Воспитание детей на примере святых царственных мучеников — Марина Кравцова

Воспитание детей на примере святых царственных мучеников — Марина Кравцова

(11 голосов4.5 из 5)

Семья необ­хо­дима каж­дому чело­веку. Это — надёж­ная при­стань, где чело­век учится любить, быть люби­мым и про­яв­лять любовь сам, чув­ствует заботу и тепло; это место, где должны царить вза­и­мо­вы­ручка, чут­кость, без­гра­нич­ное тер­пе­ние и самая искрен­няя неж­ность. Из этой книги вы почерп­нёте заме­ча­тель­ные при­меры сохра­не­ния и при­умно­же­ния насто­я­щей семей­ной любви. Всем чле­нам семьи цар­ствен­ных стра­сто­терп­цев даже в неве­ро­ятно труд­ных жиз­нен­ных усло­виях были свой­ственны неж­ней­шая вни­ма­тель­ность, вза­им­ная под­держка, духов­ная муд­рость, осно­ван­ные на глу­бо­кой вере в Бога. Каж­дая глава книги посвя­щена отдель­ному аспекту жизни цар­ской семьи, вы узна­ете, какими были прин­ципы вос­пи­та­ния детей, чем отли­ча­лось обще­ние с отцом и мате­рью, как выстра­и­ва­лись отно­ше­ния каж­дого с Богом, какие цен­но­сти берегли те, кто для мно­гих стал достой­ным при­ме­ром для подражания.

 

145-летию со дня рож­де­ния свя­того царя-муче­ника госу­даря импе­ра­тора Нико­лая Алек­сан­дро­вича посвящается

Укреп­ляй семью, потому что она основа вся­кого государства.

Импе­ра­тор Алек­сандр III — сыну Николаю

Предисловие

Вый­дем про­сто побро­дить по ули­цам. При­гля­димся к встреч­ным людям, пона­блю­даем за ними. Верно заме­чено мно­гими: не уже так часто, как раньше, встре­тим мы сей­час жен­щин с коляс­ками, с малень­кими детьми. И как пре­красно в хоро­ший лет­ний вечер, рас­по­ла­га­ю­щий к про­гул­кам, смот­реть на розо­во­ще­ких малы­шей, мелко пере­сту­па­ю­щих малень­кими нож­ками, крепко дер­жа­щихся за мамину, реже папину руку. Но, пора­до­вав­шись в первую минуту, при­гля­димся повни­ма­тель­нее. И может быть, кар­тинка уже не пока­жется столь умилительной.

Кро­хот­ная девочка влезла в лужу. Рот — до ушей. Но тут же кор­шу­ном нале­тает на нее мама и начи­нает кри­чать так, словно перед ней — злей­ший враг:

— Сколько раз я тебе гово­рила: не смей! Непо­слуш­ная! Посмотри, ты опять выпач­ка­лась. Все дела­ешь напе­ре­кор старшим!

И мама, захо­дясь в исте­рике, несколько раз шле­пает дочь.

Не успе­ешь пройти несколько шагов — дру­гая кар­тинка. Малыш при­мерно трех год­ков изо всех сил тянет за хвост кошку. Живот­ное в ответ угро­жа­юще шипит.

— Что ты, милень­кий, что ты! — слы­шится испу­ган­ный бабуш­кин голос. — Не тро­гай, киса пло­хая, киса уку­сить может!

И ни слова о том, что кисе-то, навер­ное, больно, что нельзя оби­жать никого, в том числе и кошку.

Про­хо­дит мимо семья. Ребе­нок захо­дится в реве: и это ему не так, и то не эдак. Звуки, выры­ва­ю­щи­еся из малень­кого чело­вечка, про­сто ужа­сают инто­на­ци­ями себя­лю­би­вой злобы. Мама и папа, совсем моло­дые, сму­щены тем, что все на улице наблю­дают исте­рику сына, но все их уси­лия ути­хо­ми­рить раз­бу­ше­вав­ше­еся чадо весьма напо­ми­нают роб­кие попытки про­ви­нив­шихся рабов ути­хо­ми­рить гнев владыки.

Урод­ство отно­ше­ний… Конечно, роди­тели не хотят уро­до­вать души детей, но… Часто вспо­ми­на­ются слова пси­хо­лога Вале­рия Ильина: «Редко можно найти такую семью, где роди­тели не кале­чат своих детей. Без­условно, несо­зна­тельно. Про­сто потому, что в свое время их роди­тели не научили по-другому».

Да, не могли роди­тели роди­те­лей научить по-дру­гому, потому что тра­ди­ция доб­рого вос­пи­та­ния пре­рва­лась, когда несчаст­ное рус­ское обще­ство сорва­лось в про­пасть безбожия.

Отно­ше­ния, не осно­ван­ные на запо­ве­дях Хри­ста, рано или поздно извра­ща­ются, неся в себе болез­нен­ное начало. И если сами роди­тели от этого забо­ле­вают по-насто­я­щему (нев­розы, сер­дечно-сосу­ди­стые рас­строй­ства), что же гово­рить о детях?! Среди роди­тель­ских оши­бок, кото­рые могут сто­ить ребенку здо­ро­вья и не поз­во­лят ему адап­ти­ро­ваться в обще­стве, называют:

  • недо­ста­точ­ное про­яв­ле­ние любви к ребенку;
  • при­ме­не­ние угроз и физи­че­ских наказаний;
  • несо­от­вет­ствие самих роди­те­лей своим мораль­ным требованиям;
  • излиш­нюю опеку;
  • бес­по­кой­ство, панику по любому поводу;
  • эмо­ци­о­наль­ное непри­я­тие каких-то черт харак­тера ребенка, его чувств и желаний;
  • непри­я­тие пола ребенка, его внешности;
  • непо­ни­ма­ние свое­об­ра­зия лич­ност­ного раз­ви­тия ребенка;
  • чрез­мер­ные тре­бо­ва­ния к детям;
  • чере­до­ва­ние гнева, жесто­ких нака­за­ний с заласкиванием;
  • попу­сти­тель­ство всем при­хо­тям и капри­зам ребенка;
  • несо­гла­со­ван­ность дей­ствий между родителями;
  • ссоры между родителями;
  • пред­по­чте­ние одного ребенка дру­гому, — диктат;
  • эмо­ци­о­наль­ную глухоту;
  • отсут­ствие после­до­ва­тель­но­сти и разум­но­сти требований.

И к сожа­ле­нию, этот пере­чень далеко не полный.

Пона­блю­дав на улице живые под­твер­жде­ния этим груст­ным выво­дам, при­хо­дишь домой в неве­се­лых раз­ду­мьях. И откры­ва­ешь книгу о жизни цар­ствен­ных муче­ни­ков с фотографиями.

От уди­ви­тель­ных, пре­крас­ных, свет­лых лиц исхо­дят любовь и уми­ро­тво­ре­ние, они вли­вают в душу успо­ко­е­ние. Свя­тые цар­ствен­ные муче­ники — Семья. Воис­тину «семь Я» — полнота.

Все про­ис­хо­дит по Божию Про­мыслу. Не слу­чайно на стыке двух эпох, когда бесы люд­ской злобы вышли из пре­ис­под­ней чер­ных душ, когда Удер­жи­ва­ю­щий был взят и убит, — не слу­чайно именно этот обра­зец свя­то­сти пред­стал пред всеми неза­долго до конца ста­рого мира как обра­зец свя­то­сти семей­ной. Словно пре­ду­пре­жде­ние, что глав­ный бесов­ский удар обру­шится на рус­скую семью. От безум­ных рас­суж­де­ний — к раз­ру­ши­тель­ным дей­ствиям, и вот уже семья как сози­да­ю­щая госу­дар­ство цен­ность сбро­шена с пье­де­стала. Теперь она кажется чем-то отжив­шим, ненуж­ным, неглав­ным, бесполезным.

Тягу к созда­нию род­ного очага не уни­что­жит ничто в чело­ве­че­ской душе, но как извра­ти­лось само это поня­тие в наши дни! При­ме­ров при­во­дить не будем — об этом может рас­ска­зать, навер­ное, каж­дый. Мы при­ве­дем при­мер от обрат­ного: что есть род­ной очаг, какой должна быть семья.

Когда люди гово­рят про свя­того царя Нико­лая, что он якобы не был хоро­шим пра­ви­те­лем, будучи лишь семья­ни­ном, им почему-то не при­хо­дит в голову, что насто­я­щий хри­сти­а­нин, будучи заме­ча­тель­ным семья­ни­ном, не может, если он на то постав­лен, быть пло­хим пра­ви­те­лем. Если чело­век не может наве­сти поря­док в семье, как наве­дет он поря­док в госу­дар­стве? Если же он глава семьи в хри­сти­ан­ском пони­ма­нии этого слова, то мно­же­ством детей — своих под­дан­ных он будет управ­лять разумно. Увы, из рода Рома­но­вых семья госу­даря Нико­лая Алек­сан­дро­вича выде­ля­лась так, как сияет яркая звезда на тем­ном небе. У мно­гих род­ствен­ни­ков царя Нико­лая, обви­няв­ших его в сла­бо­сти и неуме­нии управ­лять стра­ной, в семей­ных делах все обсто­яло не слиш­ком-то хорошо, порой доходя до откры­той рас­пу­щен­но­сти. Про семью же госу­даря вспо­ми­нали так: «В наш век ослаб­ле­ния нрав­ствен­ных и семей­ных основ авгу­стей­шая чета давала при­мер иде­ала хри­сти­ан­ской, семей­ной, супру­же­ской любви, пред­по­чи­тая про­во­дить минуты отдыха в семей­ном кругу» (Инок Сера­фим (Куз­не­цов).Пра­во­слав­ный царь-мученик).

«Какой при­мер, если бы только о нем знали, давала эта столь достой­ная семей­ная жизнь, пол­ная такой неж­но­сти! Но как мало людей о ней подо­зре­вали! Правда, что эта семья была слиш­ком рав­но­душна к обще­ствен­ному мне­нию и укры­ва­лась от посто­рон­них взо­ров» (вос­пи­та­тель наслед­ника Пьер Жильяр).

Охран­ник Яки­мов на вопрос о том, почему он пошел кара­у­лить аре­сто­ван­ную цар­скую семью, отве­чал: «Я не видел в этом тогда ничего худого. Как я уже гово­рил, я все-таки читал раз­ные книги. Читал я книги пар­тий­ные и раз­би­рался в пар­тиях… Я был по убеж­де­ниям более бли­зок боль­ше­ви­кам, но и я не верил в то, что боль­ше­ви­кам удастся уста­но­вить насто­я­щую, пра­виль­ную жизнь их путями, то есть наси­лием. Мне дума­лось и сей­час дума­ется, что хоро­шая, спра­вед­ли­вая жизнь, когда не будет таких бога­тых и таких бед­ных, как сей­час, насту­пит только тогда, когда весь народ путем про­све­ще­ния пой­мет, что тепе­реш­няя жизнь нена­сто­я­щая. Царя я счи­тал пер­вым капи­та­ли­стом, кото­рый все­гда будет дер­жать руку капи­та­ли­стов, а не рабо­чих. Поэтому я не хотел царя и думал, что его надо дер­жать под стра­жей, вообще в заклю­че­нии для охраны рево­лю­ции, но до тех пор, пока народ его не рас­су­дит и не посту­пит с ним по его делам: был он плох и вино­ват перед Роди­ной или нет. И если бы я знал, что его убьют так, как его убили, я бы ни за что не пошел его охра­нять. Его, по моему мне­нию, могла судить только вся Рос­сия, потому что он был царь всей Рос­сии. А такое дело, какое слу­чи­лось, я счи­таю делом нехо­ро­шим, неспра­вед­ли­вым и жесто­ким. Убий­ство же всех осталь­ных из его семьи еще и того хуже. За что же убиты были его дети?.. Я нико­гда, ни одного раза не гово­рил ни с царем, ни с кем-либо из его семьи. Я с ними только встре­чался. Встречи были молчаливые…

Однако эти мол­ча­ли­вые встречи с ними не про­шли для меня бес­следно. У меня созда­лось в душе впечатление

от них ото всех… От моих мыс­лей преж­них про царя, с какими я шел в охрану, ничего не оста­лось. Как я их сво­ими гла­зами погля­дел несколько раз, я стал душой к ним отно­ситься совсем по-дру­гому: мне стало их жалко…»

А вот еще несколько воспоминаний.

Пол­ков­ник Кобы­лин­ский: «Про всю авгу­стей­шую семью в целом я могу ска­зать, что все они любили друг друга и жизнь в своей семье всех их духовно так удо­вле­тво­ряла, что они иного обще­ния не тре­бо­вали и не искали. Такой уди­ви­тельно друж­ной, любя­щей семьи я нико­гда в жизни не встре­чал и, думаю, в своей жизни уже больше нико­гда не увижу».

И. Сте­па­нов: «Тро­га­тельна была их любовь (детей. — М. К.) и прямо обо­жа­ние роди­те­лей и вза­им­ная дружба. Нико­гда не видел такого согла­сия в столь мно­го­чис­лен­ной семье. Про­гулка с госу­да­рем или сов­мест­ное чте­ние счи­та­лись празд­нич­ным событием».

Алек­сей Вол­ков, камер­ди­нер импе­ра­трицы: «Я не умею рас­ска­зать про харак­теры цар­ской семьи, потому что я чело­век неуче­ный, но я скажу, как могу. Я скажу про них про­сто: это была самая свя­тая и чистая семья».

Глава 1. Начало семьи – истинная любовь

Жених и невеста

Не нужно дока­зы­вать про­стую истину: чтобы дети полу­чили хоро­шее вос­пи­та­ние, вос­пи­тать себя должны прежде всего сами роди­тели. Созда­ние семьи, вступ­ле­ние в брак, мотивы, при­чины и настро­е­ния, с кото­рыми муж­чина и жен­щина создают семью, могут иметь суще­ствен­ное вли­я­ние на буду­щее потом­ство, так как изна­чально опре­де­ляют отно­ше­ния между мужем и женой. Здесь нужно обра­тить вни­ма­ние на рас­про­стра­нен­ный миф, будто бы между хри­сти­а­нами не должно быть бра­ков по любви, так как якобы за этой любо­вью не стоит ничего, кроме блуд­ных побуж­де­ний. Странно, что даже неко­то­рые свя­щен­ники ста­вят знак равен­ства между сло­вами «блуд» и «любовь». Любовь — это основа основ всех чело­ве­че­ских отно­ше­ний, на кото­рой и должно воз­во­диться зда­ние малой Церкви — семьи.

Наслед­ник дер­жавы Рос­сий­ской цеса­ре­вич Нико­лай и прин­цесса Алиса Гес­сен­ская полю­били друг друга совсем в юном воз­расте, что в наши дни мно­гими могло бы быть вос­при­нято как нечто недо­пу­сти­мое, в луч­шем слу­чае несе­рьез­ное. Однако этой любви над­ле­жало не только состо­яться и про­длиться много-много дол­гих лет, но и увен­чаться уди­ви­тель­ным, страш­ным и в то же время пре­крас­ным кон­цом. Нико­лай и Алиса имели воз­мож­ность испы­тать свои чув­ства и убе­диться в их кре­по­сти: ждать брака им при­шлось несколько лет. К сожа­ле­нию, очень мно­гие моло­дые люди не имеют ни сил, ни тер­пе­ния про­ве­рить свои чув­ства, и порой увле­чен­ность, лег­кая влюб­лен­ность дей­стви­тельно при­ни­ма­ются ими за серьез­ные чув­ства. Не так было у этой необык­но­вен­ной четы.

В книге «Импе­ра­тор Нико­лай II как чело­век силь­ной воли» мы читаем: «Пер­вое серьез­ное испы­та­ние силы воли наслед­нику цеса­ре­вичу Нико­лаю Алек­сан­дро­вичу при­шлось выдер­жать в связи с его женить­бой, когда бла­го­даря своей упор­ной настой­чи­во­сти, выдержке и тер­пе­нию он успешно пре­одо­лел три, каза­лось бы, неустра­ни­мых пре­пят­ствия. Еще в 1884 году, когда ему было всего шест­на­дцать лет, он впер­вые встре­тился с две­на­дца­ти­лет­ней пора­зи­тельно кра­си­вой прин­цес­сой Али­сой Гес­сен-Дарм­штадт­ской, при­е­хав­шей на бра­ко­со­че­та­ние своей стар­шей сестры вели­кой княжны Ели­за­веты Фео­до­ровны с вели­ким кня­зем Сер­геем Алек­сан­дро­ви­чем — дядей наслед­ника цеса­ре­вича. С этого момента между ними заро­ди­лась близ­кая дружба, а затем свя­тая, без­за­вет­ная, само­от­вер­жен­ная и все воз­рас­та­ю­щая любовь, соеди­нив­шая их жизни до сов­мест­ного при­ня­тия муче­ни­че­ских вен­цов. Такие браки — ред­кий дар Божий даже среди про­стых смерт­ных, а среди коро­но­ван­ных особ, где браки совер­ша­ются глав­ным обра­зом по поли­ти­че­ским сооб­ра­же­ниям, а не по любви, это явле­ние исклю­чи­тель­ное. В 1889 году, когда наслед­нику цеса­ре­вичу испол­нился два­дцать один год и он достиг, согласно рус­ским зако­нам, совер­шен­но­ле­тия, он обра­тился к роди­те­лям с прось­бой бла­го­сло­вить его на брак с прин­цес­сой Али­сой. Ответ импе­ра­тора Алек­сандра III­был кра­ток: “Ты очень молод, для женитьбы еще есть время, и, кроме того, запомни сле­ду­ю­щее: ты — наслед­ник Рос­сий­ского пре­стола, ты обру­чен Рос­сии, а жену мы еще успеем найти”. Перед волей отца — тяже­лой, неуклон­ной, — что ска­зано, то есть закон; вели­кий князь Нико­лай Алек­сан­дро­вич на время без­ро­потно сми­рился и стал ждать. Через пол­тора года после этого раз­го­вора он запи­сал в свой днев­ник: “Все в воле Божией. Упо­вая на Его мило­сер­дие, я спо­койно и покорно смотрю на будущее”.

Со сто­роны семьи прин­цессы Алисы их брач­ные планы тоже не встре­чали сочув­ствия. Так как она поте­ряла мать, когда ей было только шесть лет, а отца — в восем­на­дцать, ее вос­пи­та­нием в основ­ном зани­ма­лась бабушка со сто­роны матери — англий­ская коро­лева Вик­то­рия. Эта столь про­слав­ля­е­мая в англо­сак­сон­ском мире коро­лева в тече­ние мно­гих деся­ти­ле­тий сво­его 64-лет­него цар­ство­ва­ния (1837–1901) про­во­дила крайне небла­го­род­ную внеш­нюю поли­тику, постро­ен­ную на ковар­ных, хит­ро­спле­тен­ных интри­гах, направ­лен­ных глав­ным обра­зом про­тив Рос­сии. Осо­бенно не любила коро­лева Вик­то­рия рус­ских импе­ра­то­ров Алек­сандра II и Алек­сандра III, кото­рые, в свою оче­редь, отве­чали ей пре­зри­тель­ной непри­яз­нью. Немуд­рено, что при таких недру­же­люб­ных отно­ше­ниях между рус­ским и англий­ским дво­рами наслед­ник цеса­ре­вич Нико­лай Алек­сан­дро­вич не мог встре­тить под­держки со сто­роны бабушки прин­цессы Алисы.

Про­шло пять лет с того дня, когда цеса­ре­вич Нико­лай Алек­сан­дро­вич обра­тился к сво­ему авгу­стей­шему отцу с прось­бой раз­ре­шить ему жениться на прин­цессе Алисе. Ран­ней вес­ной 1894 года, видя непо­ко­ле­би­мое реше­ние сво­его сына, его тер­пе­ние и крот­кую покор­ность роди­тель­ской воле, импе­ра­тор Алек­сандр III и импе­ра­трица Мария Фео­до­ровна дали нако­нец свое бла­го­сло­ве­ние на брак. Одно­вре­менно в Англии прин­цесса Алиса, поте­ряв­шая к этому вре­мени отца (умер в 1890 году), полу­чила бла­го­сло­ве­ние от коро­левы Вик­то­рии. Оста­лось послед­нее пре­пят­ствие: пере­мена рели­гии и при­ня­тие авгу­стей­шей неве­стой свя­того Православия».

Можно утвер­ждать, что с самого начала этот брак дол­жен был скла­ды­ваться счаст­ливо, так как и жених, и неве­ста пре­выше соб­ствен­ных чувств ста­вили любовь к Богу и уго­жде­ние Ему. Нико­лай Алек­сан­дро­вич пони­мал, что пере­мена рели­гии прин­цес­сой Али­сой не про­сто устра­нит послед­нее пре­пят­ствие к вен­ча­нию, но и послу­жит к спа­се­нию души люби­мой им жен­щины, поэтому при­ло­жил все уси­лия, чтобы рас­крыть перед неве­стой духов­ную пол­ноту и кра­соту пра­во­слав­ной веры. Цеса­ре­вичу это уда­лось, о чем он рас­ска­зал в письме своей авгу­стей­шей матери: «…она пла­кала все время и только от вре­мени до вре­мени про­из­но­сила шепо­том: “Нет, я не могу”. Я, однако, про­дол­жал наста­и­вать и повто­рять свои доводы, и, хотя этот раз­го­вор длился два часа, он не при­вел ни к чему, потому что ни она, ни я не усту­пали. Я пере­дал ей Ваше письмо, и после этого она уже не могла спо­рить… Что каса­ется меня, то в тече­ние этих трех дней я все время нахо­дился в самом тре­вож­ном состо­я­нии… Сего­дня утром нас оста­вили одних, и тут с пер­вых же слов она согла­си­лась. Одному Богу известно, что про­изо­шло со мной. Я пла­кал, как ребе­нок, и она — тоже. Но лицо ее выра­жало пол­ное довольство».

В этом же письме цеса­ре­вич напи­сал строки, кото­рые можно счи­тать доб­рым сове­том, обра­щен­ным ко всем нам: «Спа­си­тель ска­зал нам: “Все, что ты про­сишь у Бога, даст тебе Бог”. Слова эти бес­ко­нечно мне дороги, потому что в тече­ние пяти лет я молился ими, повто­ря­яих каж­дую ночь, умо­ляя Его облег­чить Алике пере­ход в пра­во­слав­ную веру и дать мне ее в жены…»

Молился каж­дую ночь в тече­ние пяти лет! И еще раз пере­чтем: «Все в воле Божией. Упо­вая на Его мило­сер­дие, я спо­койно и покорно смотрю на будущее».

Эти слова подобны девизу всей жизни Нико­лая Алек­сан­дро­вича. Их необ­хо­димо посто­янно повто­рять людям, гото­вя­щимся к вступ­ле­нию в брак. Искать спут­ника жизни с молит­вой (очень хорошо бы именно к цар­ствен­ным муче­ни­кам), по склон­но­сти сердца, пола­га­ясь на волю Божию и не уны­вая, если Гос­подь не сразу дает про­си­мое, — вот чего хоте­лось бы поже­лать всем, кто меч­тает создать креп­кую семью, в кото­рой царила бы любовь.

Рецепты семейного счастья

Но любовь может и осла­беть, если в чело­ве­че­ских душах воз­об­ла­дает эго­изм. В цар­ской семье этого не про­изо­шло. В этой уди­ви­тель­ной семье дей­ство­вали слова Свя­щен­ного Писа­ния: «И ска­зал Гос­подь Бог: не хорошо быть чело­веку одному; сотво­рим ему помощ­ника, соот­вет­ствен­ного ему… Потому оста­вит чело­век отца сво­его и мать свою и при­ле­пится к жене ей; и будут одна плоть» (Быт. 2:18, 24).

«Брак — это боже­ствен­ный обряд. Он был частью замысла Божия, когда Тот созда­вал чело­века, — читаем мы днев­ни­ко­вые записи госу­да­рыни-муче­ницы Алек­сан­дры Фео­до­ровны. — Это самая тес­ная и самая свя­тая связь на земле… Без бла­го­сло­ве­ния Бога, без освя­ще­ния Им брака все поздрав­ле­ния и доб­рые поже­ла­ния дру­зей будут пустым зву­ком. Без Его еже­днев­ного бла­го­сло­ве­ния семей­ной жизни даже самая неж­ная и истин­ная любовь не сумеет дать все, что нужно, жаж­ду­щему сердцу. Без бла­го­сло­ве­ния Неба вся кра­сота, радость, цен­ность семей­ной жизни в любой момент могут быть разрушены».

Семья была для импе­ра­трицы самым важ­ным. Она, конечно, не пред­по­ла­гала, что насту­пит время, когда люди будут раз­во­диться едва ли не после месяца сов­мест­ной жизни из-за любого пустяка, но уже и тогда к раз­во­дам начи­нали при­вы­кать, хотя они и не были делом лег­ко­до­сти­жи­мым. Не мино­вало повет­рие раз­во­дов и род­ствен­ни­ков импе­ра­тора. Нико­лай Алек­сан­дро­вич очень пере­жи­вал, напри­мер, из-за рас­пада брака своей млад­шей сестры, вели­кой кня­гини Ольги Алек­сан­дровны. Его супруга импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна с гру­стью наблю­дала, как люди всту­пают в брак или сва­тают детей, руко­вод­ству­ясь коры­стью, лег­ко­мыс­лен­ным увле­че­нием, какими-то выго­дами и про­чими побу­ди­тель­ными моти­вами, дале­кими от хри­сти­ан­ского пони­ма­ния брака. Она видела, что даже семьи, создан­ные по любви, рушатся из-за неуме­ния потер­петь сла­бо­сти вто­рой поло­вины, поне­сти, по сло­вам апо­стола, тяготы друг друга, и, навер­ное, пред­по­ла­гала, что вскоре ста­нет совсем «про­сто»: не сошлись харак­те­рами — и нет семьи, и неважно, что стра­дают дети.

Госу­да­рыня наблю­дала, раз­мыш­ляла и запи­сы­вала: «По вине тех, кто поже­нился, одного или обоих, жизнь в браке может стать несча­стьем. Воз­мож­ность в браке быть счаст­ли­вым очень велика, но нельзя забы­вать и воз­мож­но­сти его краха. Только пра­виль­ная и муд­рая жизнь в браке помо­жет достичь иде­аль­ных супру­же­ских отношений.

Пер­вый урок, кото­рый нужно выучить и испол­нить, — это тер­пе­ние. В начале семей­ной жизни обна­ру­жи­ва­ются как досто­ин­ства харак­тера и нрава, так и недо­статки и осо­бен­но­сти при­вы­чек, вкуса, темперамента,

о кото­рых вто­рая поло­вина и не подо­зре­вала. Ино­гда кажется, что невоз­можно при­те­реться друг к другу, что будут веч­ные и без­на­деж­ные кон­фликты, но тер­пе­ние и любовь пре­одо­ле­вают все, и две жизни сли­ва­ются в одну, более бла­го­род­ную, силь­ную, пол­ную, бога­тую, и эта жизнь будет про­дол­жаться в мире и покое».

«Еще один сек­рет сча­стья в семей­ной жизни — это вни­ма­ние друг к другу, — здесь Алек­сандра Фео­до­ровна пишет, несо­мненно, о соб­ствен­ном опыте. —Муж и жена должны посто­янно ока­зы­вать друг другу знаки самого неж­ного вни­ма­ния и любви. Сча­стье жизни состав­ля­ется из отдель­ных минут, из малень­ких, быстро забы­ва­ю­щихся удо­воль­ствий: от поце­луя, улыбки, доб­рого взгляда, сер­деч­ного ком­пли­мента и бес­чис­лен­ных малень­ких, но доб­рых мыс­лей и искрен­них чувств. Любви тоже нужен ее еже­днев­ный хлеб.

Еще один важ­ный эле­мент в семей­ной жизни — это един­ство инте­ре­сов. Ничто из забот жены не должно казаться слиш­ком мел­ким, даже для гигант­ского интел­лекта самого вели­кого из мужей. С дру­гой сто­роны, каж­дая муд­рая и вер­ная жена будет охотно инте­ре­со­ваться делами ее мужа. Она захо­чет узнать о каж­дом его новом про­екте, плане, затруд­не­нии, сомне­нии. Она захо­чет узнать, какое из его начи­на­ний пре­успело, а какое — нет, и быть в курсе всех его еже­днев­ных дел. Пусть оба сердца раз­де­ляют и радость, и стра­да­ние. Пусть они делят попо­лам груз забот. Пусть все в жизни у них будет общим. Им сле­дует вме­сте ходить в цер­ковь, молиться рядом, вме­сте при­но­сить к сто­пам Бога груз забот о своих детях и обо всем доро­гом для них. Почему бы им не гово­рить друг с дру­гом о своих иску­ше­ниях, сомне­ниях, тай­ных жела­ниях и не помочь друг другу сочув­ствием, сло­вами обод­ре­ния? Так они и будут жить одной жиз­нью, а не двумя.

Бой­тесь малей­шего начала непо­ни­ма­ния или отчуж­де­ния. Вме­сто того чтобы сдер­жаться, про­из­но­сится неум­ное, неосто­рож­ное слово — и вот между двумя серд­цами, кото­рые до этого были одним целым, появи­лась малень­кая тре­щинка, она ширится и ширится до тех пор, пока они не ока­зы­ва­ются навеки ото­рван­ными друг от друга. Вы ска­зали что-то в спешке? Немед­ленно попро­сите про­ще­ния. У вас воз­никло какое-то непо­ни­ма­ние? Неважно, чья это вина, не поз­во­ляйте ему ни на час оста­ваться между вами.

Удер­жи­вай­тесь от ссоры. Не ложи­тесь спать, затаив в душе чув­ство гнева. В семей­ной жизни не должно быть места гор­до­сти. Нико­гда не нужно тешить свое чув­ство оскорб­лен­ной гор­до­сти и скру­пу­лезно высчи­ты­вать, кто именно дол­жен про­сить про­ще­ния. Истинно любя­щие такой казу­и­сти­кой не зани­ма­ются. Они все­гда готовы и усту­пить, и извиниться».

После про­чте­ния запи­сей этой уди­ви­тель­ной, любя­щей супруги начи­на­ешь пони­мать, что слов «Я тебя люблю» еще недо­ста­точно для семей­ного сча­стья: нужна посто­ян­ная работа над собой, осно­ван­ная прежде всего на хри­сти­ан­ском миро­воз­зре­нии. Гар­мо­нич­ные, здо­ро­вые отно­ше­ния между супру­гами могут послу­жить зало­гом нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния детей.

Цар­ствен­ная чета не скры­вала своей любви от детей. Мать не давала малы­шам повода думать, что только они явля­ются пред­ме­том ее обо­жа­ния. Когда госу­дарь в связи с нача­лом Рус­ско-япон­ской войны вынуж­ден был на время оста­вить семью, трех­лет­няя Ана­ста­сия спро­сила у матери: «Тебе грустно, что папа уехал?» Алек­сандра Фео­до­ровна отве­тила: «Да». И тогда девочка сде­лала тро­га­тель­ную попытку уте­шить ее: «Не бес­по­койся: он скоро вернется».

Муж — глава семьи

Дети росли, наблю­дая не только без­гра­нич­ную роди­тель­скую любовь друг к другу, но и пра­виль­ные, еван­гель­ские вза­и­мо­от­но­ше­ния между мужем и женой. Те, кто зна­ком с жиз­нью цар­ствен­ных муче­ни­ков поверх­ностно, на осно­ва­нии совет­ских источ­ни­ков, читая эти строки, навер­няка уди­вятся и помор­щатся: «Да ведь всем известно, что в этой семье не жена боя­лась мужа, а наобо­рот». И ока­жется неправ.

О том, насколько ее вели­че­ству был чужд дух эман­си­па­ции, сви­де­тель­ствуют хотя бы такие ее строки: «Ему (вели­кому князю Миха­илу. — М. К.) сле­до­вало бы больше помо­гать тебе, его един­ствен­ному брату, кото­рому так нужна помощь. Жена, как бы дорога она ни была, нико­гда не смо­жет стать таким помощ­ни­ком: у нее не так устроен мозг, хоть и хоте­лось бы, чтобы это было иначе. О, когда у нее такой муж, как у меня… Бла­го­дарю Бога за такого мужа» (письмо импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны к госу­дарю Нико­лаю от 26 июня 1904 года). Обра­тим вни­ма­ние на послед­ние две фразы. Опи­ра­ясь на них, хоте­лось бы засту­питься за совре­мен­ных несчаст­ных «эман­си­пи­ро­ван­ных» жен­щин, став­ших тако­выми из-за сла­бо­сти, без­во­лия и эго­изма иных муж­чин. Госу­да­рыня Алек­сандра Фео­до­ровна могла соот­вет­ство­вать иде­алу еван­гель­ской супруги, потому что муж ее пол­но­стью соот­вет­ство­вал иде­алу еван­гель­ского супруга.

Анна Тане­ева (Выру­бова), близ­кая подруга импе­ра­трицы, вспо­ми­нала: «Какой бы моно­тон­ной ни каза­лась жизнь импе­ра­тора и его семьи, она была полна без­об­лач­ного сча­стья. Нико­гда за все две­на­дцать лет моего обще­ния с ними между импе­ра­то­ром и импе­ра­три­цей не при­хо­ди­лось мне слы­шать ни одного ска­зан­ного с раз­дра­же­нием слова, видеть ни одного сер­ди­того взгляда. Для него она все­гда была «сол­нышко» или «род­ная», и он вхо­дил в ее ком­нату, задра­пи­ро­ван­ную розо­вато-лило­вым, как вхо­дят в оби­тель отдыха и покоя. Все заботы и поли­ти­че­ские дела остав­ля­лись за поро­гом, и нам нико­гда не раз­ре­ша­лось гово­рить на эти темы, импе­ра­трица же дер­жала свои тре­воги при себе. Она нико­гда не под­да­ва­лась иску­ше­нию поде­литься с ним сво­ими тре­вол­не­ни­ями, рас­ска­зать о глу­пых и злоб­ных интри­гах своих фрей­лин или даже о более мел­ких забо­тах, каса­ю­щихся обра­зо­ва­ния и вос­пи­та­ния детей. “Ему надо думать обо всем народе”, — часто гово­рила мне она».

Здесь мы видим заме­ча­тель­ную рас­ста­новку акцен­тов. Обя­зан­но­сти рас­пре­де­лены клас­си­че­ски. Муж — глава, в дан­ном слу­чае глава целого госу­дар­ства, с муж­ской выдерж­кой и внут­рен­ней силой несу­щий на себе колос­саль­ные заботы. Его дом — семей­ный очаг, приют покоя и отдох­но­ве­ния. Жена — люби­мое «сол­нышко», согре­ва­ю­щее его сво­ими лучами, все уси­лия при­ла­га­ю­щая к тому, чтобы обес­пе­чить насто­я­щий покой и отдых устав­шему супругу. При этом она же еди­но­лично руко­во­дит всеми домаш­ними делами. С этой жен­щи­ной — дан­ной Богом супру­гой — нельзя быть раз­дра­жи­тель­ным и мрач­ным, нельзя обре­ме­нять ее сво­ими тре­во­гами, нельзя поз­во­лить даже ни еди­ного сер­ди­того взгляда. Жена — немощ­ней­ший сосуд, подруга, кото­рую надо греть и питать, как соб­ствен­ную плоть. Но у мужа и жены, конечно, есть и общие труд­но­сти, кото­рые они пере­но­сят, обод­ряя и укреп­ляя друг друга: «Заботы о здо­ро­вье Алек­сея Нико­ла­е­вича они несли вме­сте». Есте­ствен­ный плод всего, о чем было выше ска­зано: «Дети бук­вально бого­тво­рили роди­те­лей» (А.А. Танеева).

По биб­лей­скому опре­де­ле­нию, жена — не рабыня, а помощ­ница мужу. Тако­вой была и Алек­сандра Фео­до­ровна, все­гда быв­шая «за мужем», нико­гда — впереди.

В конце 1914 года царь Нико­лай II отбыл на фронт, чтобы лично руко­во­дить армией, демо­ра­ли­зо­ван­ной боль­шими поте­рями. Отде­лен­ный от внут­рен­них дел в стране, он нуж­дался в све­жей инфор­ма­ции и сове­тах из Санкт-Петер­бурга. Он все чаще обра­щался за помо­щью к авгу­стей­шей супруге, про­сил ее быть его гла­зами и ушами в сто­лице. «На тебе лежит сохра­не­ние мира и согла­сия между мини­страми — этим ты ока­зы­ва­ешь боль­шую услугу и мне и стране», — гово­рил он.

«Созна­вая свою неопыт­ность в госу­дар­ствен­ных делах, импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна сна­чала писала неуве­ренно, потом, одоб­ря­е­мая мужем, с боль­шой ини­ци­а­ти­вой. Ее советы неиз­менно осно­вы­ва­лись на ее твер­дой вере в само­дер­жа­вие, и она часто поощ­ряла царя больше исполь­зо­вать свою монар­шую власть…» — читаем мы в книге «Алек­сандра Фео­до­ровна Рома­нова. Днев­ни­ко­вые записи, переписка».

Еще совре­мен­ники госу­даря, лично его знав­шие, пыта­лись раз­вен­чать миф о том, что импе­ра­трица «подав­ляла волю» «сла­бого» супруга. Фли­гель-адъ­ютант А. Морд­ви­нов вспо­ми­нал: «Мне лично, имев­шему радость нахо­диться довольно часто и подолгу в интим­ной обста­новке цар­ской семьи, ни разу не при­хо­ди­лось слы­шать, чтобы ее вели­че­ство “дик­то­вала свою волю” госу­дарю, и, наобо­рот, я не раз бывал сви­де­те­лем того, что, несмотря на мно­го­крат­ные просьбы и насто­я­ния импе­ра­трицы по совер­шенно незна­чи­тель­ным делам, дале­ким от госу­дар­ствен­ных, испол­нить кото­рые было легко, его вели­че­ство оста­вался тверд в при­ня­тых реше­ниях. Вспо­ми­наю, как неза­долго до рево­лю­ции, когда, по убеж­де­нию всех, “нико­гда вли­я­ние импе­ра­трицы не было так сильно”, ее вели­че­ство на осно­ва­нии хода­тай­ства чинов ее сани­тар­ного поезда про­сила госу­даря дать раз­ре­ше­ние всем граж­дан­ским чинам, сопри­ка­сав­шимся с воен­ной обста­нов­кой, “лишь доно­сить” их поход­ное обмун­ди­ро­ва­ние, пре­вра­щен­ное ими совер­шенно в форму офи­це­ров дей­ству­ю­щей армии, что вызы­вало давно не только недо­ра­зу­ме­ния, но и есте­ствен­ное него­до­ва­ние в войсках.

Я помню, что госу­да­рыня днем и в тече­ние вечера несколько раз обра­ща­лась к его вели­че­ству с этой очень настой­чи­вой прось­бой, ссы­ла­ясь на мно­гие доводы, но госу­дарь со все воз­рас­та­ю­щей кате­го­рич­но­стью наот­рез откло­нил все ее настояния.

Появив­ши­еся в ино­стран­ной печати интим­ные письма импе­ра­трицы к госу­дарю не раз­би­вают, а ско­рее под­твер­ждают сло­жив­ше­еся у меня в этом отно­ше­нии убеж­де­ние. В них ска­зы­ва­ется не “все­силь­ная гос­пожа воли госу­даря”, не “власт­ная сопра­ви­тель­ница импе­ра­тора”, а лишь бес­пре­дельно любя­щая мать и жена, силя­ща­яся по мере воз­мож­но­сти помочь сво­ему мужу в повсе­днев­ных тру­дах, пре­ду­пре­ждая о кажу­щихся ей интри­гах и опас­но­стях, вол­ну­ю­ща­яся, как вся­кая рус­ская жен­щина, за исход войны и за судьбу своей хотя и вто­рой, но крепко люби­мой родины.

В своих печа­ло­ва­ниях и опа­се­ниях она как самый близ­кий чело­век, есте­ственно, не может удер­жаться и от сове­тов, кажу­щихся ей наи­бо­лее бла­го­ра­зум­ными и необ­хо­ди­мыми, но во сколь­ких пись­мах чув­ству­ется и горечь, что ее пре­ду­пре­жде­ний обык­но­венно не слу­ша­лись, и выска­зы­ва­ется опа­се­ние, что ее сове­там не будут сле­до­вать и впредь.

Быть может, она была “мяту­ща­яся” душа, но была мяту­щейся в хоро­шем смысле этого слова, где нет удо­вле­тво­ре­ния мелоч­ными стрем­ле­ни­ями обы­ден­ной жизни и где более высо­ким про­бле­мам чело­ве­че­ского духа отво­дится глав­ное значение».

Об этом же пишет и совре­мен­ный иссле­до­ва­тель жизни и прав­ле­ния импе­ра­тора Нико­лая II Олег Пла­то­нов в пре­ди­сло­вии к пере­писке цар­ствен­ной четы:

«Дол­гое время при­нято было счи­тать, что царь под­чи­нил свою волю воле царицы — мол, она обла­дала более твер­дым харак­те­ром, духовно руко­во­дила им. Это непра­виль­ный и очень поверх­ност­ный взгляд на их вза­и­мо­от­но­ше­ния. Можно при­ве­сти мно­же­ство при­ме­ров, в их пись­мах они встре­ча­ются часто, как госу­дарь неуклонно про­во­дил свою волю, если чув­ство­вал ее пра­виль­ность. Но его можно было убе­дить отме­нить свое реше­ние, если он обна­ру­жи­вал свою ошибку и спра­вед­ли­вость реше­ний царицы. Госу­да­рыня не давила на супруга, а дей­ство­вала убеж­де­нием. И если она чем-то и вли­яла на него, то доб­ро­той и любо­вью. Царь был очень отзыв­чив на эти чув­ства, так как среди мно­гих род­ствен­ни­ков и при­двор­ных он чаще всего ощу­щал фальшь и обман. Читая цар­ские письма, мы еще раз убеж­да­емся, с какой настой­чи­во­стью Нико­лай про­во­дил свои планы и отвер­гал пред­ло­же­ния люби­мой жены, если счи­тал их ошибочными».

Такие отно­ше­ния любви-дружбы супру­гов, их вза­им­ной под­держки при бес­спор­ном авто­ри­тете отца были созвучны рели­ги­оз­ным убеж­де­ниям импе­ра­трицы и при­ви­ва­лись ею детям.

Вот как рас­суж­дал об этом М. К. Дите­рихс: «Рас­сказы при­бли­жен­ных и при­слуги, окру­жав­ших цар­скую семью в период ее аре­ста, пока­за­ния сви­де­те­лей охраны и комен­да­туры в раз­лич­ные пери­оды заклю­че­ния семьи в Цар­ском Селе, Тоболь­ске и Ека­те­рин­бурге поз­во­ляют обри­со­вать общие, основ­ные, харак­тер­ные черты,присущие как всей семье в целом, так и отдель­ным ее чле­нам, в доста­точ­ной сте­пени точ­но­сти, свое­об­раз­но­сти и определенности.Возвращение отца живым и объ­еди­не­ние всей семьи вме­сте под одной кров­лей было гро­мад­ным нрав­ствен­ным и духов­ным уте­ше­нием для всех ее чле­нов в эти исклю­чи­тельно тра­ги­че­ские дни их жизни и не могло не вызвать прежде всего радост­ного чув­ства, что их не раз­лу­чат и предо­ста­вят им во вза­им­ной под­держке друг друга про­явить любовь и силы, чтобы смяг­чить горячо люби­мому отцу и мужу его тяже­лые душев­ные пере­жи­ва­ния и за теку­щие собы­тия, и за будущ­ность доро­гой для них всех вели­кой Родины. В этом отно­ше­нии при­ме­ром само­от­вер­же­ния, пре­дан­но­сти и заботы о госу­даре явля­лась жена и мать. Она сумела пере­дать и вос­пи­тать в детях те же высо­кие чув­ства, сосре­до­то­чив­шие вни­ма­ние и почи­та­ние семьи на отце, несмотря на то что по силе воли и харак­тера внут­рен­ней руко­во­ди­тель­ни­цей жизни, и быта, и семей­ного очага оста­ва­лась матерью.

…Когда кто-нибудь из детей обра­щался к матери по вопро­сам, касав­шимся вос­пи­та­ния, обра­зо­ва­ния или отно­ше­ний внеш­него свой­ства, она все­гда отве­чала: “Я пого­ворю с отцом”. Когда к отцу обра­ща­лись с вопро­сом того или дру­гого внут­рен­него или хозяй­ствен­ного рас­по­рядка или с вопро­сом, касав­шимся всей семьи, он неиз­менно отве­чал: “Как жена. Я пого­ворю с ней”. Оба под­дер­жи­вали авто­ри­тет друг друга, и оба по вере созна­тельно про­во­дили идею “еди­ной плоти и еди­ного духа”».

Сле­до­ва­тельно, в души детей уже были заро­нены семена для бла­го­дат­ного про­рас­та­ния на ниве доб­рых семей­ных отно­ше­ний, хотя по Божию Про­мыслу этому и не уда­лось осуществиться.

Истинная любовь не проходит

В 1894 году, в день помолвки с люби­мой девуш­кой, цеса­ре­вич Нико­лай запи­сал в днев­нике: «Чудес­ный, неза­бы­ва­е­мый день в моей жизни — день моей помолвки с доро­гой, милой Алике. После 10 часов она при­е­хала к тете Михен, после раз­го­вора с ней мы пого­во­рили между собой. Гос­поди, какая тяжесть спала с моих плеч, какую радость мы доста­вили Папе и Маме! Я хожу весь день словно вне себя, не вполне созна­вая пол­но­стью, что со мной происходит…»

После сва­дьбы Алике оста­вила в днев­нике супруга запись: «Я нико­гда не верила, что в мире может быть такое пол­ное сча­стье, такое чув­ство общ­но­сти между двумя смерт­ными. Больше не будет раз­лук. Соеди­нив­шись нако­нец, мы свя­заны на всю жизнь, а когда эта жизнь закон­чится, мы встре­тимся снова в дру­гом мире и навечно оста­немся вместе».

А вот выдержки из писем 1916 года. Жить цар­ской семье оста­ва­лось около двух лет… Импе­ра­трица — мужу: «Я так люблю полу­чать от тебя цветы, они — залог неж­ной любви. Не каж­дый муж поду­мает о том, чтобы послать цветы своей ста­рой жене».

7 апреля госу­дарь писал супруге: «Зав­тра 8‑е (день помолвки цар­ствен­ной четы. — М. К.), мои мысли и молитвы будут с тобой, моя девочка, мое род­ное Сол­нышко. Тогда я боролся за тебя даже про­тив тебя самой!!!»

В этот памят­ный день 8 апреля Алек­сандра Фео­до­ровна напи­шет: «В этот день, день нашей помолвки, все мои неж­ные мысли с тобой, напол­няя мое сердце бес­ко­неч­ной бла­го­дар­но­стью за ту глу­бо­кую любовь и сча­стье, кото­рыми ты дарил меня все­гда с того памят­ного дня 22 года тому назад. Да помо­жет мне Бог воз­дать тебе сто­ри­цей за всю твою ласку!

Да, я — говорю совер­шенно искренне — сомне­ва­юсь, что много жен таких счаст­ли­вых, как я, — столько любви, дове­рия и пре­дан­но­сти ты ока­зал мне в эти дол­гие годы в сча­стье и горе. За все муки, стра­да­ния и нере­ши­тель­ность мою ты мне так много дал вза­мен, мой дра­го­цен­ный жених и супруг. Теперь редко видишь такие супру­же­ства. Неска­занны твое уди­ви­тель­ное тер­пе­ние и все­про­ще­ние. Я могу лишь на коле­нях про­сить Все­мо­гу­щего Бога, чтоб Он бла­го­сло­вил тебя и воз­дал тебе за все, — только Он один может это сделать».

Глава 2. Отец

Отец — господин

Что, по-вашему, силь­нее всего кла­дет отпе­ча­ток на дет­скую лич­ность, явля­ясь глав­ным фак­то­ром вос­пи­та­ния? Мно­гие, навер­ное, отве­тят: авто­ри­тет и при­мер отца и матери, и поспо­рить с этим будет трудно. Отно­ше­ние роди­те­лей к жизни, друг к другу, к окру­жа­ю­щим людям, их миро­воз­зре­ние, про­яв­ля­ю­ще­еся в кон­крет­ных делах, поступ­ках и сло­вах, фор­ми­руют в созна­нии ребенка опре­де­лен­ные образы отца и матери, ока­зы­ва­ю­щие непо­сред­ствен­ное вли­я­ние на раз­ви­тие его харак­тера, миро­ощу­ще­ния, рели­ги­оз­ных и нрав­ствен­ных чувств. Поуче­ния роди­те­лей ничего не дадут, если они всту­пают в про­ти­во­ре­чие с их делами и сло­вами. Чтобы понять, какое вли­я­ние ока­зали на раз­ви­тие своих детей госу­дарь Нико­лай и госу­да­рыня Алек­сандра, обра­тимся вновь к их свет­лым обра­зам, может быть самым при­тя­га­тель­ным в миро­вой истории.

Цен­траль­ное место в семье зани­мает отец. «Отец имеет силу и власть бла­го­слов­лять детей име­нем Божиим. Отец — гос­по­дин для своих близ­ких. Отец — это и слуга для своих близ­ких. Отец семьи отча­сти рас­про­стра­няет свое отцов­ство и на жену, как и Адам был по плоти отцом для Евы» (Ничи­по­ров В.В. Вве­де­ние в хри­сти­ан­скую психологию).

Госу­дарь Нико­лай был отцом для своих пяте­рых детей, будучи при этом, во-пер­вых и в глав­ных, отцом для мил­ли­о­нов под­дан­ных. Эта его исклю­чи­тель­ная гла­вен­ству­ю­щая роль в госу­дар­стве нала­гала нема­лый отпе­ча­ток и на вза­и­мо­от­но­ше­ния с детьми.

Вспо­ми­нает фли­гель-адъ­ютант А. Морд­ви­нов: «Госу­дарь был, конечно, счаст­лив в своей семье, как только может быть счаст­лив чело­век, обла­да­ю­щий именно такой иде­ально спло­чен­ной, любя­щей семьей… Но удо­вле­тво­ряться одним семей­ным сча­стьем может не вся­кий: дру­гая обшир­ная семья — его Родина, кото­рой госу­дарь стре­мился слу­жить не только потому, что судьба и рож­де­ние поста­вили его во главе страны, но и про­сто как рус­ский, — зани­мала его мысли и вызы­вала скры­тые, глу­боко мучи­тель­ные переживания…»

Пьер Жильяр, близко сопри­ка­сав­шийся как вос­пи­та­тель царе­вича Алек­сея Нико­ла­е­вича с семьей послед­него импе­ра­тора, отме­чал: «В обык­но­вен­ное время госу­дарь видел своих детей довольно мало; его заня­тия и тре­бо­ва­ния при­двор­ной жизни мешали ему отда­вать им все то время, кото­рое он хотел бы им посвя­тить. Он все­цело пере­дал импе­ра­трице заботу о их вос­пи­та­нии и в ред­кие минуты бли­зо­сти с ними любил без вся­кой зад­ней мысли, с пол­ным душев­ным спо­кой­ствием насла­ждаться их при­сут­ствием. Он ста­рался тогда отстра­нить от себя все заботы, сопря­жен­ные с той гро­мад­ной ответ­ствен­но­стью, кото­рая тяго­тела над ним; он ста­рался забыть на время, что он царь, и быть только отцом».

Жильяру вто­рит Анна Тане­ева: «Одно из самых свет­лых вос­по­ми­на­ний — это уют­ные вечера, когда госу­дарь бывал менее занят и при­хо­дил читать вслух Тол­стого, Тур­ге­нева, Чехова и так далее. Люби­мым его авто­ром был Гоголь. Госу­дарь читал необы­чайно хорошо, внятно, не торо­пясь, и это очень любил. Послед­ние годы его забав­ляли рас­сказы Авер­ченко и Тэффи, отвле­кая на несколько минут его вооб­ра­же­ние от зло­бо­днев­ных забот».

Об этом же рас­ска­зы­вает и Татьяна Мель­ник-Бот­кина: «По вече­рам его вели­че­ство читал вслух вели­ким княж­нам, кото­рые, выздо­рав­ли­вая, пере­ехали в одну ком­нату… Его вели­че­ство при­хо­дил к ним, когда они уже лежали в посте­лях. Вели­кие княжны при­го­тов­ляли для него кресло и малень­кий сто­лик с лам­пой и кни­гой посреди ком­наты, чтобы им всем было хорошо слышно, и тро­га­тельно было видеть, как дочери и отец искали уте­ше­ния и раз­вле­че­ния в обще­стве друг друга».

Насто­я­щий отец, в пол­ной мере соот­вет­ству­ю­щий этому имени, обла­да­ю­щий нрав­ствен­ным авто­ри­те­том в семье, все­гда будет бла­го­датно вли­ять на детей, даже когда его внеш­нее при­сут­ствие в семье огра­ни­чено. Ведь духов­ное при­сут­ствие отца рядом с семьей, его покров, его доб­рую силу чут­кие дети все­гда ощу­тят. Хоро­ший отец при самой пол­ной заня­то­сти любое сво­бод­ное время посвя­щает жене и детям. Жертва ли это? Для иных муж­чин, может быть, да. Здесь все зави­сит от силы чув­ства и осо­зна­ния своей муж­ской ответ­ствен­но­сти за «погоду в доме».

Из письма Нико­лая Алек­сан­дро­вича супруге: «Я был так изум­лен и тро­нут пове­де­нием Ольги, я даже пред­по­ло­жить не мог, что она пла­чет из-за меня, пока ты не объ­яс­нила мне при­чину. Я начи­наю сей­час чув­ство­вать себя без детей более оди­но­ким, чем раньше, — вот что зна­чит опыт­ный ста­рый папа!»

Пьер Жильяр вос­хи­щался отно­ше­ни­ями госу­даря Нико­лая Алек­сан­дро­вича с детьми: «Их отно­ше­ния с госу­да­рем были пре­лестны. Он был для них одно­вре­мен­но­ца­рем, отцом и това­ри­щем. Чув­ства, испы­ты­ва­е­мые ими к нему, видо­из­ме­ня­лись в зави­си­мо­сти от обсто­я­тельств. Они нико­гда не оши­ба­лись, как в каж­дом отдель­ном слу­чае отно­ситься к отцу и какое выра­же­ние дан­ному слу­чаю подо­бает. Их чув­ство пере­хо­дило от рели­ги­оз­ного покло­не­ния до пол­ной довер­чи­во­сти и самой сер­деч­ной дружбы. Он ведь был для них то тем, перед кото­рым почти­тельно пре­кло­ня­лись мини­стры, выс­шие цер­ков­ные иерархи, вели­кие кня­зья и сама их мать, то отцом, сердце кото­рого с такой доб­ро­той рас­кры­ва­лось навстречу их забо­там или огор­че­ниям, то, нако­нец, тем, кто вдали от нескром­ных глаз умел при слу­чае так весело при­со­еди­ниться их моло­дым забавам».

Несколько слов и поня­тий, взя­тых из этого отрывка, могут стать для нас клю­че­выми, поло­жен­ными в основу здо­ро­вых отно­ше­ний между отцом и детьми: «покло­не­ние», «довер­чи­вость», «дружба», «сердце рас­кры­ва­лось навстречу забо­там», «умел при­со­еди­ниться к заба­вам». Прежде чем тре­бо­вать чего-либо от детей, муд­рые роди­тели сами вло­жат в них гораздо больше, чем соби­ра­ются потре­бо­вать. Речь идет, конечно, не о день­гах и вкус­ной еде, но о нена­вяз­чи­вом, доб­ро­же­ла­тель­ном вхож­де­нии во внут­рен­ний мир ребенка, о под­держке его в тот период, когда рас­ту­щий чело­век только начи­нает свой путь по дороге жизни. Муд­рые роди­тели знают, что, прежде чем вос­пи­ты­вать детей, необ­хо­димо вос­пи­тать себя.

«Мне трудно гово­рить с доста­точ­ной силой об отно­ше­ниях госу­даря к своей соб­ствен­ной семье и об отно­ше­нии вели­ких кня­жон как к своим роди­те­лям, друг к другу, так и к посто­рон­ним, имев­шим радость с ними близко сопри­ка­саться, — писал А. Морд­ви­нов. — Скажу только, что их свет­лые образы даже и все­со­кру­ша­ю­щему вре­мени не удастся вырвать из моей бла­го­дар­ной памяти и я все­гда буду под впе­чат­ле­нием этой изумительной,до встречи с ними нико­гда ранее мною не видан­ной, чуд­ной во всех отно­ше­ниях семьи. То неиз­мен­ное впе­чат­ле­ние, кото­рое все­гда остав­лял за собой их отец, даже у людей, враж­дебно отно­сив­шихся к нему, было впе­чат­ле­ние оба­я­тель­ной про­стоты, спо­кой­ного досто­ин­ства и пол­ного тихого само­об­ла­да­ния во всех тягост­ных слу­чаях жизни. Эти бла­го­род­ные черты куль­туры харак­тера не даются одним наслед­ствен­ным пред­рас­по­ло­же­нием, а тре­буют боль­шой работы над самим собой. Нелегко, навер­ное, далась эта работа и государю».

Каким он был?

Можно с уве­рен­но­стью ска­зать, что мно­гое в прин­ци­пах вос­пи­та­ния детей госу­дарь Нико­лай пере­нял у сво­его отца, импе­ра­тора Алек­сандра III. По сло­вам О. Пла­то­нова, «вос­пи­та­ние и обра­зо­ва­ние Нико­лая II про­хо­дило под лич­ным руко­вод­ством его отца на тра­ди­ци­он­ной рели­ги­оз­ной основе в спар­тан­ских усло­виях. Учеб­ные заня­тия буду­щего царя велись по тща­тельно раз­ра­бо­тан­ной про­грамме в тече­ние три­на­дцати лет. Чтобы буду­щий царь на прак­тике позна­ко­мился с вой­ско­вым бытом и поряд­ком стро­е­вой службы, отец направ­ляет его на воен­ные сборы. Парал­лельно отец вво­дит его в курс дела управ­ле­ния стра­ной, при­гла­шая участ­во­вать в заня­тиях Госу­дар­ствен­ного совета и Коми­тета мини­стров. Бле­стя­щее обра­зо­ва­ние соеди­ня­лось у него с глу­бо­кой рели­ги­оз­но­стью и зна­нием духов­ной лите­ра­туры, что было не часто для госу­дар­ствен­ных дея­те­лей того вре­мени. Отец сумел вну­шить ему без­за­вет­ную любовь к Рос­сии, чув­ство ответ­ствен­но­сти за ее судьбу. С дет­ства ему стала близка мысль, что его глав­ное пред­на­зна­че­ние — сле­до­вать рус­ским осно­вам, тра­ди­циям и идеалам».

По вос­по­ми­на­ниям баро­нессы С.К. Букс­гев­ден, «импе­ра­тор был очень вынос­лив; только в самые холод­ные дни он наде­вал пальто, обычно он выхо­дил в воен­ной тужурке, какую посто­янно носил; он не любил теп­лой одежды и под­де­вал только вяза­ную кофту под тужурку. После про­гулки он захо­дил к импе­ра­трице, и немного ранее десяти часов начи­нался его дело­вой день. Пер­вый раз­го­вор был с гоф­мар­ша­лом, с кото­рым он про­смат­ри­вал лист своих обя­за­тельств на теку­щий день. Ровно в десять часов начи­на­лись ауди­ен­ции мини­стров. Каж­дого из них госу­дарь при­ни­мал отдельно. Мини­стры при­но­сили с собой пачки бумаг, кото­рые госу­дарь остав­лял у себя для вни­ма­тель­ного чте­ния. На каж­дом доку­менте он ста­вил свои заметки каран­да­шом и зача­стую про­си­жи­вал до позд­ней ночи, чтобы озна­ко­миться со всеми бумагами.

Нико­лай II не имел сек­ре­таря и делал всю работу сам, даже накла­ды­вал госу­дар­ствен­ные печати на кон­верты перед тем, как их пере­дать для отправки. Ни одна бумага не оста­ва­лась на его столе — он все­гда про­чи­ты­вал и воз­вра­щал все без задержки. Его работа в тече­ние цар­ство­ва­ния все время уве­ли­чи­ва­лась, так как появ­ля­лись новые мини­стер­ства и департаменты.

Боль­шое коли­че­ство мате­ри­а­лов, с кото­рыми мини­стры могли бы спра­виться сами, все же пред­став­ля­лись на рас­смот­ре­ние госу­даря. Насто­я­щая при­чина этого заклю­ча­лась в том, что мини­стры пред­по­чи­тали не нести ответ­ствен­но­сти в неко­то­рых случаях…»

Тру­до­лю­бие и ответ­ствен­ность — эти каче­ства четыре царевны и царе­вич пере­няли от отца в пол­ной мере. Еще одна из ярких отли­чи­тель­ных черт всех детей Нико­лая II — мило­сер­дие, жела­ние бла­го­тво­рить, иду­щее от души, чуж­дое вся­кого фари­сей­ства. Отец все­гда пода­вал в этом отно­ше­нии доче­рям и сыну достой­ный пример.

«Он был щедр и много помо­гал, жерт­во­вал на пен­сии из своих лич­ных дохо­дов. У госу­даря не было нико­гда денег с собой. Одна­жды, когда он был в про­вин­ци­аль­ной церкви на обедне, ста­ро­ста подо­шел с тарел­кой. Я уви­дела боль­шое сму­ще­ние среди чле­нов импе­ра­тор­ской семьи, сзади кото­рой я сто­яла. Вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна накло­ни­лась ко мне: “Не могли ли бы вы одол­жить отцу десять руб­лей золо­тых?” — спро­сила она шепотом.

Я вынула монету и сунула ей в руку. А на дру­гой день я полу­чила посылку с лич­ной печа­тью госу­даря. В ней была малень­кая, из чуд­ной голу­бой эмали коро­бочка, в кото­рой лежала золо­тая деся­ти­руб­левка, на неболь­шой бумажке госу­дарь напи­сал: “От бла­го­дар­ного долж­ника щед­рой заи­мо­да­вице”» (из вос­по­ми­на­ний баро­нессы С.К. Буксгевден).

Человек сильной воли

Мы уже гово­рили о том, что госу­дарь, без­условно, вос­при­ни­мался супру­гой и детьми как глава семьи. Этому во мно­гом спо­соб­ство­вали его необык­но­вен­ная выдержка и сила воли — каче­ства, о кото­рых едва ли не слово в слово рас­ска­зы­вают все более или менее близко знав­шие госу­даря. «Тща­тельно скры­ва­е­мая болезнь наслед­ника объ­яс­няет мно­гое в жизни импе­ра­тор­ской четы, — пишет баро­несса Софи Букс­гев­ден о тра­ге­дии цар­ской семьи — наслед­ствен­ном забо­ле­ва­нии царе­вича Алек­сея гемо­фи­лией. — Они все­гда наде­я­лись, что будет най­дено какое-нибудь сред­ство для лече­ния недуга. Это было тяж­ким испы­та­нием — посто­ян­ное бес­по­кой­ство за жизнь люби­мого ребенка, кото­рое вдо­ба­вок они должны были скры­вать и даже улы­баться. Уме­ние вла­деть собой у госу­даря помо­гало ему в этом. Сдер­жан­ность была вто­рой его нату­рой. Мно­гие спра­ши­вали: отда­вал ли он пол­но­стью себе отчет в тра­гич­но­сти неко­то­рых собы­тий? — настолько спо­койно было его отно­ше­ние, настолько скрытно было выра­же­ние его лица. На самом деле это была маска».

«В своих основ­ных, глав­ных, крепко им про­ду­ман­ных и выно­шен­ных убеж­де­ниях он не сомне­вался нико­гда, — писал фли­гель-адъ­ютант А. Морд­ви­нов. — Сомне­ния вызы­вали лишь подроб­но­сти тех путей, кото­рыми он стре­мился воз­можно лучше, без осо­бых потря­се­ний подойти к наме­чен­ной цели.

В глу­бине это была душа неж­ная и чув­стви­тель­ная, хотя он делал все, чтобы скры­вать свои порывы и не давать им вырваться наружу. Наив­ность, жар, горя­чее убеж­де­ние дру­гих — все это в его гла­зах, веро­ятно, каза­лось “стран­ным” зна­ком чрез­мер­ной уве­рен­но­сти в себе, чего он так не любил.

Он был дели­ка­тен чрез­вы­чайно, даже до утон­чен­но­сти, и умел, как никто, ценить искрен­ность и, как никто, умел хра­нить в себе тайну, дове­рен­ную ему в порыве искрен­него чув­ства дру­гими, но сво­ими, соб­ствен­ными тай­нами ему было трудно делиться из чув­ства все той же утон­чен­ной дели­кат­но­сти, но не недоверия…»

Исто­рик Оль­ден­бург отме­чал, что «у госу­даря поверх желез­ной руки была бар­хат­ная пер­чатка. Воля его была подобна не гро­мо­вому удару. Она про­яв­ля­лась не взры­вами и бур­ными столкновениями».

Юлия Ден, подруга импе­ра­трицы, писала: «Нико­лая II упре­кали за сла­бо­во­лие, но люди были далеки от истины. Ее вели­че­ство, кото­рая была в курсе всего, что гово­рится о госу­даре и о ней самой, очень пере­жи­вала из-за лож­ных наве­тов на императора.

— Его обви­няют в сла­бо­во­лии, — ска­зала она как-то с горе­чью. — Как же плохо люди знают сво­его царя! Он силь­ный, а не сла­бый. Уве­ряю вас, Лили, гро­мад­но­го­на­пря­же­ния воли стоит ему подав­лять в себе вспышки гнева, при­су­щие всем Рома­но­вым. Он пре­одо­лел непре­одо­ли­мое: научился вла­деть собой, и за это его назы­вают сла­бо­воль­ным. Люди забы­вают, что самый вели­кий побе­ди­тель — это тот, кто побеж­дает самого себя…

Ее вели­че­ство клей­мили за то, что она якобы ока­зы­вала вред­ное вли­я­ние на госу­даря, и этому вред­ному вли­я­нию при­пи­сы­вали все беды, выпав­шие на долю Рос­сии. Но ее вли­я­ние ничем не отли­ча­лось от вли­я­ния на сво­его мужа любой любя­щей женщины.

Глав­ным для себя лицом ее вели­че­ство счи­тала госу­даря импе­ра­тора. Только и было слышно от нее: “Так угодно Его Вели­че­ству”, “Так ска­зал Его Вели­че­ство”, она была очень нежна с ним. Мате­рин­ское чув­ство ее про­яви­лось даже в любви к сво­ему супругу. Госу­да­рыня очень забо­ти­лась об импе­ра­торе. Как супруги, они состав­ляли одно целое. И стре­ми­лись к про­стому чело­ве­че­скому счастью».

«Одна­жды С.Д. Сазо­нов (министр ино­стран­ных дел) выска­зал свое удив­ле­ние по поводу спо­кой­ной реак­ции импе­ра­тора в отно­ше­нии мало­при­вле­ка­тель­ного в нрав­ствен­ном отно­ше­нии чело­века, отсут­ствия вся­кого лич­ного раз­дра­же­ния к нему. И вот что ска­зал ему импе­ра­тор: “Эту струну лич­ного раз­дра­же­ния мне уда­лось уже давно заста­вить в себе совер­шенно замолк­нуть. Раз­дра­жи­тель­но­стью ничему не помо­жешь, да к тому же от меня рез­кое слово зву­чало бы обид­нее, чем от кого-нибудь дру­гого”» (из книги Олега Пла­то­нова «Импе­ра­тор Нико­лай II в сек­рет­ной переписке»).

Таким выдер­жан­ным и воле­вым был Нико­лай Алек­сан­дро­вич и в отно­ше­ниях с семьей. Вспом­ним, как вос­хи­ща­лась подруга импе­ра­трицы Анна Тане­ева тем, что царь не поз­во­лял себе ни одного раз­дра­жи­тель­ного слова, ни еди­ного угрю­мого или сер­ди­того взгляда.

Стро­гость к детям госу­дарь при­ме­нял-таки по мере необ­хо­ди­мо­сти, но одного его со вла­стью ска­зан­ного слова„ а ино­гда и суро­вого оте­че­ского взгляда было доста­точно, чтобы ути­хо­ми­рить не в меру рас­ша­лив­шихся детей. Они боя­лись отца самым луч­шим и воис­тину свя­тым видом страха — стра­хом любви.

Нравственность и мораль

Внут­рен­няя сила, при­су­щая импе­ра­тору, его право на власть соче­та­лись в его натуре с ред­кой скром­но­стью, доб­ро­той и отзыв­чи­во­стью. Даже в книге Н.А. Соко­лова об убий­стве цар­ской семьи, повто­ря­ю­щей местами обще­рас­про­стра­нен­ные сплетни о цар­ствен­ных муче­ни­ках, ничего общего с дей­стви­тель­но­стью не име­ю­щие, мы най­дем такую харак­те­ри­стику импе­ра­тора Нико­лая II: «Госу­дарь импе­ра­тор Нико­лай Алек­сан­дро­вич полу­чил вос­пи­та­ние, какое обык­но­венно давала среда, в кото­рой родился и жил он. Оно при­вило ему при­вычку, став­шую основ­ным пра­ви­лом пове­де­ния: быть все­гда ров­ным, сдер­жан­ным, не про­яв­ляя своих чувств. Все­гда он был ровен, спо­коен. Никто из окру­жа­ю­щих не видел его гнева. Он любил книгу и много читал по обще­ствен­ным нау­кам, по исто­рии. Он был очень прост и скро­мен в своих лич­ных при­выч­ках, потребностях.

Не только рус­ская пресса вре­мен рево­лю­ции, но и неко­то­рые исто­рики и ныне ста­ра­ются внед­рить в созна­ние масс, что царь при всех его недо­стат­ках отли­чался еще склон­но­стью к спирт­ным напит­кам. Это неправда. Вино нико­гда не было для него потреб­но­стью. Он выпи­вал за зав­тра­ком, за обе­дом обычно не более рюмки сли­во­вицы. Не пил коньяка, не любил шам­пан­ского. Если ему при­хо­ди­лось пить по необ­хо­ди­мо­сти, он пил столько, сколько тре­бо­вала обстановка…

Будучи весьма рели­ги­оз­ным, царь был наде­лен силь­ным чув­ством любви к про­стому рус­скому народу. В заклю­че­нии, если только поз­во­ляли обсто­я­тель­ства, он шел к сол­да­там, сидел с ними, раз­го­ва­ри­вал, играл в шашки, про­яв­ляя чрез­вы­чай­ную про­стоту. Он вел к ним и детей.

Самой типич­ной чер­той его натуры, погло­щав­шей все дру­гие, была доб­рота его сердца, его душев­ная мяг­кость, утон­чен­ней­шая дели­кат­ность. По своей при­роде он был совер­шенно неспо­со­бен при­чи­нить лично кому-нибудь зло. Этим своим свой­ством он остав­лял почти у всех людей одно и то же впе­чат­ле­ние — очарования.

Были два сви­де­теля, вынуж­ден­ные всей своей ролью около царя давать отри­ца­тель­ное о нем тол­ко­ва­ние. Это Керен­ский и князь Львов. Пер­вый видит в царе скрыт­ность, недо­вер­чи­вость к людям, пре­зре­ние к ним, огра­ни­чен­ность интел­лекта, не отри­цая, однако, у него “какого-то чутья к жизни и к людям”. Князь Львов гово­рит о царе как о “лука­вом византийце”.

И в то же время оба они: и Керен­ский, и князь Львов, харак­те­ри­зуя царя, упо­треб­ляют одно и то же выра­же­ние. Керен­ский гово­рит о его “чару­ю­щих гла­зах”. Львов гово­рит об “оча­ро­ва­нии”, кото­рое он про­из­во­дил на людей. Эта черта его натуры при­во­дила к тому, что люди в обще­нии с ним забы­вали в нем импе­ра­тора». Послед­нее утвер­жде­ние нельзя при­ни­мать одно­значно. Пре­дан­ная подруга госу­да­рыни Анна Тане­ева пишет иное: «Несмотря на доб­роту госу­даря, вели­кие кня­зья его поба­и­ва­лись. В одно из пер­вых моих дежурств я обе­дала у их вели­честв; кроме меня, обе­дал дежур­ный фли­гель- адъ­ютант, вели­кий князь. После обеда вели­кий князь стал жало­ваться на какого-то гене­рала, что он в при­сут­ствии дру­гих сде­лал ему заме­ча­ние. Госу­дарь поблед­нел, но мол­чал. От гнев­ного вида госу­даря у вели­кого князя невольно тряс­лись руки, пока он пере­би­рал какую-то книгу. После госу­дарь ска­зал мне: “Пусть он бла­го­да­рит Бога, что ее вели­че­ство и вы были в ком­нате, иначе бы я не сдержался!”»

Так что гне­ваться госу­дарь все-таки умел: он был живым чело­ве­ком, чут­кая душа кото­рого воз­му­ща­лась вся­кой фаль­шью и неправ­дой, кото­рых не води­лось в соб­ствен­ной его семье. Тане­ева отме­чала, срав­ни­вая его с цари­цей: «У госу­да­рыни был вспыль­чи­вый харак­тер, но гнев ее так же быстро и про­хо­дил. Нена­видя ложь, она не выно­сила, когда даже гор­нич­ная ей что- нибудь наврет; тогда она накри­чит, а потом выска­зы­вает сожа­ле­ние: “Опять не могла удер­жаться!” Госу­даря рас­сер­дить было труд­нее, но когда он сер­дился, то как бы пере­ста­вал заме­чать чело­века и гнев его про­хо­дил гораздо мед­лен­нее». Но в дру­гом месте Тане­ева пишет то, что пол­но­стью созвучно вос­по­ми­на­ниям дру­гих людей: «От при­роды он (госу­дарь. — М. К.) был доб­рей­ший чело­век… В нем не было ни често­лю­бия, ни тще­сла­вия, а про­яв­ля­лась огром­ная нрав­ствен­ная выдержка, кото­рая могла казаться людям, не зна­ю­щим его, рав­но­ду­шием. С дру­гой сто­роны, он был настолько скры­тен, что мно­гие счи­тали его неис­крен­ним. Госу­дарь обла­дал тон­ким умом, не без хит­ро­сти, но в то же время он дове­рял всем. Уди­ви­тельно, что к нему под­хо­дили люди, мало­до­стой­ные его дове­рия. Как мало поль­зо­вался он вла­стью и как легко было в самом начале оста­но­вить кле­вету на госу­да­рыню! Госу­дарь же гово­рил: “Никто из бла­го­род­ных людей не может верить или обра­щать вни­ма­ния на подоб­ную пош­лость”, не созна­вая, что так мало было бла­го­род­ных людей».

Горько читать эти строки, зная к тому же, что госу­дарь был не так-то наи­вен, и зна­ме­ни­тые его воис­тину страш­ные слова: «Кру­гом измена, и тру­сость, и обман» — дока­зы­вают, что импе­ра­тор Нико­лай вполне созна­вал, как «мало было бла­го­род­ных людей». Тем боль­шую цен­ность пред­став­лял для него малень­кий уют­ный мирок, пол­ный любви и света, — его счаст­ли­вая семья.

Чудес­ную кар­тину рисует в вос­по­ми­на­ниях С.Я. Офро­си­мова: «По дорожке цар­ско­сель­ского парка идет госу­дарь с вели­кими княж­нами. Они воз­вра­ща­ются с длин­ной про­гулки вдоль озера среди высо­ких, опу­шен­ных сне­гом елей. Все, кто встре­ча­ется им в пути, почти­тельно кла­ня­ются, и ни один из этих покло­нов не оста­ется неза­мет­ным и безответным.

Лицо госу­даря ожив­лено, на нем нет обыч­ной гру­сти и блед­но­сти. Он идет лег­ким и бод­рым шагом в кругу своих доче­рей. Все они кра­сивы, сильны и молоды; от них веет здо­ро­вьем и жиз­нью. Они идут без вся­кой чин­но­сти, они, быть может, с точки зре­ния стро­гого эти­кета даже слиш­ком громко сме­ются и бол­тают, слиш­ком быстро пере­го­няют друг друга, слиш­ком тесно окру­жают отца…

Вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна идет с ним под руку и с любо­вью смот­рит ему в лицо. Она что-то слу­шает и сме­ется. Вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна идет под руку с дру­гой сто­роны и тоже крепко сжи­мает руку отца и что-то быстро-быстро гово­рит. Млад­шие княжны то забе­гают впе­ред, то идут позади. Их глаза лукаво горят, а самая млад­шая при­ду­мы­вает новую шалость, заби­вая снег за отво­роты своей бар­хат­ной шубки. Госу­дарь радостно смот­рит на них. Он словно гор­дится ими перед встреч­ными, он рад, что ими любу­ются. Его синие доб­рые глаза словно гово­рят всем: “Посмот­рите, какие у меня слав­ные дочери. Они не только мои, но и ваши; они русские”».

Глава 3. Мать

Мать — главное служение

«Важ­ный труд, кото­рый чело­век может сде­лать для Хри­ста, — это то, что он может и дол­жен делать в своем соб­ствен­ном доме. У муж­чин есть своя доля, она важна и серьезна, но истин­ным твор­цом дома явля­ется мать. То, как она живет, при­дает дому осо­бую атмо­сферу. Бог впер­вые при­хо­дит к детям через ее любовь. Как гово­рят, “Бог, чтобы стать ближе всем, создал мате­рей” — пре­крас­ная мысль! Мате­рин­ская любовь как бы вопло­щает любовь Бога, и она окру­жает жизнь ребенка неж­но­стью», — гово­рила госу­да­рыня Алек­сандра Феодоровна.

В XIX веке про­то­и­е­рей Димит­рий Соко­лов писал: «По отно­ше­нию к ребенку мать-хри­сти­анка зани­мает место не низ­шее и не рав­ное, как супруга, она зани­мает место выс­шее; однако же это самое пре­вос­ход­ство не осво­бож­дает ее от само­от­вер­же­ния, тре­бу­е­мого назна­че­нием жен­щины… Быть мате­рью — это слу­же­ние, а пер­вое усло­вие вер­ного слу­же­ния есть бес­ко­ры­стие. Истин­ная, вер­ная сво­ему при­зва­нию мать не гово­рит: “Вот мой сын, кото­рого я родила для себя”; она думает: “Вот чело­век, родив­шийся в мир для блага мира”».

В этих рас­суж­де­ниях мы можем уви­деть точ­ный порт­рет госу­да­рыни Алек­сан­дры Фео­до­ровны как матери, созвуч­ный опи­са­нию инока Сера­фима (Куз­не­цова) из книги «Пра­во­слав­ный царь-муче­ник». В этой книге импе­ра­трица пред­став­лена как само­от­вер­жен­ная любя­щая мать, хозяйка сво­его дома, воис­тину гос­пожа — помощ­ница сво­его гос­по­дина. Мы читаем в книге, что «вос­пи­та­нием и обра­зо­ва­нием своих детей импе­ра­трица заве­до­вала лично сама почти по всем пред­ме­там, кроме узко­спе­ци­аль­ных… Она как детей, так и при­слугу дер­жала в пол­ном послу­ша­нии. Царицу все слу­ша­лись, боя­лись чем-либо оскор­бить не столько из- за страха, сколько из-за любви к ней, ибо, несмотря на ее стро­гость, все ее любили и ува­жали. Она была строга и акку­ратна к себе, того же тре­бо­вала и от дру­гих. Вся­кое свое рас­по­ря­же­ние царица давала обду­манно и созна­тельно, твердо помня свои слова. Она не любила тех, кто умел много гово­рить, а дела не делал, часто напо­ми­ная муд­рую пого­ворку люд­скую: “Мол­ча­ние — золото, а слово — серебро”. <…> Госу­да­рыня не любила рос­коши и мотов­ства, в таком духе вос­пи­ты­вала и детей. Такого же взгляда был и государь».

Здесь при­ве­дены выска­зы­ва­ния ино­стран­ного под­дан­ного о свя­той муче­нице госу­да­рыне Алек­сан­дре: «Бла­го­даря тому что царица боль­шую часть сво­его вре­мени посвя­щает сво­ему дому, семей­ная жизнь Рус­ского двора есте­ственно достигла высо­кого поло­же­ния в срав­не­нии с про­чими дво­рами Европы. В осо­бен­но­сти в совре­мен­ные годы в нем меньше бывает при­е­мов, чем при дво­рах где-либо на мате­рике… Даже если бы она была не импе­ра­трица, ее домаш­няя жизнь счи­та­лась бы иде­аль­ной. Ее пре­дан­ность сыну, кото­рый нако­нец родился у нее, — одно из вели­чай­ших собы­тий в совре­мен­ной рус­ской исто­рии. За обра­зо­ва­нием детей импе­ра­трица сле­дит лично сама. Она без­гра­нично любит всех детей, и все дети любят ее. В день рож­де­ния одного из своих детей она ката­ется с ним довольно далеко куда-нибудь, и каж­дый из них с нетер­пе­нием ожи­дает этого собы­тия. Двое стар­ших детей, вели­кие княжны Ольга и Татьяна, уна­сле­до­вали от своей матери любовь к музыке, и обе играют очень хорошо. Царю все­гда их игра достав­ляет удовольствие».

Сама госу­да­рыня-муче­ница Алек­сандра Фео­до­ровна утвер­ждала, что «роди­тели должны быть такими, какими они хотят видеть своих детей не на сло­вах, а на деле. Они должны учить своих детей при­ме­ром своей жизни». Свя­той чете это уда­лось: они вырас­тили пяте­рых детей-муче­ни­ков, и заслуга в этом матери, на кото­рой дер­жа­лись все семей­ные дела, воис­тину огромна и неоценима.

«Вме­сто высо­ко­мер­ной, холод­ной царицы, о кото­рой мне столько гово­рили, я, к вели­чай­шему удив­ле­нию, нашел жен­щину, про­сто пре­дан­ную своим мате­рин­ским обя­зан­но­стям, — вспо­ми­нает учи­тель цар­ских детей Пьер Жильяр. — В это время по неко­то­рым при­зна­кам я мог также отдать себе отчет в том, что сдер­жан­ность ее, на кото­рую столь мно­гие оби­жа­лись и кото­рая вызы­вала про­тив нее столько враж­деб­ных чувств, была ско­рее послед­ствием при­род­ной застен­чи­во­сти и как бы мас­кой ее чувствительности».

И далее он пишет: «Весьма сдер­жан­ная и в то же время очень непо­сред­ствен­ная, прежде всего жена и мать, импе­ра­трица чув­ство­вала себя счаст­ли­вой только среди своих. Обра­зо­ван­ная и обла­дав­шая худо­же­ствен­ным чутьем, она любила чте­ние и искус­ство. Она любила также созер­ца­ние и погру­жа­лась в напря­жен­ную внут­рен­нюю жизнь, из обла­сти кото­рой выхо­дила лишь при появ­ле­нии опас­но­сти. Тогда она со страст­ной горяч­но­стью всту­пала в борьбу. Она была ода­рена самыми пре­крас­ными нрав­ствен­ными каче­ствами и все­гда руко­вод­ство­ва­лась самыми бла­го­род­ными побуждениями».

Сна­чала к цар­ским доче­рям были при­став­лены няня-англи­чанка и три рус­ские няни в каче­стве ее помощ­ниц. С рож­де­нием наслед­ника госу­да­рыня рас­ста­лась с англи­чан­кой и назна­чила няней царе­вича Марию Виш­ня­кову. Импе­ра­трица еже­дневно сама купала наслед­ника и очень много вре­мени уде­ляла вре­мени в дет­ской, так что, по выра­же­нию Анны Тане­е­вой, «при дворе стали гово­рить, что импе­ра­трица — не царица, а только мать». «Конечно, сна­чала не знали и не пони­мали серьез­но­сти поло­же­ния здо­ро­вья наслед­ника. Чело­век все­гда наде­ется на луч­шее буду­щее, — рас­суж­дает Тане­ева. — Их вели­че­ства скры­вали болезнь Алек­сея Нико­ла­е­вича от всех, кроме самых близ­ких род­ствен­ни­ков и дру­зей, закры­вая глаза на воз­рас­та­ю­щую непо­пу­ляр­ность госу­да­рыни. Она бес­ко­нечно стра­дала и была больна, а о ней гово­рили, что она холодна, горда и непри­вет­лива, — такой она оста­лась в гла­зах при­двор­ных и петер­бург­ского света даже тогда, когда узнали о ее горе…»

Сей­час не ред­кость матери, про­сто не нахо­дя­щие вре­мени зани­маться детьми из-за работы, из-за карьеры, из-за домаш­него хозяй­ства. Нынеш­них жен­щин можно только пожа­леть: постав­лен­ные в усло­вия, когда труд мате­рей не ценится ни обще­ством, ни госу­дар­ством, когда отец семей­ства порой не в состо­я­нии про­кор­мить семью, жен­щины вынуж­дены сами рабо­тать, выкра­и­вая для мужа и детей очень мало вре­мени. Девушки, не чув­ствуя уве­рен­но­сти в зав­траш­нем дне, торо­пятся полу­чить обра­зо­ва­ние, спе­ци­аль­ность, чтобы не остаться без куска хлеба, им неко­гда заду­маться о буду­щей семей­ной жизни. Поэтому хоте­лось бы поже­лать всем неве­стам, женам и мате­рям: вспо­ми­найте почаще госу­да­рыню Алек­сан­дру Фео­до­ровну, кото­рая была прежде всего жена и мать, пре­тер­пе­вала из-за этого нелю­бовь, даже нена­висть окру­жа­ю­щих, выно­сила самые неле­пые и жесто­кие обви­не­ния. Ее вели­кий мате­рин­ский подвиг не был оце­нен при жизни. Мы же ста­нем молиться ей, и свя­тая царица обя­за­тельно помо­жет. Ведь глав­ное, чего ждет Гос­подь от роди­те­лей, — заботы о детях, и в первую оче­редь об их душах. О бес­смерт­ных душах людей, кото­рых Он вве­рил до воз­рас­та­ния попе­че­нию отцов и матерей.

Мать-христианка

«Бли­ста­тель­ное ли окно дворца, сле­пое ли око­шечко под­вала — одно устрем­ле­ние мысли ввысь. <…> Ни одной позы, нико­гда о себе. Только обя­зан­но­сти, долг перед мужем-царем, наслед­ни­ком-сыном. Нико­гда перед людьми — все­гда пред Богом», — гово­рил о царице Алек­сан­дре Фео­до­ровне И.В. Степанов.

Вновь откроем днев­ник госу­да­рыни Алек­сан­дры Фео­до­ровны. В нем мы най­дем записи, рас­кры­ва­ю­щие духов­ную суть ее отно­ше­ния к детям, к дому, к веде­нию хозяй­ства. Мы уви­дим хри­сти­ан­ский, а не обыч­ный, увы, в наши дни эго­и­сти­че­ский под­ход к семей­ным цен­но­стям. «Нет ничего силь­нее того чув­ства, кото­рое при­хо­дит к нам, когда мы дер­жим на руках своих детей, — писала импе­ра­трица. — Их бес­по­мощ­ность затра­ги­вает в наших серд­цах бла­го­род­ные струны. Для нас их невин­ность — очи­ща­ю­щая сила. Когда в доме ново­рож­ден­ный, брак как бы рож­да­ется заново. Ребе­нок сбли­жает семей­ную пару так, как нико­гда прежде. В серд­цах ожи­вают мол­чав­шие до этого струны. Перед моло­дыми роди­те­лями встают новые цели, появ­ля­ются новые жела­ния. Жизнь при­об­ре­тает сразу новый и глу­бо­кий смысл.

На их руки воз­ло­жена свя­тая ноша, бес­смерт­ная жизнь, кото­рую им надо сохра­нить, и это все­ляет в роди­те­лей чув­ство ответ­ствен­но­сти, застав­ляет их заду­маться. “Я” больше не центр миро­зда­ния. У них есть новая цель, для кото­рой надо жить, — цель доста­точно вели­кая, чтобы запол­нить всю их жизнь… Конечно, с детьми у нас появ­ля­ется масса забот и хло­пот, и поэтому есть люди, кото­рые смот­рят на появ­ле­ние детей как на несча­стье. Но так смот­рят на детей только холод­ные эгоисты».

Вспом­ним теперь о «домаш­нем очаге», ассо­ци­и­ру­ю­щемся у иных с мещан­ством и «диким домо­строем». В бук­валь­ном смысле — о доме, в кото­ром живет семья. И о «чув­стве дома», про­ти­во­по­став­лен­ном про­то­и­е­реем Бори­сом Ничи­по­ро­вым «пси­хо­ло­ги­че­ской без­дом­но­сти». Как отно­си­лась к этому Алек­сандра Фео­до­ровна? Вот ее слова:

«Глав­ным цен­тром жизни любого чело­века дол­жен быть его дом. Это место, где рас­тут дети — рас­тут физи­че­ски, укреп­ляют свое здо­ро­вье и впи­ты­вают в себя все, что сде­лает их истин­ными и бла­го­род­ными муж­чи­нами и жен­щи­нами. В доме, где рас­тут дети, все их окру­же­ние и все, что про­ис­хо­дит, вли­яет на них, и даже самая малень­кая деталь может ока­зать пре­крас­ное или вред­ное воз­дей­ствие. Даже при­рода вокруг них фор­ми­рует буду­щий харак­тер. Все пре­крас­ное, что видят дет­ские глаза, отпе­ча­ты­ва­ется в их чув­стви­тель­ных серд­цах. Где бы ни вос­пи­ты­вался ребе­нок, на его харак­тере ска­зы­ва­ются впе­чат­ле­ния от места, где он рос. Ком­наты, в кото­рых наши дети будут спать, играть, жить, мы должны сде­лать настолько кра­си­выми, насколько поз­во­ляют сред­ства. Дети любят кар­тины, и если кар­тины в доме чистые и хоро­шие, то чудесно на них вли­яют, делают их утон­чен­нее. Но и сам дом, чистый, со вку­сом убран­ный, с про­стыми укра­ше­ни­ями и с при­ят­ным окру­жа­ю­щим видом, ока­зы­вает бес­цен­ное вли­я­ние на вос­пи­та­ние детей…

Самые проч­ные узы — это узы, кото­рыми сердце чело­века свя­зано с насто­я­щим домом. В насто­я­щем доме даже малень­кий ребе­нок имеет свой голос. А появ­ле­ние мла­денца вли­яет на весь семей­ный уклад. Дом, каким бы он ни был скром­ным, малень­ким, для любого члена семьи дол­жен быть самым доро­гим местом на земле. Он дол­жен быть напол­нен такой любо­вью, таким сча­стьем, что, в каких бы краях чело­век потом ни стран­ство­вал, сколько бы лет ни про­шло, сердце его должно все равно тянуться к род­ному дому. Во всех испы­та­ниях и бедах род­ной дом — убе­жище для души…

Дом — это место тепла и неж­но­сти. Гово­рить о доме надо с любо­вью… В хри­сти­ан­ском доме должна жить любовь. Он дол­жен быть местом молитвы. Именно в молитве мы чер­паем бла­го­дать, нуж­ную нам, чтобы сде­лать наш дом свет­лым, доб­рым, чистым…

Жиз­ненно важно зна­че­ние среды. Мы еще не вполне пони­маем, как много зна­чит атмо­сфера в доме, где рас­тут дети, для ста­нов­ле­ния их харак­тера. Самое пер­вое место для нас, где мы учимся правде, чест­но­сти, любви, — это наш дом — самое род­ное место для нас в мире».

За искренне хри­сти­ан­ское отно­ше­ние к семье госу­да­рыня была воз­на­граж­дена горя­чей любо­вью, пре­дан­но­стью и пре­ду­пре­ди­тель­но­стью детей. Нельзя ска­зать, что она не при­ло­жила к этому ника­ких уси­лий, хотя Алек­сандра Фео­до­ровна не тре­бо­вала от детей любви как непре­мен­ной дани.

«Мать, кото­рую они обо­жали, была в их гла­зах как бы непо­гре­шима; одна Ольга Нико­ла­евна имела ино­гда пополз­но­ве­ния к само­сто­я­тель­но­сти. Они были полны оча­ро­ва­тель­ной пре­ду­пре­ди­тель­но­сти по отно­ше­нию к ней. С общего согла­сия и по соб­ствен­ному почину они устро­или оче­ред­ное дежур­ство при матери. Когда импе­ра­трице нездо­ро­ви­лось, та, кото­рая в этот день испол­няла эту дочер­нюю обя­зан­ность, без­вы­ходно оста­ва­лась при ней» (П. Жильяр).

Пример терпения

Алек­сандра Федо­ровна имела пло­хое здо­ро­вье, будучи с дет­ства под­вер­жена нев­рал­гии лица. К восем­на­дцати годам у нее очень болез­ненно вос­па­лился пояс­нично-крест­цо­вый нерв, пора­зив­ший обе ноги и застав­ляв­ший ее вре­ме­нами про­во­дить недели в инва­лид­ном кресле. Сопро­вож­да­е­мые труд­ными бере­мен­но­стями, забо­ле­ва­ния госу­да­рыни ослож­ня­лись необ­хо­ди­мо­стью выпол­нять офи­ци­аль­ные и обще­ствен­ные обязанности.

Кроме того, диа­гноз «гемо­фи­лия», постав­лен­ный царе­вичу Алек­сею, при­вел его мать к сер­деч­ному забо­ле­ва­нию. Вели­кая княжна Ольга писала, что госу­да­рыня была дей­стви­тельно боль­ной жен­щи­ной: «Ее дыха­ние часто убыст­ря­лось и было заметно болез­нен­ным. Я видела, как у нее синеют губы. Посто­ян­ная тре­вога об Алек­сее совер­шенно раз­ру­шила ее здоровье».

Импе­ра­трица не хотела, чтобы о ее нездо­ро­вье знало обще­ство, и это яви­лось еще одной из при­чин того, что Алек­сандра Фео­до­ровна редко появ­ля­лась в обще­стве. Злые языки назы­вали царицу исте­рич­ной и склон­ной к ипо­хон­дрии жен­щи­ной, и до сих пор мало­све­ду­щие люди склонны ложно судить о послед­ней рус­ской царице.

Муже­ство, при­су­щее госу­да­рыне с юных лет, помо­гало ей достойно пере­но­сить болезни. В письме к стар­шей сестре, Вик­то­рии, она писала: «Ты не думай, что моя­бо­лезнь угне­тает меня саму. Мне все равно, вот только мои доро­гие и род­ные стра­дают из-за меня, да ино­гда не могу выпол­нять свои обя­зан­но­сти. Но если Бог посы­лает мне этот крест, его надо нести. Наша милая Мамочка тоже поте­ряла здо­ро­вье в ран­нем воз­расте. Мне доста­лось столько сча­стья, что я охотно отдала бы за него все удо­воль­ствия; они так мало зна­чат для меня, а моя семей­ная жизнь так иде­альна, что сполна воз­ме­щает все, в чем я не могу при­нять участие…»

Есте­ственно, что дети, посто­янно имев­шие перед гла­зами такой обра­зец тер­пе­ния, муже­ства и сми­ре­ния пред Божией волей, как их мать импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна, смогли в пол­ной мере про­явить те же каче­ства во время суро­вых испытаний.

Нравственный облик императрицы в воспоминаниях современников

Близ­кая подруга Алек­сан­дры Фео­до­ровны Юлия Ден, кото­рую госу­да­рыня лас­ково назы­вала Лили, сви­де­тель­ствует, что импе­ра­трица все­гда пода­вала детям при­мер насто­я­щей искрен­ней дружбы: «Рус­ские ари­сто­краты никак не могли взять в толк, с чего это их импе­ра­трице взду­ма­лось вязать шарфы и шер­стя­ные платки и дарить им эти вяза­ные изде­лия или же отрезы на костюмы. У них было совер­шенно иное пред­став­ле­ние о том, каким дол­жен быть цар­ский пода­рок. Им было невдо­мек, с какой любо­вью вязала госу­да­рыня этот зло­счаст­ный шарф или пла­ток. Однако ее вели­че­ство, про­ник­ну­тая вик­то­ри­ан­скими пред­став­ле­ни­ями о дружбе, не могла и не хотела понять, что ста­ра­ния ее напрасны…

Ее прак­тич­ность, дело­вая сметка были не по нраву свите. Над этими каче­ствами зло­пы­ха­тели сме­я­лись и осуж­дали госу­да­рыню за то, что она удо­ста­и­вала своей друж­бой лиц, кото­рые, по их мне­нию, недо­стойны вни­ма­ния Импе­ра­трицы все­рос­сий­ской… Но госу­да­рыня была непре­клонна и никому не поз­во­ляла дик­то­вать ей вкусы…

“Меня не забо­тит, богат тот чело­век или же беден. Друг для меня, кем бы он ни был, все­гда оста­ется другом”.

Дей­стви­тельно, этого у ее вели­че­ства не отнять, она была поис­тине вер­ным другом».

Лили вспо­ми­нает и о необык­но­вен­ной про­стоте Алек­сан­дры Фео­до­ровны: «Госу­да­рыня под­ни­ма­лась рано и при­ни­мала ванну без посто­рон­ней помощи. При­че­сы­ва­лась и оде­ва­лась ее вели­че­ство чрез­вы­чайно скромно, в чем про­яв­ля­лось вли­я­ние вик­то­ри­ан­ской эпохи».

Во мно­гих вос­по­ми­на­ниях мы можем про­чи­тать, что супруга Нико­лая II дер­жала себя как насто­я­щая импе­ра­трица, каза­лась недо­ступ­ной и гор­дой. Перед ней робели. Но те, кто знал Алек­сан­дру Фео­до­ровну ближе, утвер­ждали, что именно гор­дость, это гре­хов­ное свой­ство чело­ве­че­ской натуры, была чужда госу­да­рыне, хотя она пре­красно осо­зна­вала свое необы­чай­ное, ответ­ствен­ное поло­же­ние в рус­ском обще­стве. Оста­ва­ясь истин­ной цари­цей, Алек­сандра Фео­до­ровна в воен­ное время рабо­тала в гос­пи­тале в каче­стве про­стой хирур­ги­че­ской сестры, да еще при­влекла к этому доче­рей- царе­вен — слу­чай в исто­рии уни­каль­ный. Неда­ром о лаза­рете, тече­ние жизни кото­рого, словно лас­ко­вым солн­цем, осве­ща­лось забо­тами о ране­ных госу­да­рыни и ее детей, сохра­ни­лось немало воспоминаний.

Татьяна Мель­ник: «Ее вели­че­ство, если ее здо­ро­вье поз­во­ляло ей это, при­ез­жала также еже­дневно в двор­цо­вый или соб­ствен­ный ее вели­че­ства лаза­рет, где рабо­тали вели­кие княжны. Изредка ее вели­че­ство зани­ма­лась­пе­ре­вяз­ками, но чаще про­сто обхо­дила палаты и сидела с рабо­той у изго­ло­вья наи­бо­лее тяже­лых боль­ных. Были слу­чаи, когда боль­ные заяв­ляли, что не могут без ее вели­че­ства или что только ее при­сут­ствие успо­ка­и­вает их боли, и она при­ез­жала, в каком бы это ни было лаза­рете, и сидела, и сидела часа два, три только для того, чтобы доста­вить хоть немного спо­кой­ствия несчастным».

И.В. Сте­па­нов: «Импе­ра­трица неслышно сту­пала, почти сколь­зила по кори­дору. Как-то неожи­данно появ­ля­лась она в две­рях. Походка быст­рая, слегка пле­чом впе­ред. Голову она дер­жала немного назад с неболь­шим накло­ном вправо… В походке и в манере дер­жаться не было ника­кой вели­ча­во­сти. Несмотря на высо­кий рост и строй­ную фигуру, она не была что при­нято назы­вать “пред­ста­ви­тель­ной” — слиш­ком сво­бодны были ее дви­же­ния. По лаза­рету она ходила одна, а не “сле­до­вала в сопро­вож­де­нии”. Заметно было, что она не при­выкла дер­жать себя на людях. Не было у нее столь свой­ствен­ной высо­чай­шим осо­бам заучен­ной “чару­ю­щей улыбки”. Она улы­ба­лась с напря­же­нием. Зато как радостно было вдруг вызвать чем-нибудь насто­я­щую улыбку…

В пере­вя­зоч­ной рабо­тала как рядо­вая помощ­ница. В этой обста­новке княжна Гед­ройц была стар­шей. В общей тишине слы­ша­лись лишь отры­ви­стые тре­бо­ва­ния: “нож­ницы”, “марлю”, “лан­цет” и так далее — с еле слыш­ным при­бав­ле­нием: “Ваше вели­че­ство”. Импе­ра­трица любила работу. Гед­ройц уве­ряла, что у нее боль­шие спо­соб­но­сти к хирур­гии. По соб­ствен­ному опыту знаю, что ее пере­вязки дер­жа­лись дольше и крепче других.

Зная по рас­ска­зам, что импе­ра­трица очень набожна, я тщетно искал в ней при­знаки хан­же­ства. Еже­дневно по дороге в лаза­рет она заез­жала в цер­ковь Зна­ме­ния покло­ниться чудо­твор­ной иконе. Ни разу в раз­го­воре она не кос­ну­лась религии.

По вос­кре­се­ньям в ее отсут­ствие при­хо­дил ино­гда при­ход­ский свя­щен­ник, кро­пил свя­той водой и испо­ве­до­вал желающих».

Стало быть, Алек­сандра Фео­до­ровна умела не только муже­ственно пре­тер­пе­вать труд­но­сти, но и уте­шать при этом дру­гих, не пере­ста­вая быть в то же время опо­рой для мужа и детей. Дите­рихс так рас­ска­зы­вает о тяже­лых, тра­ги­че­ских днях после отре­че­ния госу­даря от пре­стола: «Напря­же­ние послед­них дней, вызван­ное неве­де­нием о судьбе мужа, в связи с бес­по­кой­ством за состо­я­ние здо­ро­вья детей, и осо­бенно сына, и вол­не­ния за пере­жи­ва­е­мые Рос­сией собы­тия в конце кон­цов совер­шено подо­рвали силы импе­ра­трицы, и после воз­вра­ще­ния в Алек­сан­дров­ский дво­рец она слегла и почти не вста­вала с постели. Внут­рен­нее потря­се­ние, уси­лив­ше­еся стрем­ле­нием скрыть от детей и окру­жа­ю­щих силу своих душев­ных муче­ний, отра­зи­лось на болез­нен­но­сти сердца, и после несколь­ких силь­ных при­пад­ков работа сердца при­няла харак­тер опре­де­лен­ного порока, не допус­кав­шего самых незна­чи­тель­ных повы­шен­ных дви­же­ний и физи­че­ских уси­лий. Она была в состо­я­нии само­сто­я­тельно пере­хо­дить только из ком­наты боль­ных доче­рей в ком­нату наслед­ника и до начала апреля не спус­ка­лась даже в сто­ло­вую. Все свое время госу­да­рыня про­во­дила среди люби­мых детей и была счаст­лива, что могла отдаться теперь все­цело забо­там о муже, семье и детях и отдох­нуть душой от тех тяже­лых дней, когда поте­ряла связь с госу­да­рем и когда она так тре­во­жи­лась за его участь.

Позже, когда погода стала теп­лее и силы ее несколько окрепли, при помощи мужа или своих при­бли­жен­ных дам она выхо­дила в уста­нов­лен­ные днев­ные часы в парк, и в то время, когда дру­гие члены семьи зани­ма­лись раз­лич­ными физи­че­скими рабо­тами или ого­род­ными посад­ками, она уса­жи­ва­лась где-нибудь под дере­вом на под­сти­ла­ю­щемся ей ков­рике и зани­ма­лась каким-либо руко­де­лием, вела беседы с окру­жав­шими ее офи­це­рами и сол­да­тами охраны. Руко­дель­ни­чала госу­да­рыня посто­янно и рабо­тала пора­зи­тельно искусно, быстро и арти­сти­че­ски. Обре­чен­ная своим болез­нен­ным состо­я­нием на непо­движ­ную жизнь, она почти нико­гда не выпус­кала какого-то руко­де­лия из рук. Пока семья содер­жа­лась в Цар­ском Селе, импе­ра­трица про­дол­жала рабо­тать раз­лич­ные теп­лые вещи для боль­ных и ране­ных и посы­лала их в мест­ные лаза­реты и гос­пи­тали. Позд­нее, в Тоболь­ске, она рабо­тала раз­лич­ные вещи для сво­его домаш­него оби­хода, и в вещах, остав­шихся от Ека­те­рин­бурга и ото­бран­ных у раз­лич­ных охран­ни­ков, ока­за­лось боль­шое коли­че­ство соб­ствен­но­руч­ных руко­де­лий импе­ра­трицы самого раз­но­об­раз­ного харак­тера. Видимо, она хорошо вла­дела и каран­да­шом, так как в остав­шихся вещи­цах нашлось несколько ее незна­чи­тель­ных каран­даш­ных наброс­ков, из коих кари­ка­тура на вели­кую княжну Ольгу Нико­ла­евну в костюме сестры мило­сер­дия явля­лась вполне худо­же­ствен­ной и мет­кой по харак­тер­ным чер­там сходства».

Из книги Н. А. Соко­лова: «Она много отда­вала своей души чужому горю, когда узна­вала о нем. Письма ее к гра­фине Ана­ста­сии Васи­льевне Генд­ри­ко­вой ярко рисуют ее духов­ный облик…

5 апреля 1912 года

“Милая крошка Настенька, мое сердце пере­пол­нено состра­да­нием, любо­вью ко всем вам. Не могу не напи­сать вам хотя несколько строк. Не смею бес­по­ко­ить вашу бед­ную мама; мои молитвы и мысли с нею. Ужасно поду­мать о всем вами пере­жи­ва­е­мом. Я так чув­ствую ваше горе, испы­тав ужас потери воз­люб­лен­ного отца. И такой вне­зап­ный удар, как у вас.

Но я все­гда думаю, что свет­лые пас­халь­ные молитвы при­но­сят много уте­ше­ния душе, даруя нам уве­рен­ность в том, что насто­я­щая наша жизнь — там, где ожи­дают нас доро­гие наши.

Не могу себе пред­ста­вить, как устро­ится теперь ваша жизнь без отца, совет­ника и руко­во­ди­теля, но Все­мо­гу­щий Бог вас не оста­вит. Он даст силы и муже­ство достойно про­дол­жать вашу жизнь, пол­ную само­от­ре­че­ния, и бла­го­сло­вит вас пол­но­стью за всю вашу любовь”…

22 октября 1916 года

“Мне жаль, что Ваше настро­е­ние опять пони­зи­лось, но такие моменты неиз­бежны. Если бы мы могли все­гда сохра­нять душев­ное рав­но­ве­сие (как нам бы сле­до­вало), то мы достигли бы совер­шен­ства. Это наитруд­ней­шая задача. А когда физи­че­ское состо­я­ние неважно, то настро­е­ние падает еще, и тогда бла­го­дать Божия на время поки­дает нас.

Но не тре­вожь­тесь — с помо­щью молитвы Вы снова под­ни­ме­тесь. Было бы слиш­ком легко жить, если бы бла­го­дать все­гда сопут­ство­вала нам, — при­хо­дится ее доби­ваться, выра­ба­ты­вать соб­ствен­ный харак­тер. Минуты гнева должны подав­ляться. Надо много тру­диться для дости­же­ния совершенства.

Бодр­ствуйте и моли­тесь, как нам ука­зано. Зло все­гда стре­мится завла­деть нами и бес­по­ко­ить нас в минуты упадка духа. Жизнь — веч­ная борьба, но Бог Все­мо­гу­щий поможет”».

Глава 4. Братья и сестры

Есть одна пре­крас­ная фото­гра­фия, сня­тая в период, когда госу­дарь Нико­лай уже не был импе­ра­то­ром. Выздо­рав­ли­ва­ю­щая вели­кая княжна Мария в кресле, возле нее — Татьяна и Ана­ста­сия, взгляды кото­рых обра­щены друг к другу. Какая любовь, какая неж­ность пере­да­ется нам через эту фото­гра­фию! Кажется, идил­лия царила в кругу свя­той цар­ской семьи, где вера в Бога опре­де­ляла отно­ше­ния между роди­те­лями и детьми, между сест­рами и бра­том, где любовь ста­ви­лась пре­выше всего зем­ного. И это было так, хотя, конечно же, и в этой семье время от вре­мени воз­ни­кали про­блемы, при­су­щие мно­гим семьям. Идил­лию видел и Пьер Жильяр: «Вели­кие княжны были пре­лестны своей све­же­стью и здо­ро­вьем. Трудно было найти четы­рех сестер, столь раз­лич­ных по харак­те­рам и в то же время столь тесно спло­чен­ных друж­бой. Послед­няя не мешала их лич­ной само­сто­я­тель­но­сти и, несмотря на раз­ли­чие тем­пе­ра­мен­тов, объ­еди­няла их живой свя­зью. Из началь­ных букв своих имен они соста­вили общее имя — Отма. Под этой общей под­пи­сью они ино­гда делали подарки или посы­лали письма, напи­сан­ные одной из них от имени всех четырех».

Но и цар­ские дети ссо­ри­лись, как и все дети. Иначе бы импе­ра­трица не писала стар­шей дочери: «Не ссорь­тесь друг с дру­гом, это, в самом деле, про­сто без­об­разно. Все­гда будьте любя­щими и добрыми».

Нет сомне­ния, что ее дочери и сын были и доб­рыми, и любя­щими, но мало ли пово­дов най­дут дети для раз­жи­га­ния малень­ких обид? Если вни­ма­тельно про­чи­тать пере­писку импе­ра­трицы с вели­кими княж­нами, можно дога­даться и о рев­но­сти Марии по отно­ше­нию к стар­шим сест­рам, и о дет­ском сопер­ни­че­стве между Оль­гой и Татья­ной. Вели­кая княжна Ольга в дет­стве обла­дала неров­ным, вспыль­чи­вым харак­те­ром. «И не ворчи все время на Татьяну, — настав­ляет мать. — Будь доб­рой к Татьяне. Если ты будешь сер­диться, то все ухудшишь».

Мате­рин­ские слова, а больше всего роди­тель­ская любовь при­но­сили бла­го­дат­ный плод: в юно­сти стар­шие княжны, по мно­гим сви­де­тель­ствам, были свя­заны креп­кой друж­бой, состав­ляли так назы­ва­е­мую стар­шую пару в отли­чие от «пары млад­шей» — Марии и Анастасии.

Малень­кие дети спо­собны испы­ты­вать очень слож­ные чув­ства, в том числе и рев­ность. Когда в семье рож­да­ется еще один ребе­нок, стар­ший может посчи­тать себя неспра­вед­ливо отверг­ну­тым, решить, что его вообще раз­лю­били. Он будет стра­дать, пове­де­ние его нач­нет пор­титься, а роди­тели, ско­рее всего, его не пой­мут. Сей­час врачи отме­чают, что почему-то взрос­лые не склонны заме­чать рев­ность в своих «стар­шень­ких». Может быть, потому что она не бес­поч­венна? А всего-то нужно: не тре­бо­вать от стар­шего ребенка «взрос­лого» мыш­ле­ния, не зани­маться «урав­ни­лов­кой», то есть не делить между детьми «поровну» роди­тель­скую любовь заодно с одеж­дой и подар­ками, а про­сто всем серд­цем любить и стар­ших, и млад­ших, почаще гово­рить им о своей любви, насы­щать их забо­той, уде­ляя каж­дому доста­точ­ное вни­ма­ние, не срав­ни­вать детей друг с дру­гом ни в мыс­лях, ни насло­вах и при­ни­мать каж­дого ребенка таким, какой он есть. Так было и в цар­ской семье.

На Руси стар­шие бра­тья и сестры искренне почи­та­лись млад­шими, и, если роди­тели уми­рали, стар­ший брат засту­пал место отца, стар­шая сестра — матери. На пер­вый взгляд доля самого млад­шего неза­видна: не только роди­те­лей — всех при­хо­дится слу­шаться. Но ведь млад­ший ребе­нок чув­ствует себя более защи­щен­ным. Рядом больше людей, кото­рые помо­гают ему, забо­тятся о нем, кото­рым можно дове­риться. Нередко слу­ча­ется, что дети, осо­бенно в под­рост­ко­вом воз­расте, не могут открыть роди­те­лям какие-то свои тайны, но охотно делятся ими со стар­шими бра­тьями и сестрами.

Все выше­ска­зан­ное можно отне­сти к царе­вичу Алек­сею, млад­шему ребенку в семье Нико­лая II. Все­об­щий люби­мец, он все­гда был почти­те­лен к сест­рам, посто­янно бало­вав­шим его. Татьяна Мель­ник-Бот­кина вспо­ми­нает такой эпи­зод: «Ино­гда в этих объ­ез­дах (лаза­ре­тов. — М. К.) при­ни­мал уча­стие и Алек­сей Нико­ла­е­вич, очень любя­щий всту­пать в раз­го­воры с ране­ными. Одна­жды стар­шая сестра одного из лаза­ре­тов попро­сила офи­це­ров, чтобы они как можно больше рас­ска­зали Алек­сею Нико­ла­е­вичу из жизни на фронте. И дей­стви­тельно, он был так заин­те­ре­со­ван, что, когда вели­кие княжны, быв­шие в сосед­них пала­тах, при­шли звать его домой, он ска­зал: “Ну вот, когда мне инте­ресно, вы все­гда уез­жа­ете раньше, а когда скучно, так сидите, сидите без конца”.

Но, конечно, все-таки поехал тот­час же».

Как в любой мно­го­дет­ной семье, стар­шие дети брали на себя часть роди­тель­ских функ­ций. Царь и царица смот­рели на стар­ших кня­жон как на помощ­ниц в вос­пи­та­нии млад­ших. Об этом сви­де­тель­ствуют, напри­мер, выдержки из писем госу­да­рыни Алек­сан­дры к дочери Ольге: «Прежде всего помни, что ты должна быть все­гда хоро­шим при­ме­ром млад­шим… Они малень­кие, не так хорошо все пони­мают и все­гда будут под­ра­жать боль­шим. Поэтому ты должна обду­мы­вать все, что гово­ришь и дела­ешь», «Будь хоро­шей девоч­кой, моя Ольга, и помо­гай четы­рем млад­шим быть тоже хорошими».

Когда под­росла вели­кая княжна Татьяна, мать побуж­дала и ее стать образ­цом для млад­ших детей. Впо­след­ствии пер­вен­ство само собой пере­шло к Татьяне, так как вто­рая дочь госу­даря обла­дала боль­шей силой харак­тера, была сдер­жан­нее и прак­тич­нее Ольги. Это совер­шенно не мешало искрен­ней горя­чей при­вя­зан­но­сти стар­ших кня­жон друг к другу.

Среди запи­сей госу­да­рыни Алек­сан­дры Фео­до­ровны сохра­ни­лись и рас­суж­де­ния об отно­ше­ниях между бра­тьями и сест­рами. «Между бра­тьями и сест­рами должна быть креп­кая и неж­ная дружба, — писала она. — В наших серд­цах и нашей жизни мы должны беречь и рас­тить все кра­си­вое, истин­ное, свя­тое. Дру­же­ские связи в нашем соб­ствен­ном доме, чтобы они были глу­бо­кими, искрен­ними и сер­деч­ными, должны фор­ми­ро­вать роди­тели, помо­гая сбли­зиться душам. Нет в мире дружбы чище, богаче и пло­до­твор­нее, чем в семье, если только направ­лять раз­ви­тие этой дружбы.

Каж­дая пре­дан­ная сестра может ока­зать такое силь­ное вли­я­ние на сво­его брата, кото­рое будет вести его, как перст Гос­пода, по вер­ной жиз­нен­ной дороге. В своем соб­ствен­ном доме, на соб­ствен­ном при­мере пока­жите им всю воз­вы­шен­ную кра­соту истин­ной бла­го­род­ной женственности.

Пусть каж­дая жен­щина с помо­щью Божией стре­мится к совер­шен­ству. Когда у вашего брата появятся иску­ше­ния, тогда перед его гла­зами воз­ник­нут виде­ния такой любви и чистоты, что он с отвра­ще­нием отвер­нется от иску­си­тель­ницы. Жен­щина для него — объ­ект или ува­же­ния, или пре­зре­ния, и зави­сит это от того, что он видит в душе своей сестры. Поэтому сестре надо ста­раться заво­е­вы­вать любовь и ува­же­ние брата. Она не смо­жет при­чи­нить боль­шего вреда, если нару­шит его мысль, что все жен­щины бес­сер­дечны и лег­ко­мыс­ленны, жаж­дут только удо­воль­ствий и желают, чтобы ими вос­хи­ща­лись. А бра­тьям, в свою оче­редь, сле­дует охра­нять сестер…

Брат дол­жен защи­щать свою сестру от любого зла и неже­ла­тель­ного вли­я­ния. Он дол­жен ради нее вести себя без­упречно, быть вели­ко­душ­ным, прав­ди­вым, бес­ко­рыст­ным, любить Бога. Каж­дый, у кого есть сестра, дол­жен ее леле­ять и любить. Власть, кото­рой она обла­дает, это власть истин­ной жен­ствен­но­сти, кото­рая поко­ряет чисто­той своей души, и сила ее — в мягкости.

Сердце моло­дого чело­века должно лико­вать, если у него есть пре­крас­ная бла­го­род­ная сестра, дове­ря­ю­щая ему и счи­та­ю­щая его своим защит­ни­ком, совет­чи­ком и дру­гом. А сестре сле­дует радо­ваться, если ее брат пре­вра­тился в силь­ного муж­чину, спо­соб­ного защи­тить ее от жиз­нен­ных бурь. Между бра­том и сест­рой должна быть глу­бо­кая, креп­кая и близ­кая дружба, и они должны дове­рять друг другу.

Пусть между ними лягут моря и кон­ти­ненты, их любовь навсе­гда оста­нется пре­дан­ной, силь­ной и вер­ной. Жизнь слиш­ком коротка, чтобы тра­тить ее на борьбу и ссоры, осо­бенно в свя­щен­ном кругу семьи».

Глава 5. Молитва – основа малой церкви

О религиозном воспитании

«Рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние — самый бога­тый дар, кото­рый роди­тели могут оста­вить сво­ему ребенку; наслед­ство нико­гда не заме­нит это ника­ким богат­ством», — так опре­де­ляла зна­че­ние вос­пи­та­ния детей в вере импе­ра­трица Алек­сандра Феодоровна,

Сего­дня рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние кажется арха­ич­ным пере­жит­ком не только в нашей стране, пре­тер­пев­шей наступ­ле­ние воин­ству­ю­щего без­бо­жия, но и во всем мире. Меж тем нельзя найти при­мер, когда бы оно при­несло какой-либо вред или сде­лало чело­века ущерб­ным (если, конечно, не рас­смат­ри­вать при­меры откро­вен­ного фана­тизма и про­яв­ле­ний сек­тант­ского созна­ния). Бла­гих же пло­дов от ребенка, душу кото­рого с ран­него дет­ства насы­тят верой, можно ожи­дать гораздо с боль­шими осно­ва­ни­ями, чем от ребенка с вос­пи­та­нием без­ду­хов­ным. Духов­ный стер­жень — основа нрав­ственно здо­ро­вой лич­но­сти. Мы ведем речь о свя­той пра­во­слав­ной семье. Конечно же, мы не дерз­нем при­чис­лить себя не только к свя­тым, но и вообще к при­мер­ным хри­сти­а­нам, но это не зна­чит, что мы не можем брать со свя­того семей­ства пример.

Свя­ти­тель Фео­фан Затвор­ник писал: «Не сты­дясь и не боясь мира, поста­рай­тесь дать детям истин­ное хри­сти­ан­ское вос­пи­та­ние, сооб­щая им одни хри­сти­ан­ские во всем поня­тия, при­учая к хри­сти­ан­ским пра­ви­лам жизни и воз­гре­вая любовь к Церкви Божией и всем поряд­кам цер­ков­ным… Ныне мно­гому учат, не сооб­ра­жа­ясь с хри­сти­ан­скими обе­тами в кре­ще­нии и не имея в виду ответ­ствен­но­сти пред Богом. Время такое муд­ре­ное настало… В заве­де­ниях дети ста­но­вятся не те уже… При всем том нельзя думать, чтобы все вну­ша­е­мое им [в семье] про­па­дало или про­пало. Все оста­ется и в свое время при­не­сет плод. Вы сво­его не остав­ляйте, чем можете, дей­ствуйте, чтоб они не совсем сби­лись с дороги, а успех — все от Гос­пода! Моли­тесь… Помо­гайте нуж­да­ю­щимся больше, их молитве пове­ряя детей. Эта молитва сильна…»

Весьма жестко выра­зился свя­ти­тель Лука Войно-Ясе­нец­кий: «Роди­тели, кото­рые пре­не­бре­гают вос­пи­ты­вать детей по-хри­сти­ан­ски, без­за­кон­нее дето­убийц, ибо дето­убийцы тело от души раз­лу­чили, а они душу и тело ввер­гают в геенну огненную».

Как будто для совре­мен­ных мате­рей пишет госу­да­рыня Алек­сандра Фео­до­ровна: «Неко­то­рые матери очень пре­данно любят своих детей, но думают только глав­ным обра­зом о зем­ных вещах. Они нежно скло­ня­ются над сво­ими детьми, когда те болеют. Они много рабо­тают и во всем отка­зы­вают себе, чтобы при­лично одеть своих детей. Они очень рано начи­нают их учить поне­многу и посто­янно раз­ви­вают их умствен­ные спо­соб­но­сти, чтобы они со вре­ме­нем заняли достой­ное место в обще­стве. Но духов­ному раз­ви­тию детей они не уде­ляют такого вни­ма­ния. Они не учат их Божией воле. Есть дома, в кото­рых дети вырас­тают, нико­гда не услы­шав молитвы от своих отцов и мате­рей и не полу­чив ника­кого обу­че­ния духовного.

С дру­гой сто­роны, есть дома, где посто­янно ярко горит лам­пада, где посто­янно гово­рят слова любви ко Хри­сту, где детей с ран­них лет учат тому, что Бог их любит, где они учатся молиться, едва начав лепе­тать. И спу­стя дол­гие годы память об этих свя­щен­ных мгно­ве­ниях будет жить, осве­щая тем­ноту лучом света, вдох­нов­ляя в период разо­ча­ро­ва­ния, откры­вая сек­рет победы в труд­ной битве, и ангел Божий помо­жет пре­одо­леть жесто­кие иску­ше­ния и не впасть в грех».

Обра­тим вни­ма­ние: «…детей с ран­них лет учат тому, что Бог их любит». Именно любит, а не «гро­зит», не «нака­зы­вает». Для вос­пи­та­ния рели­ги­оз­ного чув­ства малень­кого ребенка необ­хо­димо, чтобы Бог, Кото­рого откры­вают ему роди­тели, не пугал его, чтобы Он вос­при­ни­мался малы­шом как любя­щий Отец, Заступ­ник и Уте­ши­тель. И это вовсе не явля­ется, как неко­то­рые склонны думать, «данью про­те­стан­тизму». Все рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния истинно пра­во­слав­ной цар­ской семьи были про­ник­нуты свет­лыми, жиз­не­утвер­жда­ю­щими чув­ствами — надеж­дой в вере и бес­ко­неч­ной любо­вью. Осо­бый рели­ги­оз­ный настрой дети вос­при­ни­мали от матери. Юлия Ден вспо­ми­нает о госу­да­рыне: «Ее любовь к Богу и вера в Его мило­сер­дие были для ее вели­че­ства важ­нее любви к детям и мужу. Она нахо­дила наи­выс­шее уте­ше­ние в рели­гии еще в ту пору, когда ее окру­жали вели­ко­ле­пие и блеск цар­ской вла­сти. И в горь­кие годы зато­че­ния, на пути к Гол­гофе, импе­ра­трица чер­пала силы в своем рели­ги­оз­ном чув­стве. Если она дей­стви­тельно встре­тила свою кон­чину в том страш­ном Ека­те­рин­бург­ском под­вале, то я уве­рена: именно горя­чая вера под­дер­жала госу­да­рыню в ее смерт­ный час».

Очень непро­стое и, в общем-то, непред­ска­зу­е­мое это дело — хри­сти­ан­ское вос­пи­та­ние ребенка, под­хо­дить к нему нужно мягко, даже дели­катно. Импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна это пони­мала: «Нужно в чело­веке видеть луч­шее, что в нем есть, и уметь нахо­дить кра­соту и добро в жизни каж­дого, если мы хотим вдох­нов­лять людей на раз­ви­тие луч­ших их качеств. Богу не нужна помощь, чтобы рас­кры­вать Его бутоны и давать цве­сти Его розам. Бутоны должны рас­кры­ваться и розы цве­сти есте­ствен­ным путем — путем, кото­рый опре­де­лил Гос­подь. Застав­лять их цве­сти раньше вре­мени зна­чило бы погу­бить их. Мы должны быть мак­си­мально осто­рож­ными, пыта­ясь вли­ять на духов­ную жизнь дру­гих людей, осо­бенно детей. Наси­лие может при­не­сти непо­пра­ви­мый вред. Луч­шее, что мы можем сде­лать, чтобы раз­вить духов­ную жизнь дру­гих, — это дать им атмо­сферу любви и чистоты».

Жизнь в храме Божием

Иссле­до­ва­тели пере­писки импе­ра­тора и импе­ра­трицы еди­но­душно отме­чают, что наи­бо­лее убе­ди­тель­ные сви­де­тель­ства о бла­го­че­стии Алек­сан­дры Фео­до­ровны содер­жатся в ее пись­мах мужу и детям. В этих пись­мах посто­янны упо­ми­на­ния о цер­ков­ных таин­ствах, о свя­тых, молит­вах, об упо­ва­нии на Бога. Кроме того, днев­ники свя­той царицы содер­жат частые цитаты на рус­ском языке из свя­то­оте­че­ских источ­ни­ков. А теперь пред­ста­вим, какова должна быть духов­ная высота и муд­рость матери, какой бла­гой при­мер могла подать она детям, если в ее запис­ках, не пред­на­зна­чен­ных для чужих глаз, нахо­дим мы такие соб­ствен­ные ее выстра­дан­ные раз­мыш­ле­ния уди­ви­тель­ной бого­слов­ской глубины:

«Сми­ре­ние — не в том, чтобы рас­ска­зать о своих недо­стат­ках, а в том, чтобы выне­сти, как о них гово­рят дру­гие; в том, чтобы слу­шать их тер­пе­ливо и даже с бла­го­дар­но­стью; в исправ­ле­нии недо­стат­ков, о кото­рых нам гово­рят; в том, чтобы не испы­ты­вать непри­язни к тем, кто нам о них говорит».

«Не падайте духом, а спо­койно дове­ряй­тесь воле Божией и, что бы вам ни выпало, пере­но­сите все во славу Гос­пода, так как после зимы сле­дует лето, после ночи — день, а после бури — тишина».

«Нужно искать свое спа­се­ние в том поло­же­нии, в какое поме­стило нас Про­ви­де­ние, а не стро­ить воз­душ­ные замки, вооб­ра­жая, как доб­ро­де­тельны мы были бы в каком- то дру­гом поло­же­нии. И потом, нам надо по-насто­я­щему верить в Бога даже в малом. Боль­шин­ство людей про­во­дят жизнь, охая и сокру­ша­ясь по поводу своих при­вы­чек, рас­суж­дая о том, что их надо изме­нить, состав­ляя пра­вила своей жизни в буду­щем, кото­рого они ждут, но кото­рого, быть может, будут лишены, и таким обра­зом теряют время, кото­рое сле­до­вало бы тра­тить на доб­рые дела на пути к сво­ему спа­се­нию. Нет вре­мени луч­шего для того, кото­рое Гос­подь в Своей мило­сти дает нам сей­час, а что при­не­сет нам зав­траш­ний день, мы не знаем. Спа­се­ние дости­га­ется не одним нашим меч­та­нием, а усерд­ным при­ле­жа­нием. Посто­ян­ное трез­ве­ние угодно Богу».

«Каж­дый день — это жизнь в мини­а­тюре. Если бы мы, про­жи­вая свой день, пом­нили, что все известно Богу, что мы делаем или гово­рим, и даже то, что нам не уда­ется сде­лать или ска­зать, то мы более тща­тельно обду­мы­вали бы свои дела и поступки. Иисус ска­зал, что мы должны будем дать ответ за каж­дое празд­ное слово, кото­рое мы ска­зали когда-либо. Кто-то ска­зал, что сек­рет счаст­ли­вой ста­ро­сти — в хорошо про­ве­ден­ном вче­раш­нем дне».

«Тер­пе­ние, дове­рие, радость чело­века — это плоды Свя­того Духа в нем».

«Если дру­гие нас под­во­дят — для нас это еще один урок тер­пе­ния и кро­то­сти. Если у нас труд­ное поло­же­ние, непод­хо­дя­щие усло­вия — это для того, чтобы мы могли совер­шен­ство­ваться в трез­ве­нии и учи­лись быть доволь­ными, нахо­дясь в любом обсто­я­нии. Все­гда Гос­подь наш дает нам новые уроки, застав­ляя нас при­бли­зиться к пре­крас­ному образцу, кото­рый Он для нас создал, готовя нас к луч­шему служению».

«Мы должны оста­ваться на своем месте, выпол­нять свой долг, нести свою ношу, выпол­нять Божию волю. Это тропа к душев­ному покою».

«Кто пере­стает помо­гать дру­гим, ста­но­вится обу­зой и для себя».

Подоб­ных рас­суж­де­ний в днев­нике госу­да­рыни — мно­же­ство. Что же помо­гало ей, быв­шей люте­ранке, став­шей убеж­ден­ной пра­во­слав­ной хри­сти­ан­кой, содер­жать душу в такой нрав­ствен­ной чистоте, посто­янно оста­ваться на духов­ной высоте?

Любовь к Церкви, к ее таин­ствам и обря­дам, бла­го­че­стие и молит­вен­ность были харак­терны для госу­да­рей рода Рома­но­вых. Но осо­бенно любила цер­ков­ные бого­слу­же­ния семья послед­него импе­ра­тора, чер­пав­шая в них вели­кие духов­ные силы. Об этом гово­рит, напри­мер, письмо Алек­сан­дры Фео­до­ровны от 24 сен­тября 1914 года: «Я каж­дый день хотела посе­щать цер­ковь, а была там только один раз. Как жаль, ведь это такое уте­ше­ние, когда на сердце печаль. Мы все­гда ста­вим свечи перед тем, как идти в гос­пи­таль, и я с любо­вью молюсь Богу и Пре­свя­той Бого­ро­дице, чтобы они бла­го­сло­вили нашу работу и наши руки при­несли исце­ле­ние больным».

С.Я. Офро­си­мова вспо­ми­нала: «Почти каж­дую суб­боту и вос­кре­се­нье я ходила в цер­ковь Сво­бод­ного полка. Это была вре­мен­ная цер­ковь, устро­ен­ная в неболь­шом зале, пока стро­ился Фео­до­ров­ский собор. Сюда при­хо­дили молиться только цар­ская семья и неко­то­рые при­бли­жен­ные лица, осталь­ное место зани­мали сол­даты Свод­ного, Стрел­ко­вого и Кон­вой­ного Его Вели­че­ства пол­ков. Перед ико­но­ста­сом нахо­ди­лось неболь­шое воз­вы­ше­ние, на нем во время службы сто­яла вся цар­ская семья. Вдоль стен висели ста­рин­ные иконы древ­не­рус­ского письма. Из тем­ных и золо­тых окла­дов вели­чаво выри­со­вы­ва­лись лики свя­тых. Цер­ковка почти все­гда нахо­ди­лась в полу­мраке, лишь у ико­но­стаса ярко горели свечи, оза­ряя цар­скую семью. Вся цер­ковь имела стро­гий, но при­вет­ли­вый лик. Нигде не моли­лись так искренне и глу­боко, как здесь, ни в какой иной церкви не охва­ты­вало душу такое свет­лое, уми­ро­тво­рен­ное чув­ство. В эти молит­вен­ные тихие часы госу­дарь был осо­бенно дорог и бли­зок моей душе».

Анна Тане­ева: «Два раза в день были службы в двор­цо­вой церкви. В Вели­кий Чет­верг их вели­че­ства и мы все при­ча­ща­лись. Ее вели­че­ство, как все­гда, в белом пла­тье и белой наколке. Тро­га­тель­ная кар­тина была, когда, при­ло­жив­шись к свя­той иконе, она кла­ня­лась на три сто­роны при­сут­ству­ю­щим. Малень­кий Алек­сей Нико­ла­е­вич бережно помо­гал матери встать с коле­ней после зем­ных покло­нов у свя­тых икон. В Свя­тую ночь, когда шли крест­ным ходом вокруг дво­рика, стало вдруг холодно, и ветер заду­вал свечи. В Свет­лое Хри­стово Вос­кре­се­ние в про­дол­же­ние двух часов их вели­че­ства хри­сто­со­ва­лись: госу­дарь — с ниж­ними чинами охраны, поли­ции, кон­воя, команды яхты “Штан­дарт” и так далее, импе­ра­трица — с детьми мест­ных школ. Мы сто­яли за стек­лян­ными две­рями сто­ло­вой, наблю­дая, как под­хо­див­шие полу­чали из рук их вели­че­ства фар­фо­ро­вые яйца с вен­зе­лями. Госу­дарь и госу­да­рыня чув­ство­вали себя после этой цере­мо­нии утомленными».

Анна также вспо­ми­нала, что Алек­сандра Фео­до­ровна была счаст­лива, когда ей уда­ва­лось помо­литься в храме не узнан­ной никем: «Бывали счаст­ли­вые дни, когда нас не узна­вали, и госу­да­рыня моли­лась, отходя душой от зем­ной суеты, стоя на коле­нях на камен­ном полу, никем не заме­чен­ная в углу тем­ного храма. Воз­вра­ща­ясь в свои цар­ские покои, она при­хо­дила к обеду румя­ная от мороз­ного воз­духа, со слегка запла­кан­ными гла­зами, спо­кой­ная, оста­вив все свои заботы и печали в руках Все­дер­жи­теля Бога».

Любовь ко Христу и во Христе

Без глу­бо­кого про­ник­но­ве­ния в пра­во­сла­вие даже посто­ян­ное посе­ще­ние храма и неуклон­ное испол­не­ние молит­вен­ного пра­вила могут ока­заться недо­ста­точ­ными для истин­ного воцер­ко­в­ле­ния. Но в духов­ной жизни цар­ской семьи одно было нераз­рывно свя­зано с другим.

Перед нами выдержка из письма госу­да­рыни Алек­сан­дры Фео­до­ровны от 1 октября 1915 года, послан­ного в Ставку, где царь Нико­лай нахо­дился с сыном Алек­сеем. «Прошу тебя, следи за ним, чтобы малень­кий не утом­лялся…», — пишет импе­ра­трица, и тут же тре­вога о здо­ро­вье боль­ного опас­ной болез­нью маль­чика сме­ня­ется, может быть, еще более силь­ной тре­во­гой о его духов­ном здо­ро­вье: «Прошу тебя, доро­гой, спра­ши­вай его время от вре­мени, хорошо ли он молится».

Алек­сандра Фео­до­ровна все время подробно опи­сы­вала отсут­ству­ю­щему госу­дарю, как она с дочерьми про­во­дит время. Упо­ми­на­ния о посе­ще­нии храма в этих опи­са­ниях при­сут­ствуют посто­янно: «Млад­шие девочки рабо­тают, а стар­шие пошли в наш гос­пи­таль чистить инстру­менты. В поло­вине 7‑го пой­дем к вечерне в нашу малень­кую новую цер­ковь». «Я молюсь с ним каж­дый вечер», — пишет госу­дарь. Алек­сандра Фео­до­ровна на это отклик­ну­лась: «Как мило, что ты молишься с Беби по вече­рам!» Беби — так лас­ково назы­вали царе­вича в семье. И снова рас­ска­зы­вает госу­дарю: «Мы ходили к обедне в 10 часов, затем я пере­оде­лась и мы пошли в гос­пи­таль, где рабо­тали до 2 часов. После зав­трака ката­лась с девочками».

Это одна сто­рона рели­ги­оз­ной жизни свя­того семей­ства. Но и дру­гая, внут­рен­няя, при­от­кры­ва­ется нам в пере­писке чле­нов цар­ской семьи. Мать-импе­ра­трица писала стар­шей дочери Ольге: «Ста­райся серьезно гово­рить с Татья­ной и Марией о том, как нужно отно­ситься к Богу…»

«Ольга, доро­гая, в ком­нате я или нет, ты все­гда должна вести себя оди­на­ково. Это не я за тобой смотрю, а Бог все видит и повсюду слы­шит, и это Ему мы должны в первую оче­редь поста­раться понра­виться, делая все, что нужно, слу­ша­ясь своих роди­те­лей и тех, кто о нас забо­тится, и побеж­дая свои недостатки».

«Изо всех сил ста­райся быть как можно лучше, тер­пе­ли­вее и любез­нее, во время свя­того поста серьезно вслу­ши­вайся в пре­крас­ные молитвы в церкви».

Дети состра­дали боль­ной матери, жалели ее, но на при­мере соб­ствен­ной болезни госу­да­рыня учила их тер­пе­нию и сми­ре­нию пред волей Божией.

«Когда Богу будет угодно, чтобы при­шло время мне попра­виться, Он помо­жет мне, но не раньше. Он знает, почему послал мне эту болезнь, и мы должны быть уве­рены, что это к лучшему».

«Ольга, дитя мое… Пока вы моли­лись в церкви, я читала молит­вен­ник, моли­лась здесь. Очень грустно, что я снова не ходила в цер­ковь, но что делать? Оста­ется молиться в своей комнате».

«Бог послал нам крест, кото­рый нужно нести. Я знаю, это скучно — иметь маму-инва­лида, но всех вас это учит быть любя­щими и мяг­кими. Ста­рай­тесь быть только больше послуш­ными, тогда мне будет легче, а ты пока­жешь малень­ким хоро­ший пример…»

«Нам всем поло­жено нести свой крест. Мой таков. И я, доро­гая, не ропщу, Богу все лучше ведомо. Не бес­по­койся, малышка, все будет хорошо. Да бла­го­сло­вит тебя Бог».

Фли­гель-адъ­ютант А. Морд­ви­нов искренне изум­лялся: «Я до сих пор теря­юсь в догад­ках, каким обра­зом госу­да­рыня, вырос­шая в среде совер­шенно чуж­дой и про­ти­во­по­лож­ной рус­скому “народ­ному” Пра­во­сла­вию, сумела впи­тать в себя самые харак­тер­ные и глу­бо­кие его черты; скло­нен думать, что, помимо наслед­ствен­ного рас­по­ло­же­ния к слож­ным духов­ным пере­жи­ва­ниям, полу­чен­ного от матери, госу­дарь ока­зы­вал в этом отно­ше­нии нема­лое влияние.

Эти черты мно­гие с насмеш­кой ста­ра­ются отно­сить “к пере­жит­кам XIX века”, совер­шенно забы­вая, что в стрем­ле­ниях чело­ве­че­ского духа и веры века играют ничтож­ную роль и насто­я­щим веру­ю­щим нашего “вели­кого” XX сто­ле­тия креп­кие, вос­тор­жен­ные до наив­но­сти веро­ва­ния пер­вых веков хри­сти­ан­ства должны являться столь же заман­чи­выми, как и достой­ными подражания…

Они оба: и госу­дарь и импе­ра­трица — носили в своей душе это стрем­ле­ние к Богу, и вся их внут­рен­няя интим­ная жизнь была полна рели­ги­оз­ным содержанием.

Глу­бину этой жизни можно было не только чув­ство­вать — о ней можно было и дога­ды­ваться по мно­гим поступ­кам. Хотя замкну­тые, стес­ня­ю­щи­еся почти все­гда, они были в этом отно­ше­нии замкнуты особенно.

Как истин­ные носи­тели рели­ги­оз­ного света, они были носи­те­лями не показ­ными, а тихими, скром­ными, почти неза­мет­ными для большинства.

Помню один день в Моги­леве во время послед­него при­езда туда цар­ской семьи, когда одна из вели­ких кня­жон мне ска­зала: “Мама хочет быть у все­нощ­ной не в штаб­ной церкви, а в город­ском мона­стыре и про­сит вас сопро­вож­дать нас. Только, пожа­луй­ста, не пре­ду­пре­ждайте никого и не гово­рите поли­ции. Мы хотим помо­литься совсем неза­метно для других”.

Мы вошли никем не заме­чен­ные в цер­ковь и сме­ша­лись с моля­щи­мися. Импе­ра­трица купила свечи и сама, как и вели­кие княжны, поста­вила их пред чудо­твор­ной ико­ной. Все ее дви­же­ния, зем­ные поклоны, при­емы, с кото­рыми она ста­вила свечку, кре­сти­лась, при­кла­ды­ва­лась к обра­зам, меня пора­зили своим изу­ми­тель­ным сход­ством с дви­же­ни­ями про­стых, рели­ги­озно настро­ен­ных рус­ских жен­щин. Только жен­щина, родив­ша­яся и вырос­шая в ста­рин­ной пра­во­слав­ной среде, про­ник­ну­тая пра­во­слав­ными обы­ча­ями, созна­ю­щая всю цен­ность цер­ков­ных обря­дов, даже дума­ю­щая про­сто­душно по-рус­ски, могла таким внеш­ним обра­зом выра­жать свое молит­вен­ное настроение…»

Понятно, что при таком своем отно­ше­нии к Гос­поду и Его дому — пра­во­слав­ному храму — роди­те­лям не при­шлось при­ла­гать спе­ци­аль­ные уси­лия, чтобы вос­пи­тать детей в бла­го­че­стии. Цар­ские дети впи­ты­вали домаш­нюю атмо­сферу бла­го­че­стия так же есте­ственно, как вды­хали воз­дух. «Вре­ме­нами стар­шие даже меч­тали вре­менно пожить в числе рядо­вых сестер оби­тели у своей люби­мой тетушки» (Инок Сера­фим (Куз­не­цов).Пра­во­слав­ный царь-мученик).

В цар­ской семье про­ис­хо­дило то, о чем так хорошо писала Софья Кулом­зина в заме­ча­тель­ной книге «Семья — малая Цер­ковь. Записки пра­во­слав­ной матери и бабушки»: «Мне кажется, что пер­вые шаги на пути откры­тия веры в Бога в жизни мла­денца свя­заны с его вос­при­я­тием жизни орга­нами чувств — зре­нием, слу­хом, вку­сом, обо­ня­нием, ося­за­нием. Если мла­де­нец видит, как роди­тели молятся, кре­стятся, кре­стят его, слы­шит слова “Бог”, “Гос­подь”, “Хри­стос с тобой”, при­ни­мает Свя­тое При­ча­стие, ощу­щает капли свя­той воды, тро­гает и целует икону, кре­стик, в его созна­ние поне­многу вхо­дит поня­тие, что “Бог есть”. В мла­денце нет ни веры, ни неве­рия. Но у веру­ю­щих роди­те­лей он рас­тет, вос­при­ни­мая всем своим суще­ством реаль­ность их веры так же, как ему поне­многу дела­ется понят­ным, что огонь жжется, что вода мок­рая, а пол твер­дый. Мла­де­нец мало что пони­мает о Боге умом. Но из того, что он видит и слы­шит от окру­жа­ю­щих, он узнает, что Бог есть, и при­ни­мает это… Пер­вое, очень про­стое поня­тие о Боге заклю­ча­ется в этом осо­зна­нии, что Бог есть, как есть тепло и холод, ощу­ще­ние голода или сытости».

«В неко­то­рых домах все­гда какая-то мрач­ная атмо­сфера. Иных рели­гия делает суро­выми и угрю­мыми. Но это не по-хри­сти­ан­ски. Рели­гия, кото­рую вдох­нов­ляет слово Хри­ста, сол­неч­ная и радост­ная» — так счи­тала госу­да­рыня Алек­сандра Фео­до­ровна. В семей­ном гнезде послед­него рус­ского импе­ра­тора все­гда царила радость, омра­ча­е­мая только болез­нью царе­вича и недо­мо­га­нием госу­да­рыни. Пра­во­сла­вие вос­при­ни­ма­лось как жизнь во всей ее пол­ноте. Дети любили устра­и­вать празд­ники и делиться празд­ни­ком с дру­гими. Алек­сандра Фео­до­ровна сама рас­кра­ши­вала дере­вян­ные яйца на Пасху. Дети гото­вили подарки на цер­ков­ные тор­же­ства и дарили не только дру­зьям, но и нуж­да­ю­щимся. Не было у них непо­нят­ной для мир­ского чело­века стро­гой аскезы — было сми­ре­ние и стрем­ле­ние к луч­шей, Небес­ной жизни. Была любовь ко Хри­сту и Его Церкви. И еван­гель­ская любовь к ближ­нему. А это зна­чит, они испол­нили глав­ную запо­ведь, дан­ную Богом миру.

Глава 6. Принципы воспитания

Видеть в каждом человека…

Уме­ние видеть чело­века в каж­дом чело­веке должно стать глав­ным пра­ви­лом нашей жизни, если мы хотим жить по-насто­я­щему. Но все­гда ли мы даже не соблю­даем — про­сто осо­знаем необ­хо­ди­мость этого правила?

В цар­ской семье это было не пра­ви­лом, но обра­зом жизни. Извест­ные про­стота и скром­ность этой семьи не были наиг­ран­ными, к тому же они вовсе не при­но­сили ей попу­ляр­но­сти. Напро­тив, больше всего царя и царицу осуж­дали именно за эти каче­ства. Но дело в том, что для дружбы, для дове­ри­тель­ных отно­ше­ний импе­ра­тор и его близ­кие не «выби­рали» людей из того или иного сосло­вия. В лич­ной жизни цар­ская семья вообще не делала раз­ли­чий между соци­аль­ными сту­пе­нями. Ценился в первую оче­редь чело­век, его инди­ви­ду­аль­ные каче­ства. Наиг­ран­ный демо­кра­тизм был Нико­лаю II глу­боко чужд. И если его доче­рям-царев­нам воз­можно было вис­нуть на камер­ди­нере Вол­кове, делиться с ним сво­ими сек­ре­тами и пере­жи­ва­ни­ями (а в ответ Вол­ков делал сер­ди­тое лицо, кото­рое нисколько не пугало и не обма­ны­вало кня­жон), это зна­чит, что они видели в нем доб­рого, пре­дан­ного и пони­ма­ю­щего чело­века, с кото­рым очень даже воз­можна такая про­стая теп­лая дружба.

Татьяна Мель­ник-Бот­кина вспо­ми­нала, что нико­гда никто из окру­жа­ю­щих не слы­шал от их вели­честв или от их высо­честв слова «при­ка­зы­ваю». Такое отно­ше­ние к людям было опре­де­лено, конечно, отцом и мате­рью семей­ства. Вот что писала импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна вели­кой княжне Ольге: «Будь осо­бенно веж­лива по отно­ше­нии ко всем слу­гам и няням. Они так хорошо забо­тятся о вас. Поду­май о Мари, как она устает и не очень хорошо себя чув­ствует, не застав­ляйте ее еще и нерв­ни­чать. Слу­шай­тесь ее, будьте послуш­ными и все­гда доб­рыми. Я сде­лала ее вашей няней, и вы все­гда должны хорошо отно­ситься к ней, а также к С. И. Ты доста­точно боль­шая, чтобы понять, что я имею в виду. Будь хоро­шей и слу­шайся маму. Про­чти это Татьяне. Все­гда проси про­ще­ния, когда была гру­бой или непо­слуш­ной… А сей­час поста­райся быть как можно лучше, и я буду счастлива».

Этому же учил детей и Нико­лай II, быв­ший по натуре рыца­рем в луч­шем смысле этого слова. А. Морд­ви­нов писал: «Вообще, отно­ше­ние госу­даря и его семьи к чело­ве­че­ским тяже­лым внут­рен­ним пере­жи­ва­ниям, к чело­ве­че­ским стра­да­ниям и несча­стьям было изу­ми­тельно сер­дечно и отзыв­чиво. Я про­жил не один деся­ток лет, много видел хоро­ших, доб­рых людей, но почти нигде не встре­чал такой бес­пре­дель­ной, чару­ю­щей доб­роты, такого боль­шого, незло­би­вого сердца, как в семье моего госу­даря и его отца. Его доб­рота была не поверх­ност­ного каче­ства, не выка­зы­ва­лась наружу и не умень­ша­лась от бес­чис­лен­ных разо­ча­ро­ва­ний. Он помо­гал, сколько мог, из своих соб­ствен­ных средств, не заду­мы­ва­ясь о вели­чине про­си­мой суммы, в том числе и лицам, к кото­рым, я знал, он был лично не расположен.

Взгляды госу­даря и его семьи на чело­ве­че­ские вза­и­мо­от­но­ше­ния были рыцар­ски бла­го­род­ными, чистыми, про­ник­ну­тыми доб­ро­же­ла­тель­ством, и атмо­сфера, в кото­рой про­те­кала их домаш­няя, скром­ная одно­об­раз­ная жизнь, явля­лась тому нагляд­ным дока­за­тель­ством. Во время семей­ных бесед их раз­го­вор был все­гда далек от вся­ких мел­ких пере­су­дов, затра­ги­вав­ших чью-либо семей­ную жизнь и бро­сав­ших какую-либо тень на одну из их сто­рон. В тече­ние мно­гих дней и вече­ров, когда я имел радость нахо­диться в близ­ком отно­ше­нии с цар­ской семьей, я ни разу не слы­шал даже намека на сплетню, столь ожив­ляв­шую все­гда все классы как нашего, так и ино­стран­ного обще­ства. Попытки неко­то­рых близ­ких лиц нару­шить это обык­но­ве­ние неиз­менно встре­ча­лись мол­ча­нием и пере­ме­ной раз­го­вора. В этом отно­ше­нии семья моего госу­даря была един­ствен­ной из всех, какие я когда-либо знал: о них сплет­ни­чали все, даже близ­кие род­ные, они не сплет­ни­чали ни о ком.

Но вся семья отнюдь не обособ­ля­лась от жизни в дру­гих ее про­яв­ле­ниях. Эта жизнь, как свет­лая, так и тем­ная, слу­жеб­ная и част­ная, лику­ю­щая и глу­боко стра­да­ю­щая, жизнь вер­хов и низов, несмотря на их замкну­тость, про­ни­кала к ним бла­го­даря их поло­же­нию бес­чис­лен­ными путями, и в бес­чис­лен­ных слу­чаях они сопри­ка­са­лись с ней непосредственно».

К этим сло­вам можно доба­вить только неко­то­рые при­меры, дока­зы­ва­ю­щие, что госу­дарь тре­бо­вал от своих детей ува­же­ния и вни­ма­ния к нуж­дам любого чело­века даже в мело­чах, из кото­рых, как известно, скла­ды­ва­ется целое.

Н.Д. Семе­нов-Тян-Шан­ский: «Госу­дарь очень хорошо пла­вал и любил купаться. После про­дол­жи­тель­ной гребли на двойке в фин­ских шхе­рах мы при­ча­ли­вали к какому-нибудь ост­ровку и купа­лись. В этих ред­ких слу­чай­ных встре­чах госу­дарь про­яв­лял необык­но­вен­ную про­стоту в обще­нии. Когда мы были в воде, цеса­ре­вич, раз­рез­вив­шийся на берегу (он не купался), сбил мои вещи, акку­ратно сло­жен­ные на ска­мейке, в песок. Я начал было выхо­дить из воды, желая подо­брать вещи, так как был ветер и их раз­бра­сы­вало; его вели­че­ство, обра­ща­ясь ко мне, ска­зал: “Оставьте вещи, Алек­сей их уро­нил, он и дол­жен их собрать” — и, обра­ща­ясь к наслед­нику, заста­вил его под­нять мои вещи».

С.Я. Офро­си­мова: «Одна­жды госу­дарь при­е­хал в лаза­рет, в кото­ром рабо­тали вели­кие княжны. Сев у постели одного из сол­дат, он забот­ливо начал рас­спра­ши­вать его, всем ли он дово­лен и хорошо ли за ним ухаживают.

— Так точно, ваше вели­че­ство, всем дово­лен; прямо хоть и не поправ­ляйся, — отве­тил ране­ный. Но потом, что-то вспом­нив, доба­вил: — Вот только, ваше вели­че­ство, сестры малость забыв­чивы… Намед­несь дал я вот этой сест­ричке… вот что там стоит, весе­лень­кая такая… кур­но­сень­кая… дал я ей десять копеек на папи­росы, а она ни папи­рос, ни денег не несет…

— Ольга, — позвал сестру госу­дарь — что же ты пору­че­ния не испол­ня­ешь? Папи­росы обе­щала при­не­сти и забыла.

Вели­кая княжна потупилась.

— За это вели купить ему на рубль.

Бед­ный сол­дат после этого целый день все охал:

— На кого пожа­ло­вался-то?.. На цар­скую дочку… Гос­поди, грех-то какой!..»

Поду­майте, доро­гие роди­тели, а не упус­каем ли мы наших детей именно в таких незна­чи­тель­ных на пер­вый взгляд мело­чах, не поз­во­ляем ли бла­го­даря «пустя­кам» раз­виться в неокреп­шей дет­ской душе эго­изму и невни­ма­нию к дру­гим людям?

Знакомство с жизнью

В книге «Госу­да­рыня Алек­сандра Фео­до­ровна. Днев­ни­ко­вые записи, пере­писка» рас­ска­зано, что с пер­вых лет заму­же­ства импе­ра­трица про­явила инте­рес ко мно­гим тубер­ку­лез­ным сана­то­риям рядом с Лива­дией — крым­ским поме­стьем цар­ской семьи. Не удо­вле­тво­рен­ная усло­ви­ями содер­жа­ния в них, Алек­сандра Фео­до­ровна стала их под­дер­жи­вать за счет соб­ствен­ных средств и орга­ни­зо­вы­вать и про­во­дить каж­дое лето бла­го­тво­ри­тель­ные базары рядом с Лива­дией. Выручка шла для тех, кто был слиш­ком беден, чтобы пла­тить за лече­ние. Каж­дое лето импе­ра­трица про­да­вала в своем киоске пре­крас­ное шитье и вышивки, соб­ствен­но­ручно ею сра­бо­тан­ные. Когда под­росли дочери, Алек­сандра Фео­до­ровна и их под­клю­чила к своей бла­го­тво­ри­тель­ной дея­тель­но­сти. Она посе­щала дома мно­гих боль­ных тубер­ку­ле­зом, совер­шая визиты неожи­данно, но нена­вяз­чиво. Когда не могла пойти сама, то посы­лала доче­рей. Ей часто гово­рили, что для дево­чек опасно сидеть у постели боль­ных из-за тубер­ку­лез­ных бацилл, но она отме­тала эти воз­ра­же­ния, и вели­кие княжны посе­щали мно­гих тяже­лей­ших паци­ен­тов. Она ска­зала как-то, что дети должны знать, что, «кроме кра­соты, в мире много печали».

Вот еще один из глав­ных прин­ци­пов вос­пи­та­ния: не пря­тать детей от жизни не только в радост­ных, но и в скорб­ных ее про­яв­ле­ниях. А каза­лось бы, как про­сто было окру­жить детей импе­ра­тора только при­ят­ными вещами! Но такое про­сто не при­хо­дило в голову авгу­стей­шим роди­те­лям. В пол­ной мере это про­яви­лось во время Пер­вой миро­вой войны, когда не только сама госу­да­рыня, но и ее юные дочери рабо­тали в гос­пи­та­лях и посе­щали ране­ных. Даже риск для здо­ро­вья вели­ких кня­жон не пугал Алек­сан­дру Фео­до­ровну, поскольку мораль­ное и духов­ное здо­ро­вье детей она ста­вила выше их физи­че­ского здо­ро­вья. При работе с ране­ными уста­лость была огромна, но и духов­ная отдача тоже огромна. «Наши девочки про­шли через тяже­лые курсы для своих лет, и их души очень раз­ви­лись, — писала импе­ра­трица мужу, — они в самом деле такие слав­ные и так милы теперь. Они делили все наши душев­ные вол­не­ния, и это научило их смот­реть на людей откры­тыми гла­зами, так что это очень им помо­жет позд­нее в жизни. Мы одно, а это, увы, так редко в тепе­реш­нее время, мы тесно свя­заны вместе».

«Ты видишь, — пишет она в дру­гом письме, — наши девочки научи­лись наблю­дать людей и их лица, они очень сильно раз­ви­лись духовно через все это стра­да­ние, они знают все, через что мы про­хо­дим; это необ­хо­димо и делает их зре­лыми. К сча­стью, они по вре­ме­нам боль­шие беби, но у них есть вдум­чи­вость и душев­ное чув­ство гораздо более муд­рых существ».

Так же вос­пи­ты­вали и сына. Чтобы пока­зать маль­чику, наслед­нику, реаль­ную жизнь его буду­щих под­дан­ных, стра­да­ния войны, госу­дарь брал с собой Алек­сея Нико­ла­е­вича на фронт, невзи­рая на то что это при­но­сило неко­то­рый ущерб его здо­ро­вью и уче­нию. Вос­пи­та­тель царе­вича Пьер Жильяр писал о том, что жизнь в Моги­леве, в Ставке, вно­сила серьез­ную задержку в класс­ные заня­тия Алек­сея Нико­ла­е­вича и была вредна для его здо­ро­вья: «Там было столько впе­чат­ле­ний, при­том слиш­ком силь­ных для такой неж­ной и хруп­кой натуры. Маль­чик ста­но­вился нерв­ным, рас­се­ян­ным, неспо­соб­ным на про­из­во­ди­тель­ный труд. Я доло­жил о своих наблю­де­ниях импе­ра­тору. При­зна­вая их вполне осно­ва­тель­ными, он воз­ра­зил мне, что все эти отри­ца­тель­ные сто­роны воз­на­граж­да­ются тем, что Алек­сей Нико­ла­е­вич теряет здесь свою при­род­ную застен­чи­вость и нелю­ди­мость и что от зре­лища всех бед­ствий и горя у него на всю жизнь оста­нется столь спа­си­тель­ное для него в буду­щем отно­ше­ние к войне».

И вновь хочется ска­зать совре­мен­ным роди­те­лям: поду­майте, а почему бы вам в цер­ков­ные празд­ники по ста­рин­ному обы­чаю не посе­тить вме­сте с детьми боль­ницы, дет­ские дома, дома пре­ста­ре­лых, про­сто боль­ную соседку? Да и не только в празд­ники. Но при этом необ­хо­димо сооб­ра­зо­вы­ваться с воз­рас­том детей, с их нерв­ной орга­ни­за­цией и воз­мож­но­стями, как делала это цар­ская чета. Пси­хика малень­кого ребенка легко трав­ми­ру­ема. Ведь и ее вели­че­ство не малень­ких, но повзрос­лев­ших детей посы­лала к тубер­ку­лез­ным боль­ным, не сла­бую здо­ро­вьем Ольгу, но более вынос­ли­вую Татьяну бла­го­сло­вила помо­гать вра­чам при операциях.

«Что каса­ется детей, то долг роди­те­лей — под­го­то­вить их к жизни, к любым испы­та­ниям, кото­рые нис­по­шлет им Бог» — эти слова Алек­сан­дры Фео­до­ровны нисколько не рас­хо­дятся с дру­гим ее утвер­жде­нием: «Радость и сча­стье нужны детям не меньше, чем рас­те­ниям нужны воз­дух и сол­неч­ный свет». Достичь этого помо­жет «не про­сто любовь, а куль­ти­ви­ро­ван­ная любовь в повсе­днев­ной жизни семьи, выра­же­ние любви в сло­вах и поступ­ках. Любез­ность в доме не фор­маль­ная, а искрен­няя и естественная».

Между тем сей­час нашлись «све­точи» педа­го­ги­че­ской мысли, счи­та­ю­щие, что бук­вально с пеле­нок перед детьми надо откры­вать всю правду-матку жизни, со всеми ужа­сами и чер­но­той. Страшно пред­ста­вить себе, на что обре­чена в этом слу­чае дет­ская пси­хика. И если ребе­нок уже с трех лет посто­янно загля­ды­вает в экран, перед кото­рым, небрежно раз­ва­лясь, папа и мама смот­рят кро­ва­вые трил­леры, бое­вики и пор­но­гра­фию, что с ним ста­нется, кто из него вырастет?

Цар­ская чета бережно обе­ре­гала детей от всего непо­треб­ного. Да, царе­вич и царевны видели не только кра­соту, но и горесть жизни. Но они не знали мер­зо­стей порока. Стар­шие царевны видели гной­ные раны сол­дат, ампу­ти­ро­ван­ные руки и ноги. Смрад ран они могли ощу­тить — смрада чело­ве­че­ских поро­ков не ощу­щали даже в заклю­че­нии, когда похаб­ники-кара­уль­ные вся­че­ски пыта­лись оскор­бить чистоту юных девушек.

Пьер Жильяр, пре­по­да­вав­ший вели­кой княжне Ольге фран­цуз­ский язык, вспо­ми­нал: «Когда она стала старше, вся­кий раз, как я давал ей книгу, под пред­ло­гом труд­но­сти тек­ста или незна­чи­тель­но­сти инте­реса, кото­рый он пред­став­лял, я отме­чал на полях места или главы, кото­рые она должна была про­пус­кать, с тем чтобы потом вкратце пере­дать ей их содер­жа­ние. Я делал так из предосторожности».

Конечно же, Ольга не делала попы­ток загля­нуть в отме­чен­ный учи­те­лем текст и тем была ограж­дена от воль­но­стей, кото­рые могли встре­титься во фран­цуз­ских кни­гах. Юлия Ден вто­рит Жильяру: «Все вели­кие княжны были бес­хит­рост­ными, невин­ными созда­ни­ями. Ничего нечи­стого, дур­ного в их жизнь не допус­ка­лось. Ее вели­че­ство очень строго сле­дила за выбо­ром книг, кото­рые они читали. В основ­ном это были книги англий­ских авто­ров. Их вели­че­ства не имели ни малей­шего пред­став­ле­ния о без­об­раз­ных сто­ро­нах жизни».

Очень при­ме­ча­тель­ный момент: вспом­ним, что в наши дни малыши по при­меру роди­те­лей с трех лет усва­и­вают нецен­зур­ную лексику.

Отцы и дети

В импе­ра­торе и импе­ра­трице не было ни капли роди­тель­ского эго­изма. Огром­ная любовь к детям, кото­рой жила Алек­сандра Фео­до­ровна, не пере­шла в пре­воз­но­ше­ние детей. Вот ее слова: «Роди­тели ино­гда гре­шат чрез­мер­ным бес­по­кой­ством или неум­ными и посто­янно раз­дра­жа­ю­щими уве­ще­ва­ни­ями, но сыно­вья и дочери должны согла­шаться с тем, что в основе этой чрез­мер­ной забот­ли­во­сти лежит глу­бо­кая тре­вога за них… Нет на земле более под­хо­дя­щего для муж­чины поступка, чем тот, когда муж­чина в рас­цвете своих сил, как малый ребе­нок, с любо­вью скло­ня­ется перед своим немощ­ным роди­те­лем, ока­зы­вая ему почи­та­ние и ува­же­ние… Пока живы роди­тели, ребе­нок все­гда оста­ется ребен­ком и дол­жен отве­чать роди­те­лям любо­вью и почте­нием». Что делать, чтобы так про­ис­хо­дило в дей­стви­тель­но­сти? Алек­сандра Фео­до­ровна тут же отве­чает сама: «Любовь детей к роди­те­лям выра­жа­ется в пол­ном дове­рии к ним. Для насто­я­щей матери важно все, чем инте­ре­су­ется ее ребе­нок. Она так же охотно слу­шает о его при­клю­че­ниях, радо­стях, дости­же­ниях, пла­нах и фан­та­зиях, как дру­гие люди слу­шают какое-нибудь роман­ти­че­ское повества­ние». Когда достиг­нуты такие вза­и­мо­до­ве­ри­тель­ные отно­ше­ния, лишь тогда роди­тель­ские настав­ле­ния могут при­не­сти реаль­ную пользу. Так было в свя­том цар­ском семействе.

Чему же учила детей импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна? Из письма к дочери Ольге: «Девочка моя, ты должна пом­нить, что одна из глав­ных вещей — быть веж­ли­вой, а не гру­бой и в мане­рах, и в сло­вах. Гру­бые слова в устах детей — это более чем некра­сиво. Все­гда обду­мы­вай свое пове­де­ние, будь чест­ной, слу­шай старших…»

«Дети должны учиться само­от­ре­че­нию, — рас­суж­дала импе­ра­трица. — Они не смо­гут иметь все, что им хочется. Они должны учиться отка­зы­ваться от соб­ствен­ных жела­ний ради дру­гих людей. Им сле­дует также учиться быть забот­ли­выми. Без­за­бот­ный чело­век все­гда при­чи­няет вред и боль — нена­ме­ренно, а про­сто по небреж­но­сти. Для того чтобы про­явить заботу, не так уж много нужно — слово обод­ре­ния, когда у кого-то непри­ят­но­сти, немного неж­но­сти, когда дру­гой выгля­дит печаль­ным, вовремя прийти на помощь тому, кто устал. Дети должны учиться при­но­сить пользу роди­те­лям и друг другу. Они могут это сде­лать, не тре­буя излиш­него вни­ма­ния, не при­чи­няя дру­гим забот и бес­по­кой­ства из-за себя. Как только они немного под­рас­тут, детям сле­дует учиться пола­гаться на себя, учиться обхо­диться без помощи дру­гих, чтобы стать силь­ными и независимыми».

«Наполните любовью свои дни»

Хри­сти­ан­ские прин­ципы жизни цар­ской четы ста­но­ви­лись прин­ци­пами вос­пи­та­ния детей: «Мы все­гда должны думать о том, чтобы наша помощь дру­гим при­но­сила им какую-то пользу, учила их чему-то, изме­няла к луч­шему харак­тер, делала их муже­ствен­нее, силь­нее, искрен­нее, счаст­ли­вее. В мире много людей, впав­ших в отча­я­ние, и мы должны иметь ска­зать им слово надежды или сде­лать доб­рое дело, кото­рое выве­дет их из безыс­ход­но­сти и даст силы вер­нуться к радост­ной, пол­ной жизни. Любовь — это самое вели­кое в мире. Мы должны ста­раться, чтобы все, что мы делаем, вся наша жизнь были на благо дру­гим людям. Мы должны так жить, чтобы никому не навре­дить, чтобы наша жизнь слу­жила при­ме­ром для других…

Даже то, что нам не нра­вится, мы должны делать с любо­вью и тща­нием, и пере­ста­нем видеть то, что было нам непри­ятно. Мы должны ока­зы­вать помощь не только, когда нас об этом попро­сят, но сами искать слу­чая помочь…

Наш Гос­подь хочет от нас, чтобы мы не пре­да­вали дове­рия. Вер­ность — вели­кое слово. Напол­ните любо­вью свои дни. Забудьте себя и помните о дру­гих. Если кому-то нужна ваша доб­рота, то доб­роту эту ока­жите немед­ленно, сей­час. Зав­тра может быть слиш­ком поздно. Если сердце жаж­дет слов обод­ре­ния, бла­го­дар­но­сти, под­держки, ска­жите эти слова сего­дня. Беда слиш­ком мно­гих людей в том, что их день запол­нен празд­ными сло­вами и ненуж­ными умол­ча­ни­ями, что они откла­ды­вают на потом свою заботу о ком-то. Мы не можем доста­точно ясно пред­ста­вить себе, что мно­гие вещи, если не сде­лать их сей­час, не сле­дует делать вообще. Не укло­няй­тесь от своих обя­зан­но­стей, какими бы они ни были непри­ят­ными. Невы­пол­нен­ный долг в этот день оста­вит чув­ство пустоты, а позд­нее при­дет чув­ство сожа­ле­ния. Делайте что-то нуж­ное в каж­дый момент своей жизни. Каж­дый день, когда мы делаем что-нибудь хоро­шее в вер­но­сти своей Хри­сту, воз­вы­шает нас и уста­нав­ли­вает более высо­кую планку для нашей судьбы.

Любовь не вырас­тает, не ста­но­вится вели­кой и совер­шен­ной вдруг и сама по себе, но тре­бует вре­мени и посто­ян­ного попечения…

Все­гда любить — это долг» (царица-муче­ница Алек­сандра Феодоровна).

Глава 7. Свобода и послушание

Эта про­блема — сво­бода и послу­ша­ние детей, — навер­ное, голов­ная боль мно­гих жен­щин, пла­чу­щих или в раз­дра­же­нии кри­ча­щих: «Ах, какой мой ребе­нок непо­слуш­ный, как я с ним замучилась!»

Доро­гие мамы, папы, бабушки и дедушки! Не вы одни такие. И еще, непо­слуш­ный не есть пре­ступ­ник. Почему в опре­де­лен­ном воз­расте ребе­нок начи­нает бун­то­вать? И почему укреп­ле­ние в вере (нередко и у вели­ких свя­тых) порой про­ис­хо­дит через мучи­тель­ный внут­рен­ний бунт, помыслы без­ве­рия и даже отча­я­ния? Что такое сво­бода, кото­рую дал нам Гос­подь? Веро­ятно, каж­дый отве­тит по-раз­ному. Но все-таки… «Сво­бода или послу­ша­ние» или «сво­бода и послушание»?

Доро­гие роди­тели, не спра­ши­вали ли вы себя, почему вы хотите, чтобы ребе­нок слу­шался вас. Госу­да­рыня Алек­сандра Фео­до­ровна не затруд­ни­лась бы отве­тить на этот вопрос. «Послу­шай, доро­гая, — пишет она самой «труд­ной» своей дочери, Ольге, — ты должна ста­раться быть послуш­нее. Когда я тебе велю что-то делать, делай это сразу, даже если дру­гие заняты чем-то своим. Учись послу­ша­нию, пока ты еще мала, и ты при­учишься слу­шаться Бога, когда ста­нешь старше».

Так вот в чем дело! Послу­ша­ние нужно детям не для того, чтобы поте­шить роди­тель­скую гор­дыню, а чтобы научиться слу­шаться Бога; при­об­ре­сти разум­ное послу­ша­ние, то есть хри­сти­ан­скую доб­ро­де­тель, — одно из усло­вий спа­се­ния. И если разум­ные роди­тели про­еци­руют дет­ское послу­ша­ние на выс­шее — на Бога, есте­ственно, они будут ста­раться и сами вести себя по-хри­сти­ан­ски. «Бла­го­сло­ве­ние отчее утвер­ждает домы чад, клятва же матери иско­ре­няет до осно­ва­ния» (Сир. 3:8–9) — это потря­са­ю­щие слова из Свя­щен­ного Писа­ния. Роди­тель­ская власть над детьми дана свыше, эта власть — из той свя­щен­ной иерар­хии, на осно­ва­нии кото­рой поло­жил Гос­подь жить и раз­ви­ваться чело­ве­че­скому обще­ству. Одна из десяти осно­во­по­ла­га­ю­щих запо­ве­дей Божиих: «Чти отца тво­его и матерь твою, да благо ти будет, и да дол­го­ле­тен будеши на земли».

В наши дни дет­ские пси­хи­атры одной из основ­ных при­чин дет­ских болез­ней назы­вают роди­тель­ское тре­бо­ва­ние без­услов­ного под­чи­не­ния и тота­ли­тар­ный кон­троль над ребен­ком. В чем дело? Да в том, что запо­веди в нашем обще­стве забы­лись вме­сте со стра­хом Божиим. И что оста­ется? Гор­дыня: «Ты обя­зан меня слу­шаться!» «А почему?» — вправе спро­сить ребе­нок. Ребе­нок не пони­мает, а если бы пони­мал, сфор­му­ли­ро­вать бы не смог, но нередко он чув­ствует, что роди­тели забыли, что тоже обя­заны — обя­заны сво­ему Небес­ному Отцу и Гос­по­дину. Что только в кро­то­сти, в сми­ре­нии пред Ним они обре­тут истин­ную власть над своим чадами. А иначе полу­ча­ется зло­упо­треб­ле­ние вла­стью, кари­ка­тура на нее, пере­хлест мут­ной волны гнева и само­на­де­ян­но­сти. «Я знаю, как надо. И не слы­шат роди­тели в шуме этой волны муд­рей­ших слов апо­стола Павла: «Отцы, не раз­дра­жайте детей ваших, дабы они не уны­вали» (Кол. 3:21). Это настав­ле­ние, видимо, каза­лось апо­столу очень важ­ным, если он еще раз повто­рил: «И вы, отцы, не раз­дра­жайте детей ваших, но вос­пи­ты­вайте их в уче­нии и настав­ле­нии Гос­под­нем» (Еф. 6:4). А дети убе­гают от роди­те­лей в опас­ные ком­па­нии, в ран­ние, без­дум­ные, обре­чен­ные на несча­стье браки или ста­но­вятся паци­ен­тами пси­хо­ло­гов и психиатров.

Мно­гие из нынеш­них роди­те­лей, только тре­буя, почти ничего не отда­вая, порой оскорб­ляя ребенка на каж­дом шагу (не брез­гуя и сквер­но­сло­вием), навер­ное, счи­тают, что вос­пи­ты­вают детей. А на самом деле они про­сто под­да­лись лено­сти и пошли по пути «наи­мень­шего сопро­тив­ле­ния». Ведь возиться с лич­но­стью — это так утомительно…

Жаж­дали ли царь Нико­лай и царица Алек­сандра меха­ни­че­ского, «куколь­ного» послу­ша­ния детей? Конечно же, нет! А каза­лось бы, чего проще: зажать цар­ских отпрыс­ков в стро­гие рамки эти­кета, как в кор­сет, по ходу дела пого­няя их, как вож­жами, цита­тами из Свя­щен­ного Писа­ния. Да нет, росли дети внут­ренне сво­бод­ными, сме­я­лись, шалили, весело играли, ссо­ри­лись порой, про­яв­ляли харак­тер. Так что же такое послушание?

«Часто взрос­лые жалу­ются на непо­слу­ша­ние детей, но в их жало­бах бывает непо­ни­ма­ние самого смысла послу­ша­ния, — сетует пра­во­слав­ная мать и бабушка Софья Кулом­зина. — Ведь послу­ша­ние бывает раз­ное. Есть послу­ша­ние, кото­рое мы должны вну­шить мла­денцу ради его без­опас­но­сти: “Не тро­гай — горячо!”, “Не лезь — упа­дешь!” Но для восьми-девя­ти­лет­него уже важно иное послу­ша­ние — не сде­лать чего-нибудь пло­хого, когда тебя никто не видит. А еще боль­шая зре­лость начи­нает про­яв­ляться, когда ребе­нок сам чув­ствует, что хорошо и что плохо, и созна­тельно удер­жи­ва­ется… Цель дис­ци­плины — научить чело­века вла­деть собой, быть послуш­ным тому, что он счи­тает выс­шим, посту­пать так, как он счи­тает пра­виль­ным, а не так, как ему хочется. Этим духом внут­рен­ней дис­ци­плины должна быть про­ник­нута вся семей­ная жизнь, и жизнь роди­те­лей еще больше, чем детей, и счаст­ливы те дети, кото­рые рас­тут в созна­нии, что их роди­тели послушны пра­ви­лам, кото­рые они испо­ве­дуют, послушны своим убеж­де­ниям. Слу­шаться ты дол­жен не потому, что “я так хочу!”, а потому что “так нужно!”, и обя­за­тель­ность таких пра­вил при­зна­ется роди­те­лями и для самих себя».

Любые роди­тели должны быть готовы к тому, что про­блема отцов и детей при­дет и в их семью. Даже цар­ское семей­ство не мино­вала эта про­блема. Об этом пишет сама госу­да­рыня Алек­сандра супругу: «…такое пол­ное оди­но­че­ство… У детей при всей их любви все-таки совсем дру­гие идеи, и они редко пони­мают мою точку зре­ния на вещи, даже самые ничтож­ные; они все­гда счи­тают себя пра­выми, и, когда я говорю им, как меня вос­пи­тали и как сле­дует быть вос­пи­тан­ной, они не могут понять. Только когда я спо­койно говорю с Татья­ной, она понимает».

Татьяна — люби­мица матери; судя по мно­же­ству вос­по­ми­на­ний, наи­бо­лее похо­жая на нее лицом и харак­те­ром. Ольга же «ско­рее дочь отца». Вспом­ним: Пьер Жильяр писал, что только Ольга Нико­ла­евна, по его мне­нию, про­яв­ляла само­сто­я­тель­ность. И дей­стви­тельно, госу­да­рыня пишет в этом же письме: «Ольга все­гда крайне нелю­безна по поводу вся­кого пред­ло­же­ния, хотя бывает, что она, в конце кон­цов, делает то, что я желаю. А когда я бываю строга, она на меня дуется… с ней все дела­ется труд­нее из-за ее настроения».

Из этого письма можно понять, что Татьяна для матери — обра­зец послу­ша­ния. Но вот что сама Татьяна пишет в записке к ней: «Моя доро­гая, род­ная, милая Мама. Я прошу про­ще­ния за то, что не слу­шаю тебя, спорю с тобой, что непо­слуш­ная. Сразу я нико­гда ничего не чув­ствую, а потом чув­ствую себя такой груст­ной и’ несчаст­ной оттого, что уто­мила тебя, потому что тебе все время при­хо­ди­лось мне все повто­рять. Пожа­луй­ста, про­сти меня, моя бес­цен­ная Мамочка. Сей­час я дей­стви­тельно поста­ра­юсь быть как можно лучше и доб­рее, потому что я знаю, как тебе не нра­вится, когда одна из твоих доче­рей не слу­ша­ется и плохо себя ведет. Я знаю, как это ужасно с моей сто­роны — плохо себя вести, моя доро­гая Мама, но я на самом деле, милая моя, буду ста­раться вести себя как можно лучше и нико­гда не утом­лять тебя и все­гда слу­шаться с пер­вого слова. Про­сти меня, доро­гая. Пожа­луй­ста, напиши мне только одно слово, что ты меня про­ща­ешь, и тогда я смогу пойти спать с чистой сове­стью. Да бла­го­сло­вит тебя Бог все­гда и повсюду — никому не пока­зы­вай это письмо.

Поце­луй от твоей любя­щей, пре­дан­ной, бла­го­дар­ной и вер­ной дочери Татьяны».

Так каковы же должны быть муд­рость матери, ее тер­пе­ние и такт, чтобы у дочери-под­ростка с силь­ным само­сто­я­тель­ным харак­те­ром в период так назы­ва­е­мого пере­ход­ного воз­раста изли­лось из-под пера такое тро­га­тель­ное, искрен­нее и сер­деч­ное письмо — пока­я­ние в обык­но­вен­ном под­рост­ко­вом упрям­стве?! Часто роди­тели или машут рукой на такое упрям­ство, или борются с ним как с самым страш­ным злом. Надо ли гово­рить, что ни то ни дру­гое не дадут бла­гого результата?

В пись­мах импе­ра­трицы к детям, кроме неж­но­сти, все­гда про­яв­ля­ется чув­ство ува­же­ния к чело­ве­че­ской лич­но­сти ребенка. Обу­чая детей послу­ша­нию, импе­ра­трица строга и после­до­ва­тельна: «Ска­жем, есть вещи, кото­рые тебе нра­вится делать, но ты зна­ешь, что я их запре­тила, — стре­мись их не делать, даже если мое запре­ще­ние кажется тебе стран­ным и ты не пони­ма­ешь его при­чины, но я‑то ее знаю и знаю, что это для твоей пользы. Быст­рее выпол­няй мои рас­по­ря­же­ния, а не тяни время, чтобы посмот­реть, делают ли дру­гие. Ты должна пока­зать хоро­ший при­мер, а дру­гие ему будут сле­до­вать. Внуши им, что нужно слу­шаться меня и папу и, конечно, Мари и С. И. Я сама была малень­кой девоч­кой, меня учили слу­шаться, и я бла­го­дарна тем, кто меня учил, был строг со мной». Совер­шенно верно: есть роди­тель­ские тре­бо­ва­ния, кото­рые детьми должны без­условно выпол­няться. Запреты должны быть разум­ными, немно­го­чис­лен­ными, но чет­кими: раз нельзя — так нельзя. Однако почему в письме Алек­сан­дры Фео­до­ровны не ощу­ща­ется духа при­каза? Только мате­рин­ские любовь и теп­лота. Потому что любовь опре­де­ляла в жизни импе­ра­трицы все, а мен­тор­ство вообще было ей чуждо как хри­сти­анке. И потому-то ей, своей «доро­гой, милой Мама», дочери изли­вали сер­деч­ные тайны, будучи уве­рен­ными, что их не только выслу­шают, но и помо­гут доб­рым сове­том, про­дик­то­ван­ным насто­я­щим пони­ма­нием не только «взрос­лой жизни», но и их «дет­ских и полу­дет­ских» про­блем. Читая пере­писку Алек­сан­дры Фео­до­ровны, удив­ля­ешься, как серьезно, с каким ува­же­нием импе­ра­трица под­хо­дит к про­бле­мам своих взрос­ле­ю­щих детей, удив­ля­ешься этой дружбе, осно­ван­ной прежде всего на без­услов­ном роди­тель­ском авто­ри­тете, пита­е­мом доб­рым при­ме­ром. В отли­чие от мно­гих совре­мен­ных роди­те­лей царь и царица не забы­вали и не боя­лись лиш­ний раз при­лас­кать детей, не думали, что могут этим их изба­ло­вать. Откроем наугад любое письмо Алек­сан­дры Фео­до­ровны к кому-нибудь из детей: «Целую и бла­го­слов­ляю тебя нежно. Да хра­нят твой сон свя­тые ангелы», «Нежно бла­го­дарю тебя за твое милое пись­мецо», «Моя доро­гая малышка», «1000 поце­луев от твоей ста­рой мамы». И дети в ответ нахо­дят для матери и отца самые неж­ные, самые лас­ко­вые слова. Доб­рое отно­ше­ние стар­ших рож­дало потреб­ность в доб­ро­воль­ном послушании.

«На пер­вом месте у них сто­яли их вели­че­ства, — писала Юлия Ден. — Пер­вое, что неиз­менно спра­ши­вали дети, как мы их назы­вали, было: “A papa это понра­вится? Как ты пола­га­ешь, mama это одоб­рит?” К роди­те­лям обра­ща­лись про­сто — papa и mama».

Между тем, как мы уже гово­рили, даже с такими детьми роди­те­лям ино­гда при­хо­ди­лось нелегко. С.Я. Офро­си­мо­вой дове­лось одна­жды наблю­дать в храме такую кар­тину: «Стоя вме­сте с госу­да­рем на воз­вы­ше­нии, цеса­ре­вич ино­гда обо­ра­чи­вался к сол­да­там и строил им такую умо­ри­тель­ную гри­масу, что по рядам сол­дат про­хо­дил шорох от сдер­жи­ва­е­мого смеха, на кото­рый госу­дарь оза­бо­ченно огля­ды­вался, чув­ствуя, что цеса­ре­вич шалит, но на его обес­по­ко­ен­ный взгляд цеса­ре­вич отве­чал такой серьез­ной и невин­ной миной, что госу­дарь успо­ка­и­вался. Госу­дарю было нелегко справ­ляться с живыми по харак­теру княж­нами и с шалу­ном цеса­ре­ви­чем, нелегко было сдер­жать про­яв­ле­ние их живости».

Порой госу­дарь даже выхо­дил из себя, как пишет А.А. Тане­ева: «Вспо­ми­наю обед на яхте “Штан­дарт” в Крон­штадте с мас­сой при­гла­шен­ных. Тогда вели­кой княжне Ана­ста­сии Нико­ла­евне было пять лет. Она неза­метно забра­лась под стол и, как собачка, там пол­зала: осто­рожно ущип­нет кого-нибудь за ногу — важ­ный адми­рал в высо­чай­шем при­сут­ствии не смеет выра­зить неудо­воль­ствия. Госу­дарь, поняв, в чем дело, выта­щил ее за волосы, и ей жестоко досталось».

Но хотя пове­де­ние Ольги Нико­ла­евны ино­гда огор­чает мать, и «Мария в дур­ном настро­е­нии вор­чит все время и огры­за­ется», и юная Ана­ста­сия порой шалов­лива не в меру, для отца и матери они все равно милые девочки. Инте­ресно, что и царе­вич Алек­сей, кото­рого в ран­нем дет­стве бало­вали по при­чине его тяже­лой болезни, все­гда был послу­шен роди­те­лям, несмотря на свою живость и склон­ность к проказам.

Непо­слуш­ный ребе­нок нико­гда не ста­нет для таких роди­те­лей, какими были царь Нико­лай II и его супруга, про­тив­ни­ком, с кото­рым надо вое­вать не на жизнь, а на смерть. А для вас?

Глава 8. Уклад жизни царской семьи

Распорядок дня

В любой книге по вос­пи­та­нию ребенка авторы обя­за­тельно поре­ко­мен­дуют нам при­бли­зи­тель­ный режим дня для детей раз­ного воз­раста. Конечно же, режим — это очень нужно и важно (при усло­вии, разу­ме­ется, что он не пре­вра­ща­ется в посто­ян­ную пытку для ребенка). И все бы хорошо, кроме одного: не преду­смот­рено время на молитву. А без этого, без освя­ще­ния гря­ду­щего дня обра­ще­нием к Богу, все осталь­ное уже не столь важно. В семье импе­ра­тора Нико­лая Алек­сан­дро­вича было иначе. «Весь внеш­ний и духов­ный уклад домаш­ней жизни цар­ской семьи пред­став­лял собой типич­ный обра­зец чистой, пат­ри­ар­халь­ной жизни про­стой рус­ской рели­ги­оз­ной семьи, — вспо­ми­нал М.К. Дите­рихс. — Вста­вая утром от сна или ложась вече­ром, каж­дый из чле­нов семьи совер­шал свою молитву, после чего утром, собрав­шись по воз­мож­но­сти вме­сте, мать или отец громко про­чи­ты­вали про­чим чле­нам поло­жен­ные на дан­ный день Еван­ге­лие и Посла­ния. Рав­ным обра­зом, садясь за стол или вста­вая из-за стола после еды, каж­дый совер­шал поло­жен­ную молитву и только тогда при­ни­мался за пищу или шел к себе. Нико­гда не сади­лись за стол, если отец чем-нибудь задер­жи­вался: ждали его».

В этом семей­стве чере­до­ва­ние раз­лич­ных заня­тий также было регла­мен­ти­ро­вано, и соблю­дался режим доста­точно строго. Но не настолько строго, чтобы стать для детей невы­но­си­мым. Рас­по­ря­док дня не тяго­тил царе­вен и царевича.

Когда импе­ра­тор­ская семья пре­бы­вала в Цар­ском Селе, ее жизнь носила более семей­ный харак­тер, чем в дру­гих местах, при­емы были огра­ни­чены из-за пло­хого само­чув­ствия импе­ра­трицы. Свита во дворце не жила, поэтому за сто­лом семья соби­ра­лась без посто­рон­них и совер­шенно запро­сто. Дети, под­рас­тая, обе­дали вме­сте с роди­те­лями. Пьер Жильяр оста­вил опи­са­ние зимы 1913/1914 года, про­во­ди­мой семьей в Цар­ском Селе. Уроки с наслед­ни­ком начи­на­лись в девять часов с пере­ры­вом между один­на­дца­тью часами и полу­днем. В этот пере­рыв совер­ша­лась про­гулка в карете, санях или авто­мо­биле, затем заня­тия воз­об­нов­ля­лись до зав­трака, до часу дня. После зав­трака учи­тель и уче­ник все­гда про­во­дили два часа на воз­духе. Вели­кие княжны и госу­дарь, когда бывал сво­бо­ден, при­со­еди­ня­лись к ним, и Алек­сей Нико­ла­е­вич весе­лился с сест­рами, спус­ка­ясь с ледя­ной горы, кото­рая была устро­ена на берегу неболь­шого искус­ствен­ного озера. В четыре часа дня уроки воз­об­нов­ля­лись до обеда, кото­рый пода­вался в семь часов для Алек­сея Нико­ла­е­вича и в восемь — для осталь­ных чле­нов семьи. День закан­чи­вали чте­нием вслух какой-нибудь книги.

Празд­ность была абсо­лютно чужда семье послед­него импе­ра­тора. Даже после аре­ста, совер­шив­ше­гося в Цар­ском Селе, Нико­лай Алек­сан­дро­вич с семей­ством все­гда были при деле. По сло­вам М.К. Дите­рихса, «вста­вали в 8 часов утра; молитва, утрен­ний чай всех вме­сте… Гулять раз­ре­ша­лось им два раза в день: от 11 до 12 часов утра и от 2 с поло­ви­ной до 5 часов дня. В сво­бод­ное от учеб­ных заня­тий время госу­да­рыня и дочери шили что-нибудь, выши­вали или вязали, но нико­гда не оста­ва­лись без какого-либо дела. Госу­дарь в это время читал у себя в каби­нете и при­во­дил в поря­док свои бумаги. Вече­ром, после чая, отец при­хо­дил в ком­нату доче­рей; ему ста­вили кресло, сто­лик, и он читал вслух про­из­ве­де­ния рус­ских клас­си­ков, а жена и дочери, слу­шая, руко­дель­ни­чали или рисо­вали. Госу­дарь с дет­ства был при­учен к физи­че­ской работе и при­учал к ней и своих детей. Час утрен­ней про­гулки импе­ра­тор обык­но­венно упо­треб­лял на моцион хож­де­ния, при­чем его сопро­вож­дал боль­шей частью Дол­го­ру­ков; они бесе­до­вали на совре­мен­ные пере­жи­вав­ши­еся Рос­сией темы. Ино­гда вме­сто Дол­го­ру­кова его сопро­вож­дала какая-нибудь из доче­рей, когда они попра­ви­лись от своей болезни. Во время днев­ных про­гу­лок все члены семьи, за исклю­че­нием импе­ра­трицы, зани­ма­лись физи­че­ской рабо­той: очи­щали дорожки парка от снега, или кололи лед для погреба, или обру­бали сухие ветви и сру­бали ста­рые дере­вья, заго­тав­ли­вая дрова для буду­щей зимы. С наступ­ле­нием теп­лой погоды вся семья заня­лась устрой­ством обшир­ного ого­рода, и в этой работе с ней вме­сте при­ни­мали уча­стие неко­то­рые офи­церы и сол­даты охраны, уже при­вык­шие к цар­ской семье и стре­мив­ши­еся выка­зы­вать ей свое вни­ма­ние и доброжелательство».

Об этом же пишет и Пьер Жильяр, рас­ска­зы­вая о заклю­че­нии цар­ской семьи в Тоболь­ске: «Импе­ра­тор стра­дал от недо­статка физи­че­ского труда. Пол­ков­ник Кобы­лин­ский, кото­рому он на это жало­вался, при­ка­зал при­везти бере­зо­вые стволы, купил пилы и топоры, и мы могли теперь заго­тов­лять дрова, в кото­рых так нуж­да­лись на кухне, а также в доме для топки наших печей. Эта работа на откры­том воз­духе явля­лась для нас боль­шим раз­вле­че­нием за время нашего пре­бы­ва­ния в Тоболь­ске. Вели­кие княжны в осо­бен­но­сти горячо при­стра­сти­лись к этому новому спорту».

Здесь нужно отме­тить, что такими заня­ти­ями, как напри­мер, про­полка сор­ня­ков в ого­роде, вели­кие княжны не гну­ша­лись и до аре­ста. Стар­шие же дочери в послед­ние годы цар­ство­ва­ния их отца, во время Пер­вой миро­вой войны, были загру­жены до пре­дела. Импе­ра­трица все­гда при­ла­гала все уси­лия к тому, чтобы ока­зать реаль­ную пользу ближ­ним, и при­вле­кала детей к делу бла­го­тво­ри­тель­но­сти. Об этом сле­дует рас­ска­зать подробнее.

Благотворительность

В ком­мен­та­риях к днев­ни­ко­вым запи­сям и пере­писке импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны мы читаем, что она в тече­ние пер­вых лет заму­же­ства, рожая с пере­ры­вами в два года детей и сама их нянча, в то же время кури­ро­вала круп­ные бла­го­тво­ри­тель­ные акции семьи: мастер­ские, школы, боль­ницы, план рефор­ми­ро­ва­ния тюрем. Соб­ствен­ное состо­я­ние импе­ра­трицы было неболь­шим, и для про­ве­де­ния своих бла­го­тво­ри­тель­ных акций ей при­хо­ди­лось уре­зать лич­ные рас­ходы. Во время голода 1898 года она дала на борьбу с ним из лич­ных средств пять­де­сят тысяч руб­лей — вось­мую часть годо­вого дохода семьи. Это сверх и помимо обыч­ных бла­го­тво­ри­тель­ных дел.

Бес­чис­лен­ное коли­че­ство раз, сама часто недо­мо­гая, импе­ра­трица ездила из Цар­ского Села в Санкт-Петер­бург наве­щать боль­ных. Будучи сама доб­рой мате­рью, она осо­бенно сочув­ство­вала горе­стям дру­гих мате­рей. Люди, кото­рых она хорошо знала, и те, кото­рые едва знали ее, все были уве­рены, что най­дут со сто­роны Алек­сан­дры Фео­до­ровны теп­лое сочув­ствие своим бедам.

С осо­бой теп­ло­той вспо­ми­нают об Алек­сан­дре Фео­до­ровне ее близ­кие подруги Анна Тане­ева и Юлия Ден. Они были именно подру­гами царицы, а не при­двор­ными дамами, близко сопри­ка­са­лись с семьей импе­ра­тора и оста­вили о ней бес­цен­ные записи. Тане­ева много помо­гала импе­ра­трице в бла­го­тво­ри­тель­ных начи­на­ниях, к кото­рым посто­янно при­вле­ка­лись и цар­ские дети. Рас­сказ Анны Тане­е­вой очень инте­ре­сен. «Вос­пи­тан­ной в Англии и Гер­ма­нии импе­ра­трице, — писала она, — не нра­ви­лась пустая атмо­сфера петер­бург­ского света, и она все наде­я­лась при­вить вкус к труду. С этой целью она осно­вала Обще­ство руко­де­лия, члены кото­рого — дамы и барышни обя­заны были сра­бо­тать не менее трех вещей в год для бед­ных. Сна­чала все при­ня­лись за работу, но вскоре, как и ко всему, наши дамы охла­дели, и никто не мог сра­бо­тать даже трех вещей в год. Идея не при­ви­лась. Невзи­рая на это госу­да­рыня про­дол­жала откры­вать по всей Рос­сии дома тру­до­лю­бия для без­ра­бот­ных, учре­дила дома при­зре­ния для пад­ших деву­шек, страстно при­ни­мая к сердцу все это дело…

Опи­сы­вая жизнь в Крыму, я должна ска­зать, какое горя­чее уча­стие при­ни­мала госу­да­рыня в судьбе тубер­ку­лез­ных, при­е­хав­ших лечиться в Крым. Сана­то­рии в Крыму были ста­рого типа. Осмот­рев их все в Ялте, госу­да­рыня решила сей­час же постро­ить на свои лич­ные сред­ства в их име­ниях сана­то­рии со всеми усо­вер­шен­ство­ва­ни­ями, что и было сде­лано. Часами я разъ­ез­жала по при­ка­за­ниям госу­да­рыни по боль­ни­цам, рас­спра­ши­вая боль­ных от имени госу­да­рыни о всех их нуж­дах. Сколько я возила денег от ее вели­че­ства на уплату лече­ния неиму­щим! Если я нахо­дила какой-нибудь вопи­ю­щий слу­чай оди­ноко уми­ра­ю­щего боль­ного, импе­ра­трица сей­час же зака­зы­вала авто­мо­биль и отправ­ля­лась со мной, лично при­возя деньги, цветы, фрукты, а глав­ное, оба­я­ние, кото­рое она все­гда умела вну­шить в таких слу­чаях, внося с собой в ком­нату уми­ра­ю­щего столько ласки и бод­ро­сти. Сколько я видела слез бла­го­дар­но­сти! Но никто об этом не знал: госу­да­рыня запре­щала мне гово­рить об этом. Импе­ра­трица соор­га­ни­зо­вала четыре боль­ших базара в пользу тубер­ку­лез­ных в 1911–1914 годах; они при­несли массу денег. Она сама рабо­тала, рисо­вала и выши­вала для базара и, несмотря на свое некреп­кое здо­ро­вье, весь день сто­яла у киоска, окру­жен­ная огром­ной тол­пой народа. Поли­ции было при­ка­зано про­пус­кать всех, и люди давили друг друга, чтобы полу­чить что-нибудь из рук госу­да­рыни или дотро­нуться до ее пла­тья; она не уста­вала про­да­вать вещи, кото­рые бук­вально выры­вали из ее рук. Малень­кий Алек­сей Нико­ла­е­вич стоял возле нее на при­лавке, про­тя­ги­вая ручки с вещами вос­тор­жен­ной толпе. В день “белого цветка” импе­ра­трица отправ­ля­лась в Ялту в шара­бан­чике с кор­зи­нами белых цве­тов; дети сопро­вож­дали ее пеш­ком. Вос­торгу насе­ле­ния не было пре­дела. Народ, в то время не тро­ну­тый рево­лю­ци­он­ной про­па­ган­дой, обо­жал их вели­че­ства, и это нико­гда нельзя забыть…

Госу­да­рыня любила посе­щать боль­ных: она была врож­ден­ной сест­рой мило­сер­дия; она вно­сила с собой к боль­ным бод­рость и нрав­ствен­ную под­держку. Ране­ные сол­даты и офи­церы часто про­сили ее быть около них во время тяже­лых пере­вя­зок и опе­ра­ций, говоря, что “не так страшно”, когда госу­да­рыня рядом. Как она ходила за своей боль­ной фрей­ли­ной княж­ной Орбе­льяни! Она до послед­ней минуты жизни княжны оста­ва­лась при ней и сама закрыла ей глаза. Желая при­вить зна­ние и уме­ние над­ле­жа­щего ухода за мла­ден­цами, импе­ра­трица на лич­ные сред­ства осно­вала в Цар­ском Селе школу нянь. Во главе этого учре­жде­ния стоял дет­ский врач док­тор Раух­фус. При школе нахо­дился приют для сирот на пять­де­сят кро­ва­тей. Также она осно­вала на свои сред­ства Инва­лид­ный дом для двух­сот сол­дат — инва­ли­дов Рус­ско-япон­ской войны. Инва­лиды обу­ча­лись здесь вся­кому реме­слу, для како­вой цели при доме име­лись огром­ные мастер­ские. Около Инва­лид­ного дома, постро­ен­ного в цар­ско­сель­ском парке, импе­ра­трица устро­ила целую коло­нию из малень­ких доми­ков в одну ком­нату с кух­ней и с ого­ро­ди­ками для семей­ных инва­ли­дов. Началь­ни­ком Инва­лид­ного дома импе­ра­трица назна­чила графа Шулен­бурга, пол­ков­ника Улан­ского Ее Вели­че­ства полка.

Кроме упо­мя­ну­тых мной учре­жде­ний, госу­да­рыня осно­вала в Петер­бурге школу народ­ного искус­ства, куда при­ез­жали девушки со всей Рос­сии обу­чаться кустар­ному делу. Воз­вра­ща­ясь в свои села, они ста­но­ви­лись мест­ными инструк­тор­шами. Девушки эти рабо­тали в школе с огром­ным увле­че­нием. Импе­ра­трица осо­бенно инте­ре­со­ва­лась кустар­ным искус­ством; целыми часами она с началь­ни­цей школы выби­рала образцы, рисунки, коор­ди­ни­ро­вала цвета и так далее. Одна из этих деву­шек пре­по­да­вала моим без­но­гим инва­ли­дам пле­те­ние ков­ров. Школа была постав­лена вели­ко­лепно и имела огром­ную будущность…

Все, кто стра­дал, были близки ее сердцу, и она всю себя отда­вала, чтобы в минуту скорби уте­шить человека.

Я видела рус­скую импе­ра­трицу в опе­ра­ци­он­ной гос­пи­таля дер­жав­шей склянки с эфи­ром, пода­ю­щей про­сте­ри­ли­зо­ван­ные инстру­менты, помо­га­ю­щей при самых труд­ных опе­ра­циях, при­ни­ма­ю­щей от хирур­гов ампу­ти­ро­ван­ные конеч­но­сти, уби­ра­ю­щей про­пи­тан­ные кро­вью и даже киша­щие пара­зи­тами бинты, выно­ся­щей все эти запахи, зре­лище и аго­нию в самом ужас­ном на земле месте — в воен­ном гос­пи­тале во время войны. Она делала свою работу с тихим сми­ре­нием и неуто­ми­мо­стью чело­века, кото­рому Бог пред­на­зна­чил это слу­же­ние. Татьяна была почти такой же вер­ной, как и ее мать, и жало­ва­лась только, что из-за моло­до­сти ее осво­бож­дают от самой труд­ной работы. Импе­ра­трицу ни от чего не осво­бож­дали, и она сама этого не желала».

К рас­сказу пре­дан­ной подруги импе­ра­трицы прак­ти­че­ски нечего доба­вить. Из этого рас­сказа, а также из мно­же­ства дру­гих вос­по­ми­на­ний совер­шенно оче­видно, что дети раз­де­ляли бес­ко­рыст­ные мате­рин­ские труды, направ­лен­ные на помощь людям. Так было и в мир­ное время, но осо­бенно в тяж­кие дни Рус­ско-япон­ской и Пер­вой миро­вой войн. Залы Зим­него дворца ее вели­че­ство обра­тила в мастер­ские, собрала сотни знат­ных дам и девиц, орга­ни­зо­вала рабо­чую общину. Сама неуто­мимо рабо­тала, и все дочери брали с матери при­мер, усердно шили и вязали, не исклю­чая и вели­кую княжну Ольгу Нико­ла­евну, не любив­шую руко­дель­ни­чать. Только одно Хар­бин­ское депо полу­чило от Зим­него дворца до две­на­дцати мил­ли­о­нов раз­ных вещей.

«Авгу­стей­шая семья не огра­ни­чи­ва­лась денеж­ной помо­щью, но жерт­во­вала и сво­ими лич­ными тру­дами, — сви­де­тель­ствует инок Сера­фим (Куз­не­цов) в книге «Пра­во­слав­ный царь-муче­ник». — Сколько руками царицы и доче­рей было вышито цер­ков­ных воз­ду­хов, покро­вов и дру­гих вещей, рас­сы­ла­е­мых воен­ным, мона­стыр­ским и бед­ным церк­вам. Мне лично при­хо­ди­лось видеть эти цар­ские подарки и иметь даже у себя в дале­кой пустын­ной оби­тели». Алек­сандра Фео­до­ровна сама писала госу­дарю во время Пер­вой миро­вой войны: «Выставка-базар дей­ствуют очень хорошо. Наши вещи рас­ку­па­ются прежде, чем они появятся; каж­дой из нас уда­ется еже­дневно изго­то­вить подушку и покрышку».

До пет­ров­ских вре­мен заня­тие руко­де­лием как раз и было глав­ным делом цариц и царе­вен, но работа супруги и доче­рей импе­ра­тора в каче­стве меди­цин­ских сестер ока­за­лась начи­на­нием неслы­хан­ным, вызвав­шим изум­ле­ние и наре­ка­ния в свет­ском обще­стве. Было совер­шенно непо­нятно, зачем импе­ра­трице это нужно. Ее обви­няли в лице­ме­рии, не пред­став­ляя, что лихо­ра­доч­ная дея­тель­ность в гос­пи­тале, по вос­по­ми­на­ниям оче­вид­цев, не пре­кра­ща­лась с ран­него утра до позд­ней ночи. Вста­вали госу­да­рыня и ее стар­шие дочери рано, ложи­лись ино­гда в два часа ночи. Когда при­бы­вали сани­тар­ные поезда, импе­ра­трица и вели­кие княжны делали пере­вязки, ни на минуту не при­са­жи­ва­ясь с девяти часов утра ино­гда до трех часов дня. Во время тяже­лых опе­ра­ций ране­ные умо­ляли госу­да­рыню быть рядом, уми­ра­ю­щие про­сили ее поси­деть возле кро­вати, подер­жать им руку или голову, и она, невзи­рая на уста­лость, успо­ка­и­вала их целыми часами.

Кроме работы в Цар­ском Селе, Алек­сандра Фео­до­ровна ино­гда с госу­да­рем, а ино­гда одна с двумя стар­шими дочерьми посе­щала учре­жде­ния Крас­ного Кре­ста в запад­ных и цен­траль­ных горо­дах Рос­сии. Вели­ким княж­нам часто при­хо­ди­лось сопро­вож­дать госу­да­рыню в поезд­ках по Рос­сии, они посе­щали воен­ные гос­пи­тали, ездили в Ставку. «Вели­кие княжны очень любили эти поездки в Моги­лев, — писал П. Жильяр, — все­гда слиш­ком корот­кие, как им каза­лось: это вно­сило неболь­шую пере­мену в их одно­об­раз­ную и суро­вую жизнь. Они поль­зо­ва­лись там боль­шей сво­бо­дой, чем в Цар­ском Селе.

Стан­ция в Моги­леве была очень далеко от города и сто­яла почти в поле. Вели­кие княжны поль­зо­ва­лись сво­ими досу­гами, чтобы посе­щать окрест­ных кре­стьян и семьи желез­но­до­рож­ных слу­жа­щих. Их про­стая и безыс­кус­ствен­ная доб­рота побеж­дала все сердца, и, так как они очень любили детей, их все­гда можно было видеть окру­жен­ными тол­пой ребя­ти­шек, кото­рых они соби­рали по дороге и закарм­ли­вали конфетами».

Но обык­но­венно, по сло­вам Т.Е. Мель­ник-Бот­ки­ной, «во время войны и без того скром­ная жизнь цар­ской семьи про­хо­дила оди­на­ково изо дня в день за рабо­той». Как же непо­хож был уклад жизни этой уди­ви­тель­ной семьи на то, что можно было уви­деть в семьях совре­мен­ной им знати и тех, кто за этой зна­тью тянулся! Муд­рено ли, что свет­ское обще­ство так нена­ви­дело свя­тое семей­ство, жизнь кото­рого была им немым уко­ром и при­ме­ром, сле­до­вать кото­рому не хотели.

Образование

Поскольку время импе­ра­тора Нико­лая было все­цело отдано госу­дар­ствен­ным делам, обра­зо­ва­нием детей заве­до­вала Алек­сандра Фео­до­ровна. Пьер Жильяр, вспо­ми­ная пер­вые свои уроки с Оль­гой и Татья­ной, кото­рым было тогда соот­вет­ственно десять и восемь лет, так опи­сы­вал отно­ше­ние импе­ра­трицы к учеб­ным заня­тиям доче­рей: «Импе­ра­трица не упус­кает ни одного моего слова; у меня совер­шенно ясное чув­ство, что это не урок, кото­рый я даю, а экза­мен, кото­рому я под­вер­га­юсь… В тече­ние сле­ду­ю­щих недель импе­ра­трица регу­лярно при­сут­ство­вала на уро­ках детей… Ей часто при­хо­ди­лось, когда ее дочери остав­ляли нас, обсуж­дать со мной при­емы и методы пре­по­да­ва­ния живых язы­ков, и я все­гда пора­жался здра­вым смыс­лом и про­ни­ца­тель­но­стью ее суж­де­ний». Жильяр явно был удив­лен таким отно­ше­нием госу­да­рыни и «сохра­нил совер­шенно отчет­ли­вое вос­по­ми­на­ние о край­нем инте­ресе, с каким импе­ра­трица отно­си­лась к вос­пи­та­нию и обу­че­нию своих детей, все­цело пре­дан­ная сво­ему долгу». Он рас­ска­зы­вает о том, что Алек­сандра Фео­до­ровна хотела вну­шить доче­рям вни­ма­тель­ность к настав­ни­кам, «тре­буя от них порядка, кото­рый состав­ляет пер­вое усло­вие веж­ли­во­сти… Пока она при­сут­ство­вала на моих уро­ках, я все­гда при входе нахо­дил книги и тет­ради ста­ра­тельно рас­по­ло­жен­ными на столе перед местом каж­дой из моих уче­ниц. Меня нико­гда не застав­ляли ждать ни одной минуты».

Не один Жильяр сви­де­тель­ствует о таком вни­ма­нии госу­да­рыни к учеб­ным заня­тиям детей. Софи Букс­гев­ден также пишет: «Ей нра­ви­лось при­сут­ство­вать на уро­ках, обсуж­дать с учи­те­лями направ­ле­ние и содер­жа­ние заня­тий». Да и сама Алек­сандра Фео­до­ровна рас­ска­зы­вала импе­ра­тору в письме: «Дети начали свои зим­ние уроки. Мария и Ана­ста­сия недо­вольны, но Беби все равно. Он готов еще больше учиться, так что я ска­зала, чтобы уроки про­дол­жа­лись вме­сто сорока пять­де­сят минут, так как теперь, слава Богу, он гораздо крепче».

Неко­то­рые про­тив­ники кано­ни­за­ции цар­ской семьи воз­му­ща­лись, как могли пра­во­слав­ные роди­тели, име­ю­щие воз­мож­ность выби­рать настав­ни­ков для своих детей, назна­чить учи­те­лями к ним ино­стран­цев, ино­слав­ных. Вновь обра­тив­шись к вос­по­ми­на­ниям А. А. Тане­е­вой, посмот­рим, ошиб­лась ли в этом авгу­стей­шая чета: «Стар­шим учи­те­лем, кото­рый заве­до­вал их обра­зо­ва­нием, был некий П.В. Пет­ров. Он назна­чал к ним дру­гих настав­ни­ков. Кроме него, из ино­стран­цев были MrGibbs, англи­ча­нин, и MrGilliard. Пер­вой их учи­тель­ни­цей была гос­пожа Шней­дер, быв­шая раньше учи­тель­ни­цей вели­кой княжны Ели­за­веты Фео­до­ровны. Она же потом обу­чала рус­скому языку моло­дую госу­да­рыню и так и оста­лась при дворе. У Трины — так ее назы­вала госу­да­рыня — был не все­гда при­ят­ный харак­тер, но она была пре­данна цар­ской семье и после­до­вала за ней в Сибирь. Из всех учи­те­лей дети их вели­честв больше всего любили Gilliard’a (Пьера Жильяра. — М. К.), кото­рый сна­чала учил вели­ких кня­жон фран­цуз­скому языку, а после стал гувер­не­ром Алек­сея Нико­ла­е­вича; он жил во дворце и поль­зо­вался пол­ным дове­рием их величеств.

MrGibbs’a тоже очень любили; оба после­до­вали в Сибирь и оста­ва­лись с цар­ской семьей, пока боль­ше­вики их не разлучили».

Даже после отре­че­ния госу­даря от пре­стола и аре­ста всей семьи, не зная, что ожи­дает всех их в буду­щем, авгу­стей­шие роди­тели решили, что дети не должны пре­ры­вать учебу. «По мере выздо­ров­ле­ния их высо­че­ства при­ня­лись за уроки, но так как учи­те­лей к ним не допус­кали, за исклю­че­нием тоже аре­сто­ван­ного Жильяра, то эти обя­зан­но­сти ее вели­че­ство раз­де­лила между всеми. Она лично пре­по­да­вала всем детям Закон Божий, его вели­че­ство — Алек­сею Нико­ла­е­вичу гео­гра­фию и исто­рию, вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна — своим млад­шим сест­рам и брату англий­ский язык, Ека­те­рина Адоль­фовна — ариф­ме­тику и рус­скую грам­ма­тику, гра­финя Генне — исто­рию, док­тору Дере­венко было пору­чено пре­по­да­ва­ние Алек­сею Нико­ла­е­вичу есте­ство­зна­ния, а мой отец зани­мался с ним рус­ским чте­нием. Они оба увле­ка­лись лири­кой Лер­мон­това, кото­рого Алек­сей Нико­ла­е­вич учил наизусть; кроме того, он писал пере­ло­же­ния и сочи­не­ния по кар­ти­нам, и мой отец насла­ждался этими заня­ти­ями» (Т.Е. Мельник-Боткина).

Развлечения

То, что цар­ские дети нико­гда не сидели без дела, вовсе не зна­чит, что они вообще не отды­хали. Дет­ские игры госу­да­рыня тоже счи­тала делом, при­чем делом весьма важ­ным: «Про­сто пре­ступ­ле­ние — подав­лять дет­скую радость и застав­лять детей быть мрач­ными и важ­ными… Их дет­ство нужно по мере воз­мож­но­сти напол­нить радо­стью, све­том, весе­лыми играми. Роди­те­лям не сле­дует сты­диться того, что они играют и шалят вме­сте с детьми. Может, именно тогда они ближе к Богу, чем когда выпол­няют самую важ­ную, по их мне­нию, работу».

Роди­те­лей, кото­рые захо­тят послу­шаться муд­рого совета импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны, эти слова могут предо­сте­речь сразу от двух оши­бок. Пер­вая: у взрос­лых есть склон­ность резко огра­ни­чи­вать ребя­чьи забавы, при этом часто забы­вают, что дети есть дети и нельзя посто­янно при­но­сить их игру в жертву заня­тиям, пусть даже самым важ­ным. Вто­рая ошибка: пустить ребенка на само­тек, не инте­ре­су­ясь его заня­ти­ями в часы досуга, как, напри­мер, делают мно­гие мамы, раз­ре­шая детям часами напро­лет играть в ком­пью­тер­ные игры. Орга­ни­зо­вать дет­скую игру нена­вяз­чиво и мудро — боль­шой талант. К сча­стью для себя, цар­ские дети не знали ком­пью­те­ров и у них были муд­рые, любя­щие роди­тели, все­гда гото­вые раз­де­лить их забавы, а потому и отдых вели­ких кня­жон и наслед­ника все­гда был весе­лым и здоровым.

Если бы сей­час роди­тели сами играли с детьми или хотя бы про­сто вду­мы­ва­лись, во что играют и как раз­вле­ка­ются их чада, можно было бы избе­жать мно­гих бед. Это не пре­уве­ли­че­ние. Что такое для ребенка игра? Акт твор­че­ства, позна­ния, пер­вые уроки жизни. Нор­маль­ная дет­ская игра раз­ви­вает ребенка, учит его при­ни­мать реше­ния, быть само­сто­я­тель­ным. Правда, это не зна­чит, что дет­ские игры надо строго регла­мен­ти­ро­вать. Иначе роди­тели, испу­гав­шись впасть в пер­вые две ошибки, совер­шат тре­тью — ста­нут посто­янно вме­ши­ваться в игру ребенка «со своей взрос­лой коло­кольни», желая сде­лать ее пра­виль­ной и «раз­ви­ва­ю­щей».

О том, что ее вели­че­ство не из-за «педа­го­ги­че­ских прин­ци­пов», но от сердца испы­ты­вала потреб­ность раз­де­лять досуг детей, гово­рит выдержка из ее письма к стар­шей дочери: «И то, что любя­щая вас ста­рушка мама все­гда болеет, также омра­чает вам жизнь, бед­ные дети. Мне очень жаль, что я не могу больше вре­мени про­во­дить с вами и читать, и шуметь, и играть вме­сте, но мы должны все вытер­петь». Совер­шенно искрен­ний вздох!

Царь Нико­лай, как уже было упо­мя­нуто, тоже очень любил про­во­дить время с детьми, играя и раз­вле­ка­ясь с ними. «Во время днев­ных про­гу­лок госу­дарь, любив­ший много ходить, обык­но­венно обхо­дил парк с одной из доче­рей, но ему слу­ча­лось также при­со­еди­няться к нам, и с его помо­щью мы одна­жды постро­или огром­ную сне­го­вую башню, кото­рая при­няла вид вну­ши­тель­ной кре­по­сти и зани­мала нас в про­дол­же­ние несколь­ких недель» (П. Жильяр). Бла­го­даря Нико­лаю Алек­сан­дро­вичу его дети полю­били физи­че­ские упраж­не­ния. Сам госу­дарь, по рас­сказу Юлии Ден, любил бывать на све­жем воз­духе, он был отмен­ным стрел­ком, пре­вос­ход­ным спортс­ме­ном. У него были чрез­вы­чайно силь­ные руки. Излюб­лен­ным его раз­вле­че­нием явля­лась гребля. Он любил бай­дарку и каноэ. Когда импе­ра­тор­ская семья отды­хала в фин­ских шхе­рах, госу­дарь про­во­дил на воде целые часы.

Внеш­них раз­вле­че­ний, вроде выез­дов, балов, цар­ские дети прак­ти­че­ски не знали. Они сами при­ду­мы­вали себе заня­тия кроме игр на воз­духе, про­гу­лок и физи­че­ских упраж­не­ний — напри­мер, орга­ни­зо­вы­вали домаш­ние теат­раль­ные поста­новки. Эти малень­кие пьесы все­гда ста­но­ви­лись радост­ным собы­тием, давали и детям, и роди­те­лям душев­ное отдох­но­ве­ние даже в тра­ги­че­ские дни их заклю­че­ния. Вели­кие княжны очень любили решать голо­во­ломки. А царе­вич Алек­сей, как любой маль­чишка, соби­рал в кар­ман вся­кие мелочи — гвозди, веревки и так далее — самые инте­рес­ные игрушки.

Боль­шой радо­стью были для цар­ских детей лет­ние поездки в шхеры или в Крым. Во время этих неболь­ших путе­ше­ствий мат­росы учили детей пла­вать. «Но и кроме купа­ния в этих поезд­ках было много радост­ного: ката­ние на шлюп­ках, поездки на берег, на ост­рова, где можно было возиться, соби­рать грибы. А сколько инте­рес­ного на яхтах и судах, их сопро­вож­дав­ших! Греб­ные и парус­ные гонки шлю­пок, фей­ер­верк на ост­ро­вах, спуск флага с цере­мо­нией» (П. Савченко).

Вся семья любила живот­ных. Кроме собак и кота, у них был осел Ванька, с кото­рым очень любил играть цеса­ре­вич. «Ванька был бес­по­доб­ное, умное и забав­ное живот­ное, — вспо­ми­нает П. Жильяр. — Когда Алек­сею Нико­ла­е­вичу захо­тели пода­рить осла, долго, но без­ре­зуль­татно обра­ща­лись ко всем барыш­ни­кам в Петер­бурге; тогда цирк Чини­зелли согла­сился усту­пить ста­рого осла, кото­рый по дрях­ло­сти уже не годился для пред­став­ле­ний. И вот таким обра­зом Ванька появился при дворе, вполне оце­нив, по-види­мому, двор­цо­вую конюшню. Он очень забав­лял нас, так как знал много самых неве­ро­ят­ных фоку­сов. Он с боль­шой лов­ко­стью выво­ра­чи­вал кар­маны в надежде найти в них сла­до­сти. Он нахо­дил осо­бую пре­лесть в ста­рых рези­но­вых мячи­ках, кото­рые небрежно жевал, закрыв один глаз, как ста­рый янки».

Так про­во­дили досуг четыре дочери и сын импе­ра­тора Нико­лая II. Их игры и раз­вле­че­ния, спо­соб­ствуя жиз­не­ра­дост­но­сти, нисколько не нару­шали дет­ской непо­сред­ствен­но­сти, укреп­ляли дружбу детей с роди­те­лями. Эта тес­ная дружба спо­соб­ство­вала еди­не­нию семьи не только в радо­сти, но и в горе, когда в зато­че­нии свя­тое семей­ство явило даже враж­дебно отно­ся­щимся к ним людям уди­ви­тель­ный при­мер любви и спло­че­ния перед лицом смер­тель­ной опасности.

Глава 9. Воспитание детей

Истинная женственность — в чистоте

«Без чистоты невоз­можно пред­ста­вить истин­ную жен­ствен­ность. Даже среди этого мира, погряз­шего в гре­хах и поро­ках, воз­можно сохра­нить эту свя­тую чистоту» (импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна). Супруга Нико­лая II, несо­мненно, лучше мно­гих пони­мала, как велико пред­на­зна­че­ние жен­щины, как свята ее истин­ная кра­сота — в вере, чистоте и сми­ре­нии. В этом и сила жен­щин. Но сами они нередко об этом забы­вают, а еще чаще, пожа­луй, забы­вают муж­чины. Потому-то, чув­ствуя себя уни­жен­ными и бес­прав­ными, отваж­ные, но недаль­но­вид­ные девушки девят­на­дца­того века дерзко ломали тра­ди­ци­он­ные пред­став­ле­ния о жен­щине, бро­сая вызов силь­ному полу. В чем-то были они, навер­ное, правы — хотя бы в том, что утвер­ждали: нельзя жен­щи­нам лишь наря­жаться и кра­со­ваться. Но в целом про­иг­рали. Они же не могли загля­нуть в наш век, дабы узреть чудо­вищ­ные плоды «побе­див­шей» эмансипации.

Сей­час, пожа­луй, одни только пра­во­слав­ные бьют тре­вогу: мы теряем жен­щину! Извле­ка­ются на свет Божий и пере­из­да­ются книги, бро­шюры о хри­сти­ан­ском вос­пи­та­нии дево­чек, о месте жен­щины в семье и обществе.

Попытки эти выгля­дят во мно­гом бес­по­мощ­ными: пред­ла­га­е­мая лите­ра­тура без­на­дежно уста­рела, так как между 1917 годом и нынеш­ним днем почти непро­хо­ди­мая про­пасть. Дво­рянки, раз­но­чинки еще, пожа­луй, и могли бы что-нибудь почерп­нуть из этих книг, но пра­во­слав­ная хри­сти­анка XXI века учиться по ним уже не смо­жет. Так у кого же учиться? Где искать идеал для под­ра­жа­ния? И вновь мы отве­тим: в семье послед­него рос­сий­ского императора.

Есть одна книга, кото­рая не уста­реет нико­гда. Конечно, это Биб­лия. В первую оче­редь Новый Завет. Именно в духе этой все­гда совре­мен­ной книги и были вос­пи­таны дочери госу­даря Нико­лая II. Раз­ра­ба­ты­вали ли отец и мать какую-то осо­бую про­грамму вос­пи­та­ния? Дума­ется, помо­гая своим девоч­кам взрос­леть и позна­вать жизнь, они про­сто руко­вод­ство­ва­лись муд­рыми прин­ци­пами соб­ствен­ной жизни. Успехи вос­пи­та­ния ока­за­лись несо­мнен­ными: «Вели­кие княжны выросли про­стыми, лас­ко­выми, обра­зо­ван­ными девуш­ками, ни в чем не выка­зы­вав­шими сво­его поло­же­ния в обще­нии с дру­гими» (А.А. Тане­ева), «Трудно пред­ста­вить себе более оча­ро­ва­тель­ных, чистых и умных дево­чек» (С.К. Букс­гев­ден), «В общем трудно опре­де­ли­мая пре­лесть этих четы­рех сестер состо­яла в их боль­шой про­стоте, есте­ствен­но­сти, све­же­сти и врож­ден­ной доб­роте» (П. Жильяр).

С.Я. Офро­си­мова: «Жизнь кня­жон не была ни весе­лой, ни раз­но­об­раз­ной. Вос­пи­ты­ва­лись они в стро­гом пат­ри­ар­халь­ном духе, в глу­бо­кой рели­ги­оз­но­сти. Это и вос­пи­тало в них ту веру, ту силу духа и сми­ре­ния, кото­рые помогли им без­ро­потно и светло выне­сти тяже­лые дни зато­че­ния и при­нять муче­ни­че­скую смерть. Госу­да­рыня не поз­во­ляла княж­нам ни одной секунды сидеть без дела. Они должны были быть все­гда заня­тыми, все­гда нахо­диться в дей­ствии. Чуд­ные работы и вышивки выхо­дили из-под их изящ­ных, быст­рых ручек. Внешне одно­об­раз­ную свою жизнь княжны напол­няли весе­льем своих жиз­не­ра­дост­ных и живых харак­те­ров. Они умели нахо­дить сча­стье и радость в малом. Они были юны не только сво­ими годами, но были юны в самом глу­бо­ком смысле этого слова — их радо­вало все: солнце, цветы, каж­дая минута, про­ве­ден­ная с отцом, каж­дая корот­кая про­гулка, во время кото­рой они могли посмот­реть на толпу; они радо­ва­лись каж­дой улыбке незна­ко­мых или про­хо­жих; они сияли всем лас­кой и яркими крас­ками цве­ту­щих рус­ских лиц. Везде, где они появ­ля­лись, зву­чал их весе­лый звон­кий смех. Никто и нико­гда не чув­ство­вал себя с ними стес­ненно, их про­стота делала всех такими же про­стыми и непри­нуж­ден­ными, какими они были сами».

Один из глав­ных сек­ре­тов успеха в вос­пи­та­нии был прост, и мы уже упо­ми­нали о нем: отец и мать при­ни­мали своих четы­рех столь непо­хо­жих друг на друга доче­рей такими, какими их сотво­рил Бог, не пыта­ясь «урав­нять» детей или в чем-то пере­ло­мить их нрав. Все в юных царев­нах вос­при­ни­ма­лось роди­те­лями как дан­ное начи­ная… с пола. Да, именно так, потому что горя­чее жела­ние иметь сына у их вели­честв было свя­зано прежде всего с про­бле­мой пре­сто­ло­на­сле­дия. Но импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна даже в том, что опре­де­ля­ется един­ственно Богом, ока­за­лась «вино­ва­той» перед род­ствен­ни­ками сво­его цар­ствен­ного супруга! Иные из Рома­но­вых не пони­мали, что их ропот про­тив ни в чем не повин­ной царицы, у кото­рой пона­чалу рож­да­лись одни дочери, был направ­лен в первую оче­редь про­тив Гос­пода Бога, Кото­рый Сам опре­де­лил, кто дол­жен послу­жить Ему в свя­том семей­стве. Но самое глав­ное лицо, заин­те­ре­со­ван­ное в наслед­нике, — импе­ра­тор Нико­лай — нико­гда не пере­ста­вал быть чут­ким и любя­щим супру­гом. «Когда три девочки роди­лись одна за дру­гой, молва упре­кала в этом госу­да­рыню. Госу­дарь, есте­ственно, тоже меч­тал о наслед­нике, но он нико­гда этого не пока­зы­вал» (С.К. Буксгевден).

Можно пред­ста­вить себе, с каким тре­пе­том и надеж­дой ждали царь и царица сына, осо­бенно меч­тая о нем во время тре­тьей и тем более чет­вер­той бере­мен­но­сти госу­да­рыни. «При рож­де­нии чет­вер­той дочери, вели­кой княжны Ана­ста­сии, по рас­ска­зам графа Бен­кен­дорфа, когда госу­дарю сооб­щили о рож­де­нии девочки, он долго гулял в оди­но­че­стве и был груст­ным. Но, вер­нув­шись, он совсем пере­ме­нился, с улыб­кой вошел в ком­нату импе­ра­трицы и поце­ло­вал ново­рож­ден­ного ребенка» (С.К. Буксгевден).

Да, о непри­я­тии пола не могло быть и речи — и это в семье, где про­сто необ­хо­дим был маль­чик, наслед­ник. Что же ска­зать о неко­то­рых роди­те­лях, кото­рые под­спудно, а ино­гда и явно отвер­гают ново­рож­ден­ного малыша, если ему не посчаст­ли­ви­лось родиться того пола, о кото­ром меч­тали взрос­лые?! Неко­то­рые из-за этого начи­нают ино­гда вос­пи­ты­вать маль­чика как девочку, а девочку — как мальчика.

Подруга всех четы­рех вели­ких кня­жон Юлия Ден — Лили, как назы­вали ее вслед за мате­рью царевны, также сви­де­тель­ствует, что ее вели­че­ство страстно желала сына и появ­ле­ние на свет четы­рех доче­рей было для нее в извест­ной сте­пени разо­ча­ро­ва­нием. Однако госу­да­рыня любила своих дочек, они были ее дру­зьями, пре­дан­ными помощ­ни­цами, а про­стое, но довольно стро­гое вос­пи­та­ние отнюдь не пре­вра­щало их в золушек.

Вос­пи­та­ние доче­рей в цар­ской семье, дей­стви­тельно, было стро­гим, поскольку так была вос­пи­тана сама Алек­сандра Фео­до­ровна, да и госу­даря Нико­лая в дет­стве не бало­вал отец — импе­ра­тор Алек­сандр III. Царев­ны­спали на поход­ных кро­ва­тях, легко укры­тые, каж­дое утро при­ни­мали холод­ную ванну. Госу­да­рыня, сама очень скром­ная в одежде, в выборе при­че­сок, не поз­во­ляла и доче­рям много наря­жаться. Вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна пол­но­стью вос­при­няла это отно­ше­ние к рос­коши и, по вос­по­ми­на­ниям, оде­ва­лась очень скромно, посто­янно одер­ги­вая в этом отно­ше­нии дру­гих сестер.

Мы знаем, что каж­дый рубль, сэко­ном­лен­ный на каком-нибудь рос­кош­ном пла­тье, шел на бла­го­тво­ри­тель­ность. Может быть, Алек­сандра Фео­до­ровна, будь она обыч­ной мате­рью, и поба­ло­вала бы доче­рей, но она чув­ство­вала посто­ян­ную ответ­ствен­ность за своих под­дан­ных: когда нача­лась Пер­вая миро­вая война, новые пла­тья вообще пере­стали шиться. Вели­ким княж­нам при­хо­ди­лось самим акку­ратно чинить свою одежду. Полу­чи­лось точь-в-точь по апо­столу Павлу: не пле­те­нием волос укра­ша­лись цар­ские дочери, но доб­рым и сми­рен­ным нравом.

Кажется, царевны в силу сво­его осо­бого поло­же­ния должны были полу­чить какое-то необыч­ное вос­пи­та­ние. Однако умная и стро­гая мать вос­пи­ты­вала прежде всего буду­щих жен­щин, хри­сти­а­нок и про­сто достой­ных людей, но ни в коем слу­чае не изне­жен­ных прин­цесс, недо­ступ­ных про­стым смерт­ным. Все вспо­ми­нают о том, что дочери царя, кроме, пожа­луй, Татьяны Нико­ла­евны, мало думали о своем высо­ком поло­же­нии, да и Татьяну обя­зы­вала к этому лишь ее высо­кая обще­ствен­ная активность.

Еще раз обра­тим вни­ма­ние на то, что госу­да­рыня зани­ма­лась детьми сама — ведь посто­ян­ный кон­такт с мате­рью осо­бенно важен для дево­чек. По вос­по­ми­на­ниям Софи Букс­гев­ден, импе­ра­трица в самом деле вос­пи­ты­вала доче­рей сама, и делала это пре­красно. Она про­яв­ляла свой авто­ри­тет только при необходимости,и это не нару­шало той атмо­сферы абсо­лют­ного дове­рия, кото­рая царила между нею и дочерьми. Алек­сандра Фео­до­ровна пони­мала жиз­не­ра­дост­ность юно­сти и нико­гда не сдер­жи­вала дево­чек, если они шалили и смеялись.

По сло­вам П. Жильяра, обсто­я­тель­ства рано при­учили всех четы­рех сестер доволь­ство­ваться самими собой и своей при­род­ной весе­ло­стью: «Как мало моло­дых деву­шек без ропота удо­воль­ство­ва­лись бы таким обра­зом жизни, лишен­ным вся­ких внеш­них раз­вле­че­ний. Един­ствен­ную отраду его пред­став­ляла пре­лесть тес­ной семей­ной жизни, вызы­ва­ю­щей в наши дни такое пре­не­бре­же­ние». Девушки чув­ство­вали раз­об­щен­ность с окру­жа­ю­щими, но при этом были все­гда веселы, жиз­не­ра­достны; неиз­менно добры и при­вет­ливы ко всем. «Все они, не исклю­чая и Татьяны Нико­ла­евны, были очень милыми, сим­па­тич­ными, про­стыми, чистыми, невин­ными девуш­ками; они в своих помыс­лах были куда чище очень мно­гих совре­мен­ных девиц и гим­на­зи­сток, даже млад­ших клас­сов гим­на­зии» (пол­ков­ник Кобылинский).

Что побуж­дало цар­ствен­ную чету фак­ти­че­ски изо­ли­ро­вать доче­рей от света? Дело не только в том, что болезнь наслед­ника вынуж­дала семью огра­ни­чить внеш­нее обще­ние. Госу­да­рыня знала так назы­ва­е­мый свет, есте­ственно, не пона­слышке, больше всех стра­дая от кле­веты, наблю­дая раз­вра­щен­ность нра­вов и тор­же­ство гор­дыни. Зная, что двор­цо­вое окру­же­ние будет тле­творно вли­ять на юных деву­шек, Алек­сандра Фео­до­ровна резко огра­ни­чи­вала их обще­ние с при­двор­ной зна­тью, заслу­жив еще больше упре­ков и оскорб­ле­ний со сто­роны этой знати. Ольге Нико­ла­евне лишь один раз дове­лось тан­це­вать на взрос­лом балу. А.А. Тане­ева писала: «Импе­ра­трица боя­лась дур­ного вли­я­ния свет­ских бары­шень и даже не любила, когда ее дети виде­лись с дво­ю­род­ной сест­рой — Ири­ной Алек­сан­дров­ной. Впро­чем, они не стра­дали от скуки; когда они выросли, они посто­янно увле­ка­лись и меч­тали то о том, то о дру­гом. Летом они играли в тен­нис, гуляли, гребли с офи­це­рами яхты или охраны. Эти дет­ские наив­ные увле­че­ния забав­ляли роди­те­лей, кото­рые посто­янно под­тру­ни­вали над ними. Вели­кая кня­гиня Ольга Алек­сан­дровна (сестра импе­ра­тора. — М. К.) устра­и­вала для них собра­ния моло­дежи. Ино­гда и у нее пили чай со сво­ими дру­зьями. Порт­ни­хой была у них MmBrisac; оде­ва­лись они про­сто, но со вку­сом, летом — почти все­гда в белом. Золо­тых вещей у них было немного. В две­на­дцать лет они полу­чали пер­вый золо­той брас­лет, кото­рый нико­гда не снимали».

Роди­тели счи­тали своей наи­важ­ней­шей зада­чей хра­не­ние цело­муд­рия доче­рей. Судя по пере­писке с мате­рью, и Ольга, и Татьяна были увле­чены кем-то, осо­бенно Ольга. Со сто­роны Алек­сан­дры Фео­до­ровны они встре­тили сочув­ствие и муд­рое пони­ма­ние жен­щины, доста­точно много про­жив­шей на свете. Госу­да­рыня, зная, что ее дочери слиш­ком молоды, что для вели­ких кня­жон в силу их осо­бого поло­же­ния выбор друга сердца доста­точно затруд­ни­те­лен, мягко настав­ляла доче­рей учиться управ­лять сво­ими сер­деч­ными жела­ни­ями. Рез­кость по отно­ше­нию к детям вообще не была ей свой­ственна, тем более в таких пред­ме­тах, где необ­хо­димо про­яв­лять осо­бен­ную чуткость.

Не было и речи в этой воис­тину пра­во­слав­ной семье о каких-то стран­ных прин­ци­пах вос­пи­та­ния доче­рей, кото­рые почему-то про­па­ган­ди­ру­ются в неко­то­рых совре­мен­ных пра­во­слав­ных бро­шю­рах, — напри­мер, что девоч­кам нельзя пре­по­да­вать ино­стран­ные языки, да и лучше бы им вообще поменьше учиться, а зани­маться только домаш­ним хозяй­ством. Неко­то­рые не в меру рев­ност­ные в бла­го­че­стии роди­тели не раз­ре­шают доче­рям зани­маться физи­че­скими упраж­не­ни­ями. А дочери импе­ра­тора Нико­лая учи­лись, изу­чали ино­стран­ные языки, играли в тен­нис и ездили вер­хом. При этом не пред­став­ляли себе жизни без Церкви. И не было в их образе жизни ни малей­шего намека на эмансипацию.

А ведь жен­ский вопрос был весьма актуа­лен в доре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии. Он же поро­дил встреч­ный вопрос в пра­во­слав­ной среде: как вос­пи­ты­вать девочку? Про­то­и­е­рей Димит­рий Соко­лов в книге «Назна­че­ние жен­щины по уче­нию слова Божия» писал: «Есте­ственно встает вопрос: должно ли гото­вить ее (девицу. — М. К.) к обще­че­ло­ве­че­скому назна­че­нию или к част­ному — к супру­же­ству? Все писав­шие о вос­пи­та­нии девиц не согла­ша­ются между собой в этом отно­ше­нии. На этот вопрос мы отве­чаем на осно­ва­нии Свя­щен­ного Писа­ния, что под­го­товка к тому или дру­гому назна­че­нию, взя­тая отдельно, не дости­гает цели. Нет сомне­ния, что девица должна быть под­го­тов­лена к обще­че­ло­ве­че­скому назна­че­нию, кото­рое состоит в про­слав­ле­нии и испол­не­нии дел Бога, сотво­рив­шего чело­века по образу Сво­ему. Но неза­ви­симо от глав­ного назна­че­ния, какое жен­щина раз­де­ляет с муж­чи­ной, она имеет еще назна­че­ние част­ное как помощ­ница мужа — назна­че­ние, к кото­рому и должна быть под­го­тов­лена. Только и эта под­го­товка к част­ному назна­че­нию не должна быть исклю­чи­тель­ной: не вся­кая жен­щина бывает при­звана к супру­же­ству, а потому вос­пи­та­ние, дан­ное един­ственно в этом виде, не достигло бы своей цели».

Все верно. Но если про­то­и­е­рей Димит­рий счи­тал, что вопрос, на кото­рый он дает ответ, «есте­ственно» встал перед рас­те­ряв­шимся обще­ством, то нам теперь ясно, что перед цар­ствен­ной четой он точно так же «есте­ственно» не вста­вал. Вос­пи­ты­вать дочь для заму­же­ства или обще­ствен­ной жизни — такой вопрос был про­сто невоз­мо­жен в импе­ра­тор­ском семей­стве. О том, что в силу сво­его поло­же­ния вели­кие княжны должны были иметь обя­зан­но­сти перед обще­ством, спора не было — глав­ное, они должны были научиться достойно их выпол­нять. Но в пред­став­ле­нии госу­да­рыни Алек­сан­дры Фео­до­ровны, спора не было и в том, что дом и семья дер­жатся в первую оче­редь на жен­щине и каж­дая девушка обя­зана понять это еще в детстве.

Царица обу­чала доче­рей осно­вам домаш­него хозяй­ства, хотела видеть в них насто­я­щих помощ­ниц; царевны выши­вали, шили рубашки, гла­дили белье. Алек­сандра Фео­до­ровна вос­пи­ты­вала в них чув­ство дома. Но каж­дая из сестер в силу своей инди­ви­ду­аль­но­сти вос­при­ни­мала по-раз­ному мате­рин­ские уроки.

В доче­рях Нико­лая II мы нахо­дим четыре раз­лич­ных жен­ских типа, четыре непо­хо­жих харак­тера. Рас­смот­рим же их подробнее.

Великая княжна Ольга Николаевна — образец истинной женской красоты

Юлия Ден вспо­ми­нала: «Самой стар­шей из четы­рех сестер-кра­са­виц была вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна. Это было милое созда­ние. Вся­кий, кто видел ее, тот­час влюб­лялся. В дет­стве она была некра­си­вой, но в пят­на­дцать лет как-то сразу похо­ро­шела. Немного выше сред­него роста, све­жее лицо, темно-синие глаза, пыш­ные светло-русые волосы, кра­си­вые руки и ноги. К жизни Ольга Нико­ла­евна отно­си­лась серьезно, была наде­лена умом и покла­ди­стым харак­те­ром. На мой взгляд, это была воле­вая натура».

Почему-то тра­ди­ци­онно глав­ным досто­ин­ством жен­щины явля­ется кра­сота. Не будем и мы спо­рить с тем, что вос­пе­ва­лось веками. Да только не обой­тись без вопроса:а что, соб­ственно, есть кра­сота? Ведь образ рус­ской кра­са­вицы рази­тельно отли­ча­ется от запад­ных иде­а­лов. На Свя­той Руси телес­ная кра­сота жен­щины под­чи­нена кра­соте ее души, кра­со­той души и сотво­ря­ется. На Западе кра­сота телес­ная есть пер­вое и един­ствен­ное жен­ское досто­ин­ство. В наши дни это выли­лось в ужас­ные формы. Теле­ви­де­ние запо­ло­нила реклама кос­ме­тики, шам­пу­ней, лаков для ног­тей. Нам вну­ша­ется: насто­я­щая жен­щина — та, кото­рая больше дру­гих похожа на куклу, кото­рая неиз­менно воз­буж­дает похоть во всех про­хо­дя­щих мимо муж­чи­нах. Жен­щина-хищ­ница, жен­щина-обо­льсти­тель­ница и… всего лишь кра­си­вая муж­ская игрушка.

Насто­я­щая кра­сота нена­вяз­чива и чиста. Ее может и не быть в том пони­ма­нии, к кото­рому мы при­выкли: гар­мо­нич­ность черт лица, кра­си­вые формы… Это кра­сота пуш­кин­ской Татьяны, в кото­рой, по замыслу автора, не было ничего осле­пи­тель­ного, но… При­мер такой кра­соты имеем мы в стар­шей дочери госу­даря Нико­лая вели­кой княжне Ольге, кото­рую, по мне­нию С.Я. Офро­си­мо­вой, в стро­гом смысле слова нельзя назвать кра­си­вой, «но все ее суще­ство дышит такой жен­ствен­но­стью, такой юно­стью, что она кажется более чем кра­си­вой. Чем больше гля­дишь на нее, тем мило­вид­нее и пре­лест­нее ста­но­вится ее лицо. Оно оза­рено внут­рен­ним све­том, оно ста­но­вится пре­крас­ным от каж­дой свет­лой улыбки, от ее манеры сме­яться, заки­нув головку слегка назад, так что виден весь ров­ный, жем­чуж­ный ряд бело­снеж­ных зубов. Умело и ловко спо­рится работа в ее необык­но­венно кра­си­вых и неж­ных руках. Вся она, хруп­кая и неж­ная, как-то осо­бенно забот­ливо и любовно скло­ня­ется над про­стой сол­дат­ской рубаш­кой, кото­рую шьет. Ее мело­дич­ный голос, ее изящ­ные дви­же­ния, вся ее пре­лест­ная тон­кая фигурка — оли­це­тво­ре­ние жен­ствен­но­сти и при­вет­ли­во­сти. Она вся ясная и радост­ная. Невольно вспо­ми­на­ются слова, ска­зан­ные мне одним из ее учи­те­лей: “У Ольги Нико­ла­евны хру­сталь­ная душа”».

Хру­сталь­ная душа тво­рит и внешне пре­крас­ный образ, лицо девушки оза­рено внут­рен­ним све­том — отблес­ком свет­лой души.

Анна Тане­ева счи­тала, что Ольга и Мария Нико­ла­евны были похожи на семью отца и имели чисто рус­ский тип. «Ольга Нико­ла­евна была заме­ча­тельно умна и спо­собна, и уче­ние было для нее шут­кой, почему она ино­гда лени­лась. Харак­тер­ными чер­тами у нее были силь­ная воля и непод­куп­ная чест­ность и пря­мота, в чем она похо­дила на мать. Эти пре­крас­ные каче­ства были у нее с дет­ства, но ребен­ком Ольга Нико­ла­евна бывала нередко упряма, непо­слушна и очень вспыль­чива; впо­след­ствии она умела себя сдер­жи­вать. У нее были чуд­ные бело­ку­рые волосы, боль­шие голу­бые глаза и див­ный цвет лица, немного вздер­ну­тый нос, похо­див­ший на государев».

Софи Букс­гев­ден оста­вила такое опи­са­ние вели­кой княжны Ольги, гар­мо­нично допол­ня­ю­щее вос­по­ми­на­ния Тане­е­вой: «Вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна была кра­си­вая, высо­кая, со сме­ю­щи­мися голу­быми гла­зами… она пре­красно ездила вер­хом и тан­це­вала. Из всех сестер она была самая умная, самая музы­каль­ная; по мне­нию ее учи­те­лей, она обла­дала абсо­лют­ным слу­хом. Она могла сыг­рать на слух любую услы­шан­ную мело­дию, пере­ло­жить слож­ные музы­каль­ные пьесы… Ольга Нико­ла­евна была очень непо­сред­ственна, ино­гда слиш­ком откро­венна, все­гда искренна. Она была очень оба­я­тель­ная и самая весе­лая. Когда она учи­лась, бед­ным учи­те­лям при­хо­ди­лось испы­ты­вать на себе мно­же­ство ее все­воз­мож­ных шту­чек, кото­рые она изоб­ре­тала, чтобы под­шу­тить над ними. Да и повзрос­лев, она не остав­ля­ласлу­чая поза­ба­виться. Она была щедра и немед­ленно отзы­ва­лась на любую просьбу».

М.К. Дите­рихс: «Вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна пред­став­ляла собою типич­ную хоро­шую рус­скую девушку с боль­шой душой. На окру­жа­ю­щих она про­из­во­дила впе­чат­ле­ние своей лас­ко­во­стью, своим чару­ю­щим милым обра­ще­нием со всеми. Она со всеми дер­жала себя ровно, спо­койно и пора­зи­тельно про­сто и есте­ственно. Она не любила хозяй­ства, но любила уеди­не­ние и книги. Она была раз­ви­тая и очень начи­тан­ная; имела спо­соб­ность к искус­ствам: играла на рояле, пела и в Пет­ро­граде учи­лась пению, хорошо рисо­вала. Она была очень скром­ной и не любила роскоши».

Кого напо­ми­нают все эти пре­крас­ные порт­реты? Ловишь себя на мысли, что при при­бли­же­нии к этому оча­ро­ва­тель­ному образу невольно вспо­ми­на­ется идеал всех дево­чек — доб­рая и скром­ная прин­цесса из сказки (именно прин­цесса, а не коро­лева — о коро­леве речь пой­дет позд­нее). Хруп­кая, неж­ная, утон­чен­ная, не любя­щая домаш­него хозяй­ства… И чисто рус­ский тип, при­су­щий, по сло­вам А. А. Тане­е­вой, Ольге Нико­ла­евне, не мешает этому образу, а гар­мо­нично допол­няет его. Неда­ром и там, где, по нашим дет­ским пред­став­ле­ниям, самое место насто­я­щей прин­цессе, — на балу — успела побы­вать из четы­рех сестер только Ольга Нико­ла­евна. «На насто­я­щем балу была только вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна, и то всего один раз, в день трех­сот­ле­тия Дома Рома­но­вых. В этот вечер личико ее горело таким радост­ным сму­ще­нием, такой юно­стью и жаж­дой жизни, что от нее нельзя было отве­сти глаз. Ей под­во­дили бле­стя­щих офи­це­ров, она тан­це­вала со всеми и жен­ственно, слегка крас­нея, бла­го­да­рила по окон­ча­нии танца кив­ком головы. Осталь­ным княж­нам так и не уда­лось побы­вать на насто­я­щем балу» (С.Я. Офросимова).

Пьер Жильяр, опи­сы­вая свое пер­вое зна­ком­ство с высо­ко­род­ной уче­ни­цей, кото­рая впо­след­ствии ста­нет его люби­ми­цей, выде­ля­е­мой из всех, сразу отме­тил и ребя­че­скую бой­кость, и деви­чью чистоту малень­кой прин­цессы: «Стар­шая из вели­ких кня­жон, Ольга, девочка десяти лет, очень бело­ку­рая, с глаз­ками, пол­ными лука­вого огонька, с при­под­ня­тым слегка носи­ком, рас­смат­ри­вала меня с выра­же­нием, в кото­ром, каза­лось, было жела­ние с пер­вой минуты отыс­кать сла­бое место, но от этого ребенка веяло чисто­той и прав­ди­во­стью, кото­рые сразу при­вле­кали к нему симпатии».

У учи­теля еще будет воз­мож­ность заме­ча­тельно изу­чить этот инте­рес­ней­ший и довольно слож­ный харак­тер, он отме­тит боль­шой ум, стрем­ле­ние к само­сто­я­тель­но­сти, посто­ян­ную искрен­ность — ни капли лукав­ства! — и поко­ря­ю­щее всех истинно деви­чье оба­я­ние. Жильяр дал своей луч­шей уче­нице такую харак­те­ри­стику: «Стар­шая, Ольга Нико­ла­евна, обла­дала очень живым умом. У нее было много рас­су­ди­тель­но­сти и в то же время непо­сред­ствен­но­сти. Она была очень само­сто­я­тель­ного харак­тера и обла­дала быст­рой и забав­ной наход­чи­во­стью в отве­тах… Я вспо­ми­наю между про­чим, как на одном из наших пер­вых уро­ков грам­ма­тики, когда я объ­яс­нял ей спря­же­ния и упо­треб­ле­ние вспо­мо­га­тель­ных гла­го­лов, она пре­рвала меня вдруг вос­кли­ца­нием: “Ах, я поняла, вспо­мо­га­тель­ные гла­голы — это при­слуга гла­го­лов; только один несчаст­ный гла­гол “иметь” дол­жен сам себе при­слу­жи­вать!” <…> Вна­чале мне было не так легко с нею, но после пер­вых сты­чек между нами уста­но­ви­лись самые искрен­ние и сер­деч­ные отношения».

Все как один вспо­ми­нают, что Ольга обла­дала боль­шим умом. Но похоже, этот ум был склада фило­соф­ского, вовсе не прак­ти­че­ского. Про ее сестру Татьяну вспо­ми­нали, что та быст­рее ори­ен­ти­ро­ва­лась в раз­лич­ных­си­ту­а­циях и при­ни­мала реше­ния. Ольга же была не прочь отвле­ченно порас­суж­дать, и ее суж­де­ния отли­ча­лись боль­шой глу­би­ной. Она увле­ка­лась исто­рией, ее люби­мой геро­и­ней была Ека­те­рина Вели­кая. Ольга Нико­ла­евна заме­ча­тельно дока­зала, что истинно жен­ская при­вле­ка­тель­ность вполне сов­ме­стима с глу­бо­ким живым умом.

Более дру­гих детей вели­кая княжна Ольга была похожа на госу­даря Нико­лая, кото­рого она, по сло­вам учи­теля Сид­нея Гиббса, «любила больше всего на свете». Она обо­жала его, ее так и назы­вали: «дочь отца». М.К. Дите­рихс писал: «На всех окру­жа­ю­щих про­из­во­дило впе­чат­ле­ние, что она уна­сле­до­вала больше черт отца, осо­бенно в мяг­ко­сти харак­тера и про­стоте отно­ше­ния к людям». Но, уна­сле­до­вав силь­ную отцов­скую волю, Ольга не успела научиться, подобно ему, сдер­жи­вать себя. «Ее манеры были “жест­кие”», — читаем мы у Н.А. Соко­лова. Стар­шая царевна была вспыль­чива, хотя и отход­чива. Отец при уди­ви­тель­ной доб­роте и нелу­кав­стве умел скры­вать свои чув­ства, его дочь — истин­ная жен­щина — этого совер­шенно не умела. Ей не хва­тало собран­но­сти, и неко­то­рая неров­ность харак­тера отли­чала ее от сестер. Можно ска­зать, что она была каприз­нее сестер. И отно­ше­ния с мате­рью у вели­кой княжны Ольги скла­ды­ва­лись слож­нее, чем с отцом.

Все уси­лия матери и отца были направ­лены на то, чтобы сохра­нить ясный свет «хру­сталь­ной души» сво­его стар­шего ребенка, быть может самого непро­стого по харак­теру ребенка, и им это уда­лось. Лейб-медик Е.С. Бот­кин так писал об Ольге Нико­ла­евне: «Я нико­гда не забуду тон­кое, совсем непо­каз­ное, но такое чут­кое отно­ше­ние к моему горю… Сей­час забе­гала Ольга Нико­ла­евна — право, точно ангел зале­тел». Внеш­няя кра­сота, кото­рая, по мне­нию А.А. Тане­е­вой, про­яви­лась в пят­на­дцать лет — в труд­ное время пре­вра­ще­ния девочки в девушку, во мно­гом яви­лась резуль­та­том посто­ян­ного вос­пи­та­ния и воз­рас­та­ния души этой девочки, отоб­ра­зила ее внут­рен­нюю кра­соту. А ведь при дру­гих роди­те­лях все могло быть иначе, если бы позывы к само­сто­я­тель­но­сти, о кото­рых вспо­ми­нает П. Жильяр, грубо подав­ля­лись или же, наобо­рот, оста­ва­лись бы без вся­кого вни­ма­ния, пре­вра­щая силь­ную, воле­вую, тонко чув­ству­ю­щую девушку в каприз­ное вла­сто­лю­би­вое существо.

Вот выдержки из писем — при­меры, чем отве­чала мать на каприз­ность и свое­нра­вие своей горячо люби­мой стар­шей дочери.

«Ты быва­ешь такой милой со мной, будь такой же и с сест­рами. Покажи свое любя­щее сердце».

«Моя милая, доро­гая девочка, я наде­юсь, что все обо­шлось хорошо. Я так много думала о тебе, моя бед­няжка, хорошо зная по опыту, как непри­ятны бывают такие недо­ра­зу­ме­ния. Чув­ству­ешь себя такой несчаст­ной, когда кто-то на тебя сер­дится. Мы все должны пере­но­сить испы­та­ния: и взрос­лые люди, и малень­кие дети, — Бог пре­по­дает нам урок тер­пе­ния. Я знаю, что для тебя это осо­бенно трудно, так как ты очень глу­боко все пере­жи­ва­ешь и у тебя горя­чий нрав. Но ты должна научиться обуз­ды­вать свой язык. Быстро помо­лись, чтобы Бог тебе помог. У меня было столько вся­ких исто­рий с моей гувер­нант­кой, и я все­гда счи­тала, что лучше всего изви­ниться, даже если я была права, только потому, что я моложе и быст­рее могла пода­вить свой гнев. М. такая хоро­шая и пре­дан­ная, но сей­час она очень нерв­ни­чает: она четыре года не была в отпуске, у нее болит нога, она про­сту­ди­лась и очень пере­жи­вает, когда нездо­ров­Беби. И целый день нахо­диться с детьми (не все­гда послуш­ными) для нее тяжело. Ста­райся все­гда ей сочув­ство­вать и не думай о себе. Тогда с Божией помо­щью тебе будет­легче тер­петь. Да бла­го­сло­вит тебя Бог. Очень нежно тебя целую. Твоя мама».

«Да, ста­райся быть более послуш­ной и не будь черес­чур нетер­пе­ли­вой, не впа­дай от этого в гнев. Меня это очень рас­стра­и­вает, ты ведь сей­час совсем боль­шая. Ты видишь, как Ана­ста­сия начи­нает повто­рять за тобой».

«Дитя мое. Не думай, что я сер­дито про­ща­лась с тобой на ночь. Этого не было. Мама имеет право ска­зать детям, что она думает, а ты ушла с таким угрю­мым лицом. Ты не должна так делать, малышка, потому что это рас­стра­и­вает меня, а я должна быть сурова, когда необ­хо­димо. Я слиш­ком часто балую моих дево­чек. Спи спо­койно. Да бла­го­сло­вит и да хра­нит тебя Бог. Крепко тебя целую. Твоя ста­рая мама».

В мяг­ком, пол­ном любви уве­ще­ва­нии чув­ству­ется мате­рин­ская твер­дость, бла­го­сло­ве­ние дочери на реши­тель­ную борьбу со сво­ими недо­стат­ками. Импе­ра­трица пони­мала, что Ольга Нико­ла­евна, похоже, обла­дала боль­шой глу­би­ной и тон­ко­стью чувств, ино­гда скры­ва­ю­щихся за неко­то­рой нерв­но­стью. Она кажется зага­доч­нее своих сестер.

Мы читаем, как непо­сред­ственна и весела была Ольга Нико­ла­евна, как отрадно было с ней окру­жа­ю­щим. Но вот что пишет М.К. Дите­рихс: «Вме­сте с тем вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна остав­ляла в изу­чав­ших ее натуру людях впе­чат­ле­ние чело­века, как будто бы пере­жив­шего в жизни какое-то боль­шое горе», «Бывало, она сме­ется, а чув­ству­ется, что ее смех только внеш­ний, а там, в глу­бине души, ей вовсе не смешно, а грустно».

Софи Букс­гев­ден: «Ольга Нико­ла­евна была пре­данна сво­ему отцу. Ужас рево­лю­ции повлиял на нее гораздо больше, чем на дру­гих. Она пол­но­стью изме­ни­лась, исчезла ее жизнерадостность».

Мы уже гово­рили о том, что Ольга, будучи под­рост­ком, пере­жи­вала чув­ство влюб­лен­но­сти, позд­нее могла даже пере­не­сти какую-то скры­тую от всех лич­ную драму. Пере­писка импе­ра­трицы с мужем и самой Оль­гой ука­зы­вают на что-то подоб­ное. В этих пись­мах мы най­дем кон­крет­ный при­мер того, о чем шла речь выше: как чутко и бережно отно­си­лись авгу­стей­шие роди­тели к чув­ствам своих детей.

«Да, Н. П. очень мил. Я не знаю, веру­ю­щий ли он. Но неза­чем о нем думать. А то в голову при­хо­дят раз­ные глу­по­сти и застав­ляют кого-то краснеть».

«Я знаю, о ком ты думала в вагоне, — не печалься так. Скоро с Божией помо­щью ты его снова уви­дишь. Не думай слиш­ком много о Н. П. Это тебя расстраивает».

«Я уже давно заме­тила, что ты какая-то груст­ная, но не зада­вала вопро­сов, потому что людям не нра­вится, когда их рас­спра­ши­вают… Конечно, воз­вра­щаться домой, к уро­кам (а это неиз­бежно) после дол­гих кани­кул и весе­лой жизни с род­ствен­ни­ками и при­ят­ными моло­дыми людьми нелегко… Я хорошо знаю о твоих чув­ствах к… бед­няжке. Ста­райся не думать о нем слиш­ком много, вот что ска­зал наш Друг. Видишь ли, дру­гие могут заме­тить, как ты на него смот­ришь, и нач­нутся раз­го­воры… Сей­час, когда ты уже боль­шая девочка, ты все­гда должна быть осмот­ри­тель­ной и не пока­зы­вать своих чувств. Нельзя пока­зы­вать дру­гим свои чув­ства, когда эти дру­гие могут счесть их непри­лич­ными. Я знаю, что он отно­сится к тебе как к млад­шей сестре, и он знает, что ты, малень­кая вели­кая княжна, не должна отно­ситься к нему иначе. Доро­гая, я не могу напи­сать все, на это потре­бу­ется слиш­ком много вре­мени, а я не одна.

Будь муже­ственна, при­обод­рись и не поз­во­ляй себе так много думать о нем. Это не дове­дет до добра, а только при­не­сет тебе больше печали. Если бы я была здо­рова, я попы­та­лась бы тебя поза­ба­вить, рас­сме­шить — все было бы тогда легче, но это не так, и ничего не поде­ла­ешь. Помоги тебе Бог. Не уны­вай и не думай, что ты дела­ешь что-то ужас­ное. Да бла­го­сло­вит тебя Бог. Крепко целую. Твоя ста­рая мама».

«Доро­гое дитя! Спа­сибо за записку. Да, доро­гая, когда кого-нибудь любишь, то пере­жи­ва­ешь с ним его горе и раду­ешься, когда он счаст­лив. Ты спра­ши­ва­ешь, что делать. Нужно от всего сердца молиться, чтобы Бог дал тво­ему другу силу и спо­кой­ствие, чтобы пере­не­сти горе, не ропща про­тив Божией воли. И нужно ста­раться помо­гать друг другу нести крест, послан­ный Богом. Нужно ста­раться облег­чить ношу, ока­зать помощь, быть бод­рой. Ну, спи спо­койно и не слиш­ком заби­вай свою голову посто­рон­ними мыс­лями. От этого не будет толку. Спи спо­койно и ста­райся все­гда быть хоро­шей девоч­кой. Да бла­го­сло­вит тебя Бог. Неж­ные поце­луи от твоей ста­рой мамы».

Дей­стви­тельно, у вели­ких кня­жон не было ника­ких тайн от Алек­сан­дры Фео­до­ровны. А сей­час мно­гие ли дочери решатся открыть матери свое сердце?

В январе 1916 года, когда Ольге шел уже два­дца­тый год, нача­лись раз­го­воры о том, чтобы выдать ее замуж за вели­кого князя Бориса Вла­ди­ми­ро­вича. Но импе­ра­трица была про­тив. Она писала супругу: «Мысль о Борисе слиш­ком несим­па­тична, и я уве­рена, что наша дочь нико­гда бы не согла­си­лась за него выйти замуж, и я ее пре­красно поняла бы». Тут же ее вели­че­ство добав­ляет: «У нее в голове и сердце были дру­гие мысли — это свя­тые тайны моло­дой девушки, дру­гие их не должны знать, это для Ольги было бы страшно больно. Она так восприимчива».

Как мать, импе­ра­трица вол­но­ва­лась за буду­щее своих детей. «Я все­гда себя спра­ши­ваю, за кого наши­де­вочки вый­дут замуж, и не могу себе пред­ста­вить, какая будет их судьба», — писала она с горе­чью Нико­лаю Алек­сан­дро­вичу, быть может пред­чув­ствуя боль­шую беду. Из пере­писки госу­даря и госу­да­рыни ясно, что Ольга жаж­дала боль­шого жен­ского сча­стья, кото­рое обо­шло ее сто­ро­ной. Роди­тели сочув­ство­вали ей, но навер­няка зада­ва­лись вопро­сом: есть ли пара, достой­ная их дочери? Увы…

Когда нача­лась Пер­вая миро­вая война, юная прин­цесса, так любя­щая уеди­не­ние, склон­ная ко всему кра­си­вому, утон­чен­ному, вынуж­дена была выйти из стен сво­его уют­ного дворца. «Пер­вые годы войны, когда вни­ма­ние всех было при­ко­вано все­цело к фронту, совер­шенно пере­стро­или жизнь вели­кой княжны Ольги. Из замкну­того круга семьи с ее про­стой, строго раз­ме­рен­ной жиз­нью ей при­шлось вопреки всем склон­но­стям и чер­там ее харак­тера пове­сти жизнь работ­ницы вне семьи, а ино­гда и обще­ствен­ного дея­теля… Часто вели­ким княж­нам при­хо­ди­лось самим выез­жать в Пет­ро­град для пред­се­да­тель-ство­ва­ния в бла­го­тво­ри­тель­ных коми­те­тах их имени или для сбора пожерт­во­ва­ний. Для вели­кой княжны Ольги это было непри­выч­ным и очень нелег­ким делом, так как она и стес­ня­лась, и не любила ника­ких лич­ных выступ­ле­ний» (П. Савченко). Забе­жим впе­ред и ска­жем, что ее сестра Татьяна, кото­рой тесен был круг семей­ных обя­зан­но­стей, на новых попри­щах чув­ство­вала себя как рыба в воде. Ольга же, похоже, не была создана для обще­ствен­ной жизни. Госу­да­рыня, раз­ви­вая в детях само­сто­я­тель­ность, рас­смат­ри­вая уча­стие вели­ких кня­жон в обще­ствен­ной жизни как непре­мен­ный долг импе­ра­тор­ских доче­рей, все-таки ста­ра­лась помочь в такой ситу­а­ции стар­шей дочери. «Я взяла с собой Ольгу, — пишет она мужу, — чтобы поси­дела со мной, она тогда более при­вык­нет видеть людей и слы­шать, что про­ис­хо­дит. Она умное дитя».

Каж­дый дол­жен тру­диться по мере сил, поэтому и в коми­тете, и в гос­пи­тале вели­кая княжна Ольга рабо­тала меньше, чем Татьяна. Она, похоже, вообще была хруп­кого здо­ро­вья. Но была ли она при этом прин­цес­сой на горошине?

Т.Е. Мель­ник-Бот­кина: «Вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна, более сла­бая здо­ро­вьем и нер­вами, недолго вынесла работу хирур­ги­че­ской сестры, но лаза­рета не бро­сила, а про­дол­жала рабо­тать в пала­тах, наравне с дру­гими сест­рами уби­рая за больными».

С.Я. Офро­си­мова: «Вели­кую княжну Ольгу Нико­ла­евну все обо­жали, бого­тво­рили; про нее больше всего любили мне рас­ска­зы­вать раненые.

Одна­жды при­везли новую пар­тию ране­ных. Их, как все­гда, на вок­зале встре­тили вели­кие княжны. Они испол­няли все, что им при­ка­зы­вали док­тора, и даже мыли ноги ране­ным, чтобы тут же, на вок­зале, очи­стить раны от грязи и предо­хра­нить от зара­же­ния крови. После дол­гой и тяже­лой работы княжны с дру­гими сест­рами раз­ме­щали ране­ных по палатам.

Уста­лая вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна при­села на постель одного из вновь при­ве­зен­ных сол­дат. Сол­дат тот­час же пустился в раз­го­воры. Ольга Нико­ла­евна, как и все­гда, и сло­вом не обмол­ви­лась, что она вели­кая княжна.

— Ума­я­лась, сер­деч­ная? — спро­сил солдат.

— Да, немного устала. Это хорошо, когда устанешь.

— Чего же тут хорошего?

— Зна­чит, поработала.

— Этак тебе не тут сидеть надо. На фронт бы поехала.

— Да моя мечта — на фронт попасть.

— Чего же? Поезжай.

— Я бы поехала, да отец не пус­кает, гово­рит, что я здо­ро­вьем для этого слиш­ком слаба.

— А ты плюнь на отца да поезжай.

Княжна рас­сме­я­лась:

— Нет, уж плю­нуть-то не могу. Уж очень мы друг друга любим».

Такова была стар­шая дочь импе­ра­тора Нико­лая II. Ее луч­шая подруга — люби­мая сестра Татьяна пред­став­ляет собой совер­шенно дру­гой жен­ский тип.

Великая княжна Татьяна Николаевна. Общественное служение женщины

Вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна носила имя свя­той муче­ницы Тати­аны, кото­рая при жизни испол­няла слу­же­ние диа­ко­нисы, то есть «при­над­ле­жала к тому чину цер­ков­ному, кото­рый нес, как бы мы теперь ска­зали, актив­ное соци­аль­ное слу­же­ние среди боль­ных, заклю­чен­ных в тюрь­мах, среди тех, кто беден и ску­ден в этом мире» (про­то­и­е­рей Мак­сим Коз­лов). И в этом отно­ше­нии вто­рая дочь госу­даря по праву носила свое имя: она, так же как и ее Небес­ная покро­ви­тель­ница, была открыта обще­ству и готова была активно рабо­тать на благо под­дан­ных сво­его отца. При этом она оста­ва­лась истин­ной цар­ской доче­рью. Все порт­реты Татьяны Нико­ла­евны, остав­лен­ные совре­мен­ни­ками, очень схожи между собой. При­ве­дем здесь наи­бо­лее яркие.

С.Я. Офро­си­мова: «Направо от меня сидит вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна. Она вели­кая княжна с головы до ног, так она ари­сто­кра­тична и цар­ственна. Лицо ее матово бледно; только чуть-чуть розо­веют щеки, точно из-под ее тон­кой кожи про­би­ва­ется розо­вый атлас. Про­филь ее без­упречно кра­сив, он словно выто­чен из мра­мора рез­цом боль­шого худож­ника. Свое­об­раз­ность и ори­ги­наль­ность при­дают ее лицу далеко рас­став­лен­ные друг от друга глаза. Ей больше, чем сест­рам, идут косынка сестры мило­сер­дия и крас­ный крест на груди. Она реже сме­ется, чем сестры. Лицо ее ино­гда имеет сосре­до­то­чен­ное и стро­гое выра­же­ние. В эти минуты она похожа на мать. На блед­ных чер­тах ее лица — следы напря­жен­ной мысли и под­час даже гру­сти. Я без слов чув­ствую, что она какая-то осо­бен­ная, иная, чем сестры, несмотря на общую с ними доб­роту и при­вет­ли­вость. Я чув­ствую, что в ней — свой целый замкну­тый и свое­об­раз­ный мир».

Баро­несса С.К. Букс­гев­ден: «Татьяна Нико­ла­евна, по-моему, была самая хоро­шень­кая. Она была выше матери, но такая тонень­кая и так хорошо сло­жена, что высо­кий рост не был ей поме­хой. У нее были кра­си­вые, пра­виль­ные черты лица, она была похожа на своих цар­ствен­ных кра­са­виц род­ствен­ниц, чьи фамиль­ные порт­реты укра­шали дво­рец. Тем­но­во­ло­сая, блед­но­ли­цая, с широко рас­став­лен­ными гла­зами — это при­да­вало ее взгляду поэ­ти­че­ское, несколько отсут­ству­ю­щее выра­же­ние, что не соот­вет­ство­вало ее харак­теру. В ней была смесь искрен­но­сти, пря­мо­ли­ней­но­сти и упор­ства, склон­но­сти к поэ­зии и абстракт­ным идеям. Она была ближе всех к матери и была люби­ми­цей у нее и у отца. Абсо­лютно лишен­ная само­лю­бия, она все­гда была готова отка­заться от своих пла­нов, если появ­ля­лась воз­мож­ность погу­лять с отцом, почи­тать матери, сде­лать то, о чем ее про­сили. Именно Татьяна Нико­ла­евна нян­чи­лась с млад­шими, помо­гала устра­и­вать дела во дворце, чтобы офи­ци­аль­ные цере­мо­нии согла­со­вы­ва­лись с лич­ными пла­нами семьи. У нее был прак­ти­че­ский ум импе­ра­трицы и деталь­ный под­ход ко всему».

Юлия Ден: «Вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна была столь же оба­я­тель­ной, как и ее стар­шая сестра, но по-сво­ему. Ее часто назы­вали гор­дяч­кой, но я не знала никого, кому бы гор­дыня была бы менее свой­ственна, чем ей. С ней про­изо­шло то же, что и с ее вели­че­ством. Ее застен­чи­вость и сдер­жан­ность при­ни­мали за высо­ко­ме­рие, однако сто­ило вам позна­ко­миться с ней поближе и заво­е­вать ее дове­рие, как сдер­жан­ность исче­зала и перед вами пред­ста­вала под­лин­ная Татьяна Нико­ла­евна. Она обла­дала поэ­ти­че­ской нату­рой, жаж­дала насто­я­щей дружбы.

Его вели­че­ство горячо любил вто­рую дочь, и сестры шутили, что если надо обра­титься к госу­дарю с какой-то прось­бой, то “Татьяна должна попро­сить papa, чтобы он нам это раз­ре­шил”. Очень высо­кая, тон­кая, как тро­стинка, она была наде­лена изящ­ным про­фи­лем камеи и каш­та­но­выми воло­сами. Она была свежа, хрупка и чиста, как роза».

А.А. Тане­ева: «Татьяна Нико­ла­евна была в мать — худень­кая и высо­кая. Она редко шалила и сдер­жан­но­стью и мане­рами напо­ми­нала госу­да­рыню. Она все­гда оста­нав­ли­вала сестер, напо­ми­нала волю матери, отчего они посто­янно назы­вали ее “гувер­нант­кой”. Роди­тели, каза­лось мне, любили ее больше дру­гих. Госу­дарь гово­рил мне, что Татьяна Нико­ла­евна напо­ми­нает госу­да­рыню. Волосы у нее были тем­ные… Мне также каза­лось, что Татьяна Нико­ла­евна была очень попу­лярна: все ее любили — и домаш­ние, и учи­теля, и в лаза­ре­тах. Она была самая общи­тель­ная и хотела иметь подруг».

П. Жильяр: «Татьяна Нико­ла­евна, от при­роды ско­рее сдер­жан­ная, обла­дала волей, но была менее откро­венна и непо­сред­ственна, чем стар­шая сестра. Она была также менее даро­вита, но иску­пала этот недо­ста­ток боль­шой после­до­ва­тель­но­стью и ров­но­стью харак­тера. Она была очень кра­сива, хотя не имела пре­ле­сти Ольги Николаевны.

Если только импе­ра­трица делала раз­ницу между дочерьми, то ее люби­ми­цей была Татьяна Николаевна.

Не то чтобы ее сестры любили мать меньше ее, но Татьяна Нико­ла­евна умела окру­жать ее посто­ян­ной забот­ли­во­стью и нико­гда не поз­во­ляла себе пока­зать, что она не в духе. Своей кра­со­той и при­род­ным уме­нием дер­жаться в обще­стве она зате­няла сестру, кото­рая меньше зани­ма­лась своей осо­бой и как-то сту­ше­вы­ва­лась. Тем не менее эти обе сестры нежно любили друг друга; между ними было только пол­тора года раз­ницы, что, есте­ственно, их сбли­жало. Их звали “боль­шие”, тогда как Марию Нико­ла­евну и Ана­ста­сию Нико­ла­евну про­дол­жали звать “малень­кие”».

А. Мосо­лов, началь­ник кан­це­ля­рии Мини­стер­ства импе­ра­тор­ского двора: «Татьяна была выше, тоньше и строй­нее сестры, лицо — более про­дол­го­ва­тое, и вся фигура поро­ди­стее и ари­сто­кра­тич­нее, волосы немного тем­нее, чем у стар­шей. На мой взгляд, Татьяна Нико­ла­евна была самой кра­си­вой из четы­рех сестер».

К. Бит­нер: «Если бы семья лиши­лась Алек­сан­дры Фео­до­ровны, то кры­шей бы для нее была Татьяна Нико­ла­евна. Она была самым близ­ким лицом к импе­ра­трице. Они были два друга».

Пол­ков­ник Кобы­лин­ский: «Когда госу­дарь с госу­да­ры­ней уехали из Тоболь­ска, никто как-то не заме­чал стар­шин­ства Ольги Нико­ла­евны. Что нужно, все­гда шли к Татьяне: “Как Татьяна Нико­ла­евна”. Эта была девушка вполне сло­жив­ше­гося харак­тера, пря­мой, чест­ной и чистой натуры; в ней отме­ча­лись исклю­чи­тель­ная склон­ность к уста­нов­ле­нию порядка в жизни и сильно раз­ви­тое созна­ние долга. Она ведала, за болез­нью матери, рас­по­ряд­ками в доме, забо­ти­лась об Алек­сее Нико­ла­е­виче и все­гда сопро­вож­дала госу­даря на его про­гул­ках, если не было Дол­го­ру­кова. Она была умная, раз­ви­тая; любила хозяй­ни­чать, и в част­но­сти выши­вать и гла­дить белье».

А. Яки­мов, цар­ский охран­ник: «Такая же, видать, как царица, была Татьяна. У нее вид был такой же стро­гий и важ­ный, как у матери. А осталь­ные дочери: Ольга, Мария и Ана­ста­сия — важ­но­сти ника­кой не имели».

Неуди­ви­тельно, что срав­не­ние Татьяны с вели­кой княж­ной Оль­гой нередко при­во­дится в этих вос­по­ми­на­ниях. «Боль­шая пара» была очень дружна: все время вме­сте, но, тем не менее, чем силь­нее взрос­лели вели­кие княжны, тем замет­нее для всех ста­но­ви­лось пре­об­ла­да­ние вто­рой сестры. И если Ольгу Нико­ла­евну мы срав­ни­вали с прин­цес­сой, то Татьяна, несо­мненно, королева.

При­ве­дем письмо от 15 авгу­ста 1915 года: «Я все время моли­лась за вас обоих, доро­гие, чтобы Бог помог вам в это ужас­ное время. Я про­сто не могу выра­зить, как я жалею вас, мои люби­мые. Мне так жаль, что я ничем не могу помочь… В такие минуты я жалею, что не роди­лась муж­чи­ной. Бла­го­слов­ляю вас, мои люби­мые. Спите хорошо. Много раз целую тебя и доро­гого Папу… Ваша любя­щая и вер­ная дочь Татьяна».

Не сразу дога­да­ешься, что эти строки, напи­сан­ные явно силь­ным чело­ве­ком, при­над­ле­жат восем­на­дца­ти­лет­ней девушке и обра­щены к роди­те­лям. Но уже в записке Татьяны к матери, дати­ро­ван­ной 1912 годом, тон почти­тель­ной послуш­ной дочери мягко заме­ща­ется теп­лой мате­рин­ской инто­на­цией. «Я наде­юсь, что Аня (Тане­ева. — М. К.) будет мила с тобой и не будет тебя утом­лять и не будет вхо­дить и тре­во­жить тебя, если ты захо­чешь побыть одна. Пожа­луй­ста, доро­гая Мама, не бегай по ком­на­там, про­ве­ряя, все ли в порядке. Пошли Аню или Изу, иначе ты уста­нешь и тебе будет трудно при­ни­мать тетю и дядю. Я поста­ра­юсь и на борту с офи­це­рами буду вести себя как можно лучше. До сви­да­ния, до зав­тра. Милень­кая, не бес­по­койся о Беби. Я при­смотрю за ним, и все будет в порядке» — так пишет матери девочка-под­ро­сток. Чув­ству­ются рано опре­де­лив­шийся цель­ный харак­тер, хозяй­ствен­ная сметка, прак­тич­ность и дело­ви­тость. А за всем этим, если не забы­вать, кем напи­саны эти строки, — рома­нов­ская цар­ская сила и воля.

Но и чисто жен­ские таланты были при­сущи Татьяне Нико­ла­евне в боль­шей сте­пени, чем сест­рам. Анна Тане­ева писала, что, зани­ма­ясь руко­де­лием, Татьяна рабо­тала лучше дру­гих. У нее были очень лов­кие руки, она шила себе и стар­шим сест­рам блузы, выши­вала, вязала и вели­ко­лепно при­че­сы­вала мать, когда девушки отлучались.

Итак, заве­до­вала рас­по­ряд­ком жизни в доме, хозяй­ни­чала, выши­вала, гла­дила белье — любила как раз то, к чему не лежало сердце Ольги Нико­ла­евны. Да еще и вос­пи­ты­вала млад­ших. Если пред­ста­вить Татьяну Нико­ла­евну повзрос­лев­шей, уже в заму­же­стве, то сразу выри­со­вы­ва­ется обра­зец рус­ской жены — жен­щина домо­ви­тая, мать семей­ства умная и стро­гая, у кото­рой все в руках спо­рится, все домаш­ние ее ува­жают, дети даже поба­и­ва­ются, истин­ная хра­ни­тель­ница семей­ного очага. Есть нечто от Домостроя.

Но можно с уве­рен­но­стью ска­зать, что, если бы жизнь цар­ской семьи не пре­рва­лась так рано, вели­кая княжна Татьяна не смогла бы найти пол­ное при­ме­не­ние своим силам и талан­там только в семье, так как это была натура соци­ально актив­ная. Домаш­ний уклад, кото­рый, несо­мненно, в соб­ствен­ной семье был бы под­чи­нен Татьяне и управ­ляем ею, не смог бы завла­деть душой ее настолько, чтобы она не вышла за семей­ный порог. Не только в доме рас­по­ряд­ком жизни могла бы она заве­до­вать, но и в опре­де­лен­ной обще­ствен­ной струк­туре, а если бы пона­до­би­лось, то и в целом госу­дар­стве. Жен­щина и власть, жен­щина и поли­тика — соче­та­ние, кажу­ще­еся исклю­че­нием, вполне имеет право на суще­ство­ва­ние. Хозяйка в слу­чае с вели­кой княж­ной Татья­ной Нико­ла­ев­ной — поня­тие более широ­кое. Счаст­ли­вое соче­та­ние, кото­рое почему-то обычно пред­став­ля­ется невоз­мож­ным, — домо­ви­тая мать семей­ства, хоро­шая супруга и… умный поли­тик. В столь юном воз­расте у Татьяны Нико­ла­евны уже были сфор­ми­ро­ваны серьез­ные поли­ти­че­ские взгляды, и не зря госу­дарь импе­ра­тор так любил бесе­до­вать с ней. Уви­дим ли мы и здесь намек на эман­си­па­цию? Нисколько.

Татьяна — един­ствен­ная, с кем в пере­писке Алек­сандра Фео­до­ровна гово­рит о делах, о войне, даже о том, что мучает царицу лично, — о рас­пус­ка­е­мой про­тив нее кле­вете. Когда Татьяна попро­сила про­ще­ния в том, что резко ска­зала о Гер­ма­нии, забыв, что это родина ее матери, госу­да­рыня отве­тила ей: «Вы, девочки мои, меня не оби­жа­ете, но те, кто старше вас, могли бы ино­гда и думать… но все вполне есте­ственно. Я абсо­лютно пони­маю чув­ства всех рус­ских и не могу одоб­рять дей­ствия наших вра­гов. Они слиш­ком ужасны, и поэтому их жесто­кое пове­де­ние так меня ранит, а также то, что я должна выслу­ши­вать. Как ты гово­ришь, я вполне рус­ская, но не могу забыть мою ста­рую родину».

Импе­ра­трица дает Татьяне рас­по­ря­же­ния: «Спроси Биби по теле­фону, нельзя ли во время пани­хиды поста­вить сол­дат­ский гроб рядом с гро­бом пол­ков­ника, чтобы в смерти они были равны. Когда мы при­е­хали туда, как раз при­несли одного. Ей нужно спро­сить мужа; я нахожу, что это было бы более по-хри­сти­ан­ски… впро­чем, пусть они делают как нужно».

Письма Татьяны. 1916 год. Рож­де­ство: «Моя бес­цен­ная, доро­гая Мама, я молюсь, чтобы Бог помог сей­час вам в это ужас­ное, труд­ное время. Да бла­го­сло­вит и защи­тит Он вас от всего дур­ного. Я верю, что душа нашего люби­мого Друга (Г.Е. Рас­пу­тина. — М. К.) все­гда с нами и молится за тебя, мой милый ангел, Мама».

Новый год, 1917‑й: «Моя милая Мама, я наде­юсь, что Гос­подь Бог бла­го­сло­вит этот Новый год и он будет счаст­ли­вее, чем про­шед­ший. И что он, может быть, при­не­сет мир и конец этой кош­мар­ной войне. И я наде­юсь, доро­гая, что ты будешь лучше себя чувствовать».

Увы, жела­ние вели­кой княжны Татьяны не сбы­лось. Новый, 1917‑й год при­нес бед­ствия неиз­ме­ри­мые и непред­ска­зу­е­мые. А если бы их не было? Если бы… Тогда, как мы уже ска­зали, Татьяна Нико­ла­евна, ско­рее всего, заняла бы не послед­нее место при брате в управ­ле­нии госу­дар­ством. Не слу­чайно именно в ее пере­писке из зато­че­ния мы най­дем рас­суж­де­ния о пере­жи­ва­ниях Родины. Из письма вели­кой княжны Татьяны Нико­ла­евны М.С. Хит­рово, Тобольск, 11 января 1918 года: «Как грустно и непри­ятно видеть теперь сол­дат без погон, и нашим стрел­кам тоже при­шлось снять. Так было при­ятно раньше видеть раз­ницу между нашим и здеш­ним гарнизонами.Наши — чистые с мали­но­выми пого­нами, кре­стами, а теперь и это сняли. Нашивки тоже. Но кре­сты, к сча­стью, еще носят. Вот поду­мать, про­ли­вал чело­век свою кровь за Родину, за это полу­чал награду, за хоро­шую службу полу­чал чин, а теперь что же? Те, кто слу­жил много лет, их срав­няли с моло­дыми, кото­рые даже не были на войне. Так больно и грустно все, что делают с нашей бед­ной Роди­ной, но одна надежда, что Бог так не оста­вит и вра­зу­мит безумцев».

Обра­тимся к ста­тье Татьяны Гор­ба­че­вой «Татьяна, достой­ная сво­его имени»: «Когда нача­лась Пер­вая миро­вая война, вели­кой княжне Татьяне испол­ни­лось сем­на­дцать лет. Для нее насту­пило совер­шенно осо­бое время — время, когда в пол­ной мере про­яви­лись не только ее доб­рота, мило­сер­дие, но и душев­ная стой­кость, боль­шие орга­ни­за­тор­ские спо­соб­но­сти, а также талант хирур­ги­че­ской сестры…»

Через несколько недель после начала войны вели­кая княжна Татьяна высту­пила ини­ци­а­то­ром созда­ния в Рос­сии “Коми­тета Ее Импе­ра­тор­ского Высо­че­ства вели­кой княжны Тати­аны Нико­ла­евны для ока­за­ния вре­мен­ной помощи постра­дав­шим от воен­ных бед­ствий”. Татья­нин­ский коми­тет ста­вил перед собой сле­ду­ю­щие цели: ока­за­ние помощи лицам, впав­шим в нужду вслед­ствие воен­ных обсто­я­тельств, в местах их посто­ян­ного места житель­ства или же в местах их вре­мен­ного пре­бы­ва­ния; содей­ствие отправ­ле­нию бежен­цев на родину или на посто­ян­ное место житель­ства; поиск работы для тру­до­спо­соб­ных; содей­ствие в поме­ще­нии нетру­до­спо­соб­ных в бога­дельни, при­юты; ока­за­ние бежен­цам денеж­ных посо­бий; созда­ние соб­ствен­ных учре­жде­ний для поме­ще­ния нетру­до­спо­соб­ных; прием пожертвований.

Вели­кая княжна Татьяна была Почет­ной пред­се­да­тель­ни­цей этого Коми­тета, в кото­рый вхо­дили извест­ные в Рос­сии госу­дар­ствен­ные и обще­ствен­ные дея­тели. В засе­да­ниях Коми­тета также участ­во­вали пред­ста­ви­тели воен­ного мини­стер­ства, мини­стерств Внут­рен­них дел, Путей сооб­ще­ния и Финансов.

Отме­тим, что вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна, фор­мально зани­мав­шая пост Почет­ной пред­се­да­тель­ницы, несмотря на свой юный воз­раст, активно, разумно и тол­ково, по сло­вам А. Мосо­лова, участ­во­вала в дея­тель­но­сти коми­тета ее имени и вхо­дила во все его дела. Лично бла­го­да­рила тех, кто помо­гал дея­тель­но­сти Коми­тета. При­ве­дем письмо вели­кой княжны Татьяны к О.В. Палей, ока­зав­шей нема­лую под­держку бежен­цам: “Кня­гиня Ольга Вале­ри­а­новна. Полу­чила Ваше пожерт­во­ва­ние в пользу близ­кого моему сердцу насе­ле­ния, постра­дав­шего от воен­ных бед­ствий, выра­жаю Вам мою­ис­крен­нюю при­зна­тель­ность. Оста­юсь к Вам неиз­менно бла­го­же­ла­тель­ною. Татьяна».

В Татья­нин­ском коми­тете были утвер­ждены Пра­вила о дипло­мах и жето­нах… Дипломы и жетоны жало­ва­лись за ока­за­ние Коми­тету выда­ю­щихся заслуг пожерт­во­ва­ни­ями или устрой­ством сбо­ров, под­пи­сок, выста­вок, кон­цер­тов, спек­так­лей, лек­ций, лоте­рей и т.п. Были уста­нов­лены дипломы двух раз­ря­дов (диплом пер­вого раз­ряда печа­тался золо­тым шриф­том на веле­не­вой бумаге), кото­рые выда­ва­лись за соб­ствен­но­руч­ным под­пи­са­нием вели­кой княжны Татьяны Николаевны.

Жетоны также уста­нав­ли­ва­лись двух раз­ря­дов и имели вид синего эма­ле­вого щита с изоб­ра­же­нием ини­ци­а­лов авгу­стей­шей Почет­ной пред­се­да­тель­ницы Коми­тета под вели­ко­кня­же­ской коро­ной. Жетоны пер­вого раз­ряда были сереб­ря­ные, вто­рого — брон­зо­вые. Дамы могли носить их как брошь, а муж­чины — как бре­лок на часо­вой цепочке или же в верх­ней пет­лице пла­тья. Орга­ни­за­торы коми­тета наде­я­лись, что соста­вят здесь такую же гроз­ную силу, кото­рая своим само­от­вер­жен­ным тру­дом и сред­ствами на благо Родины будет так же страшна врагу, как и вою­ю­щая рать.

Обще­ствен­ная дея­тель­ность вели­ких кня­жон при­вет­ство­ва­лась и активно направ­ля­лась импе­ра­три­цей. Из письма госу­да­рыни супругу от 20 сен­тября 1914 года: «В 4 ч. Татьяна и я при­няли Нейдгарда по делам ее коми­тета — пер­вое засе­да­ние состо­ится в Зим­нем Дворце в среду, после молебна, я опять не буду при­сут­ство­вать. Полезно предо­став­лять девоч­кам рабо­тать само­сто­я­тельно, их при­том ближе узнают, а они научатся при­но­сить пользу».

Эту же мысль ее вели­че­ство повто­рила в письме от 21 октября 1914года: «О. и Т. сей­час в Оль­ги­ном Комитете.

Татьяна одна при­ни­мала Нейдгарда с его докла­дом, про­длив­шимся целых полчаса.

Это очень полезно для дево­чек. Они при­уча­ются быть само­сто­я­тель­ными, и это их гораздо боль­шему научит, так как при­хо­дится думать и гово­рить за себя без моей посто­ян­ной помощи».

Письмо от 24 октября 1914 года: «Татьяна была на засе­да­нии в своем Коми­тете, оно про­дол­жа­лось 1,5 часа. Она при­со­еди­ни­лась к нам в моей кре­сто­вой общине, куда я с Оль­гой заез­жала после склада».

Еще одна дея­тель­ность, кото­рой вели­кая княжна Татьяна Нико­ла­евна само­от­вер­женно отда­вала все свои силы, — это работа меди­цин­ской сестры.

С.Я. Офро­си­мова: «Если бы, будучи худож­ни­цей, я захо­тела нари­со­вать порт­рет сестры мило­сер­дия, какой она пред­став­ля­ется в моем иде­але, мне бы нужно было только напи­сать порт­рет вели­кой княжны Татьяны Нико­ла­евны; мне даже не надо было бы писать его, а только ука­зать на фото­гра­фию ее, висев­шую все­гда над моей посте­лью, и ска­зать: “Вот сестра милосердия”».

«Во время войны, сдав сест­рин­ские экза­мены, стар­шие княжны рабо­тали в цар­ско­сель­ском гос­пи­тале, выка­зы­вая пол­ную само­от­вер­жен­ность в деле… У всех четы­рех (сестер. — М.К.) было заметно, что с ран­него дет­ства им было вну­шено чув­ство долга. Все, что они делали, было про­ник­нуто осно­ва­тель­но­стью в испол­не­нии. Осо­бенно это выра­жа­лось у двух стар­ших. Они не только несли в пол­ном смысле слова обя­зан­но­сти зауряд­ных сестер мило­сер­дия, но и с боль­шим уме­нием асси­сти­ро­вали при опе­ра­циях… Серьез­нее и сдер­жан­нее всех была Татьяна», — пишет А. Мосолов.

Татьяна Евге­ньевна Мель­ник-Бот­кина (дочь лейб-медика Нико­лая II Е.С. Бот­кина) вспо­ми­нала, что док­тор Дере­венко, «чело­век весьма тре­бо­ва­тель­ный по отно­ше­нию к сест­рам», гово­рил уже после рево­лю­ции, что ему редко при­хо­ди­лось встре­чать такую спо­кой­ную, лов­кую и дель­ную хирур­ги­че­скую сестру, как Татьяна Николаевна.

«С тре­пе­том про­смат­ри­вая в архиве днев­ник вели­кой княжны Татьяны 1915–1916 годов, — рас­ска­зы­вает Татьяна Гор­ба­чева, — напи­сан­ный круп­ным ров­ным почер­ком, удив­ля­лась я необык­но­вен­ной чут­ко­сти вели­кой княжны — после посе­ще­ния лаза­ре­тов она запи­сы­вала имена, зва­ния и полк, где слу­жили те люди, кому она помогла своим тру­дом сестры мило­сер­дия. Каж­дый день она ездила в лаза­рет… И даже в свои именины».

В гос­пи­тале Татьяна выпол­няла тяже­лую работу. Госу­да­рыня то и дело сооб­щает мужу: «Татьяна заме­нит меня на пере­вяз­ках», «предо­став­ляю это дело Татьяне».

Т.Е. Мель­ник-Бот­кина: «Я удив­ля­юсь и их тру­до­спо­соб­но­сти, — гово­рил мне мой отец про цар­скую семью, уже не говоря про его вели­че­ство, кото­рый пора­жает тем коли­че­ством докла­дов, кото­рое он может при­нять и запом­нить, но даже вели­кая княжна Татьяна; напри­мер, она, прежде чем ехать в лаза­рет, встает в семь часов утра, чтобы взять урок, потом <…> [едет] на пере­вязки, потом зав­трак, опять уроки, объ­езд лаза­ре­тов, а как насту­пит вечер… сразу [берется] за руко­де­лие или за чтение».

Видимо, Татьяне Нико­ла­евне не чужды были наклон­но­сти ама­зонки. Госу­да­рыня часто сооб­щает супругу, что Татьяна отпра­ви­лась кататься вер­хом, тогда как дру­гие девочки пред­по­чли дру­гие заня­тия: «…соби­ра­юсь пока­таться с тремя девоч­ками, пока Татьяна ездит верхом».

И.В. Сте­па­нов: «Татьяна… была шефом армей­ского улан­ского полка и счи­тала себя ула­ном, при­чем гор­ди­лась тем, что роди­тели ее — уланы. (Оба гвар­дей­ски­ху­лан­ских полка имели шефами госу­даря и импе­ра­трицу.) “Уланы papa” и “уланы mama”», — гово­рила она, делая уда­ре­ние на послед­нем “а”». Госу­да­рыня пишет Нико­лаю Алек­сан­дро­вичу: «Татьяна в вос­торге, что ты видел ее полк и нашел его в пол­ном порядке».

Отлич­ность Татьяны от сестер, ее духов­ное стар­шин­ство про­яв­ля­ются даже в мело­чах. «Обе млад­шие и Ольга вор­чат на погоду, — рас­ска­зы­вает в письме Алек­сандра Фео­до­ровна, — всего четыре гра­дуса, они утвер­ждают, будто видно дыха­ние, поэтому они играют в мяч, чтобы согреться, или играют на рояле, Татьяна спо­койно шьет».

Ска­жем еще несколько слов об этой уди­ви­тель­ной девушке. Вели­кая княжна Татьяна посто­янно учи­лась само­ана­лизу, учи­лась вла­деть собой. Вспом­ним фразу из письма импе­ра­трицы: «Только когда я спо­койно говорю с Татья­ной, она пони­мает». Татьяна Нико­ла­евна, будучи еще совсем в юных летах, уже весьма само­кри­тична и спо­собна оце­ни­вать свое внут­рен­нее состо­я­ние: «Может быть, у меня много про­ма­хов, но, пожа­луй­ста, про­сти меня» (письмо к матери от 17 января 1909 года).

«16 июня 1915 года. Я прошу у тебя про­ще­ния за то, что как раз сей­час, когда тебе так грустно и оди­ноко без Папы, мы так непо­слушны. Я даю тебе слово, что буду делать все, чего ты хочешь, и все­гда буду слу­шаться тебя, любимая».

«21 фев­раля 1916 года. Я только хотела попро­сить про­ще­ния у тебя и доро­гого Папы за все, что я сде­лала вам, мои доро­гие, за все бес­по­кой­ство, кото­рое я при­чи­нила. Я молюсь, чтобы Бог сде­лал меня лучше…»

В пись­мах к роди­те­лям Татьяна все время назы­вает себя «вечно любя­щей, вер­ной и бла­го­дар­ной дочерью».

Будучи нату­рой урав­но­ве­шен­ной, прак­ти­че­ского склада, вто­рая вели­кая княжна была склонна к кон­крет­ным делам бла­го­тво­ри­тель­но­сти. Баро­несса С.К. Букс­гев­ден вспо­ми­нала про Ольгу Нико­ла­евну, что та «была щедра и немед­ленно отзы­ва­лась на любую просьбу. От нее часто слы­шали: “Ой, надо помочь бед­няжке такому-то или такой-то, я как-то должна это сде­лать”. Ее сестра Татьяна была склонна более ока­зы­вать помощь прак­ти­че­скую, она спра­ши­вала имена нуж­да­ю­щихся, подроб­но­сти, запи­сы­вала все и спу­стя неко­то­рое время ока­зы­вала кон­крет­ную помощь про­си­телю, чув­ствуя себя обя­зан­ной сде­лать это».

Есть мне­ние, что до рож­де­ния наслед­ника госу­дарь хотел пере­де­лать закон о пре­сто­ло­на­сле­дии в пользу стар­шей дочери, Ольги. Но если бы так про­изо­шло, не исклю­чено, что стар­шая вели­кая княжна отрек­лась бы от пре­стола в пользу своей люби­мой сестры Татьяны Нико­ла­евны. Кто знает…

Великая княжна Мария Николаевна. Тип русской жены и матери

Среди сестер, двух стар­ших с уже сло­жив­ши­мися яркими харак­те­рами и бой­кой млад­шей, вели­кая княжна Мария Нико­ла­евна как будто теря­ется и зату­ше­вы­ва­ется. Но дело здесь не в каких-то внеш­них момен­тах, а в самом харак­тере пре­крас­ной девушки, о кото­рой мы будем сей­час говорить.

Эта юная царевна заме­ча­тельно точно впи­сы­ва­лась в архе­тип рус­ской жены и матери, пред­став­ляя собой, может быть, самый люби­мый на Руси жен­ский образ: весе­лая, серд­цем чистая красна девица, лебе­душка, буду­щая скром­ная и вер­ная супруга, домо­седка и хозяюшка.

С.Я. Офро­си­мова заме­тила эту яркую, под­черк­ну­тую самой при­ро­дой рус­скость вели­кой княжны Марии:

«Рядом с ней сидит вели­кая княжна Мария Нико­ла­евна. Ее смело можно назвать рус­ской кра­са­ви­цей. Высо­кая, пол­ная, с собо­ли­ными бро­вями, с ярким румян­цем на откры­том рус­ском лице, она осо­бенно мила рус­скому сердцу.

Смот­ришь на нее и невольно пред­став­ля­ешь ее оде­той в рус­ский бояр­ский сара­фан; вокруг ее рук чудятся бело­снеж­ные кисей­ные рукава, на высоко взды­ма­ю­щейся груди — само­цвет­ные камни, а над высо­ким белым челом — кокош­ник с само­кат­ным жем­чу­гом. Ее глаза осве­щают все лицо осо­бен­ным, лучи­стым блес­ком; они… по вре­ме­нам кажутся чер­ными, длин­ные рес­ницы бро­сают тень на яркий румя­нец ее неж­ных щек. Она весела и жива, но еще не просну­лась для жизни; в ней, верно, таятся необъ­ят­ные силы насто­я­щей рус­ской женщины».

Жильяр в то же время отме­чал неко­то­рую под­чи­нен­ность Марии сест­рам: «Мария Нико­ла­евна была кра­са­ви­цей, круп­ной для сво­его воз­раста. Она бли­стала яркими крас­ками и здо­ро­вьем, у нее были боль­шие чуд­ные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была вопло­щен­ной сер­деч­но­стью и доб­ро­той; сестры, может быть, немного этим поль­зо­ва­лись и звали ее “доб­рый тол­стый Туту”; это про­звище ей дали за ее доб­ро­душ­ную и немного меш­ко­ва­тую услужливость».

Софи Букс­гев­ден, фрей­лина импе­ра­трицы и подруга всех четы­рех деву­шек, писала, что Мария Нико­ла­евна была в пол­ном под­чи­не­нии у млад­шей, Ана­ста­сии Нико­ла­евны, — «постре­ленка», как звала ее мать. Но несо­мненно, что это под­чи­не­ние, если оно дей­стви­тельно имело место, не могло про­ис­хо­дить из-за сла­бо­сти харак­тера Марии. Мы уви­дим, что эта юная девушка обла­дала боль­шой внут­рен­ней силой. «У нее был силь­ный, власт­ный взгляд. Помню ее при­вычку пода­вать руку, нарочно оття­ги­вая ее вниз» (И.В. Степанов).

Юлия Ден вспо­ми­нала: «Когда я впер­вые позна­ко­ми­лась с вели­кой княж­ной Марией Нико­ла­ев­ной, она была еще совсем ребен­ком. Во время рево­лю­ции мы очень при­вя­за­лись друг к другу и почти все дни про­во­дили вме­сте. Она была про­сто золото и обла­дала недю­жин­ной внут­рен­ней силой.

Однако до наступ­ле­ния тех кош­мар­ных дней я даже не подо­зре­вала, насколько она само­от­вер­женна. Ее высо­че­ство была пора­зи­тельно кра­сива… глаза, опу­шен­ные длин­ными рес­ни­цами, густые темно-каш­та­но­вые волосы. Неко­то­рая пол­нота Марии Нико­ла­евны была пово­дом для шуток со сто­роны ее вели­че­ства. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выра­бо­тан­ное миро­воз­зре­ние и все­гда знала, чего хочет и зачем».

Лили Ден пове­дала о сле­ду­ю­щем эпи­зоде из тех кош­мар­ных, по ее выра­же­нию, дней: «“А где Мари?” — спро­сила госу­да­рыня. Я вер­ну­лась в крас­ную ком­нату. Мария Нико­ла­евна по-преж­нему сидела, скор­чив­шись, в углу. Она была так юна, так бес­по­мощна и оби­жена, что мне захо­те­лось уте­шить ее, как уте­шают малое дитя. Я опу­сти­лась рядом с ней на колени, и она скло­нила голову мне на плечо. Я поце­ло­вала ее запла­кан­ное лицо.

“Душка моя, — про­го­во­рила я. — Не надо пла­кать. Своим горем вы убьете mama. Поду­майте о ней”.

Услы­шав слова: “Поду­майте о ней”, вели­кая княжна вспом­нила о своем долге перед роди­те­лями. Все и все­гда должны отве­чать их интересам.

“Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна поду­мать о mama”, — отве­тила Мария Николаевна.

Мало-помалу рыда­ния утихли, к ее высо­че­ству вер­ну­лось само­об­ла­да­ние, и она вме­сте со мной отпра­ви­лась к родительнице».

О храб­ро­сти и само­об­ла­да­нии вели­кой княжны Марии Нико­ла­евны вспо­ми­нает и дру­гая сви­де­тель­ница тех страш­ных дней, Анна Тане­ева: «.. .нико­гда не забуду ночь, когда немно­гие вер­ные полки (Свод­ный, кон­вой Его Вели­че­ства, Гвар­дей­ский эки­паж и артил­ле­рия) окру­жили дво­рец, так как бун­ту­ю­щие сол­даты с пуле­ме­тами, грозя все раз­не­сти, тол­пами шли по ули­цам ко дворцу. Импе­ра­трица вече­ром сидела у моей постели. Тихонько, завер­нув­шись в белый пла­ток, она вышла с Марией Нико­ла­ев­ной к пол­кам, кото­рые уже гото­ви­лись поки­нуть дво­рец. И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не госу­да­рыня и ее храб­рая дочь, кото­рые со спо­кой­ствием до две­на­дцати часов обхо­дили сол­дат, обод­ряя их сло­вами и лас­кой, забы­вая при этом смер­тель­ную опас­ность, кото­рой под­вер­га­лись. Уходя, импе­ра­трица ска­зала моей матери: “Я иду к ним не как госу­да­рыня, а как про­стая сестра мило­сер­дия моих детей”».

«Мама уби­ва­лась, и я тоже пла­кала, — при­зна­лась Мария Нико­ла­евна Тане­е­вой, — но после ради мамы я ста­ра­лась улы­баться за чаем».

Обла­дая не мень­шей внут­рен­ней силой, чем сестра Татьяна, Мария, тем не менее, «домаш­няя девушка» со своей глу­бин­ной душев­ной жиз­нью, внутри кото­рой про­ис­хо­дили мало кем заме­ча­е­мые внут­рен­ние про­цессы. Были ей при­сущи соб­ствен­ные глу­бо­кие пере­жи­ва­ния, скры­тые от сестер, но чут­кая мать и в этой бога­той, по при­роде сокро­вен­ной натуре уга­ды­вала эти пере­жи­ва­ния, все­гда под­бад­ри­вала, была Марии, как и осталь­ным детям, любя­щим стра­шим другом.

Сле­ду­ю­щие отрывки из пере­писки между импе­ра­три­цей Алек­сан­дрой Фео­до­ров­ной и ее доче­рью Марией немного про­яс­няют образ этой наи­ме­нее извест­ной из всех сестер.

«Доро­гая Мария, с любо­вью бла­го­дарю тебя за несколько твоих писем. Наш Друг при­шел на очень корот­кое время. Ста­райся все­гда быть хоро­шей и послуш­ной малень­кой девоч­кой, тогда все будут любить тебя. У меня с Ана­ста­сией нет ника­ких сек­ре­тов, я не люблю сек­реты. Да бла­го­сло­вит тебя Бог. Много поце­луев от твоей мамы».

«Моя доро­гая Машенька. Твое письмо меня очень опе­ча­лило. Милое дитя, ты должна пообе­щать мне нико­гда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою голову при­шла такая необыч­ная мысль? Быстро про­гони ее оттуда. Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты черес­чур рас­ша­лишься, рас­ка­приз­ни­ча­ешься и не слу­ша­ешься, тебя бра­нят, но бра­нить не зна­чит не любить. Наобо­рот, это делают для того, чтобы ты могла испра­вить свои недо­статки и стать лучше!

Ты обычно дер­жишься в сто­роне от дру­гих, дума­ешь, что ты им меша­ешь, и оста­ешься одна с Три­ной, вме­сто того чтобы быть с ними. Они вооб­ра­жают, что ты не хочешь с ними быть. Сей­час ты ста­но­вишься боль­шой девоч­кой, и тебе лучше сле­до­вало бы быть больше с ними.

Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и осталь­ные чет­веро, и что мы любим тебя всем сердцем.

Очень тебя любя­щая ста­рая мама».

«Да, я тоже очень опе­ча­лена тем, что наш люби­мый Друг сей­час уез­жает. Но пока он в отъ­езде, нужно ста­раться жить так, как он нам этого желает. Тогда мы будем чув­ство­вать, что он с нами в молит­вах и мыслях».

«Мария, доро­гая, не забудь перед испо­ве­дью и При­ча­стием почи­тать книгу, кото­рую тебе дал батюшка. Аня и я делаем то же самое. Бла­го­сло­ве­ние от твоей ста­рушки Мамы».

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обя­за­тельно слу­шайся стар­ших сестер и не про­сту­жайся. Я наде­юсь, что ты отлично про­ве­дешь время на яхте. Спи спо­койно. Бла­го­сло­ве­ние от твоей ста­рушки мамы».

«Моя доро­гая Мария, ты про­чи­та­ешь это, когда мы уедем. Очень печально остав­лять вас, троих малы­шей, и я буду посто­янно о вас думать. Ты в этой группе стар­шая и поэтому должна хорошо при­смат­ри­вать за млад­шими — я нико­гда не остав­ляла Бебина двое суток.

Ходи в гос­пи­таль… и в Боль­шой дво­рец наве­щать ране­ных. Пока­зы­вала ли ты Трудно твой гос­пи­таль? Сде­лай это, доро­гая, доставь ей удо­воль­ствие. Загляни к Соне, когда будешь сво­бодна. Пошли теле­грамму… Когда вы утром вста­нете, напиши, как у вас троих дела, и вече­ром — о том, как вы про­вели день. В вос­кре­се­нье с утра пораньше — в цер­ковь».

«Доро­гая Мария. Пожа­луй­ста, раз­дай всем офи­це­рам в Боль­шом дворце (во время Пер­вой миро­вой войны госу­да­рыня пре­вра­тила Ека­те­ри­нин­ский дво­рец в воен­ный гос­пи­таль. —Ред.) эти образа от меня. Раз­верни их… Если будет слиш­ком много, то оста­ток отдай мне обратно. Потом, я посы­лаю хлеб — освя­щен­ную просфору и неосвя­щен­ную — они должны это разо­греть и съесть. Я также посы­лаю образа для наших ране­ных офи­це­ров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и неко­то­рые непра­во­слав­ные. Лиш­ние пере­дай офи­це­рам в вашем гос­пи­тале. Наде­юсь, что ты при­не­сешь мне письмо. Да бла­го­сло­вит и да хра­нит тебя Бог. 1000 поце­луев от твоей ста­рушки мамы, кото­рая очень по тебе скучает».

Внут­рен­ний мир вели­кой княжны Марии Нико­ла­евны был окра­шен ярким рели­ги­оз­ным чув­ством. Это одно из свойств жен­щин «из терема»: рели­ги­оз­ность у них осно­ва­тель­ная, глу­боко и искренне пере­жи­ва­е­мая, носи­мая в душе и почти не выстав­ля­е­мая напо­каз. С мате­рью-дру­гом, правда, можно поде­литься. Пере­пи­сы­ва­ясь с Алек­сан­дрой Фео­до­ров­ной, Мария Нико­ла­евна чаще дру­гих сестер ана­ли­зи­ро­вала свои рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния, гово­рила о вере и Церкви.

«Зна­ешь, это очень странно, но, когда я вышла из ком­наты Алек­сея после молитвы, у меня было такое чув­ство, как будто я при­шла с испо­веди… такое при­ят­ное, небес­ное ощущение».

«Моя доро­гая Мама! Ты гово­рила мне, что хотела бы пойти при­ча­ститься Свя­тых Тайн. Зна­ешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Наде­юсь, у тебя будет хоро­шая поездка. Много раз целую тебя и Папу. Ана­ста­сия тоже вас целует. Как бы мне хоте­лось пойти на испо­ведь 14-го. Да бла­го­сло­вит вас Бог. Твоя Мария».

«Мама, моя доро­гая, желаю тебе счаст­ли­вого Рож­де­ства и наде­юсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в гос­пи­таль. Спи спо­койно. Твоя любя­щая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

«Моя люби­мая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро уви­дишь доро­гого Папу. Я или Ана­ста­сия будем читать молитвы с Беби».

Наи­бо­лее пол­ный порт­рет вели­кой княжны Марии Нико­ла­евны соста­вил М.К. Дитерихс:

«Вели­кая княжна Мария Нико­ла­евна была самая кра­си­вая, типично рус­ская, доб­ро­душ­ная, весе­лая, с ров­ным харак­те­ром, при­вет­ли­вая девушка. Она любила и умела пого­во­рить с каж­дым, в осо­бен­но­сти с про­стым чело­ве­ком. Во время про­гу­лок в парке вечно она, бывало, заво­дила раз­го­вор с сол­да­тами охраны, рас­спра­ши­вала их и пре­красно пом­нила, у кого как звать жену, сколько дети­шек, сколько земли и т.п. У нее нахо­ди­лось все­гда много общих тем для бесед с ними.

За свою про­стоту она полу­чила в семье кличку “Машка” — так звали ее сестры и Алек­сей Нико­ла­е­вич. Гово­рили, что наруж­но­стью и силой она уро­ди­лась в импе­ра­тора Алек­сандра III.

И дей­стви­тельно, она была очень сильна: когда боль­ному Алек­сею Нико­ла­е­вичу нужно было куда-нибудь пере­дви­нуться, он зовет: “Машка, неси меня”. Она легко его под­ни­мала и несла.

Забо­лела она корью послед­ней из семьи; вслед­ствие про­студы в исто­ри­че­ский вечер 27 фев­раля болезнь ее при­няла осо­бую тяже­лую форму, перейдя в кру­поз­ное вос­па­ле­ние лег­ких очень силь­ной сте­пени. Только силь­ный орга­низм вели­кой княжны помог в конце кон­цов побо­роть тяже­лую болезнь, но неод­но­кратно поло­же­ние при­ни­мало кри­ти­че­ское состояние.

Во время аре­ста она сумела рас­по­ло­жить к себе всех окру­жа­ю­щих, не исклю­чая и комис­са­ров Пан­кра­това и Яко­влева, а в Ека­те­рин­бурге охран­ники-рабо­чие обу­чали ее гото­вить лепешки из муки без дрожжей».

Н.А. Соко­лов под­чер­ки­вает, что «по натуре это была типич­ней­шая мать. Ее сфе­рой были малень­кие дети. Больше всего она любила возиться и нян­читься с ними».

Сид­ней Гиббс рас­ска­зы­вал, что вели­кая княжна Мария Нико­ла­евна в восем­на­дцать лет (в 1917 г.) «была плот­ной и очень силь­ной, легко могла меня под­нять. При­ят­ной внеш­но­сти. После болезни (корь) очень сильно поху­дела. Она рисо­вала каран­да­шом и крас­ками и неплохо играла на пиа­нино, но хуже, чем Ольга или Татьяна. Мария была про­стая, любила детей, немножко склонна быть в лени; воз­можно, из нее бы полу­чи­лась пре­крас­ная жена и мать».

Таким обра­зом, из несколь­ких фраг­мен­тов мы можем сло­жить порт­рет про­стой и скром­ной моло­дой девушки с худо­же­ствен­ными наклон­но­стями, без­условно с твер­дыми убеж­де­ни­ями и раз­ви­тым мате­рин­ским чув­ством. Инте­ресно отме­тить, что в послед­нюю ужас­ную поездку в Ека­те­рин­бург, когда детей вре­менно оста­вили в Тоболь­ске, потому что Алек­сей Нико­ла­е­вич был слиш­ком болен, чтобы ехать, Нико­лай Алек­сан­дро­вич и Алек­сандра Фео­до­ровна взяли с собой именно Марию Нико­ла­евну, с тем чтобы она помо­гала матери.

Великая княжна Анастасия Николаевна — «сорванец» и утешительница

«Самая млад­шая из вели­ких кня­жон, Ана­ста­сия Нико­ла­евна, каза­лось, была из ртути, а не из плоти и крови. Она была очень, чрез­вы­чайно ост­ро­умна и обла­дала несо­мнен­ным даром мима. Во всем умела нахо­дить забав­ную сто­рону… Думаю, из нее вышла бы пре­вос­ход­ная коме­дий­ная актриса. Она то и дело про­каз­ни­чала, это был насто­я­щий сорва­нец, но я бы не посмела ска­зать, что она отста­вала в своем раз­ви­тии, как одна­жды заявил месье Жильяр, настав­ник цесаревича.

Во время рево­лю­ции Ана­ста­сии испол­ни­лось всего шест­на­дцать — в конце кон­цов, не ахти какой пре­клон­ный воз­раст! Она была хоро­шень­кой, но лицо у нее было смыш­ле­ное и в гла­зах све­тился недю­жин­ный ум» (Юлия Ден).

Кто ска­зал, что юная девушка должна ходить все­гда, опу­стив очи в землю, посту­пью плав­ной и неспеш­ной? А что, если Гос­подь даро­вал совер­шенно дру­гую натуру?

Девочка-«сорванец», «Швибз», как назы­вали ее род­ные, может быть, и хотела бы соот­вет­ство­вать домо­стро­ев­скому иде­алу девушки, да не могла. Но ско­рее всего, она об этом про­сто не заду­мы­ва­лась, потому что основ­ной чер­той ее не до конца рас­крыв­ше­гося харак­тера была весе­лая ребячливость.

А.А. Тане­ева: «Все эти три вели­кие княжны (кроме Татьяны. — М. К.) шалили и рез­ви­лись, как маль­чики, и мане­рами напо­ми­нали Рома­но­вых. Ана­ста­сия Нико­ла­евна все­гда шалила, лазила, пря­та­лась, сме­шила всех сво­ими выход­ками, и усмот­реть за ней было нелегко».

Т.Е. Мель­ник-Бот­кина: «Больше всего мы видели Ана­ста­сию Нико­ла­евну. Она при­хо­дила и сади­лась в ногах дивана, на кото­ром лежал отец, а вече­ром, когда при

закате солнца должна была стре­лять пушка, она все­гда делала вид, что страшно боится, и заби­ва­лась в самый даль­ний уго­лок, заты­кая уши и смотря боль­шими деланно испу­ган­ными глаз­ками. Ино­гда, чинно раз­го­ва­ри­вая, она, если мы вста­вали за чем-либо, неза­метно под­став­ляла нам ножку».

М.К. Дите­рихс: «Вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна, несмотря на свои сем­на­дцать лет, была еще совер­шен­ным ребен­ком. Такое впе­чат­ле­ние она про­из­во­дила глав­ным обра­зом своей внеш­но­стью и своим весе­лым харак­те­ром. Она была низень­кая, очень плот­ная — “кубышка”, как драз­нили ее сестры. Ее отли­чи­тель­ной чер­той было под­ме­чать сла­бые сто­роны людей и талант­ливо ими­ти­ро­вать их. Это был при­род­ный, даро­ви­тый комик. Вечно, бывало, она всех сме­шила, сохра­няя деланно серьез­ный вид».

Что же, роди­тели потвор­ство­вали шало­стям дочери? Отнюдь. Госу­да­рыня-мать пре­красно пони­мала, что ради пользы ребенка время от вре­мени нужно сдер­жи­вать ее неуем­ную энер­гию. Но еще раз повто­рим: в отли­чие от мно­гих и мно­гих совре­мен­ных нам мате­рей муд­рая госу­да­рыня Алек­сандра Фео­до­ровна вовсе не желала пере­де­лы­вать натуру ребенка на соб­ствен­ный вкус, ломать ее.

Она поз­во­ляла доче­рям, опи­ра­ясь на при­ви­тые пра­вила хри­сти­ан­ского бла­го­че­стия, раз­ви­ваться в зави­си­мо­сти от бого­дан­ных качеств. В резуль­тате лов­ли­вость — каче­ство, кото­рое могло бы пере­ро­диться в нечто мало­при­вле­ка­тель­ное, у вели­кой княжны Ана­ста­сии пре­вра­ти­лось в досто­ин­ство: весе­лость юной девушки не только радо­вала, но и уте­шала окружающих.

«Все любили Ана­ста­сию, так как своим оча­ро­ва­нием каж­дое серое мгно­ве­ние она умела пре­тво­рить в радость и рас­се­ять вся­кую заботу своей деви­чьей веселостью.

Мать Ана­ста­сии, чело­век суро­вый, не раз про­бо­вала выго­ва­ри­вать дочери, но эти выго­воры обык­но­венно кон­ча­лись сме­хом и поце­лу­ями. Отец, брат, стар­шие сестры, учи­тель­ница, фран­цуз и домаш­ний врач, пре­по­да­ва­тель музыки, гор­нич­ная, лакей — все домаш­ние обо­жали Анастасию.

В Рос­сии гре­мит рево­лю­ция… Семья Ана­ста­сии зани­мает отдель­ный дом, окру­жен­ный стра­жей. Раз­ре­ша­ется выхо­дить в сад, но не раз­ре­ша­ется выхо­дить в город. Пере­во­зят всех в Тобольск. Там тоже запре­щено выхо­дить из дому.

Ана­ста­сия оста­ется веселой.

Одна­жды устро­или люби­тель­ский спек­такль. Сама играла глав­ную роль и в самых чув­стви­тель­ных сце­нах выка­зала столько комизма, что даже суро­вая мать Ана­ста­сии “уми­рала со смеху”, как запи­сал в своем днев­нике домаш­ний врач док­тор Бот­кин» (Гру­бин­ский В. Анастасия).

«Ана­ста­сия Нико­ла­евна была… боль­шая шалу­нья, и не без лукав­ства. Она во всем быстро схва­ты­вала смеш­ные сто­роны; про­тив ее выпа­дов трудно было бороться. Она была балов­ница — недо­ста­ток, от кото­рого она испра­ви­лась с годами. Очень лени­вая, как это бывает ино­гда с очень спо­соб­ными детьми, она обла­дала пре­крас­ным про­из­но­ше­нием фран­цуз­ского языка и разыг­ры­вала малень­кие теат­раль­ные сцены с насто­я­щим талан­том. Она была так весела и так умела разо­гнать мор­щины у вся­кого, кто был не в духе, что неко­то­рые из окру­жа­ю­щих стали, вспо­ми­ная про­звище, дан­ное ее матери при англий­ском дворе, звать ее “Сол­неч­ный луч”» (П. Жильяр).

Можно ли ска­зать, что Ана­ста­сия Нико­ла­евна не соот­вет­ство­вала сло­вам апо­стола Павла: «Да будет укра­ше­нием вашим не внеш­нее пле­те­ние волос, не золо­тые уборы или наряд­ность в одежде, но сокро­вен­ный сердца чело­век в нетлен­ной кра­соте крот­кого и мол­ча­ли­вого духа, что дра­го­ценно пред Богом»? (1 Пет. 3:3–4). Вовсе нет. Ана­ста­сия была послушна роди­те­лям и стар­шим сест­рам. Крот­кий и мол­ча­ли­вый дух внут­ренне, а не внешне был при­сущ и ей, потому что Ана­ста­сия была сми­ренна. Именно сми­ренна, поскольку слово «сми­ре­ние» так и при­тя­ги­вает скры­тым в нем сло­во­со­че­та­нием «с миром». При­ни­мать все с миром. Даже изде­ва­тель­ства крас­ных «това­ри­щей»…

Невоз­можно ото­рвать взгляд от фото­гра­фии цар­ской семьи. Самые млад­шие, Алек­сей и Ана­ста­сия, стоят рядом, млад­шая царевна дру­же­ски обни­мает люби­мого брата. Навер­ное, брат пони­мал ее больше стар­ших сестер: сбли­жали юный воз­раст и любовь к про­ка­зам. Когда царе­вичу не хва­тало маль­чи­ше­ского обще­ства, «постре­ле­нок» Ана­ста­сия успешно заме­няла его. С.Я. Офро­си­мова писала: «Когда при­хо­дили княжны, в осо­бен­но­сти вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна, начи­на­лись страш­ная возня и шало­сти. Вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна была отча­ян­ной шалу­ньей и вер­ным дру­гом во всех про­ка­зах цеса­ре­вича…» Она же вспо­ми­нает про Ана­ста­сию: «Две стар­шие вели­кие княжны были насто­я­щими окон­чив­шими курс сест­рами мило­сер­дия. Две млад­шие: Мария и Ана­ста­сия Нико­ла­евны — рабо­тали на ране­ных шитьем белья для сол­дат и их семей, при­го­тов­ле­нием бин­тов и кор­пии; они очень сокру­ша­лись, что, будучи слиш­ком юны, не могли стать насто­я­щими сест­рами мило­сер­дия, как вели­кие княжны Ольга и Татьяна Николаевны…»

Так что малень­кая царевна умела не только шалить. Правда, работа дава­лась ей труд­нее, чем стар­шим сест­рам. «Напро­тив меня сидит вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна. Ее хоро­шень­кое личико полно жизни и лукав­ства. Ее быст­рые глазки все­гда свер­кают неудер­жи­мым весе­льем и задо­ром, они неустанно зорко высмат­ри­вают, где бы ей наша­лить… Ост­рый, под­час бес­по­щад­ный язы­чок рас­ска­зы­вает о всем виден­ном. Всюду, где она появ­ля­ется, заго­ра­ется неудер­жи­мая жизнь и зву­чит весе­лый смех. При ней “даже ране­ные пля­шут”, по соб­ствен­ному ее выра­же­нию. Как ей не сидится за шитьем! Но блед­ные, тон­кие руки Татьяны Нико­ла­евны быстро вяжут рука­вицу, Ольга Нико­ла­евна еще ниже скло­нила голову над шитьем, а Мария Нико­ла­евна выби­рает новую работу. Надо сидеть и рабо­тать… И ее быст­рая ручка берет первую попав­шу­юся дет­скую руба­шонку» (С.Я. Офросимова).

Вот как! При Ана­ста­сии даже ране­ные пля­шут. Воис­тину она была не только про­каз­ни­цей, но и уте­ши­тель­ни­цей. Ее живость и быст­роту исполь­зо­вала Алек­сандра Фео­до­ровна, когда сама из-за болезни вынуж­дена была сидеть без дви­же­ния. «Мои ноги», — гово­рила госу­да­рыня про млад­шую дочь. И в заклю­че­нии Ана­ста­сия оста­лась весе­лой. Про ее даль­ней­шую воз­мож­ную судьбу гадать труд­нее всего. Такие натуры, как вели­кая княжна Ана­ста­сия, мало­пред­ска­зу­емы. Ей было всего сем­на­дцать лет, когда ее настиг конец зем­ной жизни в под­вале Ипа­тьев­ского дома. Ана­ста­сия умерла не от пули, ее дока­лы­вали шты­ками, смерть ее была мучи­тель­ной. Успела ли понять эта девочка, видев­шая в жизни столько радо­сти и столько радо­сти людям дарив­шая, что вообще про­ис­хо­дит? Можно с уве­рен­но­стью ска­зать лишь то, что ни капли нена­ви­сти не сму­тило в послед­ний миг ее чистую душу.

Глава 10. Воспитание сына

Един­ствен­ного сына импе­ра­тора Нико­лая II, даро­ван­ного Богом в ответ на дол­гую, усерд­ную роди­тель­скую молитву, навер­ное, без пре­уве­ли­че­ния можно назвать самой при­тя­га­тель­ной и самой нераз­га­дан­ной дет­ской фигу­рой в рус­ской исто­рии. «Во время кре­ще­ния с мла­ден­цем про­изо­шел заме­ча­тель­ный слу­чай, обра­тив­ший на себя вни­ма­ния всех при­сут­ству­ю­щих, — писал игу­мен Сера­фим (Куз­не­цов). — Когда ново­рож­ден­ного цеса­ре­вича пома­зы­вали свя­тым миром, он под­нял свою ручку и про­стер свои паль­чики, как бы бла­го­слов­ляя при­сут­ству­ю­щих». Кем бы мог стать этот маль­чик, доживи он до зре­ло­сти? Можно лишь пред­по­ла­гать, что для Рос­сии вымо­лен был вели­кий царь. Но обо­рота «если бы» исто­рия не знает. И хотя мы пони­маем, что фигура юного царе­вича Алек­сея слиш­ком ярка и необычна, все-таки обра­тимся к его свет­лому образу, желая изыс­кать во вза­и­мо­от­но­ше­ниях этого маль­чика с окру­жа­ю­щим миром при­мер для поуче­ния и подражания.

Воспитание уважения к женщине

«Отно­ше­ние к жен­щи­нам — вот луч­ший спо­соб про­ве­рить бла­го­род­ство муж­чины. Он дол­жен к каж­дой жен­щине отно­ситься с ува­же­нием неза­ви­симо от того, бога­тая она или бед­ная, высо­кое или низ­кое зани­мает обще­ствен­ное поло­же­ние, и ока­зы­вать ей вся­че­ские знаки ува­же­ния», — запи­сала в днев­нике импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна. Ей можно было писать подоб­ные слова уве­ренно: при­мер муж­ского бла­го­род­ства, рыцар­ского отно­ше­ния к жен­щине был все­гда у нее перед гла­зами — супруг, импе­ра­тор Нико­лай II.

Очень важно, что и малень­кий царе­вич Алек­сей с дет­ства мог видеть ува­жи­тель­ное отно­ше­ние к жен­щи­нам со сто­роны чело­века, авто­ри­тет кото­рого был для него бес­спо­рен. Госу­дарь не остав­лял без вни­ма­ния даже мело­чей, бла­го­даря кото­рым воз­можно было пре­под­не­сти сыну урок, что явствует из забав­ного слу­чая, рас­ска­зан­ного баро­нес­сой С.К. Буксгевден.

«Во время одной про­гулки по берегу Дне­пра, при посе­ще­нии импе­ра­тор­ской Ставки Вер­хов­ного глав­но­ко­ман­ду­ю­щего, цеса­ре­вич, будучи в шалов­ли­вом настро­е­нии, выта­щил у меня зон­тик и бро­сил его в реку. Вели­кая княжна Ольга и я ста­ра­лись заце­пить его пал­ками и вет­ками, но так как он был рас­крыт, то тече­нием и вет­ром его под­хва­тило, и не было под рукой ни лодки, ни плота, с кото­рого можно было бы его поймать.

Неожи­данно появился госу­дарь. “Что это за пред­став­ле­ние?” — спро­сил он, удив­лен­ный нашими упраж­не­ни­ями около воды. “Алек­сей бро­сил ее зон­тик в реку, и это такой стыд, так как это ее самый луч­ший”, — отве­тила вели­кая княжна, ста­рясь без­на­дежно заце­пить ручку боль­шой коря­вой вет­кой. Улыбка исчезла с лица госу­даря. Он повер­нулся к сво­ему сыну: “Так в отно­ше­нии дамы не посту­пают, — ска­зал он сухо. — Мне стыдно за тебя, Алек­сей. Я прошу изви­не­ния за него, — доба­вил он, обра­ща­ясь ко мне, — и я попро­бую испра­вить дело и спа­сти этот зло­по­луч­ный зонтик”.

К моему вели­чай­шему сму­ще­нию, импе­ра­тор вошел в воду. Когда он дошел до зон­тика, вода была ему выше коленей…

Он пере­дал его мне с улыб­кой: “Мне все же не при­шлось плыть за ним! Теперь я сяду и буду сушиться на солнце». Бед­ный малень­кий царе­вич, крас­ный от отцов­ского рез­кого заме­ча­ния, рас­стро­ен­ный, подо­шел ко мне. Он изви­нился как взрослый.

Веро­ятно, госу­дарь позже пого­во­рил с ним, так как после этого слу­чая он пере­нял манеру отца, под­час забав­ляя нас неожи­дан­ными ста­ро­мод­ными зна­ками вни­ма­ния по отно­ше­нию к жен­щи­нам. Это было очаровательно».

Чувство товарищества

В любой педа­го­ги­че­ской лите­ра­туре мы про­чтем, что необ­хо­ди­мым усло­вием для раз­ви­тия ребенка явля­ется его обще­ние с това­ри­щами. Навер­ное, осо­бенно важно это для маль­чи­ков — буду­щих муж­чин, соци­аль­ная роль кото­рых тра­ди­ци­онно шире и ответ­ствен­нее, чем у жен­щин. Впро­чем, неуме­ние уста­но­вить пер­вые кон­такты с ровес­ни­ками, дефи­цит обще­ния с дру­гими детьми может вредно отра­зиться на пси­хике любого ребенка. Не менее важно, чтобы ребе­нок с дет­ства учился выби­рать себе това­ри­щей сам, сле­дуя своим сим­па­тиям, а не «дру­жил» по роди­тель­скому при­казу. В цар­ской семье эта про­блема сто­яла ост­рее, чем в любой дру­гой. Во-пер­вых, маль­чик был наслед­ни­ком пре­стола; во-вто­рых, он был серьезно болен. Но именно по пер­вой при­чине роди­тели не имели права пре­вра­щать сына в несчаст­ное оди­но­кое суще­ство, «ребенка из оран­же­реи», рас­ту­щего в изо­ля­ции от мира. Кроме того, наслед­ник был застен­чив, и госу­дарь хотел помочь сыну изба­вить­сяот стес­ни­тель­но­сти. Роди­тели могли бы попы­таться решить про­блему обще­ния сына, так ска­зать, «офи­ци­ально», искус­ственно соста­вив ребенку ком­па­нию из детей своих род­ствен­ни­ков. Ничего подоб­ного царь и царица не допу­стили. Напро­тив, по вос­по­ми­на­ниям А.А. Тане­е­вой, импе­ра­трица боя­лась за сына и редко при­гла­шала к нему дво­ю­род­ных бра­тьев, «рез­вых и гру­бых маль­чи­ков. Конечно, на это сер­ди­лись род­ные…» Зато наслед­нику не воз­бра­ня­лось играть с сыно­вьями сво­его пестуна мат­роса Дере­венько, на что род­ные, надо пола­гать, сер­ди­лись еще больше. Но госу­дарь и госу­да­рыня, не при­ни­мав­шие пере­суды близко к сердцу, тем более не обра­щали на них вни­ма­ния, когда речь шла о пользе детей.

Серьезно обес­по­коен был всеми про­бле­мами сво­его цар­ствен­ного вос­пи­тан­ника его учи­тель и настав­ник Пьер Жильяр. Впо­след­ствии Жильяр напи­шет, что Алек­сей Нико­ла­е­вич стра­дал от отсут­ствия това­ри­щей «Оба сына мат­роса Дере­венко, его обыч­ные сото­ва­рищи в играх, были гораздо моложе его и ни по обра­зо­ва­нию, ни по раз­ви­тию ему не под­хо­дили. Правда, по вос­кре­се­ньям и празд­ни­кам к нему при­ез­жали дво­ю­род­ные бра­тья, но эти посе­ще­ния были редки. Я несколько раз наста­и­вал перед импе­ра­три­цей в том, что это надо бы изме­нить. Были сде­ланы кое-какие попытки в этом смысле, но они ни к чему не при­вели. Правда, болезнь Алек­сея Нико­ла­е­вича крайне затруд­няла выбор ему това­ри­щей. К сча­стью, его сестры, как я уже гово­рил, любили играть с ним; они вно­сили в его жизнь весе­лье и моло­дость, без кото­рых ему было бы очень трудно».

Видимо, про­блему обще­ния ребенка Жильяр счи­тал доста­точно важ­ной, если в своих вос­по­ми­на­ниях упо­мя­нул о ней не еди­но­жды. Так, напри­мер, он рас­ска­зы­вает о том, как царе­вич обрел нако­нец насто­я­щего това­рища — сына лейб-хирурга Дере­венко (одно­фа­мильца мат­роса): «Между тем я был осо­бенно оза­да­чен при­ис­ка­нием наслед­нику това­ри­щей. Эту задачу было очень трудно раз­ре­шить. По сча­стью, обсто­я­тель­ства сами собой отча­сти попол­нили этот про­бел. Док­тор Дере­венко имел сына одних при­бли­зи­тельно лет с наслед­ни­ком. Дети позна­ко­ми­лись и вскоре подру­жи­лись. Не про­хо­дило вос­кре­се­нья, празд­ника или дня отпуска, чтобы они не соеди­ня­лись. Нако­нец, они стали видеться еже­дневно, и цеса­ре­вич полу­чил даже раз­ре­ше­ние посе­щать док­тора Дере­венко, жив­шего на малень­кой даче неда­леко от дворца. Он часто про­во­дил там всю вто­рую поло­вину дня в играх со своим дру­гом и его това­ри­щами в скром­ной обста­новке этой семьи сред­него достатка. Ново­вве­де­ние под­вер­га­лось боль­шой кри­тике, но их вели­че­ства не обра­щали на это вни­ма­ния: они сами были так про­сты в своей част­ной жизни, что могли только поощ­рять такие же вкусы своих детей».

Юлия Ден, однако, утвер­ждает, что у цеса­ре­вича, напро­тив, было много дру­зей «всех воз­рас­тов и всех сосло­вий, кото­рые играли с ним». Но назы­вает лишь уже упо­мя­ну­тых нами двух сыно­вей мат­роса Дере­венко, еще двух кре­стьян­ских маль­чи­ков, к кото­рым Алек­сей Нико­ла­е­вич был очень при­вя­зан, и сво­его сына Тити. Сын Лили Ден, по ее сло­вам, носился «сломя голову с наслед­ни­ком и полу­чал от этого огром­ное удо­воль­ствие». С дру­зьями царе­вич вел себя очень веж­ливо и невы­со­ко­мерно. «Наслед­ник пре­стола был столь же учтив, как и его сестры, — вспо­ми­нает Ден. — Одна­жды мы с госу­да­ры­ней сидели в ее лило­вом буду­аре, и вдруг из сосед­ней ком­наты послы­ша­лись воз­буж­ден­ные голоса цеса­ре­вича и Тити.

— Думаю, они ссо­рятся, — про­го­во­рила госу­да­рыня и, подойдя к две­рям, при­слу­ша­лась. Потом со сме­хом повер­ну­лась ко мне: — Вовсе они не ссо­рятся, Лили. Алек­сей наста­и­вает на том, чтобы пер­вым в лило­вую ком­нату вошел Тити, а доб­рый Тити и слы­шать об этом не желает!»

На самом деле круг обще­ния наслед­ника был весьма узок. Самым близ­ким его дет­ским дру­гом был, по всей види­мо­сти, Коля Дере­венко, кото­рый вме­сте с отцом после­до­вал за аре­сто­ван­ной цар­ской семьей в Тобольск, затем в Ека­те­рин­бург. В Тоболь­ске Коля был един­ствен­ным, кто по вос­крес­ным дням допус­кался к цар­ской семье, и он очень скра­ши­вал без­ра­дост­ное суще­ство­ва­ние наслед­ника в заточении.

Воспитание воли

«Перей­дем к вла­сти­тель­ной части — к воле, — настав­ляет свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в Слове о вос­пи­та­нии детей. — Не сле­дует ни пол­но­стью отсе­кать ее у юноши, ни поз­во­лять ей про­яв­ляться во всех слу­чаях, но будем вос­пи­ты­вать их с ран­него воз­раста в том, чтобы, когда сами они под­вер­га­ются неспра­вед­ли­во­сти, пере­но­сить это, если же уви­дят кого-либо оби­жа­е­мым, то храбро высту­пить на помощь и долж­ным обра­зом защи­тить истя­за­е­мого… Пусть не будет он ни изне­жен­ным, ни диким, но муже­ствен­ным и кротким».

Эти слова напи­саны как будто про царе­вича Алек­сея Нико­ла­е­вича. Клав­дия Михай­ловна Бит­нер, давав­шая наслед­нику уроки в Тоболь­ске, так вспо­ми­нала о нем: «Я любила больше всех Алек­сея Нико­ла­е­вича. Это был милый хоро­ший маль­чик. Он был умнень­кий, наблю­да­тель­ный, вос­при­им­чи­вый, очень лас­ко­вый, весе­лый и жиз­не­ра­дост­ный, несмотря на свое часто тяже­лое болез­нен­ное состо­я­ние. Если он хотел выучить что-либо, он гово­рил: “Пого­дите, я выучу”. И если дей­стви­тельно выучи­вал, то это уже у него оста­ва­лось и сидело крепко.

Он при­вык быть дис­ци­пли­ни­ро­ван­ным, но не любил былого при­двор­ного эти­кета. Он не пере­но­сил лжи и не потер­пел бы ее около себя, если бы взял власть когда-либо.

В нем были сов­ме­щены черты отца и матери. От отца он уна­сле­до­вал его про­стоту. Совсем не было в нем ника­кого само­до­воль­ства, над­мен­но­сти, занос­чи­во­сти. Он был прост. Но он имел боль­шую волю и нико­гда бы не под­чи­нился посто­рон­нему вли­я­нию. Вот госу­дарь, если бы он опять взял власть, я уве­рена, забыл бы и про­стил поступки тех сол­дат, кото­рые были известны в этом отно­ше­нии. Алек­сей Нико­ла­е­вич, если бы полу­чил власть, этого бы нико­гда им не забыл и не про­стил и сде­лал бы соот­вет­ству­ю­щие выводы.

Он мно­гое пони­мал и пони­мал людей. Но он был замкнут и сдер­жан. Он был страшно тер­пе­лив, очень акку­ра­тен, дис­ци­пли­ни­ро­ван и тре­бо­ва­те­лен к себе и дру­гим. Он был добр, как и отец, в смысле отсут­ствия у него воз­мож­но­сти в сердце при­чи­нить напрасно зло. В то же время он был береж­лив. Как-то одна­жды он был болен, ему подали куша­нье, общее со всей семьей, кото­рое он не стал есть, потому что не любил это блюдо. Я воз­му­ти­лась. Как это не могут при­го­то­вить ребенку отдельно куша­нье, когда он болен. Я что-то ска­зала. Он мне отве­тил: “Ну, вот еще. Из-за меня одного не надо тратиться”».

Силь­ная воля у царе­вича Алек­сея была наслед­ным каче­ством, но она раз­ви­лась и окрепла из-за частых физи­че­ских стра­да­ний, при­чи­ня­е­мых ребенку страш­ной болез­нью. Болезнь вообще стала свое­об­раз­ным вос­пи­та­те­лем малень­кого муче­ника. Как пишет Анна Тане­ева, «частые стра­да­ния и неволь­ное само­по­жерт­во­ва­ние раз­вили в харак­тере Алек­сея Нико­ла­е­вича жалость и состра­да­ние ко всем, кто был болен, а также уди­ви­тель­ное ува­же­ние к матери и всем стар­шим». Это при том, что Алек­сандра Фео­до­ровна не могла быть с сыном такой стро­гой, как ей, быть может, хоте­лось бы.

«Она отлично знала, что смерть может насту­пить от этой болезни каж­дую минуту, при малей­шей неосто­рож­но­сти Алек­сея, кото­рая даром прой­дет каж­дому дру­гому. Если он под­хо­дил к ней два­дцать раз в день, то не было слу­чая, чтобы она его не поце­ло­вала, когда он, подойдя к ней, ухо­дил от нее. Я пони­мал, что она каж­дый раз, про­ща­ясь с ним, боя­лась не уви­деть его более» (П. Жильяр). В связи с таким тяже­лым поло­же­нием был период, когда все поло­жи­тель­ные каче­ства, уна­сле­до­ван­ные Алек­сеем Нико­ла­е­ви­чем, могли быть вытес­нены раз­ви­ва­ю­щейся каприз­но­стью или же чув­ством ущерб­но­сти, если бы роди­тели не пошли на опас­ный опыт и не дали сво­ему маль­чику право на риск. Об этом сле­дует пого­во­рить подробнее.

Право на риск

Для начала при­ве­дем еще несколько вос­по­ми­на­ний. Анна Тане­ева: «Жизнь Алек­сея Нико­ла­е­вича была одной из самых тра­гич­ных в исто­рии цар­ских детей. Он был пре­лест­ный, лас­ко­вый маль­чик, самый кра­си­вый из всех детей. Роди­тели и его няня Мария Виш­ня­кова в ран­нем дет­стве его очень бало­вали, испол­няя его малей­шие капризы. И это понятно, так как видеть посто­ян­ные стра­да­ния малень­кого было очень тяжело; уда­рится ли он голов­кой или рукой о мебель, сей­час же появ­ля­лась огром­ная синяя опу­холь, пока­зы­ва­ю­щая на внут­рен­нее кро­во­из­ли­я­ние, при­чи­няв­шее ему тяж­кие стра­да­ния. Пяти-шести лет он пере­шел в муж­ские руки,к дядьке Дере­венко. Этот, бывало, не так бало­вал, хотя был очень пре­дан и обла­дал боль­шим тер­пе­нием. Слышу голо­сок Алек­сея Нико­ла­е­вича во время его забо­ле­ва­ний: “Под­ними мне руку” или: “Поверни ногу”, “Согрей мне ручки”, и часто Дере­венко успо­ка­и­вал его. Когда он стал под­рас­тать, роди­тели объ­яс­нили Алек­сею Нико­ла­е­вичу его болезнь, прося быть осто­рож­ным. Но наслед­ник был очень живой, любил игры и забавы маль­чи­ков, и часто было невоз­можно его удер­жать. “Подари мне вело­си­пед”, — про­сил он мать. “Алек­сей, ты зна­ешь, что тебе нельзя!” — “Я хочу учиться играть в тен­нис, как сестры!” — “Ты зна­ешь, что ты не сме­ешь играть”. Ино­гда Алек­сей Нико­ла­е­вич пла­кал, повто­ряя: “Зачем я не такой, как все мальчики?”».

С.Я. Офро­си­мова: «Живость его не могла уме­риться его болез­нью, и, как только ему ста­но­ви­лось лучше, как только ути­хали его стра­да­ния, он начи­нал без­удержно шалить; он зары­вался в подушки, спол­зал под кро­вать, чтобы напу­гать вра­чей мни­мым исчез­но­ве­нием. Только при­ход госу­даря мог его усми­рить. Сажая отца к себе на кро­вать, он про­сил его рас­ска­зать о заня­тиях его вели­че­ства, о пол­ках, шефом кото­рых он был и по кото­рым очень ску­чал. Он вни­ма­тельно слу­шал рас­сказы госу­даря из рус­ской исто­рии и обо всем, что лежало за пре­де­лами его скуч­ной боль­нич­ной постели. Госу­дарь с боль­шой радо­стью и глу­бо­кой серьез­но­стью делился с ним всем…

Когда при­хо­дили княжны, в осо­бен­но­сти вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна, начи­на­лись страш­ная возня и шало­сти. Вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна была отча­ян­ной шалу­ньей и вер­ным дру­гом во всех про­ка­зах цеса­ре­вича, но она была сильна и здо­рова, а цеса­ре­вичу запре­ща­лись эти опас­ные для него часы дет­ских шалостей».

П. Жильяр: «Вот такова была ужас­ная болезнь, кото­рой стра­дал Алек­сей Нико­ла­е­вич; посто­ян­ная угроза жизни висела над его голо­вой: паде­ние, кро­во­те­че­ние из носа, про­стой порез — все, что для обык­но­вен­ного ребенка было бы пустя­ком, могло быть для него смертельно.

Его нужно было окру­жать осо­бым ухо­дом и забо­тами в пер­вые годы его жизни и посто­ян­ной бди­тель­но­стью ста­раться пре­ду­пре­ждать вся­кую слу­чай­ность. Вот почему к нему по пред­пи­са­нию вра­чей были при­став­лены в каче­стве тело­хра­ни­те­лей два мат­роса с импе­ра­тор­ской яхты: боц­ман Дере­венко и его помощ­ник Нагор­ный, кото­рые по оче­реди должны были за ним следить.

Когда я при­сту­пил к моим новым обя­зан­но­стям, мне было не так-то легко завя­зать пер­вые отно­ше­ния с ребен­ком. Я дол­жен был гово­рить с ним по-рус­ски, отка­зав­шись от фран­цуз­ского языка. Поло­же­ние мое было щекот­ливо. Не имея ника­ких прав, я не мог тре­бо­вать подчинения.

Как я уже ска­зал, я был вна­чале удив­лен и разо­ча­ро­ван, не полу­чив ника­кой под­держки со сто­роны импе­ра­трицы. Целый месяц я не имел от нее ника­ких ука­за­ний. У меня сло­жи­лось впе­чат­ле­ние, что она не хотела вме­ши­ваться в мои отно­ше­ния с ребен­ком. Этим сильно уве­ли­чи­лась труд­ность моих пер­вых шагов, но это могло иметь то пре­иму­ще­ство, что, раз заво­е­вав поло­же­ние, я мог более сво­бодно утвер­дить свой лич­ный авто­ри­тет. Пер­вое время я часто терялся и даже при­хо­дил в отча­я­ние. Я поду­мы­вал о том, чтобы отка­заться от при­ня­той на себя задачи.

К сча­стью, я нашел в док­торе Дере­венко отлич­ного совет­ника, помощь кото­рого мне была очень ценна. Он посо­ве­то­вал мне быть тер­пе­ли­вее. Он объ­яс­нил, что вслед­ствие посто­ян­ной угрозы жизни ребенка и раз­вив­ше­гося в импе­ра­трице рели­ги­оз­ного фата­лизма она пред­ста­вила все тече­нию вре­мени и откла­ды­вала день ото дня свое вме­ша­тель­ство в наши отно­ше­ния, не желая при­чи­нять лиш­них стра­да­ний сво­ему сыну, если ему, быть может, не суж­дено было жить. У нее не хва­тало храб­ро­сти всту­пать в борьбу с ребен­ком, чтобы навя­зы­вать ему меня.

Я сам созна­вал, что усло­вия были небла­го­при­ятны. Но, несмотря на все, у меня оста­ва­лась надежда, что со вре­ме­нем состо­я­ние здо­ро­вья моего вос­пи­тан­ника улучшится.

Тяже­лая болезнь, от кото­рой Алек­сей Нико­ла­е­вич только что начал оправ­ляться, очень осла­била его и оста­вила в нем боль­шую нерв­ность. В это время он был ребен­ком, плохо пере­но­сив­шим вся­кие попытки его сдер­жи­вать; он нико­гда не был под­чи­нен ника­кой дис­ци­плине. Во мне он видел чело­века, на кото­рого воз­ло­жили обя­зан­ность при­нуж­дать его к скуч­ной работе и вни­ма­нию и зада­чей кото­рого было под­чи­нить его волю, при­учив его к послу­ша­нию. Его уже окру­жал бди­тель­ный над­зор, кото­рый, однако, поз­во­лял ему искать убе­жища в без­дей­ствии; к этому над­зору при­со­еди­нялся теперь новый эле­мент настой­чи­во­сти, угро­жав­ший отнять это послед­нее убе­жище. Не созна­вая еще этого, он это чув­ство­вал. У меня созда­ва­лось вполне ясное впе­чат­ле­ние глу­хой враж­деб­но­сти, кото­рая ино­гда пере­хо­дила в откры­тую оппозицию».

Как видим, не все шло бла­го­по­лучно. Болезнь, вме­сто того чтобы зака­лить харак­тер маль­чика (что и про­изо­шло впо­след­ствии), могла пол­но­стью изло­мать его и погу­бить бла­гие задатки. Из при­ве­ден­ных фраг­мен­тов вос­по­ми­на­ний ста­но­вится ясно, что осо­бенно тяжело было живому, весе­лому ребенку посто­янно сдер­жи­вать свои маль­чи­ше­ские порывы и ощу­щать себя «не таким, как все маль­чики». Тем не менее кажется, что гиперопека,которой под­вер­гался малень­кий царе­вич, была вполне обос­но­ванна. Но так ли это было? Жильяр засо­мне­вался пер­вым, тем более что с каж­дым днем он откры­вал в своем вос­пи­тан­нике все новые и новые заме­ча­тель­ные каче­ства и все силь­нее при­вя­зы­вался к нему:

«Тем вре­ме­нем дни шли за днями, и я чув­ство­вал, как укреп­ля­ется мой авто­ри­тет. Я мог отме­тить у моего вос­пи­тан­ника все чаще и чаще повто­ряв­ши­еся порывы довер­чи­во­сти, кото­рые были для меня как бы зало­гом того, что вскоре между нами уста­но­вятся более сер­деч­ные отношения.

По мере того как ребе­нок ста­но­вился откро­вен­нее со мной, я лучше отда­вал себе отчет в богат­стве его натуры и убеж­дался в том, что при нали­чии таких счаст­ли­вых даро­ва­ний было бы неспра­вед­ливо бро­сить надежду…

Алек­сею Нико­ла­е­вичу было тогда девять с поло­ви­ной лет. Он был довольно круп­ным для сво­его воз­раста, имел тон­кий, про­дол­го­ва­тый овал лица с неж­ными чер­тами, чуд­ные светло-каш­та­но­вые волосы с брон­зо­выми пере­ли­вами, боль­шие сине-серые глаза, напо­ми­нав­шие глаза его матери. Он вполне насла­ждался жиз­нью, когда мог, как рез­вый и жиз­не­ра­дост­ный маль­чик. Вкусы его были очень скромны. Он совсем не кичился тем, что был наслед­ни­ком пре­стола, об этом он всего меньше помыш­лял. Его самым боль­шим сча­стьем было играть с двумя сыно­вьями мат­роса Дере­венко, кото­рые оба были несколько моложе его.

У него была боль­шая живость ума и суж­де­ния и много вдум­чи­во­сти. Он пора­жал ино­гда вопро­сами выше сво­его воз­раста, кото­рые сви­де­тель­ство­вали о дели­кат­ной и чут­кой душе. В малень­ком каприз­ном суще­стве, каким он казался вна­чале, я открыл ребенка с серд­цем, от при­роды любя­щим и чув­стви­тель­ным к страданиям,потому что сам он уже много стра­дал. Как только это убеж­де­ние вполне сло­жи­лось во мне, я стал бодро смот­реть в буду­щее. Моя работа была бы легка, если бы не было окру­жав­шей нас обста­новки и усло­вий среды».

А теперь на минуту ото­рвемся от вос­по­ми­на­ний Жильяра и вер­немся в наше время. Откроем книгу совре­мен­ных пси­хо­ло­гов Ирины Мед­ве­де­вой и Татьяны Шишо­вой, много лет рабо­та­ю­щих с про­блем­ными детьми. Вот что мы про­чтем: «Так назы­ва­е­мая гипе­ро­пека, когда роди­тели окру­жают сво­его ребенка излиш­ней забо­той, сего­дня явле­ние доста­точно рас­про­стра­нен­ное… Ведь раз­ре­шать ребенку быть само­сто­я­тель­ным — это риск, и нередко огром­ный риск.То ли дело неусып­ный над­зор! Конечно, он отни­мает много вре­мени и сил, зато вы обес­пе­чи­ва­ете себе спо­кой­ную жизнь и выгля­дите при этом почтенно в гла­зах окру­жа­ю­щих… Что же каса­ется риска, то без него, конечно, жить спо­кой­нее. Вам. Но спо­кой­ствие-то за счет ребенка, о кото­ром вы якобы так раде­ете. Ибо каж­дый его само­сто­я­тель­ный шаг есть репе­ти­ция. Чем больше репе­ти­ций, тем пол­но­цен­нее сыг­рает он спек­такль под назва­нием “Жизнь”. А на что его обре­ка­ете вы?»

В при­ве­ден­ном отрывке речь шла о детях здо­ро­вых. А в слу­чае с наслед­ни­ком уси­лен­ная забота роди­те­лей вовсе не кажется излиш­ней. Но так не каза­лось самому царе­вичу Алек­сею, кото­рого, кстати, впе­реди ожи­дал не про­сто «спек­такль под назва­нием “Жизнь”», а труд­ней­шая из ролей в этом спек­такле — управ­ле­ние вели­кой импе­рией. И вос­пи­та­тель Жильяр пре­красно понял ребенка. Вер­немся к его воспоминаниям:

«Я под­дер­жи­вал, как уже об этом выше ска­зал, луч­шие отно­ше­ния с док­то­ром Дере­венко, но между нами был один вопрос, на кото­ром мы не схо­ди­лись. Я нахо­дил, что посто­ян­ное при­сут­ствие двух мат­ро­сов — боц­мана Дере­венко и его помощ­ника Нагор­ного — было вредно ребенку. Эта внеш­няя сила, кото­рая еже­ми­нутно высту­пала, чтобы отстра­нить от него вся­кую опас­ность, каза­лось мне, мешала укреп­ле­нию вни­ма­ния и нор­маль­ному раз­ви­тию воли ребенка. То, что выиг­ры­ва­лось в смысле без­опас­но­сти, ребе­нок про­иг­ры­вал в смысле дей­стви­тель­ной дис­ци­плины. На мой взгляд, лучше было бы дать ему больше само­сто­я­тель­но­сти и при­учить нахо­дить в самом себе силы и энер­гию про­ти­во­дей­ство­вать своим соб­ствен­ным импуль­сам, тем более что несчаст­ные слу­чаи про­дол­жали повто­ряться. Было невоз­можно все преду­смот­реть… Это был луч­ший спо­соб, чтобы сде­лать из ребенка, и без того физи­че­ски сла­бого, чело­века бес­ха­рак­тер­ного, без­воль­ного, лишен­ного само­об­ла­да­ния, немощ­ного и в мораль­ном отно­ше­нии. Я гово­рил в этом смысле с док­то­ром Дере­венко. Но он был так погло­щен опа­се­нием роко­вого исхода и подав­лен, как врач, созна­нием своей тяже­лой ответ­ствен­но­сти, что я не мог убе­дить его раз­де­лить мои воззрения.

Только одни роди­тели могли взять на себя реше­ние такого вопроса, могу­щего иметь столь серьез­ные послед­ствия для ребенка. К моему вели­кому удив­ле­нию, они все­цело при­со­еди­ни­лись ко мне и заявили, что согласны на опас­ный опыт, на кото­рый я сам решился лишь с тяже­лым бес­по­кой­ством. Они, без сомне­ния, осо­зна­вали вред, при­чи­ня­е­мый суще­ству­ю­щей систе­мой тому, что было самого цен­ного в их ребенке. Они любили его без­гра­нично, и именно эта любовь давала им силу идти на риск какого-нибудь несчаст­ного слу­чая, послед­ствия кото­рого могли быть смер­тельны, лишь бы не сде­лать из него чело­века, лишен­ного муже­ства и нрав­ствен­ной стойкости.

Алек­сей Нико­ла­е­вич был в вос­торге от этого реше­ния. В своих отно­ше­ниях к това­ри­щам он стра­дал отпо­сто­ян­ных огра­ни­че­ний, кото­рым его под­вер­гали. Он обе­щал мне оправ­дать дове­рие, кото­рое ему оказывали.

Как ни был я убеж­ден в пра­виль­но­сти такой поста­новки дела, мои опа­се­ния лишь уси­ли­лись. У меня было как бы пред­чув­ствие того, что должно было случиться…

Вна­чале все шло хорошо, и я начал было успо­ка­и­ваться, как вдруг вне­запно стряс­лось несча­стье, кото­рого мы так боя­лись. В класс­ной ком­нате ребе­нок взлез на ска­мейку, поскольз­нулся и упал, стук­нув­шись колен­кой об угол. На сле­ду­ю­щий день он уже не мог ходить. Еще через день под­кож­ное кро­во­из­ли­я­ние уси­ли­лось, опу­холь, обра­зо­вав­ша­яся под коле­ном, быстро охва­тила ниж­нюю часть ноги. Кожа натя­ну­лась до послед­ней воз­мож­но­сти, стала жест­кой под дав­ле­нием кро­во­из­ли­я­ния, кото­рое стало давить на нервы и при­чи­няло страш­ную боль, уве­ли­чи­вав­шу­юся с часу на час.

Я был подав­лен. Ни госу­дарь, ни госу­да­рыня не сде­лали мне даже тени упрека — наобо­рот, каза­лось, что они всем серд­цем хотят, чтобы я не отча­ялся в задаче, кото­рую болезнь делала еще более труд­ной. Они как будто хотели своим при­ме­ром побу­дить и меня при­нять неиз­беж­ное испы­та­ние и при­со­еди­ниться к ним в борьбе, кото­рую они вели уже так давно. Они дели­лись со мной своей забо­той с тро­га­тель­ной благожелательностью».

Борьба за ребенка была выиг­рана. Никто не мог изле­чить болезнь неиз­ле­чи­мую, но из «малень­кого каприз­ного суще­ства», каким пока­зался вна­чале царе­вич Жильяру, воз­рос насто­я­щий хри­сти­а­нин с чут­ким серд­цем и силь­ной волей. Из года в год из наслед­ника воз­рас­тал бы госу­дарь. Но ему суж­дено было иное. Так и не дове­лось созреть и рас­крыться до конца этой уди­ви­тель­ной, бога­тей­шей натуре.

И.В. Сте­па­нов: «Несколько раз (в лаза­рете. — М. К.) бывал наслед­ник. Здесь я не могу писать спокойно.

Нет уми­ле­ния пере­дать всю пре­лесть этого облика, всю нездеш­ность этого оча­ро­ва­ния. Не от мира сего. О нем гово­рили: “Не жилец!” Я в это верил и тогда. Такие дети не живут. Лучи­стые глаза, чистые, печаль­ные и вме­сте с тем све­тя­щи­еся вре­ме­нами какой-то пора­зи­тель­ной радостью».

С.Я. Офро­си­мова: «Идет празд­нич­ная служба… Храм залит сия­нием бес­чис­лен­ных све­чей. Цеса­ре­вич стоит на цар­ском воз­вы­ше­нии. Он почти дорос до госу­даря, сто­я­щего рядом с ним. На его блед­ное пре­крас­ное лицо льется сия­ние тихо горя­щих лам­пад и при­дает ему незем­ное, почти при­зрач­ное выра­же­ние. Боль­шие, длин­ные глаза его смот­рят не по-дет­ски серьез­ным, скорб­ным взгля­дом… Он непо­движно обра­щен к алтарю, где совер­ша­ется тор­же­ствен­ная служба… Я смотрю на него, и мне чудится, что я где-то видела этот блед­ный лик, эти длин­ные, скорб­ные глаза… Я напря­гаю свою память и вдруг вспо­ми­наю… Уби­ен­ные Борис и Глеб…»

Наследник

Вос­пи­та­ние любого маль­чика как буду­щего главы семьи должно заклю­чаться в вос­пи­та­нии ответ­ствен­но­сти, само­сто­я­тель­но­сти, уме­нии в нуж­ной ситу­а­ции при­нять реше­ние, ни на кого не огля­ды­ва­ясь. В то же время в нем необ­хо­димо вос­пи­ты­вать состра­да­ние и чут­кость и важ­ное свой­ство — уме­ние при­слу­ши­ваться к мне­нию дру­гих людей. Маль­чика нужно гото­вить к роли мужа, отца и хозя­ина дома. Для царе­вича Алек­сея таким домом была вся Россия.

«Царица вну­шила сво­ему сыну, что пред Богом все равны и гор­диться своим поло­же­нием не должно, а надо уметь бла­го­родно дер­жать себя, не уни­жая сво­его поло­же­ния» (Игу­мен Сера­фим (Куз­не­цов).Пра­во­слав­ный царь-муче­ник). Если бы мать не при­ло­жила к этому ста­ра­ний, то поло­же­ние вос­пи­та­теля наслед­ника, кото­рое и так было непро­стым, стало бы еще сложнее.

«Я пони­мал яснее, чем когда-либо, насколько усло­вия среды мешали успеху моих ста­ра­ний. Мне при­хо­ди­лось бороться с подо­бо­стра­стием при­слуги и неле­пым пре­кло­не­нием неко­то­рых из окру­жа­ю­щих. И я был даже очень удив­лен, видя, как при­род­ная про­стота Алек­сея Нико­ла­е­вича усто­яла перед этими неуме­рен­ными восхвалениями.

Я помню, как депу­та­ция кре­стьян одной из цен­траль­ных губер­ний Рос­сии при­шла одна­жды под­не­сти подарки наслед­нику цеса­ре­вичу. Трое муж­чин, из кото­рых она состо­яла, по при­казу, отдан­ному шепо­том боц­ма­ном Дере­венко, опу­сти­лись на колени перед Алек­сеем Нико­ла­е­ви­чем, чтобы вру­чить ему свои под­но­ше­ния. Я заме­тил сму­ще­ние ребенка, кото­рый баг­рово покрас­нел. Как только мы оста­лись одни, я спро­сил его, при­ятно ли ему было видеть этих людей перед собою на коле­нях. “Ах, нет! Но Дере­венко гово­рит, что так полагается!”

Я пере­го­во­рил тогда с боц­ма­ном, и ребе­нок был в вос­торге, что его осво­бо­дили от того, что было для него насто­я­щей неприятностью».

И.В. Сте­па­нов вспо­ми­нает: «В послед­них чис­лах января 1917 года я был в цар­ском Алек­сан­дров­ском дворце у гувер­нера наслед­ника Жильяра, и мы вме­сте с ним про­шли к цеса­ре­вичу. Алек­сей Нико­ла­е­вич с каким-то каде­том ожив­ленно вел игру у боль­шой игру­шеч­ной кре­по­сти. Они рас­став­ляли сол­да­ти­ков, палили из пушек, и весь их бой­кий раз­го­вор пест­рел совре­мен­ными воен­ными тер­ми­нами: пуле­мет, аэро­план, тяже­лая артил­ле­рия, окопы и про­чее. Впро­чем, игра скоро кон­чи­лась, и наслед­ник с каде­том стали рас­смат­ри­вать какие-то книги. Затем вошла вели­кая княжна Ана­ста­си­я­Ни­ко­ла­евна… Вся эта обста­новка дет­ских двух ком­нат наслед­ника была про­ста и нисколько не давала пред­став­ле­ния о том, что тут живет и полу­чает пер­во­на­чаль­ное вос­пи­та­ние и обра­зо­ва­ние буду­щий рус­ский царь. На сте­нах висели карты, сто­яли шкафы с кни­гами, было несколько сто­лов, сту­льев, но все это про­сто, скромно до чрезвычайности.

Алек­сей Нико­ла­е­вич, говоря со мной, вспо­ми­нал нашу с ним беседу, когда он был в поезде с госу­да­рем осе­нью 1915 года на юге Рос­сии: “Помните, вы мне ска­зали, что в Ново­рос­сии Ека­те­рина Вели­кая, Потем­кин и Суво­ров креп­ким узлом завя­зы­вали рус­ское вли­я­ние и турец­кий сул­тан навсе­гда поте­рял зна­че­ние в Крыму и южных сте­пях. Мне это выра­же­ние понра­ви­лось, и я тогда же ска­зал об этом папе. Я все­гда ему говорю, что мне нравится”.

Затем наслед­ник стал вспо­ми­нать Ставку.

Все это наслед­ник ожив­ленно гово­рил и бодро и весело гля­дел сво­ими боль­шими выра­зи­тель­ными гла­зами. Да и вообще Алек­сей Нико­ла­е­вич имел здо­ро­вый и кра­си­вый вид. Он посто­янно пере­бе­гал с одного места на другое».

Осо­бенно ярко про­яви­лось то, что маль­чик много забо­тился о Рос­сии, но мало — о себе, в эпи­зоде, рас­ска­зан­ном П. Жилья­ром. Импе­ра­трица пору­чила настав­нику царе­вича пове­дать тому об отре­че­нии госу­даря Нико­лая от пре­стола: «Я вхожу к Алек­сею Нико­ла­е­вичу и говорю ему, что госу­дарь воз­вра­тится из Моги­лева и туда больше уже не поедет.

— Отчего?

— Потому что ваш отец больше не хочет быть Вер­хов­ным главнокомандующим.

Эта весть его очень огор­чает, так как он любил ездить в Ставку. Через неко­то­рое время я добавляю:

— Вы зна­ете, Алек­сей Нико­ла­е­вич, ваш отец больше не хочет быть императором.

Он смот­рит на меня испу­ганно, ста­ра­ясь про­честь на моем лице, что произошло.

— Как? Почему?

— Потому что он очень устал и пере­нес много тяже­лого в послед­ние дни.

— Ах да. Мама мне гово­рила, что оста­но­вили его поезд, когда он ехал сюда. Но папа будет импе­ра­то­ром потом опять?

Я ему объ­яс­няю тогда, что импе­ра­тор отрекся в пользу вели­кого князя Миха­ила, кото­рый отрекся в свою очередь.

— Но тогда кто же будет императором?

— Я не знаю… Теперь — никто.

Ни одного слова о себе, ни одного намека на свои права как наслед­ника. Он густо покрас­нел и вол­ну­ется. После несколь­ких минут мол­ча­ния он говорит:

— Если больше нет импе­ра­тора, кто же будет управ­лять Россией?

Я ему объ­яс­няю, что обра­зо­ва­лось Вре­мен­ное пра­ви­тель­ство, кото­рое будет зани­маться делами госу­дар­ства до созыва Учре­ди­тель­ного собра­ния, и что тогда, может быть, его дядя Михаил взой­дет на пре­стол. Лиш­ний раз я пора­жа­юсь скром­но­сти и вели­ко­ду­шию этого ребенка».

Однако скром­ность малень­кого царе­вича совер­шенно не мешала его осо­зна­нию себя наслед­ни­ком пре­стола. Довольно изве­стен эпи­зод, о кото­ром рас­ска­зала С.Я. Офро­си­мова: «Цеса­ре­вич не был гор­дым ребен­ком, хотя мысль, что он буду­щий царь, напол­няла все его суще­ство созна­нием сво­его выс­шего пред­на­зна­че­ния. Когда он бывал в обще­стве знат­ных и при­бли­жен­ных к госу­дарю лиц, у него появ­ля­лось созна­ние своей царственности.

Одна­жды цеса­ре­вич вошел в каби­нет госу­даря, кото­рый в это время бесе­до­вал с мини­стром. При входе наслед­ника собе­сед­ник госу­даря не нашел нуж­ным встать, а лишь, при­под­няв­шись со стула, подал цеса­ре­вичу руку. Наслед­ник, оскорб­лен­ный, оста­но­вился перед ним и молча зало­жил руки за спину; этот жест не при­да­вал ему занос­чи­вого вида, а лишь цар­ствен­ную, выжи­да­ю­щую позу. Министр невольно встал и выпря­мился во весь рост перед цеса­ре­ви­чем. На это цеса­ре­вич отве­тил веж­ли­вым пожа­тием руки. Ска­зав госу­дарю что-то о своей про­гулке, он мед­ленно вышел из каби­нета. Госу­дарь долго гля­дел ему вслед и нако­нец, с гру­стью и гор­до­стью ска­зал: “Да. С ним вам не так легко будет спра­виться, как со мной”».

Согласно вос­по­ми­на­ниям Юлии Ден, Алек­сей, будучи еще совсем малень­ким маль­чи­ком, уже осо­зна­вал, что он наследник:

«Ее вели­че­ство наста­и­вала на том, чтобы цеса­ре­вича, как и его сестер, вос­пи­ты­вали совер­шенно есте­ственно. В повсе­днев­ной жизни наслед­ника все про­ис­хо­дило буд­нично, без вся­ких цере­мо­ний, он был сыном роди­те­лей и бра­том своих сестер, хотя под­час было забавно наблю­дать за тем, как он изоб­ра­жает из себя взрос­лого. Одна­жды, когда он играл с вели­кими княж­нами, ему сооб­щили, что во дво­рец при­шли офи­церы его под­шеф­ного полка и про­сят раз­ре­ше­ния пови­даться с цеса­ре­ви­чем. Шести­лет­ний ребе­нок, тот­час оста­вив возню с сест­рами, с важ­ным видом заявил: “Девицы, уйдите, у наслед­ника будет прием”».

Клав­дия Михай­ловна Бит­нер рас­ска­зы­вала: «Я не знаю, думал ли он о вла­сти. У меня был с ним раз­го­вор об этом. Я ему ска­зала: “А если вы будете цар­ство­вать?” Он мне отве­тил: “Нет, это кон­чено навсе­гда”. Я ему ска­зала: “Ну, а если опять будет, если вы будете царствовать?”

Он мне отве­тил: “Тогда надо устро­ить так, чтобы я знал больше, что дела­ется кру­том”. Я как-то его спро­сила, что бы тогда он сде­лал со мной. Он ска­зал, что он построил бы боль­шой гос­пи­таль, назна­чил бы меня заве­до­вать им, но сам при­ез­жал бы и “допра­ши­вал” обо всем, все ли в порядке. Я уве­рена, что при нем был бы порядок».

Да, можно пола­гать, что при госу­даре Алек­сее Нико­ла­е­виче был бы поря­док. Этот царь мог бы быть очень попу­ля­рен в народе, так как воля, дис­ци­пли­ни­ро­ван­ность и осо­зна­ние соб­ствен­ного высо­кого поло­же­ния соче­та­лись в натуре сына Нико­лая II с доб­ро­сер­де­чием и любо­вью к людям.

А.А. Тане­ева: «Наслед­ник при­ни­мал горя­чее уча­стие, если и у при­слуги стря­сется какое-нибудь горе. Его вели­че­ство был тоже состра­да­те­лен, но дея­тельно это не выра­жал, тогда, как Алек­сей Нико­ла­е­вич не успо­ка­и­вался, пока сразу не помо­жет. Помню слу­чай с пова­рен­ком, кото­рому почему-то отка­зали в долж­но­сти. Алек­сей Нико­ла­е­вич как-то узнал об этом и при­ста­вал весь день к роди­те­лям, пока не при­ка­зали пова­ренка снова взять обратно. Он защи­щал и горой стоял за всех своих».

С.Я. Офро­си­мова: «Наслед­ник цеса­ре­вич имел очень мяг­кое и доб­рое сердце. Он был горячо при­вя­зан не только к близ­ким ему лицам, но и к окру­жа­ю­щим его про­стым слу­жа­щим. Никто из них не видел от него занос­чи­во­сти и рез­кого обра­ще­ния. Он осо­бенно скоро и горячо при­вя­зался именно к про­стым людям. Любовь его к дядьке Дере­венко была неж­ной, горя­чей и тро­га­тель­ной. Одним из самых боль­ших его удо­воль­ствий было играть с детьми дядьки и быть среди про­стых сол­дат. С инте­ре­сом и глу­бо­ким вни­ма­нием вгля­ды­вался он в жизнь про­стых людей, и часто у него выры­ва­лось вос­кли­ца­ние: “Когда я буду царем, не будет бед­ных и несчаст­ных, я хочу, чтобы все были счастливы”.

Люби­мой пищей цеса­ре­вича были “щи и каша и чер­ный хлеб, кото­рые едят все мои сол­даты”, как он все­гда гово­рил. Ему каж­дый день при­но­сили пробу щей и каши из сол­дат­ской кухни Свод­ного полка; цеса­ре­вич съе­дал все и еще обли­зы­вал ложку. Сияя от удо­воль­ствия, он гово­рил: “Вот это вкусно — не то, что наш обед”. Ино­гда почти ничего не кушая за цар­ским сто­лом, он тихонько про­би­рался со своей соба­кой к зда­ниям цар­ской кухни и, посту­чав в стекло окон, про­сил у пова­ров ломоть чер­ного хлеба и вти­хо­молку делил его со своей куд­ря­вой любимицей».

П. Жильяр: «Мы выез­жали тот­час после зав­трака, часто оста­нав­ли­ва­ясь у выезда встреч­ных дере­вень, чтобы смот­реть, как рабо­тают кре­стьяне. Алек­сей Нико­ла­е­вич любил их рас­спра­ши­вать; они отве­чали ему со свой­ствен­ными рус­скому мужику доб­ро­ду­шием и про­сто­той, совер­шенно не подо­зре­вая, с кем они разговаривали».

Без­мерно много для вос­пи­та­ния в сыне вни­ма­ния и состра­да­ния к людям сде­лал сам госу­дарь импе­ра­тор Нико­лай. Жильяр вспо­ми­нал о вре­мени, когда царе­вич нахо­дился с госу­да­рем в Ставке: «На воз­врат­ном пути, узнав от гене­рала Ива­нова, что непо­да­леку нахо­дится пере­до­вой пере­вя­зоч­ной пункт, госу­дарь решил прямо про­ехать туда.

Мы въе­хали в густой лес и вскоре заме­тили неболь­шое зда­ние, слабо осве­щен­ное крас­ным све­том факе­лов. Госу­дарь, сопут­ству­е­мый Алек­сеем Нико­ла­е­ви­чем, вошел в дом, под­хо­дил ко всем ране­ным и с боль­шой доб­ро­той с ними бесе­до­вал. Его вне­зап­ное посе­ще­ние в столь позд­ний час и так близко от линии фронта вызвало изум­ле­ние, выра­жав­ше­еся на всех лицах. Один из сол­дат, кото­рого только что вновь уло­жили в постель после пере­вязки, при­стально смот­рел на госу­даря, и, когда послед­ний нагнулся над ним, он при­под­нял един­ствен­ную свою здо­ро­вую руку, чтобы дотро­нуться до его одежды и убе­диться, что перед ним дей­стви­тельно царь, а не виде­ние. Алек­сей Нико­ла­е­вич стоял немного позади сво­его отца. Он был глу­боко потря­сен сто­нами, кото­рые он слы­шал, и стра­да­ни­ями, кото­рые уга­ды­вал вокруг себя».

Наслед­ник обо­жал отца, и госу­дарь в «счаст­ли­вые дни» меч­тал о том, чтобы самому заняться вос­пи­та­нием сына. Но по ряду при­чин это было невоз­можно, и пер­выми настав­ни­ками Алек­сея Нико­ла­е­вича стали мистер Гиббс и месье Жильяр. Впо­след­ствии, когда обсто­я­тель­ства изме­ни­лись, госу­дарю уда­лось осу­ще­ствить свое желание.

Он давал уроки цеса­ре­вичу в мрач­ном доме в Тоболь­ске. Уроки про­дол­жа­лись в нищете и убо­же­стве ека­те­рин­бург­ского зато­че­ния. Но, пожа­луй, самым важ­ным уро­ком, кото­рый извлекли наслед­ник и осталь­ные члены семьи, был урок веры. Именно вера в Бога под­дер­жи­вала их и давала силы в ту пору, когда они лиши­лись своих сокро­вищ, когда дру­зья поки­нули их, когда они ока­за­лись пре­дан­ными той самой стра­ной, важ­нее кото­рой для них не суще­ство­вало на свете ничего.

Глава 11. Патриотизм святого семейства

Импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна: «Истин­ная пат­ри­о­ти­че­ская любовь к Родине не бывает мелоч­ной. Она вели­ко­душна. Это не сле­пое обо­жа­ние, но ясное виде­ние всех недо­стат­ков страны. Такая любовь не оза­бо­чена тем, как ее будут вос­хва­лять, а больше думает о том, как помочь ей выпол­нить ее выс­шее пред­на­зна­че­ние. Любовь к Родине по силе близка любви к Богу. Любовь к своей Отчизне соче­тает в себе пре­дан­ную сынов­нюю любовь и все­объ­ем­лю­щую любовь отцов­скую, часто труд­ную, и эта любовь не исклю­чает любви к дру­гим стра­нам и всему чело­ве­че­ству. Во всех видах любви, кото­рые выше про­стых инстинк­тов, есть что-то таин­ствен­ное, и это же можно ска­зать о пат­ри­о­тизме. Пат­риот видит в своей стране больше, чем видят дру­гие. Он видит, какой она может стать, и в то же время он знает, что много в ней оста­ется такого, что уви­деть невоз­можно, так как это явля­ется частью вели­чия нации. Хотя и видимы ее поля и города, ее выс­шее вели­че­ство и глав­ные свя­тыни, как и все духов­ное, — это сфера невидимого».

Любовь к Оте­че­ству — исход­ное, вло­жен­ное в каж­дого чело­века глу­бин­ное чув­ство, кото­рое не надо спе­ци­ально уси­ленно взра­щи­вать: оно вызре­вает само­при пра­виль­ном вос­пи­та­нии, осно­ван­ном на истин­ных цен­но­стях, при­ви­тых к наци­о­наль­ной почве. Ни боль­шой про­цент чуже­зем­ной крови, ни зна­ком­ство с миро­вой куль­ту­рой, зна­то­ком кото­рой был Нико­лай II, ни мно­го­лет­нее изу­че­ние ино­стран­ных язы­ков (с мате­рью цар­ские дети гово­рили и пере­пи­сы­ва­лись по-англий­ски) нисколько не могли повре­дить в вели­ких княж­нах и царе­виче истин­ного рус­ского пат­ри­о­тизма, осно­ван­ного, прежде всего, на пра­во­слав­ной вере. Дети позна­вали род­ную куль­туру, зна­ко­ми­лись с луч­шими образ­цами рус­ской клас­сики и с ее пер­во­ис­точ­ни­ком — народ­ным твор­че­ством. Царе­вич Алек­сей, напри­мер, очень любил слу­шать по ночам рус­ские народ­ные сказки. Но глав­ное, дети все­гда имели перед собой при­мер роди­те­лей, горячо любя­щих Рос­сию, и нико­гда не слы­шали в отли­чие от мно­гих совре­мен­ных нам детей, как стар­шие воз­му­ща­ются «этой стра­ной» и, чув­ствуя себя в ней почему-то ущерб­ными и ущем­лен­ными, вольно или невольно пере­дают это лож­ное чув­ство детям. Любовь цар­ской семьи к Оте­че­ству была при­род­ной и есте­ствен­ной и пре­тер­пела самое силь­ное испы­та­ние — пре­да­тель­ство рус­ских людей. Когда импе­ра­трица после аре­ста в Цар­ском Селе с помо­щью своей подруги Лили Ден сжи­гала лич­ные письма, послед­няя, видя слезы в гла­зах цар­ствен­ной подруги, в серд­цах вос­клик­нула: «Нена­вижу Рос­сию!» И Алек­сандра Фео­до­ровна отве­тила: «Нико­гда не гово­рите так, Лили». Для царицы ее под­дан­ные были по-преж­нему «хоро­шие», хотя и ослеп­лен­ные, запутавшиеся.

Письма цар­ствен­ных муче­ни­ков из зато­че­ния — луч­шее сви­де­тель­ство того, что свя­тая семья, не осле­пив­шись в своей любви и пони­мая весь тра­гизм и ужас про­ис­хо­дя­щего, все-таки неиз­менно любила пре­дав­шую их, пре­дав­шую себя, несчаст­ную, потря­сен­ную Россию.

Из письма госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны к А.В. Сыро­бо­яр­скому, Цар­ское Село, 29 мая 1917 года: «Как тяжело читать газеты… Где мы? Куда дошли? Но Гос­подь спа­сет еще Родину. В это крепко верю. Только где дис­ци­плина? Сколько гадо­стей о нем (госу­даре. — М. К.) пишут: сла­бо­умие и т.д. Хуже и хуже, бро­саю газеты, больно все время. Все хоро­шее забыто, тяжело руга­тель­ства про люби­мого чело­века читать, неспра­вед­ли­вость людей, и нико­гда ни одного хоро­шего слова… не поз­во­ляют, конечно, печа­тать, но вы пони­ма­ете, что за боль. Когда про меня гадо­сти пишут — пус­кай, это давно начали тра­вить, мне все равно теперь, а что его окле­ве­тали, грязь бро­сают на Пома­зан­ника Божия — это черес­чур тяжело. Мно­го­стра­даль­ный Иов. Лишь Гос­подь его ценит и награ­дит за его кро­тость. Как сильно внутри стра­дает, видя разруху.

Это никто не видит. Разве будет дру­гим пока­зы­вать, что внутри дела­ется, ведь страшно. Свою Родину любить, как же не болеть душой, видя, что тво­рится. Не думала, что за три месяца можно такую анар­хию видеть, но надо до конца тер­петь и молиться… молиться, чтобы Он все спас. А армия… пла­чешь, не могу читать, бро­саю все и вспо­ми­наю стра­да­ния Спа­си­теля, Он для нас, греш­ных, умер, уми­ло­сер­дится еще, может быть. Нельзя все это писать, но это не по почте, и новый комен­дант-цен­зор (пол­ков­ник Кобы­лин­ский. — М. К.) не будет меня бра­нить, я думаю, а Вы не теряйте веру, не надо, не надо, а то уже не хва­тит сил жить. Уви­дят сами, что дис­ци­плина и поря­док нужны, что не надо бояться быть силь­нее пло­хих раз­ру­ши­тель­ных эле­мен­тов, кото­рые только ста­ра­ются ско­рее видеть гибель Рос­сии. Они не пат­ри­оты, ничего свя­того у них нет. Наступ­ле­ния ждут, мед­лят опять… О, больно, больно на душе, но Он спа­сет, помо­жет, услы­шит молитвы любя­щих Рос­сию… Про­стите, что все это пишу, может, разо­рвут эту страницу».

Фраг­менты письма госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны к Юлии Ден, Цар­ское Село, 5 июня 1917 года: «О! Как я рада, что они назна­чили нового коман­ду­ю­щего Бал­тий­ским фло­том (адми­рала Раз­во­зова. — М. К.). Наде­юсь на Бога, что теперь будет лучше. Он насто­я­щий моряк, и я наде­юсь, что ему удастся вос­ста­но­вить поря­док теперь. Мое сердце дочери и жены сол­дата стра­дает ужасно при виде того, что про­ис­хо­дит. Не могу и не хочу к этому при­вык­нуть. Они были такими геро­ями, и как их испор­тили как раз тогда, когда настало время осво­бо­диться от врага. При­дется вое­вать еще много лет. Вы пой­мете, как он (госу­дарь. — М. К.) дол­жен стра­дать. Он читает газеты со сле­зами на гла­зах, но я наде­юсь, что они все же побе­дят. У нас столько дру­зей на фронте. Пред­став­ляю себе, как ужасно они стра­дают. Никто, конечно, не может писать. Вчера мы уви­дели совсем новых людей — такая раз­ница. При­ятно было их видеть. Опять пишу то, о чем не должна писать, но это письмо пой­дет не по почте, иначе Вы его не полу­чили бы. У меня, конечно, нет ничего инте­рес­ного, что напи­сать. Сего­дня в 12 часов будет моле­бен. Ана­ста­сии испол­ни­лось сего­дня шест­на­дцать лет. Как быстро бежит время. <…>

Вспо­ми­наю про­шлое. Надо смот­реть на все спо­кой­нее. Что можно сде­лать? Если Он (Гос­подь. — М. К.) посы­лает нам такие испы­та­ния, то, оче­видно, Он счи­тает нас доста­точно под­го­тов­лен­ными для них. Это сво­его рода экза­мен — надо пока­зать, что мы не напрасно через них про­шли. Во всем есть свое хоро­шее и полез­ное, каковы бы ни были наши стра­да­ния — пусть будет так, Он пошлет нам силы и тер­пе­ние и не оста­вит нас. Он мило­стив. Только надо без­ро­потно пре­кло­ниться пред Его волей и ждать — там, на дру­гой сто­роне, Он гото­вит для всех, кто Его любит, неска­зан­ную радость. Вы молоды, как и Ваши дети! Как много их у меня, помимо моих соб­ствен­ных! Вы уви­дите, и наста­нет ясное и без­об­лач­ное небо, но гроза еще не про­шла, и поэтому так душно, но я знаю, что потом будет лучше. Надо только иметь немного тер­пе­ния, разве это так уж трудно? Я бла­го­дарю Бога за каж­дый день, кото­рый про­хо­дит спо­койно. <…> Три месяца уже про­шло (после рево­лю­ции. — М. К.) Народу обе­щали, что будет больше про­до­воль­ствия и топ­лива, но все стало хуже и дороже. Они всех обма­нули — мне жаль народ. Сколь­ким мы помо­гали, но теперь все кончено. <…>

Ужасно думать об этом! Сколько людей зави­село от нас! А теперь? Хотя о таких вещах не гово­рят, я пишу об этом, потому что мне так жаль тех, для кого жизнь теперь ста­нет труд­нее. На то Божия воля! Доро­гая моя, надо кон­чать. Нежно целую Вас и Тити. Хри­стос с Вами.

Сер­деч­ный при­вет (от госу­даря. — М. К). Любя­щая вас тетя Беби».

От госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны М.М. Сыро­бо­яр­ской, Тобольск, 17 октября 1917 года: «Мои мысли Вас много окру­жают. Столько меся­цев ничего о Вас не знала, и Вы мои семь писем не полу­чили. Только два… Пере­стала почти писать, только изредка. Боюсь дру­гим повре­дить. Выду­мают опять какую-нибудь глупость.

Никто никому не верит, все сле­дят друг за дру­гом. Во всем видят что-то ужас­ное и опас­ное. О, люди, люди! Мел­кие тряпки. Без харак­тера, без любви к Родине, к Богу. Оттого Он и страну наказывает.

Но не хочу и не буду верить, что Он ей даст погиб­нуть. Как роди­тели нака­зы­вают своих непо­слуш­ных детей, так и Он посту­пает с Рос­сией. Она гре­шила и гре­шит пред Ним и недо­стойна Его любви. Но Он, все­мо­гу­щий, все может. Услы­шит нако­нец молитвы стра­да­ю­щих, про­стит и спа­сет, когда кажется, что конец уже всего. Кто свою Родину больше всего любит, тот не дол­жен веру поте­рять в то, что она спа­сется от гибели, хотя все идет хуже. Надо непо­ко­ле­бимо верить. Грустно, что рука его не попра­ви­лась, что не при­дется вер­нуться на ста­рое место, но это лучше. Невы­но­симо тяжело и не по силам было бы. Будьте бод­рой. Оба не падайте духом. Что же делать, при­дется стра­дать, и, чем больше здесь, тем лучше там. После дождя — солнце, надо только тер­петь и верить. Бог мило­стив, своих не оста­вит. И Вы уви­дите еще луч­шие дни. Алек­сандр Вла­ди­ми­ро­вич молод — много впе­реди. Надо пере­не­сти смер­тель­ную болезнь, потом орга­низм окреп­нет, и легче живется и свет­лее. Молюсь всем серд­цем, нежно обни­маю. Сестра А.»

Из письма госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны к А.В. Сыро­бо­яр­скому, Тобольск, 10 декабря 1917 года: «Как я счаст­лива, что мы не за гра­ни­цей… Как хочется с люби­мым боль­ным чело­ве­ком все раз­де­лить, вме­сте пере­жить и с любо­вью и вол­не­нием за ним сле­дить, так и с Роди­ной. Чув­ство­вала себя слиш­ком долго ее мате­рью, чтобы поте­рять это чув­ство, — мы одно состав­ляем и делим горе и сча­стье. Больно нам она сде­лала, оби­дела, окле­ве­тала и т.д., но мы ее любим все-таки глу­боко и хотим видеть ее выздо­ров­ле­ние, как боль­ного ребенка с пло­хими, но и хоро­шими каче­ствами, так и Родину родную».

При­ве­ден­ные выдержки из писем не тре­буют ника­кого ком­мен­та­рия. Слова импе­ра­трицы выра­жали, несо­мненно, общие мысли, общее настро­е­ние всего семейства.

Пат­ри­о­тизм цар­ской семьи еще до рево­лю­ции казался чем-то стран­ным на общем фоне став­шей мод­ной­кри­тики Рос­сии либе­раль­ным обще­ством, все­об­щей жажды рес­пуб­ли­кан­ских пере­мен. Поэтому пат­ри­о­тизм царя и царицы, не желав­ших ничего менять в Оте­че­стве в угоду евро­пей­ской циви­ли­за­ции и в ущерб рос­сий­ской само­быт­но­сти, по-раз­ному вос­при­ни­мался и оце­ни­вался окру­жа­ю­щими. Но нам дороги те вос­по­ми­на­ния, где любовь к Рос­сии цар­ствен­ных муче­ни­ков оце­нена насто­я­щими верноподданными.

Фли­гель-адъ­ютант А. Морд­ви­нов: «Будучи глу­боко веру­ю­щими хри­сти­а­нами, они были рус­скими и пра­во­слав­ными в осо­бен­но­сти. Из этого миро­воз­зре­ния глав­ным обра­зом и выте­кали их наци­о­наль­ный пат­ри­о­тизм, их мисти­че­ское настро­е­ние, их покор­ность судьбе и стрем­ле­ние пола­гаться во всем на волю Бога. Отсюда же про­ис­те­кало и их отно­ше­ние ко всему соци­а­ли­сти­че­ски-без­бож­ному, либерально-материалистическому.

Они оба (импе­ра­тор и импе­ра­трица. — М. К.) не были и не могли быть «демо­кра­тами» в том смысле, каким про­ник­нуто это слово в совре­мен­ной пар­тий­ной жизни и какими их хотела бы видеть наша обще­ствен­ность. Но они всем серд­цем и всей душой любили свой народ, при­том с той силой и бла­го­род­ством, кото­рые даются в удел лишь немно­гим, только избран­ным ари­сто­кра­там по духу и крови: такими они и были в действительности…

Быть и созна­вать себя рус­скими было не только их гор­до­стью и радо­стью, но той необ­хо­ди­мо­стью, без кото­рой, по их искрен­ним выра­же­ниям, теря­лась бы вся пре­лесть их суще­ство­ва­ния. Они не пони­мали для себя воз­мож­но­сти жить вне Рос­сии. Как насто­я­щие хри­сти­ане и глу­боко куль­тур­ные люди, они стре­ми­лись любить всех, не раз­би­рая наци­о­наль­но­стей, но рус­ские для них все­гда были несрав­ненно лучше всех…

Слу­же­ние Рос­сии и народу она (госу­да­рыня. — М. К.) ста­вила глав­ной целью своей жизни и радо­ва­лась необы­чайно каж­дому искрен­нему чув­ству, про­яв­лен­ному по отно­ше­нию к ней кем-либо из этого народа, знат­ного и ничтож­ного. Помню, с каким чув­ством удо­вле­тво­ре­ния импе­ра­трица пока­зы­вала мне ту груду писем, зани­мав­ших чуть ли не целый угол ее ком­наты, кото­рые она полу­чала с фронта и из отда­лен­ных дере­вень с наив­ными выра­же­ни­ями любви и благодарности».

И.В. Сте­па­нов с вос­хи­ще­нием рас­ска­зы­вает о том, что Алек­сандра Фео­до­ровна все­гда сочув­ственно отно­си­лась к изда­ниям для народа, очень любила нагляд­ные школь­ные посо­бия, часто повто­ряла, что ей нра­вятся рус­ский язык, рус­ская речь: «Импе­ра­трица скоро научи­лась пре­красно гово­рить по-рус­ски и писала кра­сиво, вполне вла­дея лите­ра­тур­ным сло­гом… Все хода­тай­ства о помощи кому-то встре­ча­лись все­гда импе­ра­три­цей с ред­кой отзыв­чи­во­стью, и очень много любви к народу было в этих забо­тах царицы о дере­вен­ских делах. Когда мне при­хо­ди­лось бесе­до­вать с Алек­сан­дрой Фео­до­ров­ной, я все­гда ухо­дил от нее с пол­ным убеж­де­нием, что это не только высо­ко­об­ра­зо­ван­ная, чут­кая жен­щина, но чело­век, полю­бив­ший глу­боко Рос­сию и ее народ и жела­ю­щий сде­лать для него много добра.

Знают ли мно­гие, что Алек­сандра Фео­до­ровна серьезно инте­ре­со­ва­лась земель­ным вопро­сом Рос­сии и под­дер­жи­вала мысли о при­ну­ди­тель­ном (в неко­то­рых слу­чаях) отчуж­де­нии земель для наде­ле­ния ими кре­стьян? Прой­дет время, и спра­вед­ли­вая оценка ска­жет о рус­ской импе­ра­трице Алек­сан­дре Фео­до­ровне много хоро­шего. Эта жен­щина — чуд­ная мать, вер­ная жена, пре­крас­ный, твер­дый, непе­ре­мен­чи­вый друг, глу­бо­кая пра­во­слав­ная христианка…

Импе­ра­трице обычно ста­вят в вину, что своим вли­я­нием она мешала нор­маль­ному тече­нию госу­дар­ствен­ных дел, что она, как гово­ри­лось, “пута­лась” во все рас­по­ря­же­ния госу­даря и его вели­че­ство будто бы смот­рел на все ее гла­зами. Мне кажется, в этих обви­не­ниях есть зна­чи­тель­ное пре­уве­ли­че­ние. Дол­гие годы импе­ра­трица сто­яла совер­шенно в сто­роне от госу­дар­ствен­ных вопро­сов и все­цело жила только семей­ными инте­ре­сами и делами благотворительности.

Но настали смут­ные, тяже­лые годы, когда не только цар­ская семья не могла жить спо­койно, но когда сама жизнь госу­даря и наслед­ника под­верг­лась опас­но­стям. А сколько было лож­ных тре­вог! Каково все это было пере­но­сить серьез­ной, умной, любя­щей жене и матери?!

Надо бес­страстно разо­брать эти отно­ше­ния и понять их сущ­ность, а не про­из­но­сить обви­не­ния с чужого голоса и по пре­иму­ще­ству тех людей, кото­рые сеяли в обще­стве смуту и недо­ве­рие к цар­скому дому».

Юлия Ден писала: «Бла­го­даря своей доб­ро­со­вест­но­сти и дос­ко­наль­но­сти, о кото­рых я уже отзы­ва­лась как о глав­ных ее чер­тах, госу­да­рыня была более рус­ской, чем боль­шин­ство рус­ских, и в боль­шей сте­пени пра­во­слав­ной, чем боль­шин­ство православных».

Анна Тане­ева сви­де­тель­ство­вала, что и дети их вели­честв были горя­чие пат­ри­оты и обо­жали Рос­сию и все рус­ское. Как и вся цар­ская семья, силь­ным, осмыс­лен­ным чув­ством пат­ри­о­тизма обла­дали стар­шие вели­кие княжны. Ольга Нико­ла­евна и Татьяна Нико­ла­евна были шефами Гвар­дей­ских пол­ков, очень любили свои мун­диры и гор­ди­лись ими. Когда встал вопрос о сва­тов­стве к Ольге Нико­ла­евне наслед­ного румын­ского принца и все рас­по­ла­гало к этому браку, юная рус­ская прин­цесса не согла­си­лась уехать из Рос­сии, и роди­тели не стали ее при­нуж­дать. Пьер Жильяр с гру­стью напи­шет потом, что этот брак мог бы изба­вить царевну от муче­ни­че­ской смерти. Но реше­ние юной вели­кой княжны было согласно с Божией волей. В Румы­нии Ольгу Нико­ла­евну ждало бы несча­стье, внут­рен­нее оди­но­че­ство, тоска по родине, потом — румын­ская рево­лю­ция и изгна­ние. Но Гос­поду угодно было при­нять к себе всех чле­нов импе­ра­тор­ской семьи чис­лом семь, мисти­че­ски выра­жа­ю­щим испол­не­ние пол­ноты, и юная царевна вме­сте с род­ными людьми пред­стала пред Гос­под­ним Пре­сто­лом как свя­тая мученица-дева.

Глава 12. В болезни и скорби

Маленький страдалец

Стра­дать надо уметь. В этом, может быть, заклю­ча­ется самая вели­кая хри­сти­ан­ская наука жизни, так как ред­кая жизнь обхо­дится без стра­да­ний, а без тер­пе­ния нет хри­сти­а­нина. Кто умеет тер­петь скорби? Тот из нас, кто честно ска­жет: «Я не умею», пусть обра­тится вновь к свя­тому семей­ству и не только взи­рает на них мыс­лен­ным взо­ром как на обра­зец высо­чай­шего тер­пе­ния, но и будет молит­венно при­бе­гать к цар­ствен­ным мученикам.

Откуда в чело­веке рож­да­ется тер­пе­ние? Как научи­лись ему такие еще юные цар­ские дети? Несмотря на замкну­тый образ жизни, они успели мно­гое пови­дать. Они видели чужую боль, под чут­ким духов­ным руко­вод­ством роди­те­лей учи­лись вели­кой науке состра­да­ния. Тот, кто научился сопе­ре­жи­вать, не ста­нет «зацик­ли­ваться» эго­и­сти­че­ски на соб­ствен­ных бедах и горе­стях. К тому же, при­вык­нув посто­янно забо­титься друг о друге, под­дер­жи­вать, уха­жи­вать во время болезни, они и в заклю­че­нии ста­ра­лись под­бод­рить друг друга соб­ствен­ным примером.

Глав­ное — молитва. «Да будет воля Твоя» — люби­мые молит­вен­ные слова Нико­лая II. Когда юный царевич,самый малень­кий из всех, но самый боль­шой стра­да­лец в семье, лежал с при­сту­пами страш­ной болезни, он, крича от боли, уте­ше­ние искал в молитве и в любви близ­ких, в первую оче­редь матери. Пьер Жильяр сохра­нил вос­по­ми­на­ния и об этом: «Импе­ра­трица сидела у изго­ло­вья сына с начала забо­ле­ва­ния, наги­ба­лась к нему, лас­кала его, окру­жала его своей любо­вью, ста­ра­лась тыся­чью мел­ких забот облег­чить его стра­да­ния. Госу­дарь тоже при­хо­дил, как только у него была сво­бод­ная минутка. Он ста­рался под­бод­рить ребенка, раз­влечь его, но боль была силь­нее мате­рин­ских ласк и отцов­ских рас­ска­зов, и пре­рван­ные стоны воз­об­нов­ля­лись. Изредка отво­ря­лась дверь, и одна из вели­ких кня­жон на цыпоч­ках вхо­дила в ком­нату, цело­вала малень­кого брата и как бы вно­сила с собою струю све­же­сти и здо­ро­вья. Ребе­нок откры­вал на минуту свои боль­шие глаза, уже глу­боко очер­чен­ные болез­нью, и тот­час снова их закрывал.

Одна­жды утром я нашел мать у изго­ло­вья сына. Ночь была очень пло­хая. Док­тор Дере­венко был в бес­по­кой­стве, так как кро­во­те­че­ние еще не уда­лось оста­но­вить и тем­пе­ра­тура под­ни­ма­лась. Опу­холь снова воз­росла, и боли были еще нестер­пи­мее, чем нака­нуне. Цеса­ре­вич, лежа в кро­ватке, жалобно сто­нал, при­жав­шись голо­вой к руке матери, и его тон­кое, бес­кров­ное личико было неузна­ва­емо. Изредка он пре­ры­вал свои стоны, чтобы про­шеп­тать только одно слово: «Мама», в кото­ром он выра­жал все свое стра­да­ние, все свое отча­я­ние. И мать цело­вала его волосы, лоб, глаза, как будто этой лас­кой она могла облег­чить его стра­да­ния, вдох­нуть ему немного жизни, кото­рая его поки­дала. Как пере­дать пытку этой матери, бес­по­мощно при­сут­ству­ю­щей при муче­ниях сво­его ребенка в тече­ние дол­гих часов смер­тель­ной тре­воги, — этой матери, кото­рая знала, что она при­чина этих стра­да­ний, что она пере­дала ему ужас­ную болезнь,против кото­рой бес­сильна чело­ве­че­ская наука! Как пони­мал я теперь скры­тую драму этой жизни и как легко мне было вос­ста­но­вить этапы дол­гого крест­ного пути!»

Анна Тане­ева: «После­ду­ю­щие три недели он нахо­дился между жиз­нью и смер­тью, день и ночь кри­чал от боли; окру­жа­ю­щим было тяжело слы­шать его посто­ян­ные стоны, так что ино­гда, про­ходя его ком­нату, они заты­кали уши. Госу­да­рыня все это время не раз­де­ва­лась, не ложи­лась и почти не отды­хала, часами про­си­жи­вала у кро­вати сво­его малень­кого боль­ного сына, кото­рый лежал на бочку с под­ня­той нож­кой — без созна­ния. Ногу эту Алек­сей Нико­ла­е­вич потом долго не мог выпрямить…

Как-то раз Алек­сей Нико­ла­е­вич ска­зал своим роди­те­лям: “Когда я умру, поставьте мне в парке малень­кий камен­ный памятник”».

«Вос­пи­тан­ный в бла­го­че­сти­вой семье, окру­жен­ный бес­ко­неч­ной любо­вью и забо­тами матери и отца и лас­кой сестер, этот отрок сам отда­вал всем окру­жа­ю­щим свое доб­рое сердце, про­стоту и ласку, тер­пе­нием отве­чал на гру­бо­сти и оскорб­ле­ния. Не явля­ется ли этот отрок луч­шим путе­вод­ным огнем в нашей гре­хов­ной, мрач­ной жизни, когда мы не умеем не роп­тать и дерз­но­венно спра­ши­ваем у Гос­пода: “За что?” Не учит ли нас этот отрок све­то­зар­ный тому хри­сти­ан­скому тер­пе­нию и любви, кото­рые он почерп­нул на уро­ках Закона Божия со своей стра­да­ли­цей-мате­рью и кото­рые он сумел вопло­тить в жизнь?» (Бор­зое Н.В. Све­то­зар­ный отрок).

Царский друг

Говоря о болезни царе­вича, непра­вильно будет не ска­зать два слова и о друге цар­ской семьи Гри­го­рии Ефи­мо­виче Рас­пу­тине. Ведь до сих пор мы безум­ствуем, решая за свя­того царя, пра­вильно или непра­вильно выби­рал он дру­зей. Но духов­ность цар­ской семьи не под­да­ется нашему немощ­ному ана­лизу — она выше всего, что мы можем себе пред­ста­вить. Хотя, конечно, это была семья, жив­шая всеми радо­стями и горе­стями обык­но­вен­ной чело­ве­че­ской жизни, однако отсут­ствие какой-то осо­бой аскезы не должно нас обма­ны­вать: мы гово­рим о людях, подвиг кото­рых еще выше оттого, что всем нам они явили при­мер свя­то­сти в миру. Их пра­во­слав­ная духов­ность была здо­ро­вой, не повре­жден­ной ника­кой фана­тич­но­стью, исте­рией или фата­лиз­мом. Если мы еще раз вни­ма­тельно про­чтем днев­ники и письма госу­да­рыни Алек­сан­дры Фео­до­ровны, в кото­рых она пред­стает чело­ве­ком, испол­нен­ным истин­ного духов­ного трез­ве­ния, на голову выше окру­жа­ю­щих, если вновь пора­зимся глу­бине и про­ду­ман­но­сти ее рели­ги­оз­ных суж­де­ний, иду­щих от сердца, то, конечно, нам ста­нет совер­шенно ясно, что эта жен­щина не почтила бы высо­ким име­нем сво­его друга-шар­ла­тана, а уж тем более экс­тра­сенса. В отли­чие от мно­гих и мно­гих роди­те­лей, отда­ю­щих детей в руки совре­мен­ных кол­ду­нов, под дей­ствие бесов­ской силы, Алек­сандра Фео­до­ровна забо­ти­лась в первую оче­редь о душе своих детей, а уже потом о их телес­ном здо­ро­вье. Нико­гда бы не позвала она к уми­ра­ю­щему сыну кол­дуна, пред­по­чла бы телес­ную смерть ребенка повре­жде­нию его души.

Мог ли госу­дарь, такой чут­кий в духов­ной жизни, обра­щаться к тем­ным силам? Вспом­ним его роль в деле про­слав­ле­ния свя­тых, в том числе нашего люби­мого батюшки Сера­фима Саров­ского. Могли бы дети сохра­нить неза­пят­нан­ную сер­деч­ную чистоту, пройдя «сеанс лече­ния» у цели­теля? Конечно же, нет. Могла ли все­гда такая бла­го­ра­зум­ная, совер­шенно лишен­ная какого-либо мисти­цизма вели­кая княжна Татьяна счи­тать Рас­пу­тина дру­гом семьи, будь он тем, чем его пред­став­ляли? А ведь Татьяна уте­шала мать в смерти общего друга, выка­зы­вая уве­рен­ность, что Гри­го­рий Ефи­мо­вич молится за них на небе­сах. Так же отно­си­лись к Рас­пу­тину и дру­гие цар­ские дети. Так кем же был Рас­пу­тин? В книге игу­мена Сера­фима (Куз­не­цова) «Пра­во­слав­ный царь-муче­ник» гово­рится, что пове­де­ние Гри­го­рия Ефи­мо­вича напо­ми­нало окру­жа­ю­щим пове­де­ние юро­ди­вого. Хотя свет­скому обще­ству все, что ни сде­лал бы про­стой мужик, должно было казаться юрод­ством, но все-таки, почему бы не при­нять за вер­сию: Рас­пу­тин — цар­ский друг — рус­ский юродивый?

То, что Рас­пу­тин своей молит­вой исце­лял наслед­ника, под­твер­ждают все, кто писал о Гри­го­рии Ефи­мо­виче. Правда, сви­де­тели при этом бес­по­мощно раз­во­дят руками и гово­рят: «Сов­па­де­ние». Но не бывает сов­па­де­ний там, где дей­ствует Божия сила. Чест­ные дру­зья ста­но­вятся бес­по­мощ­ными про­тив фак­тов, кото­рые они же сами честно и акку­ратно опи­сы­вают, их вос­по­ми­на­ния пол­но­стью оправ­ды­вают Рас­пу­тина и обе­ляют в гла­зах потом­ков, даже если сами авторы вос­по­ми­на­ний под дав­ле­нием общего мне­ния отно­си­лись к нему пред­взято и недру­же­любно, как, напри­мер, Лили Ден или Пьер Жильяр. Так, Юлия Ден писала: «Если я заяв­ляю, что не видела ничего дур­ного в Гри­го­рии Рас­пу­тине, то меня назо­вут лгу­ньей или неда­ле­кой жен­щи­ной. При­чем послед­нее опре­де­ле­ние будет вполне мяг­ким по отно­ше­нию ко мне. И тем менее это истин­ная правда. Мы нико­гда не видели в нем чего-либо отрицательного…

Как и мно­гие дру­гие, импе­ра­тор был пора­жен про­сто­той и откро­вен­но­стью Распутина…

Житье “старца” было весьма скром­ным, питался он довольно скудно, а вино ему при­но­сили в каче­стве дара лишь в послед­ний год его жизни…

Я видела лишь мораль­ную сто­рону этого чело­века, кото­рого почему-то назы­вали амо­раль­ным. И я была не оди­нока в своей оценке харак­тера сибир­ского кре­стья­нина. Мне известно навер­няка, что мно­гие жен­щины моего круга, имев­шие интрижки на сто­роне, а также дамы из полу­света именно бла­го­даря вли­я­нию Рас­пу­тина вылезли из той грязи, в кото­рую погружались».

Гово­рим мы о Рас­пу­тине сей­час потому, что он, как ни пара­док­сально, может слу­жить при­ме­ром, к каким духов­ным силам можно, а к каким нельзя обра­щаться за помо­щью в болезни. Госу­дарь имел воз­мож­ность при­звать к сыну мно­же­ство «цели­те­лей», но он не сде­лал этого, однако не воз­ра­жал про­тив пра­во­слав­ного сибир­ского кре­стья­нина — одного из тех, кто по про­стоте своей сво­бодно обра­ща­ется к Богу с молит­вой и полу­чает просимое.

А. Морд­ви­нов вспо­ми­нал: «Ни один из госу­дар­ствен­ных дея­те­лей ни до Рас­пу­тина, ни после него не мог утвер­ждать, что поль­зо­вался исклю­чи­тель­ным, все­объ­ем­лю­щим вли­я­нием… Граф Фре­де­рике одна­жды, в интим­ной беседе, в моем при­сут­ствии, когда вопрос кос­нулся тогдаш­ней злобы дня, ска­зал: “Вы зна­ете, что я люблю госу­даря, как сына, и потому не мог удер­жаться, чтобы не спро­сить его вели­че­ство, что же нако­нец такое пред­став­ляет собой Рас­пу­тин, о кото­ром все так много гово­рят. Его вели­че­ство отве­тил мне совер­шенно спо­койно и про­сто: “Дей­стви­тельно, слиш­ком уж много и, по обык­но­ве­нию, много лиш­него гово­рят, как и о вся­ком, кто не из обыч­ной среды при­ни­ма­ется изредка нами. Это только про­стой рус­ский чело­век, очень рели­ги­оз­ный и веру­ю­щий… Импе­ра­трице он нра­вится своей искрен­но­стью; она верит в его пре­дан­ность и в силу его молитв за нашу семью и Алек­сея… но ведь это наше совер­шенно част­ное дело… уди­ви­тельно, как люди любят­в­ме­ши­ваться во все то, что их совсем не каса­ется… Кому он мешает?”»

Так и мы не будем делать поспеш­ных выво­дов и при­страстно судить о том, что было част­ным делом импе­ра­тор­ской семьи. Перей­дем к самому тра­ги­че­скому пери­оду ее жизни — заклю­че­нию и муче­ни­че­ской смерти, когда не в сте­нах цар­ского дворца, но в нищете и уни­же­нии семей­ство госу­даря Нико­лая II дока­зало свою истин­ную пре­дан­ность Богу и рус­скому народу.

В заключении

Пере­ска­зы­вать собы­тия жизни цар­ствен­ных муче­ни­ков в заклю­че­нии мы не будем, опи­са­ния их можно найти в лите­ра­туре, став­шей теперь, слава Богу, доступ­ной для широ­кого круга чита­те­лей. Со вре­ме­нем усло­вия содер­жа­ния узни­ков ста­но­ви­лись все жестче, а обра­ще­ние меняв­шихся охран­ни­ков — все уни­зи­тель­нее. Но цар­ствен­ные стра­дальцы не только не теряли при­сут­ствия духа, но и нахо­дили в себе силы уте­шать дру­гих. Осо­бенно явственно это видно из пере­писки импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны. При­ве­дем здесь еще несколько ее писем.

От госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны С.В. Мар­кову,
Цар­ское Село, март 1917 года

«Когда так тяжело на сердце, Вам безумно грустно — не уны­вайте, малень­кий, помните, что есть душа, кото­рая Вас лучше пони­мает, чем Вы сами зна­ете, и кото­рая крепко-крепко еже­дневно Бога за Вас молит. Вы не одни — не бой­тесь жить, Гос­подь услы­шит наши молитвы и Вам помо­жет, уте­шит и под­кре­пит. Не теряйте Вашу веру, чистую, дет­скую, остань­тесь такимже малень­ким, когда и Вы боль­шим будете. Тяжело и трудно жить, но впе­реди есть Свет и радость, тишина и награда за все стра­да­ния и муче­ния. Идите прямо Вашей доро­гой, не гля­дите направо и налево и, если камня не уви­дите и упа­дете, не стра­ши­тесь и не падайте духом. Под­ни­май­тесь и снова идите впе­ред. Больно бывает, тяжело на душе, но горе нас очи­щает. Помните жизнь и стра­да­ния Спа­си­теля, и Ваша жизнь пока­жется Вам не так черна, как думали. Цель одна у нас, туда мы все стре­мимся, да помо­жем мы друг другу дорогу найти. Хри­стос с Вами, не стра­ши­тесь. “Начало конца”, — Вы гово­рили. Да, малень­кий, но не совсем, душа будет все­гда близко, не забу­дет Вас Ваш новый друг и все­гда и везде будет за Вами сле­дить и Вас молит­вами охра­нять от вся­кого зла. Остань­тесь рыца­рем, таким, каким Вы хотели быть. Ш[еф][1]».

От госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны А.В. Сыробоярскому
Цар­ское Село, 28 мая 1917 года

«Все можно пере­не­сти, если Его (Бога. — М. К.) бли­зость и любовь чув­ству­ешь и во всем Ему крепко веришь. Полезны тяже­лые испы­та­ния: они гото­вят нас для дру­гой жизни, в дале­кий путь. Соб­ствен­ные стра­да­ния легче нести, чем видеть горе дру­гих, не будучи в воз­мож­но­сти им помочь. Очень много Еван­ге­лие и Биб­лию читаю, так как надо гото­виться к уро­кам с детьми, и это боль­шое уте­ше­ние — с ними потом читать все то, что именно состав­ляет нашу духов­ную пищу. И каж­дый раз нахо­дишь новое и лучше пони­ма­ешь. У меня много таких хоро­ших книг, все­гда выпи­сы­ваю из них. Там ника­кой фальши.

Вы когда-нибудь читали письма Иоанна Зла­то­уста к диа­ко­нисе Олим­пиаде? Я их теперь опять начала читать. Такая глу­бина в них! Навер­ное, Вам понра­ви­лись бы. Мои хоро­шие книги мне очень помо­гают. Нахожу в них ответы на мно­гое. Они силы дают, уте­ше­ние и для уро­ков с детьми. Они много глу­боко пони­мают — душа рас­тет в скорби. Вы это сами зна­ете. Зав­тра в 12 часов моле­бен. Татьяне будет два­дцать лет уже. Они здо­ровы все, слава Богу. Надо Бога вечно бла­го­да­рить за все, что дал, а если и отнял, то, может быть, если без ропота все пере­но­сить, будет еще свет­лее. Все­гда надо наде­яться. Гос­подь так велик, и надо только молиться, неуто­мимо Его про­сить спа­сти доро­гую Родину. Стала она быстро, страшно рушиться в такое малое время. Но тогда, когда все кажется так плохо, что хуже не может быть, Он милость Свою пока­жет и спа­сет все. Как и что — это только одному Ему известно… Хотя тьма и мрак теперь, но солнце ярко све­тит в при­роде и дает надежду на что-то луч­шее. Вы видите, мы веру не поте­ряли и наде­емся нико­гда не поте­рять, она одна силы дает, кре­пость духа, чтобы все пере­не­сти. И за все надо бла­го­да­рить, что могло бы быть гораздо хуже… Не правда ли? Пока живы и мы с нашими вме­сте — малень­кая, крепко свя­зан­ная семья. А они что хотели?.. Вот видите, как Гос­подь велик. Мы и в саду бываем (т.е. на сво­боде). А вспом­ните тех, дру­гих, о Боже, как за них стра­даем, что они пере­жи­вают, невин­ные… Венец им будет от Гос­пода. Перед ними хочется на коле­нях сто­ять, что за нас стра­дают, а мы помочь не можем, даже сло­вом. Это тяже­лее всего, больно за них, но и для них, я верю крепко, будет еще хоро­шее (мзда мно­гая на небе­сах) и здесь еще. Но здо­ро­вье у них уже не то будет, а души у них рас­тут, и Он им силы даст крест нести. Есть кому тяжело там без мамы, но вера спа­сет ее. Без слез не могу вспом­нить. Но она знает (где бы она ни была), душа моя с ней, и те, кто меня истинно любит, должны это вспо­ми­нать, а то раз­лука была бы невы­но­си­мой. Но быть без изве­стий так тягостно, так тяжело! Вы удив­лены, что я так вдруг откро­венно пишу, но письмо не пой­дет поч­той, а нашего нового комен­данта менее стес­ня­юсь. Мы посе­щали его в Лиа­но­зов­ском лаза­рете, сни­ма­лись вме­сте, так что совсем дру­гое чув­ство, и потом он насто­я­щий воен­ный. Хотя не зави­дую ему: очень уж ему трудно должно быть. Но Бог его награ­дит за каж­дую доб­роту, Вы видите, опять Бог помог. Все-таки чув­ствуем себя иначе, раз он наш началь­ник и цен­зор. Прежде он сам стра­дал. Голова немного устала, много сего­дня дру­гим писала, а скоро урок. Пора вста­вать. Да бла­го­сло­вит и хра­нит Вас Гос­подь Бог на всех путях, и да даст Он Вам внут­рен­ний мир и тишину. Самый сер­деч­ный при­вет. Ваша сестра».

От госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны А.В. Сыро­бо­яр­скому, Цар­ское Село, 29 мая 1917 года

«Настро­е­ние Ваше такое груст­ное, мрач­ное, без­на­деж­ный взгляд на все. Если бы виде­лись, может быть, могла бы немного помо­гать, облег­чить и выяс­нить, а на бумаге не умею, не знаю, как писать, не то выхо­дит и кажется, так пусто. Сильно хочется помочь и поста­раться мрак рас­се­ять. Не надо так на все смот­реть, не все поте­ряно, Гос­подь спа­сет еще доро­гую Родину, но тер­пе­ливо при­дется ждать (конечно, сложа руки — самое труд­ное), но это должно кон­читься. Вы про исто­рию гово­рите. Да, все это было раньше и будет опять, все повто­ря­ется, но ино­гда Гос­подь Бог по иным путям народ спа­сает. В людей, Вы зна­ете, я почти не верю, но зато всем своим суще­ством — в Бога, и все, что слу­чится, не отни­мет эту веру. Не пони­маю, но знаю, что Он пони­мает и все к луч­шему тво­рит. Люди стали все хуже и хуже.

Содом и Гоморра в сто­лице, а на фронте?.. Мало лучше в горо­дах, за это нака­за­ние, и много из таких уже постра­дали. Все, кото­рые [из хоро­ших, но глу­пых и смеш­ных] все ругали и осуж­дали, видят, какую кашу зава­рили, а теперь боятся, что кре­стьяне все у них отни­мают, что кажется им неспра­вед­ливо… потому что сильно больно. Для души это полезно. Те, кто в Бога крепко верует, тем это годится для (вот слова не могу найти) опыта совер­шен­ство­ва­ния души, дру­гим для опыта… Гос­подь их награ­дит, верьте. Я знаю одного ста­рика, кото­рый долго сидел, выпу­стили, опять сидит, и он стал свет­лым, глу­боко веру­ю­щим и любовь к г[осударю] и веру в Него и Бога не терял. Если награда не здесь, то там, в дру­гом мире, и для этого мы и живем. Здесь все про­хо­дит, там — свет­лая веч­ность. О, верьте этому! Вы молоды, Вам трудно об этом думать, но раз в жизни постра­да­ете — най­дете в этом уте­ше­ние. Испы­та­ния всем нужны, но надо пока­зать и твер­дость во всем и все пере­не­сти с креп­кой веру­ю­щей душой. Нет таких невзгод, кото­рые бы не про­хо­дили. Гос­подь наш это обе­щал в Своем бес­ко­неч­ном мило­сер­дии, и мы знаем, какое непо­сти­жи­мое бла­жен­ство Он гото­вит любя­щим Его. Помоги Он всем пере­не­сти с такой покор­но­стью Его свя­тую волю… “Не все на небе будет ночь, авось и сол­нышко про­гля­нет”. Его дорога остав­лена, чтобы нам идти, путь тер­ни­стый, но Он его перед нами про­шел — пусть и крест наш так же, как Он, поне­сем. Не умею писать, но молюсь горячо, да облег­чит Он Вам Ваши стра­да­ния за дру­гих, да уте­шит и под­кре­пит Он Вас. Помните, как Ваш люби­мый отец все жесто­ко­сти и неспра­вед­ли­во­сти пере­нес… Да, ино­гда жизнь, здо­ро­вье не выно­сят, а дух — дол­жен. Вы меня хорошо зна­ете и пони­ма­ете мое искрен­нее жела­ние помочь Вам. Люди плохи, и Он нака­зы­вает, нака­зы­вает при­ме­ром. Цар­ство зла теперь на земле. Но Он выше всего, Он все может повер­нуть к луч­шему. Уви­дим еще луч­шие дни. Вы молоды, уви­дите еще дру­гое, не будьте мало­душ­ным. У кого совесть чиста, тот и кле­вету, и неспра­вед­ли­вость легче пере­но­сит. Не для себя мы живем, а для дру­гих, для Родины (так это и пони­мали). Больше, чем он [госу­дарь] делал, невоз­можно. Но раз ска­зали для общего блага… Но не верю, что Гос­подь не воз­на­гра­дит за это. А те, кото­рые так гнусно посту­пили, им глаза будут открыты, у мно­гих это уже и есть. Пси­хо­ло­гия массы — страш­ная вещь. Наш народ уж очень некуль­ту­рен — оттого, как стадо бара­нов, идут за вол­ной. Но дать им понять, что обма­нуты, — все может пойти по иному пути. Спо­соб­ный народ, но серый, ничего не пони­мает. Раз пло­хие везде рабо­тают на гибель, пус­кай хоро­шие ста­ра­ются спа­сти страну. Надо изба­виться от врага внеш­него — это пер­вый долг, а с такими вой­сками стало безумно трудно, но не совсем без­на­дежно — есть пат­ри­оты насто­я­щие, есть Бог. А мы в тылу должны молиться всеми сла­быми силами — умо­лять Его спа­сти Родину. И Он услы­шит, уми­ло­сер­дится. Мно­гое еще пере­не­сти при­дется. Пло­хие не ста­нут лучше, но зато есть где-то хоро­шие, но, конечно, сла­бые “капли в море”, как Вы их назы­ва­ете, но все вме­сте могут быть со вре­ме­нем пото­ком очи­ща­ю­щей воды и смоют всю грязь.

Надо кон­чать. Все­гда за Вас молюсь. Все шлют горя­чий при­вет. Храни Вас Бог. Всего-всего наи­луч­шего, ско­рей­шего выздо­ров­ле­ния и душев­ного спо­кой­ствия. Ста­рая сестра А.».

От госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны М.М. Сыро­бо­яр­ской, Цар­ское Село, 29 мая 1917 года

«Милая моя, сер­деч­ное Вам спа­сибо за длин­ное письмо от 22-го, кото­рое вчера полу­чили. Все глу­боко меня тро­гает — Ваша любовь и вера. Спа­сибо, что меня не забы­ва­ете. Ваши письма для меня — боль­шая радость. Как Гос­подь мило­стив, что дал нам позна­ко­миться, теперь осо­бенно ценна такая дружба. Имею изве­стия от сына [А.В. Сыро­бо­яр­ский], не был здо­ров, про­сту­дился, лежал, но теперь, слава Богу, ему лучше. Бывал у общих зна­ко­мых, скоро будет у Вас. Поздрав­ляю Вас с его новым чином, нако­нец полу­чил, год спу­стя. Все полу­ча­ешь в свое время. Но теперь ему надо хоро­шее здо­ро­вье. Я уте­шала, что мы в пере­писке, он будет этому рад. Не бой­тесь, что он веру поте­ряет, Бог услы­шит ваши молитвы и тех, дру­гих, кото­рых он стал вер­ным дру­гом. Тучи чер­ные, гроза, туман покры­вают буду­щее, это бывает трудно без ропота выно­сить. Но и это прой­дет. Солнце опять забле­стит, а там впе­реди — яркое солнце, там все будет нам ясно, там — награда за все тяже­лые пере­жи­ва­ния. Зем­ная школа суро­вая, и впе­реди экза­мен нас ждет, надо к этому каж­дому гото­виться, труд­ные, слож­ные уроки изу­чить. Все и везде и во всем борьба, но внутри должны быть тишина и мир, тогда все пере­но­сить можно и почув­ству­ешь Его бли­зость. Не надо вспо­ми­нать огор­че­ния (их столько!), а при­нять их, как полез­ное испы­та­ние для души, а если нач­нешь роп­тать, то теря­ешь почву под ногами и ста­но­вишься таким мел­ким, само­лю­би­вым. Есть само­лю­бие, кото­рое надо иметь, но есть и дру­гое, кото­рое надо топ­тать под ногами, — это лож­ное. Что это я Вам все это говорю? Вы лучше меня зна­ете. Но надо во всем хоро­шее и полез­ное искать. Ведь в нашу пользу Он нас уко­ряет или попус­кает беды для испы­та­ния и укреп­ле­ния души. Зло вели­кое в нашем мире цар­ствует теперь, но Гос­подь выше этого, надо только тер­пе­ливо выне­сти тяже­лое и не поз­во­лить худому брать верх в наших душах. Пус­кай зло пому­чает, потре­во­жит, но душу ему не отда­дим. Верим, глу­боко верим, что награда там будет и, может быть, еще здесь… Видеть, знать о стра­да­ниях доро­гих сердцу людей — вот это мука вели­кая, и ее пере­не­сти спо­койно ужасно трудно. Пере­да­ешь их мыс­ленно в Его мило­серд­ные руки и зна­ешь, что души их не погиб­нут. Рас­тут они, как цветы откры­ва­ются, если умеют верить и молиться. Сам Спа­си­тель перед гла­зами. Они с Ним крест несут… Боже, помоги им, у мило­серд­ствуй, спаси, утешь их. Сердце ноет, помочь нельзя… Вы спра­ши­ва­ете, не утом­ляют ли меня уроки. Нет, милая. Хотя голова ино­гда поба­ли­вает, когда под­ряд три урока Закона Божия, но это ничего, так рада с детьми зани­маться. И это мне помогает…

Нежно Вас целую, род­ная, пере­кре­щаю. Гос­подь с Вами. Молит­венно и мыс­ленно с Вами. Сестра».

От госу­да­рыни импе­ра­трицы Алек­сан­дры Фео­до­ровны М. М. Сыро­бо­яр­ской, Цар­ское Село, 4 июня 1917 года

«Погода стоит очень хоро­шая. Каж­дый день малень­кий вете­рок, кото­рый мне помо­гает жару пере­но­сить. Дети уже очень заго­рели, осо­бенно Мария. Они все Вас целуют. Жизнь — та же самая, учатся каж­дый день, надо побольше догнать, так как зимой болели, и при­том время ско­рее про­хо­дит. Они не могут, как раньше, быть целый день на бал­коне или в саду… так что он [госу­дарь] и Алек­сей по утрам часок гуляют (малень­кий играет на ост­ровке). От двух до пяти — все, а он с девоч­ками — от семи с поло­ви­ной до восьми. Все-таки много на воз­духе, и это им полезно всем, и физи­че­ская работа для госу­даря необ­хо­дима: с дет­ства к этому при­вык. С покой­ным отцом вме­сте лес пилили и рубили, так он и теперь со сво­ими людьми делает. Ино­гда, если хоро­шие сол­даты, то помо­гают нести дрова. Теперь у него есть много вре­мени читать, что послед­ние годы редко уда­ва­лось. Он страшно исто­ри­че­скую и воен­ную лите­ра­туру любит, но трудно после столь­ких лет быть без бумаг, теле­грамм, писем… С покор­но­стью, без ропота все пере­но­сит, его каса­ю­ще­еся, но как за Родину стра­дает… за армию — это Вы и Алек­сандр Вла­ди­ми­ро­вич (Сыро­бо­яр­ский. — М. К.) сами пони­ма­ете. Невы­но­симо тяжело видеть эту быст­рую раз­руху во всем… обидно, больно — вся работа про­пала. Один Гос­подь может еще люби­мую Родину спа­сти, и я не теряю эту надежду, хотя много еще тяже­лого при­дется пере­не­сти. Есть хоро­шие люди (хотя их мало). У меня вообще давно мало дове­рия к людям, слиш­ком много зла видела в своей жизни, но я Богу верю, и это глав­ное, Ему все возможно.

Ну, пора кон­чать. Храни Вас Бог. Крепко целую. Сестра».

Конечно, никто из цар­ской семьи не был бес­чув­ствен­ным, тупым фата­ли­стом. Когда раз­ра­зи­лась беда, были и скорбь, и горе, и рыда­ния. Но Бог явил уте­ше­ние: самого тяж­кого для семей­ства — раз­луки — Он не допустил.

«Если в доме горе, оно сбли­жает домо­чад­цев. Оно делает всех более тер­пе­ли­выми друг к другу, более доб­рыми, забот­ли­выми, стой­кими. Испы­та­ния нам посы­ла­ются не для того, чтобы нас погу­бить. Мы должны стать насто­я­щими людьми. Бог хочет, чтобы мы очи­сти­лись от вся­кого зла и стали подоб­ными Ему. Часто, чтобы сде­лать это, Он под­вер­гает нас горь­ким испы­та­ниям» (импе­ра­трица Алек­сандра Феодоровна).

М.К. Дите­рихс: «Вся семья жила в боль­шой дружбе между собой и нахо­дила внутри себя любовь и твер­дость пере­жи­вать и с тер­пе­нием и кро­то­стью пере­но­сить насту­пив­шие для нее дни тяже­лого угне­те­ния и уни­же­ния, а порой и оскорб­ле­ния. По сви­де­тель­ству при­бли­жен­ных, стар­шие вели­кие княжны… созна­тельно и муже­ственно отно­си­лись к постиг­шей их роди­те­лей пере­мене и пре­дан­ной любо­вью и пора­зи­тель­ной забот­ли­во­стью ста­ра­лись им облег­чить горечь обид и уни­же­ний, выпав­ших на их долю во время заточения».

В этих тяже­лых усло­виях роди­тели пожи­нали бла­го­дат­ные плоды сво­его доб­рого вос­пи­та­ния. Они научили детей не только забо­титься о близ­ких, но и не терять любви ко всем людям, от сердца про­щая обид­чи­ков. Отвле­чемся на миг, обра­ща­ясь к нынеш­ним роди­те­лям: не упус­кайте мело­чей! Не бейте в нака­за­ние стол, если малыш уда­рился об него, нико­гда не про­из­но­сите при ребенке недоб­рое суж­де­ние о чело­веке, кото­рый имел несча­стье вам не понра­виться, не поз­во­ляйте сыну или дочери быть ябе­дой. Не бой­тесь, что ваш ребе­нок вырас­тет раз­маз­ней, не спо­соб­ным посто­ять за себя, ибо доб­рота — это вели­кая сила. И когда малень­кий царе­вич Алек­сей, выздо­рав­ли­вая, невзи­рая на хро­моту ходил с сест­рами в гос­пи­таль уте­шать ране­ных, когда он тор­го­вал с мате­рью подел­ками в бла­го­тво­ри­тель­ных целях, уже тогда закла­ды­ва­лись в нем те огром­ные тер­пе­ние и сми­ре­ние, что помогли ему выне­сти уни­же­ние и горечь заклю­че­ния. То же можно ска­зать и о его сест­рах: вели­кие княжны все­гда прежде думали о дру­гих, а не о себе.

Утешение

В заклю­че­нии роди­тели под­бад­ри­вали детей самыми про­стыми житей­скими спо­со­бами: играли с ними, с инте­ре­сом смот­рели их домаш­ние сце­ни­че­ские поста­новки. Госу­дарь Нико­лай после аре­ста в Цар­ском Селе взял за пра­вило читать каж­дый вечер семье и свите лег­кую бел­ле­три­стику (Дюма, Конана Дойла), чтобы успо­ко­ить их и отвлечь от тяже­лых собы­тий дня.

Но все же глав­ным уте­ше­нием свя­того семей­ства была пра­во­слав­ная вера. Из днев­ни­ко­вых запи­сей импе­ра­трицы мы узнаем, что в Сибири вели­кая княжна Татьяна читала вслух духов­ную лите­ра­туру. Оста­лись немые сви­де­тели нелег­кой жизни семьи в зато­че­нии — вещи, сохра­нив­ши­еся в доме Ипа­тьева после убий­ства цар­ствен­ных муче­ни­ков. Об этом подробно писал М.К. Дите­рихс в книге, посвя­щен­ной рас­сле­до­ва­нию этого звер­ского преступления:

«Бро­шен­ными валя­лись пузырьки и фла­кон­чики со свя­той водой и миром, выве­зен­ные, как зна­чи­лось по над­пи­сям на них, еще из Лива­дии, Цар­ского Села и костром­ских мона­сты­рей; раз­бро­сан­ными, изло­ман­ными и раз­ло­ман­ными валя­лись повсюду шка­тулки, узор­ные коробки, рабо­чие ящички для руко­де­лий, дорож­ные сумки, сак­во­яжи, сун­дучки, чемо­даны, кор­зины и ящики и вокруг них выво­ро­чен­ные оттуда вещи, пред­меты домаш­него оби­хода и туа­лета. Но… ничего цен­ного в смысле рыноч­ной цен­но­сти и, наобо­рот, почти все только цен­ное и необ­хо­ди­мое для быв­ших оби­та­те­лей этого дома.

В спальне быв­шего госу­даря импе­ра­тора и госу­да­рыни импе­ра­трицы валялся на полу “Молит­во­слов”, с юно­ше­ского воз­раста не поки­дав­шийся импе­ра­то­ром, с тис­нен­ным на обложке слож­ным вен­зе­лем из двух моно­грамм: “Н. А.” и “А. Ф.” и датой на обо­рот­ной сто­роне кни­жечки — “6 мая, 1883 г.”; вблизи “Молит­во­слова” бро­шена раз­ло­ман­ная двой­ная рамка, где у госу­даря были все­гда порт­реты госу­да­рыни неве­стой и наслед­ника цеса­ре­вича, а от самих порт­ре­тов валя­лись лишь порван­ные, совер­шенно обго­рев­шие кусочки.

Непо­да­леку лежали нераз­луч­ные спут­ницы госу­да­рыни импе­ра­трицы — книги “Лествица”, “О тер­пе­нии скорби” и Биб­лия — все с ини­ци­а­лами “А. Ф.” и датами “1906 год” и с повсе­днев­ными помет­ками в текстах и на полях, сде­лан­ными рукой ее вели­че­ства; тут же валя­лись и остатки ее люби­мых четок; тут же и необ­хо­ди­мая для наслед­ника цеса­ре­вича, болев­шего с апреля, машинка для элек­три­за­ции и его лекар­ства, его игрушки, его доска, кото­рую клали ему на постель для игры на ней и заня­тий. И фла­коны с оде­ко­ло­ном и туа­лет­ной водой, туа­лет­ные ста­кан­чики, мыль­ницы, скля­ночки и коро­бочки от раз­ных лекарств и масса пепла от обго­ре­лых чулок, под­вя­зок, мате­рий, бумаги, кар­то­чек, шка­ту­ло­чек, коро­бо­чек от раз­лич­ных руко­де­лий, ико­нок и образков.

Этого пепла и обго­ре­лых вещиц домаш­него оби­хода и туа­лет­ного харак­тера было еще больше в сле­ду­ю­щей ком­нате, слу­жив­шей спаль­ней для вели­ких кня­жон. Сразу полу­ча­лось впе­чат­ле­ние, что все слу­жив­шее раньше для туа­лета, что состав­ляло одежду, белье, работу, руко­де­лие, раз­вле­че­ние, что хра­ни­лось доро­гой памя­тью о близ­ких людях и дру­зьях, — все было собрано в бес­по­рядке, в спешке, ском­кано, сло­мано, порвано и сожжено в двух печах, нахо­див­шихся в этой ком­нате. Сре­зан­ные же во время болезни волосы вели­ких кня­жон валя­лись пере­пу­тан­ные в мусоре в перед­ней, близ ком­наты Янкеля Юров­ского, а неко­то­рые порван­ные письма к ним, фото­гра­фии и кар­точки, им при­над­ле­жав­шие, ока­за­лись засу­ну­тыми за шкаф в одной из ком­нат ниж­него этажа, где жили палачи внут­рен­ней охраны.

Не видно было лишь одного — кро­ва­тей в ком­нате вели­ких кня­жон… Они жили в этой ком­нате без кро­ва­тей и не имели матрацев…

Совер­шенно отдельно стоял рас­кры­тый тяже­лый ящик — сун­дук с частью книг, при­над­ле­жав­ших авгу­стей­шим детям; в ящике рылись, боль­шую часть книг раз­бро­сали тут же, вокруг него. Книги исклю­чи­тельно рус­ские, англий­ские и фран­цуз­ские; ни одной на немец­ком языке. Книги опре­де­лен­ного выбора: сочи­не­ния для рели­ги­оз­ного, нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния и про­из­ве­де­ния луч­ших рус­ских клас­си­ков. Книги опре­де­лен­ных вла­дель­цев; в них соб­ствен­но­руч­ные их высо­честв пометки, закладки домаш­ней работы, засу­шен­ные цветы и листочки. Почти на всех — посвя­ще­ния или про­сто пометки от отца или матери или обоих вме­сте: “Елка. 1911г. 24 декабря, Цар­ское Село, от папа и мама, Ольге”; “В. К. Ольге, мама, Тобольск, 1917 г.”; “Моей малень­кой Татьяне от мама 9 фев­раля, 1912 г. Цар­ское Село”; “Доро­гой Татьяне от папа и мама. Янв. 1908”; “М. Н. Елка. 1913”; “Тет­радь для фран­цуз­ского. Алек­сис”» и т.д.

Из одной англий­ской книжки вели­кой княжны Ольги Нико­ла­евны высу­ну­лись два листочка поч­то­вой бумажки, на кото­рых рукой ее высо­че­ства запи­саны сти­хо­тво­ре­ния, сочи­нен­ные в Тоболь­ске или госу­да­ры­ней импе­ра­три­цей, или гра­фи­ней Ана­ста­сией Васи­льев­ной Генд­ри­ко­вой (стихи были напи­саны поэтом Сер­геем Бех­те­е­вым и пере­сланы им цар­ствен­ным узни­кам. — М. К.).

На одном листке:

Перед ико­ной Богоматери

Царица неба и земли,
Скор­бя­щих утешение,
Молитве греш­ни­ков внемли.
В Тебе надежда и спасение.
Погрязли мы во зле страстей,
Блуж­даем в тьме порока…
Но… наша Родина… О, к ней
Склони все­ви­дя­щее око.
Свя­тая Русь, твой свет­лый дом
Почти что погибает.
К Тебе, Заступ­ница, зовем —
Иной никто из нас не знает.
О, не оставь своих детей,
Скор­бя­щих упование,
Не отврати своих очей
От наших скорби и страдания.

На дру­гом листке:

Молитва

Пошли нам, Гос­поди, терпенья
В годину буй­ных мрач­ных дней
Сно­сить народ­ное гоненье
И пытки наших палачей.
Дай кре­пость нам, о Боже правый,
Зло­дей­ство ближ­него прощать
И крест тяже­лый и кровавый
С Твоею кро­то­стью встречать.
И в дни мятеж­ного волненья,
Когда огра­бят нас враги,
Тер­петь позор и оскорбленья,
Хри­стос Спа­си­тель, помоги.
Вла­дыка мира, Бог Вселенной,
Бла­го­слови молит­вой нас
И дай покой душе смиренной
В невы­но­си­мый страш­ный час.
И у пред­две­рия могилы
Вдохни в уста Твоих рабов
Нече­ло­ве­че­ские силы
Молиться кротко за врагов.

Осо­зна­вали ли цар­ствен­ные муче­ники угро­жав­шую им смер­тель­ную опас­ность? Изве­стен эпи­зод, подробно опи­сан­ный в той же книге Дитерихса:

«…14 июля (1918 года, за три дня до убий­ства цар­ской семьи. — М. К.) свя­щен­ник о. Сто­ро­жев с диа­ко­ном Васи­лием Буй­ми­ро­вым совер­шал обедню для всей собрав­шейся в зале цар­ской семьи; бед­ный наслед­ник цеса­ре­вич Алек­сей Нико­ла­е­вич стра­дал своей наслед­ствен­ной болез­нью и сидел в кресле. Тут же при­сут­ство­вали тогда док­тор Бот­кин, девушка Деми­дова, повар Хари­то­нов, камер­ди­нер Трупп и маль­чик Сед­нев; поодаль, у окна, стоял комис­сар Янкель Юров­ский и не спус­кал глаз с молив­шихся впе­реди рус­ских хри­сти­ан­ских людей.

Все члены цар­ской семьи имели вид утом­лен­ный, и про­тив обык­но­ве­ния никто из них не пел во время службы, как было на пред­ше­ство­вав­ших пяти служ­бах до появ­ле­ния в доме Янкеля Юров­ского. А когда во время этой службы 14 июля по чину обедни отец диа­кон, вме­сто того чтобы про­честь, по ошибке запел “со свя­тыми упо­кой”, все члены семьи быв­шего импе­ра­тора Нико­лая II опу­сти­лись на колени.

“Зна­ете, отец про­то­и­е­рей, — ска­зал диа­кон Буй­ми­ров, выйдя из дома. — У них там что-то слу­чи­лось: они все какие-то дру­гие точно, да и не поет никто”».

В книге Е.Е. Алфе­рьева «Импе­ра­тор Нико­лай II как чело­век силь­ной воли» задан тот же вопрос: созна­вала ли цар­ская семья, что всем им гро­зит смерть? «Да, их вели­че­ства и две стар­шие вели­кие княжны, несо­мненно, не только созна­вали при­бли­же­ние конца, но и гото­ви­лись к нему. Жиз­не­ра­дост­ная вели­кая княжна Мария Нико­ла­евна, хотя и в мень­шей сте­пени, но все же ясно пони­мала поло­же­ние. Вели­кая княжна Ана­ста­сия Нико­ла­евна и наслед­ник цеса­ре­вич Алек­сей Нико­ла­е­вич были еще слиш­ком юными, чтобы заду­мы­ваться над своей уча­стью, но и они не закры­вали глаза на дей­стви­тель­ность, как это видно из слу­чайно вырвав­шихся как-то у наслед­ника слов: “Если будут уби­вать, то только бы не мучили”».

В доме Ипа­тьева среди остав­шихся вещей судеб­ными вла­стями было най­дено много книг духов­ного содер­жа­ния. Четыре из них при­над­ле­жали импе­ра­трице и пят­на­дцать — вели­кой княжне Татьяне Нико­ла­евне. Есте­ственно пред­по­ло­жить, что чита­лись всеми чле­нами авгу­стей­шей семьи, при­чем осо­бенно при­ме­ча­тельно то, что они не только не рас­ста­ва­лись с ними в Тоболь­ске, но и захва­тили их даже в Ека­те­рин­бург и берегли до самого конца. В них име­ются мно­го­чис­лен­ные под­черк­ну­тые и отчерк­ну­тые места, наи­бо­лее при­вле­кав­шие вни­ма­ние читав­ших и наи­бо­лее близ­кие их душев­ному настро­е­нию, ярко сви­де­тель­ству­ю­щие о духов­ном подвиге цар­ствен­ных муче­ни­ков. Епи­скоп Мефо­дий, вни­ма­тельно озна­ко­мив­шийся с этими кни­гами, со сде­лан­ными в них помет­ками, пишет: «Эти места не только гово­рят о духов­ном состо­я­нии авгу­стей­шей семьи, о их креп­кой, глу­бо­кой вере, сми­ре­нии, все­про­ще­нии и духов­ной бод­ро­сти, но и явля­ются как бы их духов­ным заве­ща­нием и настав­ле­нием. Да будут же слова, под­черк­ну­тые ими и кро­вью их засви­де­тель­ство­ван­ные, нам на духов­ную пользу и вразумление».

Ниже при­во­дится крат­кая выписка слов, особо отме­чен­ных в одной из книг вели­кой княжны Татьяны Нико­ла­евны, кото­рые лучше всего пока­зы­вают нам, какому при­меру сле­до­вала цар­ская семья в эти страш­ные пред­смерт­ные дни: «Веру­ю­щие в гос­пода Иисуса Хри­ста шли на смерть как на празд­ник, ста­но­вясь перед неиз­беж­ною смер­тью, сохра­няли то же самое див­ное спо­кой­ствие духа, кото­рое не остав­ляло их ни на минуту… Они шли спо­койно навстречу смерти, потому что наде­я­лись всту­пить в иную, духов­ную, жизнь, откры­ва­ю­щу­юся для чело­века за гробом».

Как же созвучны эти слова, читан­ные цар­ствен­ными муче­ни­ками нака­нуне своей свя­той кон­чины, тому, что запи­сала потом о них самих пре­дан­ная С.Я. Офро­си­мова: «Так же как и в дни сво­его вели­чия, они раз­ли­вали вокруг себя свет и любовь, всем нахо­дили они лас­ко­вое слово и не забыли тех, к кому были при­вя­заны и кто им остался верен. Даже в зато­че­нии нахо­дили они свои радо­сти и облег­чали муки без­гра­нич­ной любо­вью друг к другу. Вера в Бога и в тор­же­ство добра, любовь к Родине, все­про­ще­ние и любовь ко всему миру Божию не меркли, но росли в их серд­цах в ужас­ные дни испы­та­ний. Они умерли в радо­сти, как могут уме­реть только истин­ные христиане-мученики».

Вели­кая княжна Ольга Нико­ла­евна пере­дала в письме из Тоболь­ска свя­тые про­ро­че­ские слова сво­его отца, послед­него рус­ского импе­ра­тора, кото­рые явля­ются заве­ща­нием всей Рос­сии на все века и могут стать деви­зом для каж­дого из нас:

«Отец про­сил пере­дать всем тем, кто ему остался пре­дан, и тем, на кого они могут иметь вли­я­ние, чтобы они не мстили за него, так как он всех про­стил и за всех молится, чтобы не мстили за себя и чтобы пом­нили, что то зло, кото­рое сей­час в мире, будет еще силь­нее, но что не зло побе­дит зло, а только любовь».

Не зло побе­дит зло, а только любовь — этими сло­вами и завер­шим мы рас­сказ о свя­том семей­стве, подоб­ного кото­рому не най­дем в миро­вой исто­рии. Свя­тые цар­ствен­ные муче­ники, молите Бога о нас!

 

При­ме­ча­ния
[1] Госу­да­рыня импе­ра­трица Алек­сандра Фео­до­ровна была Шефом Крым­ского кон­ного Ее Вели­че­ства полка, в кото­ром слу­жил кор­нет С.В. Мар­ков.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Наталья, 14.09.2018

    Потря­са­ю­щая Семья, при­мер всем нам в обла­сти вза­и­мо­от­но­ше­ний мужа и жены и вос­пи­та­ния детей! “Жизнь слиш­ком коротка, чтобы тра­тить ее на борьбу и ссоры, осо­бенно в свя­щен­ном кругу семьи”, писала Импе­ра­трица Стра­сто­тер­пица Алек­сандра Фео­до­ровна. Для нашей семьи она явля­ется образ­цом жены и матери! Бла­го­да­рим автора книги за воз­мож­ность со-бытия (сосу­ще­ство­ва­ния, сопри­част­но­сти) с Авгу­стей­шей Семьёй. Свя­тые Цар­ствен­ные Стра­сто­терпцы, молите Бога о нас!

     

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки