чи­нить ребенку вред, не кула­ком, упо­треб­ле­ние кото­рого уже ука­зы­вает на раз­дра­же­ние и гнев.Следуя совету Домо­строя, ни по уху, ни по виде­нью (т. е. по гла­зам) не бить, не бить также по голове, так как от таких уда­ров может быть повре­жден слух, зре­ние и нане­сен вред не только телес­ному здо­ро­вью, но и умствен­ным способностям.

Во вся­ком слу­чае к телес­ному нака­за­нию нужно при­бе­гать как можно реже: часто упо­треб­ля­е­мое телес­ное нака­за­ние при­туп­ляет чув­стви­тель­ность и теряет силу. Телес­ное нака­за­ние не должно про­из­во­дить при дру­гих, это непре­мен­ное правило.

Честь и слава роди­те­лям, кото­рые посто­ян­ною бди­тель­но­стию над своим ребен­ком, посто­ян­ною твер­до­стию и стро­го­стию, соеди­нен­ною с любо­вию, посто­ян­ною спра­вед­ли­во­стию и разум­ною тре­бо­ва­тель­но­стию достиг­нуть того, что ребе­нок будет послу­шен и испол­ни­те­лен, и в телес­ном нака­за­нии ни разу не пред­ста­вится надоб­но­сти. Изба­ло­вать ребенка и без вся­кого нака­за­ния легко, но вос­пи­тать как сле­дует, в страхе и уче­нии Гос­подни, вели­кое и нелег­кое дело, заслу­жи­ва­ю­щее пол­ного ува­же­ния и могу­щее быть при­знан­ным иде­а­лом воспитания.

Много нужно ума, твер­до­сти харак­тера и уме­нья вла­деть собою, а глав­ное много нужно любви, чтобы если не достиг­нуть иде­ала вос­пи­та­ния, то хоть при­бли­зиться к нему.

По нашему, идеал вос­пи­та­ния состоит в том, чтобы вос­пи­тать ребенка послуш­ным, нрав­ствен­ным, чест­ным, доб­рым и рели­ги­оз­ным, и во время вос­пи­та­ния не только не допус­кать телес­ного нака­за­ния, в каком бы то виде ни было, хоть бы оно даже заклю­ча­лось в сто­я­нии на коле­нях, но и гру­бого, оскор­би­тель­ного слова, кото­рое тяжело падает на душу оскорб­лен­ного ребенка и остав­ляет в ней недоб­рый след.

„Слово жестоко воздви­зает гневы”, гово­рит Соло­мон (Кн Притч. Соло­мон. гл. XV, 1). Иное слово оскор­бит силь­нее удара. „Суть иже гла­го­люще уязв­ляют яко мечи”. (Кн. Притч. Соло­мон. гл. XII, 18). И не столько оскорб­ляет и уязв­ляет бран­ное слово, во гневе ска­зан­ное, сколько злая и холод­ная насмешка. Гру­бых и оскор­би­тель­ных слов роди­тели должны избе­гать и потому, что такие слова раз­дра­жают детей и пор­тят их харак­тер, и потому, что дети, по своей пере­им­чи­во­сти скоро усва­и­вают эти слова. Стоит пожить в деревне, чтобы убе­диться, как сквер­ная руготня роди­те­лей усва­и­ва­ется детьми: маль­чики 5–6 лет руга­ются между собою тою сквер­ною бра­нью, кото­рая, к сожа­ле­нию, так часто упо­треб­ля­ется рус­ским наро­дом, что ей при­да­ется даже назва­ние „рус­ской брани”. Если бы роди­тели и вообще взрос­лые не руга­лись так при детях, из ува­же­ния к их чистоте и невин­но­сти, так эта брань не пере­хо­дила бы из поко­ле­ния в поко­ле­ние, как нечто уна­сле­до­ван­ное от отцев и дедов. Что Иисус, сын Сира­хов, гово­рит отно­си­тельно сына нака­зан­наго, т. е. вос­пи­тан­ного в страхе Божием, то же может быть при­ме­нено к сыну, кото­рому дур­ная жизнь и дур­ное слово отца посто­янно слу­жили соблаз­ни­тель­ным при­ме­ром: „умре отец его и аки не умре: подобна бо себе» остави по себе” (Кн. Пре­мудр. Иисуса, сына Сира­хова гл. XXX, 4). Как доб­рые и хоро­шие дети уте­ше­ние и слава роди­те­лей, так и чест­ные, хоро­шие роди­тели — отрада и честь для детей. „Венец ста­рых чада чад, гово­рит Соло­мон, похвала же чадом отцы их. (Кн. Притч. Соло­мон. гл. XVII, 6). При­зна­вая телес­ное нака­за­ние необ­хо­ди­мым злом, кото­рое можно допус­кать лишь в край­них слу­чаях и без кото­рого лучше было бы обхо­диться при вос­пи­та­нии, так как телес­ное наказание—орудие обо­ю­до­ост­рое, при­но­ся­щее и пользу и вред, смотря потому, кем, с кем, когда и как оно упо­треб­ля­ется: при­зна­вая, что гру­бые, оскор­би­тель­ные слова и осо­бенно злая, ядо­ви­тая насмешка должны быть совер­шенно выки­нуты, как посо­бие при вос­пи­та­нии, — мы вме­сте с тем не можем не обра­тить вни­ма­ние роди­те­лей и на награды и похвалы, на кото­рые иные роди­тели смот­рят, как на полез­ней­шее ору­дие вос­пи­та­ния, и изли­ше­ством кото­рых нередко злоупотребляют.

По нашему мне­нию, награды не должны иметь места в системе домаш­него вос­пи­та­ния, мы не в состо­я­нии даже понять, какой такой осо­бен­ный, исклю­чи­тель­ный, заслу­жи­ва­ю­щий награды подвиг может сде­лать ребе­нок? Если он любит отца и мать и, поко­ря­ясь голосу любви, ста­ра­ется делать все, что при­ятно и угодно роди­те­лям, то за это с избыт­ком награж­дает его любовь матери и отца, забот­ливо охра­ня­ю­щая его дет­ские годы. Если он кро­ток, послу­шен, с готов­но­стью испол­няет при­ка­за­яие отца и советы матери, то это плоды той же дет­ской любви, кото­рая смот­рит в глаза роди­те­лям, уга­ды­вает их жела­ние и спе­шит испол­нять их. Награж­дать какими-нибудь мате­ри­аль­ными награ­дами за эти про­яв­ле­ния любви уместно ли? И чем награж­дают детей? Доро­гими игруш­ками. Детям, как пока­зы­вает опыт, такие игрушки достав­ляют лишь минут­ное удо­воль­ствие, а затем забы­ва­ются, лома­ются. И где награда?… В каком жал­ком виде! Награж­дают детей лаком­ствами. Это один из самых вред­ных спо­со­бов наград: лаком­ства пор­тят ребенку и зубы, и желу­док, и даже отча­сти нрав­ствен­ность, делая его лаком­кой, сла­сте­ной. Награж­дат день­гами, как делают иные роди­тели, самый вред­ный вид награды, вос­пи­ты­ва­ю­щий в детях мысль, что за хоро­ший посту­пок, в роде ли выучки наизусть дан­ного сти­хо­тво­ре­ния, усво­е­ние еван­гель­ского рас­сказа, реше­ние задан­ной задачи, непре­менно сле­дует денеж­ная награда.

При­вык­нув в дет­стве ждать награды или платы за каж­дый испол­нен­ный долг, за каж­дое хоро­шее дело, он впо­след­ствии не будет ли ждать платы за каж­дый свой шаг?

Не вос­пи­ты­ва­ются ли такими награ­дами люди, стре­мя­щи­еся, в про­дол­же­ние всей своей жизни, при­об­ре­тать и при­об­ре­тать? Не уси­лится ли этим спо­со­бом вос­пи­та­ние и без того сильно раз­ви­тая в насто­я­щее время страсть к стя­жа­нию во что бы то ни стало, страсть пагуб­ная, замо­ра­жи­ва­ю­щая все теп­лые побуж­де­ния души?

Луч­шая и един­ствен­ная награда для детей — лас­ко­вый взгляд, доб­рое, лас­ко­вое слово родителей.

Сле­до­ва­тельно, спро­сят нас, награда должна быть заме­ня­ема похва­лою? Да, похва­лою, одоб­ре­нием. За хоро­ший посту­пок, за доб­ро­со­вест­ное испол­не­ние долга доста­точно похва­лить ребенка. Но сле­дует хва­лить за дело, за то, к чему при­ло­жен был труд ребенка, а не за то, что дано ему самою при­ро­дою. Можно похва­лить ребенка за хорошо усво­ен­ный урок, за чистоту и опрят­ность; но не за спо­соб­но­сти, не за кра­соту. Осы­пать ребенка похва­лами за его таланты к живо­писи, к музыке, к мате­ма­тике, вос­хва­лять его гени­аль­ность, пред­став­лять его дру­гим, как заме­ча­тель­ного поэта, хва­литься его сти­хами, рисун­ками, — по мень­шей мере, небла­го­ра­зумно со сто­роны роди­те­лей. Такие похвалы с мало­лет­ства над­ме­вают ребенка, застав­ляют его думать о себе высоко; и боль­шею частию, если не все­гда, из такого чуда ребенка выхо­дит в конце кон­цов самая жал­кая посред­ствен­ность, неиз­ме­римо, до смеш­ного, высоко о себе меч­та­ю­щая. Такую себя­лю­би­вую, смеш­ную, занос­чи­вую ничтож­ность вос­пи­ты­вают неуме­рен­ные похвалы. За при­ме­рами ходить далеко, думаем, нечего. При­меры, к сожа­ле­нию, у всех перед гла­зами. Вот, напри­мер, моло­дой чело­век, спо­соб­ный, обла­да­ю­щий даром слова, но, к сожа­ле­нию, возо­мнив­ший о себе с дет­ства, что он артист, поэт, гений. Еще будучи маль­чи­ком, он попи­сы­вал стишки, где вос­пе­вал с дет­ским увле­че­нием „царицу души своей”. Любя­щая и неж­ная мать была в вос­торге от сво­его Лели, всем пока­зы­вала его стихи, всем, в его при­сут­ствии, с убеж­де­нием твер­дила „у меня Леля—гений”. Сде­лав­шись сту­ден­том, он при­стра­стился к театру, вооб­ра­зил, что он вели­кий актер, что никто в мире не пони­мал еще гени­аль­ных дра­ма­тур­гов так, как понял он, и никто не в состо­я­нии так верно пере­дать на сцене харак­теры глав­ных дей­ству­ю­щих лиц их про­из­ве­де­ний, как он. Так как двум гос­по­дам в одно время нельзя слу­жить, то посвя­тивши себя теат­ралъ­ному искус­ству, наш гени­аль­ный моло­дой чело­век не мог в то же время с увле­че­нием слу­жить науке, и потому вышел из уни­вер­си­тета не гени­ально, а как самый рядо­вой, сред­ней руки сту­дент. Посту­пил на службу… Но где же для гения найти слу­жеб­ное поло­же­ние по душе? И службу оста­вил… Напе­ча­тал свои сти­хо­тво­ре­ния, в кото­рых по пре­иму­ще­ству вос­пе­вал луну, сви­де­тель­ницу его меч­та­ний, зефиры, ветерки, души его цариц… но и сти­хо­тво­ре­ния не только не про­сла­вили его, а воз­бу­дили лишь смех. Про­бо­вал он себя и в дра­ма­ти­че­ских ролях, но и на сцене он ока­зался таким же акте­ром, каким вышел поэтом,словом, вышел из гени­аль­ного Леля неудач­ник в пол­ном смысле этого слова. Неуместно хва­лить ребенка за его при­рож­ден­ные спо­соб­но­сти, за то, в чем нет ни капли его труда, его заслуги; но еще непро­сти­тель­нее рас­хва­ли­вать кра­соту ребенка. А как мно­гие роди­тели и зна­ко­мые и даже незна­ко­мые грешны в таком рас­хва­ли­ва­нии… „Ах,какое пре­лест­ное дитя! Какой кра­сав­чик!” слы­шим мы нередко при появ­ле­нии кра­си­вого ребенка. Эти похвалы чистый яд. Слы­ша­щий их часто ребе­нок невольно не раз засмат­ри­ва­ется в зер­кало, любу­ясь собою, невольно при­хо­ра­ши­ва­ется, начи­нает осо­бенно забо­титься о при­ческе и пла­тье, посмат­ри­вает, гля­дит ли на него, при­слу­ши­ва­ется, гово­рят ли о нем; если видит, что шеп­чутся, воображает,что речь идет о нем,что его хва­лят. Для мел­кого себя­лю­бия и тще­сла­вия крепко запа­дает в душу ребенка под гро­мом похвал его кра­соте. Все его вни­ма­ние обра­щено на наруж­ность, о раз­ви­тии душев­ных спо­соб­но­стей мало заботы, и вый­дет из ребенка — девочки тще­слав­ная, кра­си­вая кукла, все мысли кото­рой сосре­до­то­чены на вече­рах, балах, теат­рах и наря­дах, кото­рая ока­жется дур­ною женою и мате­рью; из ребенка — маль­чика кра­си­вый франт, пшю­тик, кото­рый изощ­ря­етса в при­ду­мы­ва­нии ори­ги­наль­ных раз­но­цвет­ных костюмов,чтобы рельеф­нее выста­вить в них свою кра­си­вую фигуру, кото­рый ори­ги­наль­ни­чает тем, что появ­ля­ется на вело­си­педе в пуб­лич­ных садах, стесняет,чуть не давит гуля­ю­щих, желая пора­зить своей кра­со­тою, кото­рый отли­ча­ется пред „золо­тою моло­де­жью”, если он при­над­ле­жит к ней по рож­де­нию и сред­ствам, кра­си­выми жен­щи­нами, с кото­рыми он пока­зы­ва­ется всюду.

Хва­лить ребенка сле­дует за дело, но уме­ренно, частая похвала теряет свою цену и обра­ща­ется в захва­ли­ва­нье, кото­рое все­гда вредно.

Вредно захва­ли­ва­ние, пор­тя­щее и над­ме­ва­ю­щее ребенка; но не менее вредно и чрез­мер­ное пори­ца­ние и осуж­де­ние, лиша­ю­щее ребенва вся­кой бод­ро­сти и энер­гии и дово­дя­щее его ино­гда не только до уны­ния и отча­я­ния, но даже и до иди­от­ства. К сожа­ле­нию, в боль­ших семей­ствах, где много детей, не ред­кость встре­тишь люби­мых и нелю­би­мых детей. Люби­мые дети пред­став­ля­ются гостям и реко­мен­ду­ются роди­те­лями, как умные, кра­си­вые, талант­ли­вые, даже гени­аль­ные. О нелю­би­мых или мол­чат, как бы игно­ри­руя само их суще­ство­ва­ние, или, что еще печаль­нее, прямо гово­рят о них: „это у нас глу­пое, несмыс­лен­ное дитя, это у нас дура­чек, иди­отъ”. Как тяжело в боль­шой семье видеть, что все дети как дети, веселы, лас­ка­ются к родителям,играют,— только один ребе­нок при­жмется где нибудь в уголке тихо, робко, смот­рит как-то дико, пуг­ливо, не смеет вме­шаться в игры своих бра­тьев и сестер. Точно отвер­жен­ный, сидит он в оди­но­че­стве. Спро­сите такого ребенка: ты хоро­шее дитя? „Нет, отве­тит он вам грустно, я не хоро­ший, глу­пый, меня никто не любит”. Раз такой ребе­нок отве­тил нам даже так: „Нет я сквер­ный… идиот, меня никто тер­петь не может”. Конечно, говоря это, ребе­нок не пони­мал вполне, что зна­чит слово „идиот”, но с тяже­лым чув­ством дога­ды­вался, что этим сло­вом выра­жа­ется нечто очень дур­ное, что это даже хуже, чем скверный.

Тяже­лую ответ­ствен­ность при­ни­мают на себя роди­тели, уни­жая и оттал­ки­вая от себя таким обра­зом одного из своих детей. Сколько оскорб­ле­ний при­хо­дится выне­сти, сколько соле­ных слез при­хо­дится про­гло­тить пре­сле­ду­е­мому роди­те­лями ребенку!

Всем детям в его гла­зах даются мяг­кие сдоб­ные сухари, ему почти бро­сают, как соба­чёнке, кусок вче­раш­него белого хлеба; всех оде­ляют новыми доро­гими игруш­ками, ему с пре­не­бре­же­нием дают ста­рую, изло­ман­ную кем нибудь из его бра­тьев; всех наря­жают, как куко­лок, и выво­дят к гостям на погля­де­нье, чтобы похва­статься ими, а он, оде­тый неза­видно, пря­чется где нибудь, чтобы его не заме­тили, чтобы не полу­чить оскорб­ле­ние сло­вом или пинка. Хорошо еще, если в семье есть нянька или кто-нибудь из при­слуги, кото­рая пожа­леет бед­ного, оби­жа­е­мого всем ребенка и при­го­лу­бит его от вре­мени до вре­мени; хорошо, когда най­дутся посто­рон­ние теп­лые сердца, кото­рые отклик­нутся сочув­ственно на горе ребенка и поста­ра­ются облег­чить его нрав­ствен­ные стра­да­ния. А то бывали при­меры, что такой заби­тый ребе­нок дохо­дил, дей­стви­тельно, чуть не до иди­о­тизма. Бывали при­меры, что такой ребе­нок, в порыве отча­я­ния, поку­шался на свою жизнь; так невы­но­сима была для него эта неза­слу­жен­ная печать отвержения.

И здесь, так же как при захва­ли­ва­нии, важ­ную роль играет наруж­ность ребенка. „Это у нас кра­сав­чик, умница, а этот урод, не знаем в кого уро­дился, идиот какой-то”. И бед­ный некра­си­вый ребе­нок пре­сле­ду­ется насмеш­ками и язви­тель­ными уко­рами… за то, что при рож­де­нии не полу­чил кра­си­вого лица.

Знали мы и такие при­меры, что из нелю­би­мого, отвер­жен­ного роди­те­лями ребенка, бла­го­даря счаст­ли­вой его при­роде, или бла­го­даря тому, что нахо­ди­лись чужие люди, смяг­чав­шие своею вни­ма­тель­но­стью тяже­лое семей­ное поло­же­ние ребенка, выхо­дил чело­век дель­ный, бла­го­род­ный, стой­кий; что он, при печально изме­нив­шихся обсто­я­тель­ствах роди­те­лей, делался под­по­рою их ста­ро­сти, их един­ствен­ною отра­дою и уте­ше­нием, тогда как их преж­ние любим­чики частию довольно рав­но­душно отно­си­лись к их уча­сти, частию, изба­ло­ван­ные с дет­ства, посту­пали в раз­ряд неудач­ни­ков. Какое чув­ство должны были испы­ты­вать ста­рики-роди­тели, с любо­вью под­дер­жи­ва­е­мые их преж­ним отверженцем.

Неко­то­рые роди­тели и любят своих детей, но, под вли­я­нием мне­ния, что лас­кать ребенка зна­чит пор­тить его, удер­жи­ва­ются от пока­за­ния детям своей любви, наде­вая на себя в сно­ше­ниях с ними маски стро­го­сти и суровости.

Ребе­нок видит, что роди­тели лас­ковы и нежны друг с дру­гом, лас­ковы к чужим детям, но к нему все­гда холодны, хотя и достав­ляют все для него нуж­ное, — нико­гда не при­жмут его к сво­ему сердцу, нико­гда не поце­луют, только и поз­во­ляют ему цело­вать свою руку. А между тем они хва­лят его, дают ему хоро­шие подарки, награж­дают его за при­ле­жа­ние кни­гами и день­гами. Но для ребенка всего этого недостаточно,—холодом веет от всех тех похвал, подар­ков — наград. Сердце ребенка тре­бует теп­лоты, ласки.

Для доб­рого, хоро­шего ребенка дороже вся­ких наград и похвал ласка роди­те­лей, кото­рую он ценит, кото­рую он пом­нит всю жизнь, когда эта ласка идет от чистого, любя­щего сердца.

На такую роди­тель­скую ласку все­гда готово отклик­нуться чут­кое и отзыв­чи­вое сердце ребенка. Ника­кие ласки кор­ми­лицы и нянек, бонн и гувер­нан­тов не могут заме­нить ребенку ласки отца и матери. Лишать ребенка этой ласки, к кото­рой он стре­мится всем серд­цем, более чем жестоко. А нет ли отцов, кото­рым и в голову не при­хо­дит при­лас­кать ребенка, кото­рые такую ласку счи­тают излиш­нею неж­но­стию? Нет ли мате­рей, кото­рые, вполне отдав­шись свет­ским удо­воль­ствиям, не нахо­дят вре­мени при­лас­кать сво­его ребенка, жаж­ду­щего ласки? Нет ли отцов и мате­рей, кото­рые и видят сво­его ребенка только тогда, когда его при­во­дят к ним наем­ные бонны и вос­пи­та­тель­ницы, чтобы поце­ло­вать у них ручку? А ребенку, вме­сто этого холод­ного при­вет­ствия, так хоте­лось бы кинуться в объ­я­тие отца и мате­тери, при­ник­нуть к их груди горя­чей голо­вен­кой и полу­чить от них сер­деч­ный поце­луй. Все свои бога­тые, раз­но­об­раз­вые игрушки, кото­рые так часто поку­пают ему роди­тели, видя­щие его только по утрам и вечерам,он охотно отдал бы за одну теп­лую роди­тель­скую ласку.

VII.
Домашнее учение ребенка

Слу­шай, сыне, отца тво­его нака­за­ние, да мудр будеши в послед­няя твоя 
(Кн. Притч. Солом., гл. XIX—20)

Обу­че­ние ребенка нагляд­ное и кати­хи­зи­че­ское, т. е. с голоса, путем рас­ска­зов, начи­на­ется с того вре­мени, когда у ребенка про­яв­ля­ется пер­вое созна­ние. В это время, как и вообще в пер­вые дет­ские годы, нагляд­ному обу­че­нию весьма спо­соб­ствует пыт­ли­вость и любо­зна­тель­ность ребенка, бес­пре­стан­ное зада­ва­ние им вопро­сов, жела­ние узнать, что он видит, для чего виден­ное суще­ствует и т. п. Кати­хи­зи­че­ское уче­ние лучше всего вести по кар­ти­нам, потому что дети чрез­вы­чайно любят рас­смат­ри­вать кар­тинки. Вспом­ните как охотно малень­кая девочка, еще не умев­шая гово­рить, рас­смат­ри­вала, под руко­вод­ством матери, Види­мый Мир зна­ме­ни­того педа­гога сла­вя­нина Комен­скаго. Мать пока­зы­вала ей кар­тинки и назы­вала изоб­ра­жа­е­мое на них. Еже­днев­ное рас­смат­ри­ва­ние книжки Комен­ского при­вело к тому, что девочка на вопросы матери: где лошадь, где волк, где лев? без­оши­бочно ука­зы­вала тре­бу­е­мое, и таким обра­зом по Види­мому Миру малютка озна­ко­ми­лась с миром живот­ных. Девочку зани­мала книжка Види­мого Мира, или, вер­нее, кар­тинки книжки, и она сама ука­зы­вада на нее матери, при­гла­шая ее к уроку нагляд­ного обучения.

Путем кате­хи­зи­че­ским дети могут озна­ко­миться с теми эпи­зо­дами свя­щен­ной исто­рии, кото­рые и для дет­ского воз­раста пред­став­ляют инте­рес, напри­мер с исто­рией Иосифа, и из исто­рии оте­че­ствен­ной. Эти раз­сказы, сти­хо­тво­ре­ния и уст­ная пере­дача ска­зов и басен будут раз­ви­вать дет­ский ум, давать направ­ле­ние сердцу и воле ребенка.

Из рус­ской исто­рии должны быть пере­да­ва­емы дитяти такие раз­сказы, кото­рые затра­ги­вали бы его сердце, кото­рые могли бы вло­жить в душу ребенка заро­дыши любви к родине, к нашей род­ной свято-рус­ской земле.

Если наука в выс­ших своих обла­стях явля­ется как бы интер­на­ци­о­наль­ною, кос­мо­по­ли­ти­че­скою, то пер­во­на­чаль­ное обу­че­ние ребенка в семье должно наобо­рот носить исклю­чи­тельно-наци­о­наль­ный, пат­ри­о­ти­че­ский харак­тер. Рус­ская мать должна вос­пи­тать рус­ского, а не кос­мо­по­лита, при­страст­ного ко всему ино­зем­ному и все ино­зем­ное охотно перенимающего.

Само собою разу­ме­ется, что пер­вые уроки, пола­га­ю­щие осно­ва­ние всей умствен­ной жизни ребенка, никто не может вести с боль­шим успе­хом, как любя­щая мать, так как эти уроки, как и все после­ду­ю­щие дет­ские уроки, должны быть ведены вполне вос­пи­ты­ва­ю­щим обра­зом, а пер­вая есте­ствен­ная вос­пи­та­тель­ница ребенка — мать. Уже этот долг, нала­га­е­мый на жен­щину при­ро­дою, ука­зы­вает, что обра­зо­ва­ние жен­щины должно быть постав­лено на твер­дых нача­лах, ибо только под­го­тов­лен­ная обра­зо­ва­нием мать может быть полез­ною вос­пи­та­тель­ни­цею сво­его ребенка. Поэтому для пра­виль­ного вос­пи­та­ния детей низ­шего сосло­вия, жела­тельно уве­ли­че­ние числа народ­ных школ, в кото­рых буду­щие матери могли бы полу­чать не только обра­зо­ва­ние, но и вос­пи­та­ние: народ­ная школа должна вос­пи­ты­вать нрав­ствен­ных и рели­ги­оз­ных людей по нача­лам пра­во­слав­ной Церкви и рус­ской народ­но­сти. Жела­тельно, чтобы народ­ные школы сооб­щали девоч­кам такие позна­ния, кото­рые давали бы воз­мож­ность про­шед­шей школу, сде­лав­шись мате­рию, вести пра­вильно вос­пи­та­ние и пер­во­на­чаль­ное обу­че­ние сво­его ребенка. Для народ­ных школ полезно было бы соста­вить книгу для чте­ния из таких сти­хо­тво­ре­ний и эпи­зо­дов из оте­че­ствен­ной исто­рии, кото­рые могли бы слу­жить к вос­пи­та­нию пат­ри­о­ти­че­ского чув­ства; в эту книгу должны войти и рас­сказы из свя­щен­ной исто­рии, доступ­ные детям.

Много полез­ного и поучи­тель­ного может быть сооб­щено мате­рью-вос­пи­та­тель­ни­цею в этих нагляд­ных и кате­хи­зи­че­ских бесе­дах. Много доб­рых семян может быть посе­яно в чистой душе ребенка.

Раз­вить врож­ден­ную ребенку пыт­ли­вость, обра­тить ее на полез­ное и поучи­тель­ное, изощ­рить его наблю­да­тель­ность и вни­ма­ние, кото­рые так необ­хо­димы для после­ду­ю­щего уче­ния и для жизни, раз­мяг­чить его сердце, укре­пить и напра­вить его волю, вот задачи домаш­него вос­пи­та­ния и обу­че­ния, задачи нелег­кие, тре­бу­ю­щие со сто­роны матери пол­ного вни­ма­ния, пол­ной сосре­до­то­чен­но­сти, все­це­лого посвя­ще­ние себя сво­ему ребенку. Мать должна пом­нить, что от нее, от ее вос­пи­та­тель­ной дея­тель­но­сти зави­сит все буду­щее ее ребенка. Если она это сознает, пой­дут ли ей на ум какие бы ни было раз­вле­че­ния и удовольствия?

Люби­тель цве­тов и садов­ник, с любо­вию зани­ма­ю­щийся своим делом, поса­див хоро­шие цве­точ­ные семена и полу­чив малень­кие ростки, уха­жи­вает за ними со всем вни­ма­нием, поли­вает их бережно, чтобы не залить, чтобы силь­ною струею воды не искри­вить неж­ные ростки, потом пере­са­жи­вает каж­дый росток отдельно и за каж­дым уха­жи­вает тща­телъно, поли­вает сколько нужно, при­вя­зы­вает их к под­пор­кам, чтобы росток дер­жался прямо, обре­зы­вает сухие листки, и так изо дня в день со всею забот­ли­во­стью лелеет рас­те­ние. И как он раду­е­тея его росту и цве­те­нию, с каким насла­жде­нием вды­хает его аро­мат. Если люби­тель цве­тов и садов­ник с такою неуто­ми­мою забот­ли­во­стию уха­жи­вают за цве­точ­ным рас­те­нием и, доводя его до пыш­ного цвета, с вос­тор­гом любу­ются им; то во сколько раз должны быть силь­нее заботы матери, уха­жи­ва­ю­щей за своим доро­гим ребен­ком, и какой вос­торг объ­ем­лет ее душу, когда она дове­дет свою радость и отраду до такого состо­я­ния, что может с созна­нием достиг­ну­того успеха любо­ваться не его телес­ною, увя­да­ю­шею кра­со­тою, но его внут­рен­нею, проч­ною, неувя­да­ю­щею кра­со­той. Но чтобы иметь такое насла­жде­ние, матери пред­стоит много труда, много дум и забот; тре­бу­ется всю себя отдать делу выра­ще­ния, обра­зо­ва­ния и воста­та­ния сво­его дитяти.

Пред­ва­ри­тель­ный курс обу­че­ния про­дол­жа­ется до самого при­ступа к систе­ма­ти­че­скому обучению.

Когда начи­нать обу­че­ние ребенка чте­нию и письму? Раз­ре­ше­ние этого вопроса зави­сит от инди­ви­ду­аль­но­сти ребенка. Если ребе­нок здо­ро­вый и спо­соб­ный, его можно начи­нать учить чте­нию и письму с пяти­лет­него воз­раста, если он сла­бо­силь­ный и туго раз­ви­ва­ется, то сле­дует отло­жить начало систе­ма­ти­че­ского уче­ния до 7‑ми и даже до восьми лет. Начи­нать учить с 5‑ти лет можно только тогда, когда ребе­нок сам напра­ши­ва­ется на уче­ние, и вести обу­че­ние нужно так, чтобы оно не надо­едало дитяти, чтобы урок пре­кра­щаем был при пер­вом про­явив­шемся утом­ле­нии ребенка.

Спо­соб обу­че­ния чте­нию и письму предо­став­ля­ется вполне жела­нию матери: к какому спо­собу она при­выкла и какой усво­ила, тем пусть и обучает.

Мы лично стоим за спо­соб сов­мест­ного письма-чте­ния, при кото­ром ребе­нок в одно время обу­ча­ется письму и чте­нию, читает то, что напи­шет. Но по какому бы спо­собу ни обу­чали ребенка чте­нию жела­тельно, чтобы при чте­нии ребе­нок читал целые, име­ю­щие смысл слова, а не отдель­ные слоги, чтобы он пони­мал чита­е­мое, чтобы ему истол­ко­ва­лось каж­дое про­чи­тан­ное им слово. Это весьма важно для всего после­ду­ю­щего уче­ния: при­вык­нув на уро­ках чте­ния узна­вать смысл каж­дого про­чи­тан­ного им слова, он впо­след­ствии и при само­сто­я­тель­ном чте­нии будет оста­нав­ли­ваться на каж­дом незна­ко­мом ему слове и спра­ши­вать его зна­че­ние, т. е. при­вык­нет читать со смыс­лом а не зани­маться лишь, подобно Пет­рушке Гоголя, бес­смыс­лен­ным про­цес­сом чте­ния. Насколько это важно, понятно каждому.

При обу­че­нии письму жела­телъко, чтобы буквы дава­лись ребенку для писа­ния в гене­ти­че­ском порядке: сна­чала буквы, могу­щие слу­жить эле­мен­тами, потом посте­пен­ное их наро­ще­ние, н, п, с, о, а, и т. п.

С обу­че­нием письму и чте­нию рядом можно вести счет, к кото­рому ребенка сле­дует при­учать еще во время при­го­то­ви­тель­ного курса. При обу­че­нии счету впе­реди должно идти умствен­ное счис­ле­ние. Чем силь­нее будет ребе­нок в умствен­ном счете, тем легче впо­след­ствии усво­ится им пись­мен­ное счисление.

Одно­вре­менно с обу­че­нием письму-чте­нию и счету про­ис­хо­дит упраж­не­ние памяти, состо­я­щее в заучи­ва­нии сти­хо­тво­ре­ний, доступ­ных дет­скому воз­расту. И тут соблю­да­ется то же пра­вило: сти­хо­тво­ре­ние даются для заучи­ва­ния только такие, кото­рые ребе­нок вполне пони­мает. Ничего непо­нят­ного давать ему учить не сле­дует. Выбо­ром сти­хо­тво­ре­ний можно спо­соб­ство­вать раз­ви­тию и уко­ре­не­нию в ребенке рели­ги­оз­ного и пат­ри­о­ти­че­ского чувства.

К молит­вам, изу­чен­ным прежде с голоса, при­со­еди­ня­ются в этот период обу­че­ние молитвы, про­чтен­ные и затем выучен­ные самим ребен­ком. Молитвы для изу­че­ния нужно давать такие, кото­рыя вполне понятны ребенку.

К эпи­зо­ди­че­ским рас­ска­зам из свя­щен­ной исто­рии и из исто­рии оте­че­ствен­ной, слы­шан­ным ребен­ком от матери, при­бав­ля­ются рас­сказы, про­чи­тан­ные им самим.

И в этот период обу­че­ния мать оста­ется един­ствен­ною учи­тель­ни­цею сво­его дитяти, и в этот период обу­че­ния она более всего забо­тится о раз­ви­тии рели­ги­оз­ного и пат­ри­о­ти­че­ского чув­ства в своем ребенке. К раз­ви­тию рели­ги­оз­ного чув­ства осо­бенно спо­соб­ствует частое посе­ще­ние Церкви Божией, этой луч­шей и бла­го­дат­ной школы, где чте­ние, молитвы, пес­но­пе­ние и обряды,—все наглядно рас­кры­вает сущ­ность хри­сти­ан­ской рели­гии и вос­пи­ты­вает в юном вос­при­им­чи­вом сердце дух брат­ства, любви и мило­сер­дия. Жела­тельно, чтобы каж­дый раз, перед отправ­ле­нием с ребен­ком в цер­ковь, мать про­чи­ты­вала ему еван­ге­ние дня: таким обра­зом ребе­нок посте­пенно будет зна­ко­митъся с этою боже­ствен­ною, настоль­ною кни­гою каж­дого хри­сти­а­нина, и неза­метно будет впи­ты­вать в себя „гла­голы живота веч­наго”. (Ев. от Иоанна, гл. VI—28). Пат­ри­о­ти­че­ское чув­ство на столько должно быть укреп­лено в ребенке в этот период, чтобы он гор­дился тем, что он рус­ский. Когда ребе­нок выучится читать, тогда нужно давать ему книти для чте­ния с выбо­ром, на что мы уже обра­тили вни­ма­ние выше. В этот период обу­че­ния, до отдачи в обще­ствен­ное учеб­ное заве­де­ние, ребенку сле­дует вло­жить любовь к чтению.

Хорошо было бы обу­чить его какому нибудь реме­слу, кото­рое слу­жило бы ему отды­хом от уче­ния и вме­сте гим­на­сти­кою, укреп­ля­ю­щею тело. Да не поду­мают, что мы отвер­гаем необ­хо­ди­мость отдыха для ребенка. Отдых, состо­я­щий в про­гулке на чистом воз­духе, в беготне, необ­хо­дим для здоровья.

В этот же период обу­че­ния, если роди­тели имеют доста­точ­ные сред­ства, сле­дует учить ребенка одному или двум ино­стран­ным язы­кам, но начи­нать это обу­че­ние не ранее как ребе­нок усвоит себе хорошо род­ной язык. Извест­ный педа­гог Комен­ский (1592—1671) гово­рит: „сна­чала пусть учат оте­че­ствен­ному языку, потом языку сосед­него народа, а там уже латин­скому, гре­че­скому, еврей­скому, все­гда один язык за дру­гим. Нельзя начи­нать мно­гие языки сразу, это путает”.

Трудно одоб­рить обы­чай, по кото­рому ребе­нок, с самых пер­вых лет, когда у него только что раз­вя­зы­ва­ется язык, отда­ется в руки бонны-ино­странки, и начи­нает гово­рить на чужом языке, а род­ной язык пере­ни­мает только от рус­ской при­слуги. Это дела­ется, конечно, с тою целью, чтобы ребе­нок усвоил себе чистое ино­стран­ное про­из­но­ше­ние, кото­рое дается боль­шею частью лишь в дет­ские годы.

Учите ваших детей ино­стран­ным язы­кам, “в том бо честь есть от иных земель”, гово­рит заве­ща­ние Вла­ди­мира Моно­маха; но ради Бога, не отда­вайте малю­ток в бес­кон­троль­ное рас­по­ря­же­ние воспитателей—иностранцев, блю­дите за детьми неусыпно, чтобы ино­стран­ный вос­пи­та­тель не отбил овцы от рус­ского стада.

По нашему убеж­де­нию, обу­че­ние род­ному языку должно идти впе­реди обу­че­ние язы­кам ино­стран­ным, должно быть бази­сом вся­кого обу­че­ния. Иначе ино­стран­ные языки будут рости без корня, и зна­ние их будет лишь поверх­ност­ное, не раз­ви­ва­ю­щее. Ребе­нок будет бол­тать на ино­стран­ном языке бойко, как ино­стра­нец, но твер­дого зна­ния у него не будет.

Не можем не вспом­нить одного слу­чая, могу­щего слу­жить под­твер­жде­нием наших слов. Один наш хоро­ший зна­ко­мый, гово­рив­ший по — фран­цуз­ски, так ска­зать, с колы­бели, чело­век свет­ски обра­зо­ван­ный, но не про­шед­ший осно­ва­тель­ной школы, при­нялся по при­езде вме­сте с нами в Петер­бург, за чте­ние нового куп­лен­ного им фран­цуз­ского романа. Так как сло­варя у него под руками не было, то он бес­пре­станно обра­щался к нам с вопро­сом, что зна­чит такое-то слово. Когда после мно­гих таких вопро­сов, мы выра­зили удив­ле­ние, как это он, так сво­бодно гово­ря­щий по фран­цуз­ски, не обла­дает доста­точ­ным запа­сом слов,он отве­тил с пол­ною откро­вен­но­стью: „нас при­учают с мало­лет­ства бол­тать по фран­цуз­ски, и мы бол­таем как попу­гаи, но твер­до­сти и осно­ва­тель­но­сти в наших зна­ниях нет ни малей­шей”. И ради такого то зна­ния ино­стран­ных язы­ков отда­вать сво­его ребенка на порчу в руки иностранцев!

Мы выше ска­зали, что сле­дует учить ребенка одному или двум ино­стран­ным язы­кам, по нашему мне­нию, никак не более двух: изу­че­ние трех ино­стран­ных язы­ков пове­дет только к боль­шей поверх­ност­но­сти и будет путать ребенка. И два языка не легко усво­ить рус­скому маль­чику, кото­рый обя­зан еще учиться цер­ковно-слав­няс­кому языку. По усво­е­нии двух язы­ков, озна­ком­ле­ние с тре­тьим и даже с чет­вер­тым зна­чи­тельно облег­ча­ется. Не можем не обра­тить вни­ма­ния на то, что ран­нее одно­вре­ме­ное изу­че­ние несколь­ких язы­ков, несо­мненно, будет во вред раз­ви­тию мыш­ле­ния и сооб­ра­зи­тель­но­сти. Вспом­нив зна­ме­ни­того поли­глотта Мец­цо­фанти, кото­рый знал до 50 язы­ков, но за то на столько мало имел сооб­ра­зи­тель­но­сти, что при таком зна­нии не мог делать срав­не­ний, обоб­ще­ний и выво­дов. Лучше один, два языка знать осно­ва­тельно, чем много язы­ков, да кое как, в ущерб раз­ви­тию мыс­ли­тель­ной способности.

В этот же период обу­че­ния доста­точ­ные роди­тели обык­но­венно обу­чают своих детей музыке и пению.

Вво­дить эсте­ти­че­ский эле­мент в вос­пи­та­ние детей весьма жела­тельно и полезно; но необ­хо­димо сооб­ра­зо­ваться со спо­соб­но­стями ребенка. Это и соблю­да­ется отно­си­тельно худо­же­ствен­ного рисо­ва­ния, кото­рому боль­шею частью обу­чают только детей, выка­зав­ших спо­соб­ность к рисо­ва­нию. Но нисколько не при­ни­мают во вни­ма­ние спо­соб­но­стей ребенка при обу­че­нии пению и осо­бенно музыке. Сколько раз при­хо­дится слы­шать писк­ли­вые до непри­ят­но­сти голоса, рас­пе­ва­ю­щие раз­лич­ные романсы. Нередко обу­чают пению не только не обла­да­ю­щих голо­со­выми сред­ствами, но даже не име­ю­щих слуха. Спра­вед­ли­вость, впро­чем, тре­бует заме­тить, что пению обу­чают дома боль­шею частию дево­чек, так как это искус­ство почему-то счи­тают при­над­леж­но­стью девиц. Но музыке учат и дево­чек и маль­чи­ков; весьма часто при отсут­ствии слуха ребенка это обу­че­ние явля­ется бес­плод­ною поте­рею вре­мени и истин­ным муче­нием для детей. А когда маль­чик учится в учеб­ном заве­де­нии, то обу­че­ние музыке про­из­во­дится нередко с явным ущер­бом для его школь­ного учения.

Жела­тельно было бы для пользы детей зна­чи­тель­ное огра­ни­че­ние моды на музыку и пение. Сле­дует при­нять за пра­вило, чтобы как худо­же­ствен­ному рисо­ва­нию, так музыке и пению учить только детей, обна­ру­жив­ших оче­вид­ные спо­соб­но­сти к этим искус­ствам. Затем, обу­че­ние искус­ствам, вклю­чая сюда и танцы, про­из­во­дить в сво­бод­ное от учеб­ных заня­тий время, так как при­ят­ное не должно иметь пере­веса над полезным.

Домаш­нее обу­че­ние, как мы уже ска­зали, должно быть про­ник­нуто вос­пи­та­тель­ным харак­те­ром. Домаш­нее обу­че­ние и вме­сте вос­пи­та­ние должно по воз­мож­но­сти озна­ко­мить ребенка с Еван­ге­лием и вло­жить в него, сло­вом и при­ме­ром роди­те­лей, любовь и бла­го­го­ве­ние к Еван­гель­скому уче­нию, уче­нию любви и мило­сер­дия, к свя­той нашей пра­во­слав­ной Церкви, вер­ной хра­ни­тель­нице боже­ствен­ного уче­ния Спа­си­теля. Оно должно раз­вить, в мере воз­раста, ум ребенка, смяг­чить его сердце, напра­вить к доб­рому, чест­ному и нрав­ствен­ному его волю.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки