Чехов как мыслитель — Булгаков С.Н.

Чехов как мыслитель — Булгаков С.Н.

(3 голоса5.0 из 5)

От автора

Усту­пая жела­нию сту­ден­че­ского кружка имени А. П. Чехова, я пере­из­даю насто­я­щий очерк о Чехове, хотя форма изло­же­ния и раз­ви­тия основ­ных его мыс­лей, в зна­чи­тель­ной мере слу­чай­ная и при­уро­чен­ная к пуб­лич­ной лек­ции, самого меня не вполне удо­вле­тво­ряет. Однако частич­ными пере­дел­ками обой­тись здесь было бы нельзя, и потому я пред­по­чи­таю (кроме отдель­ных фраз) оста­вить текст в неиз­ме­нен­ном виде. Добав­лено вновь лишь об отно­ше­нии Чехова к рус­ской интеллигенции.

20 октября 1910 года. Москва.

Публичная лекция1

Не без сму­ще­ния при­сту­паю я к речи о Чехове. Мне слиш­ком ясно, насколько трудно ска­зать о нем что-нибудь его достой­ное. Сло­вом не пере­дать всего оча­ро­ва­ния его поэ­зии, грустно задум­чи­вой, как мол­ча­ли­вая рус­ская даль, сумрач­ной, как осен­нее рус­ское небо, тре­пет­ной и неж­ной, как закат север­ного солнца, глу­бо­кой и чистой, как насто­ро­жив­ша­яся лет­няя ночь. Долго лилась и зву­чала эта песня, рож­ден­ная рус­ской сти­хией и рус­ской при­ро­дой, раз­доль­ная и уны­лая, песня о сером небе и о воль­ной дали, о посты­лой доле и неве­до­мом сча­стье, песня, над­ры­ва­ю­щая душу тос­кой и застав­ля­ю­щая “тре­пе­тать от неизъ­яс­ни­мых пред­чув­ствий”, и вдруг… обо­рва­лась, и всю Рос­сию уда­рила по сердцу скорб­ная весть. Едва ли мы сами вполне созна­вали, насколько мы любили Чехова, насколько был дорог, нужен, бли­зок нам почив­ший худож­ник, — часто только смерть откры­вает глаза и застав­ляет дать пол­ную оценку того, что поте­ряно. И пока потеря Чехова для нас неза­крыв­ша­яся кро­во­то­ча­щая рана, невольно хочется еще и еще гово­рить о ней, оста­нав­ли­ваться бла­го­дар­ной памя­тью на его худо­же­ствен­ном наслед­стве и делать новые попытки его осмыс­лить. Теперь, когда твор­че­ство Чехова име­ется перед нами во внешне закон­чен­ном виде и мы уже не услы­шим вновь его голоса, для него настает суд потом­ства, а для рус­ского обще­ства труд­ная и ответ­ствен­ная задача дать воз­можно точ­ную опись того, что посту­пает в его куль­тур­ный инвен­тарь, в его худо­же­ствен­ную сокровищницу.

Я дер­жусь того мне­ния, что духов­ный капи­тал, остав­лен­ный нам Чехо­вым в его про­из­ве­де­ниях, далеко еще не полу­чил над­ле­жа­щей оценки. Хотя зна­че­ние Чехова как клас­сика род­ного слова никем не оспа­ри­ва­ется, однако в пони­ма­нии общего смысла его лите­ра­тур­ной дея­тель­но­сти суще­ствует боль­шая неяс­ность и раз­но­гла­сия. В начале лите­ра­тур­ного поприща Чехову доста­ва­лось от совре­мен­ной кри­тики за бес­прин­цип­ность, т. е. за то, что его лите­ра­тур­ная дея­тель­ность оста­ва­лась чужда вся­кого интел­ли­гент­ского “направ­ле­ния” (известно, что подоб­ными упре­ками гре­шил тогда даже покой­ный Михай­лов­ский), в послед­нее время за Чехо­вым при­знано было “направ­ле­ние”, ему выдано было сви­де­тель­ство о лите­ра­тур­ной бла­го­на­деж­но­сти, и “сия послед­няя лесть бысть горша пер­выя”. На этом осно­ва­нии лите­ра­тур­ная дея­тель­ность Чехова в насто­я­щее время обычно делится на два пери­ода, из кото­рых пер­вый харак­те­ри­зу­ется отсут­ствием у него граж­дан­ских доб­ро­де­те­лей, а вто­рой их появ­ле­нием. Однако при таком изме­ре­нии Чехова арши­ном суще­ству­ю­щих направ­ле­ний слиш­ком мало зада­ются вопро­сом о том, в чем же состоит свое­об­ра­зие соб­ствен­ной физио­но­мии Чехова, вне этого более чем сомни­тель­ного деле­ния на пери­оды. Нас пора­жает в этом отно­ше­нии тот любо­пыт­ный факт, что сам Чехов нико­гда не ста­вил хро­но­ло­ги­че­ских дат на своих про­из­ве­де­ниях, их нет и в послед­нем пол­ном собра­нии его сочи­не­ний. Мы усмат­ри­ваем в этом во вся­ком слу­чае цен­ный намек и ука­за­ние на то, как мало зна­че­ния при­да­вал точ­ной хро­но­ло­гии своих про­из­ве­де­ний сам автор, оче­видно, не знав­ший ника­кого кру­того пово­рота в направ­ле­нии своей лите­ра­тур­ной дея­тель­но­сти. И нам дей­стви­тельно она пред­став­ля­ется еди­ным целым, про­ник­ну­тым одним общим миро­воз­зре­нием: об основ­ных чер­тах этого миро­воз­зре­ния, насколько оно отра­зи­лось в про­из­ве­де­ниях Чехова, я и хочу пове­сти сего­дняш­нюю беседу.

Опре­де­лить эти черты пред­став­ля­ется далеко не лег­кой зада­чей, бла­го­даря тому, что излюб­лен­ная форма чехов­ского твор­че­ства есть срав­ни­тельно неболь­шой рас­сказ, сле­до­ва­тельно, для этой цели нельзя огра­ни­читься, как у мно­гих дру­гих писа­те­лей, ана­ли­зом несколь­ких основ­ных про­из­ве­де­ний. У Чехова отсут­ствует такое Standartwerk2, потому оста­ется один путь — попро­бо­вать полу­чить, так ска­зать, моза­и­че­скую кар­тину, сум­ми­руя мысли и впе­чат­ле­ния от боль­шого коли­че­ства про­из­ве­де­ний срав­ни­тельно мел­ких и внешне разрозненных.

Итак, вни­ма­ние наше оста­нав­ли­вает при этом как раз то, что и для самого худож­ника пред­став­ля­ется не только самым важ­ным, нуж­ным и серьез­ным в его лите­ра­тур­ной дея­тель­но­сти, но вме­сте с тем боль­ным, мучи­тель­ным, состав­ляя пред­мет напря­жен­ных иска­ний, тре­вож­ных и часто без­от­вет­ных вопро­сов, обра­ща­е­мых им к жизни и к самому себе. Мы под­хо­дим к Чехову со сто­роны обще­че­ло­ве­че­ской, обра­ща­емся к нему не только как к худож­нику, ода­рен­ному боже­ствен­ным, но и опас­ным, могу­чим, но и ответ­ствен­ным даром искус­ства, а как к чело­веку, ответ­ствен­ному пред тем же вели­ким и страш­ным судом сове­сти, одер­жи­мому теми же муками, сомне­ни­ями и боре­ни­ями, что и мы, и лишь осо­бым, ему одному свой­ствен­ным спо­со­бом выра­жа­ю­щему их в худо­же­ствен­ных обра­зах. Это не зна­чит, конечно, чтобы мы хотели ума­лить или оста­вить в тени их чисто худо­же­ствен­ное зна­че­ние, но, оста­нав­ли­вая вни­ма­ние именно на том, что состав­ляет свя­тая свя­тых в каж­дом чело­веке, будь он вели­кий мастер или зауряд­ный чер­но­ра­бо­чий, на его миро­со­зер­ца­нии, мы отдаем выс­шую дань бла­го­че­сти­вого вни­ма­ния духов­ному миру художника.

И тем не менее эта поста­новка вопроса, тема “Чехов как мыс­ли­тель” для мно­гих, веро­ятно, зву­чит пара­док­сально. В устра­не­ние этой кажу­щейся пара­док­саль­но­сти я поз­волю себе ска­зать несколько слов и о зада­чах искус­ства вообще, насколько это необ­хо­димо в целях насто­я­щего изложения.

Чело­ве­че­ская душа нераз­дельна, и запросы мыс­ля­щего духа оста­ются одни и те же и у уче­ного, и у фило­софа, и у худож­ника: и тот, и дру­гой, и тре­тий, если они дей­стви­тельно стоят на высоте своих задач, в рав­ной сте­пени и необ­хо­димо должны быть мыс­ля­щими людьми и каж­дый своим путем искать отве­тов на обще­че­ло­ве­че­ские вопросы, одна­жды пред­вечно постав­лен­ные и вновь посто­янно ста­вя­щи­еся чело­ве­че­скому духу. И все эти вопросы в своей сово­куп­но­сти скла­ды­ва­ются в одну все­объ­ем­лю­щую загадку, в одну веко­веч­ную думу, кото­рую думает и отдель­ный чело­век, и сово­куп­ное чело­ве­че­ство, в думу о себе самом, в загадку, фор­му­ли­ро­ван­ную еще гре­че­ской муд­ро­стью: познай самого себя. Чело­век познает самого себя и во внеш­нем мире, и в фило­соф­ских уче­ниях о добре и зле, и в изу­че­нии исто­ри­че­ских судеб чело­ве­че­ства. И все-таки не пере­стает быть сам для себя загад­кой, кото­рую вновь и вновь ста­вит перед собой каж­дый чело­век, каж­дое поко­ле­ние. Вслед­ствие того, что искус­ство есть мыш­ле­ние, име­ю­щее одну и ту же вели­кую и обще­че­ло­ве­че­скую тему, мысль чело­века о самом себе и своей при­роде, оно и ста­но­вится делом важ­ным, труд­ным, серьез­ным и ответ­ствен­ным. Оно ста­но­вится слу­же­нием, тре­бу­ю­щим от сво­его пред­ста­ви­теля само­от­вер­же­ния, непре­рыв­ных жерт­во­при­но­ше­ний, сока нер­вов и крови сердца. Вели­кое слу­же­ние есть и вели­кое стра­да­ние. Потому, между про­чим, так спра­вед­ливы эти слова Л. Н. Толстого:

“Дея­тель­ность науч­ная и худо­же­ствен­ная в ее насто­я­щем смысле только тогда пло­до­творна, когда она не знает прав, а знает одни обя­зан­но­сти. Только потому, что она все­гда такова, что ее свой­ство быть тако­вою, и ценит чело­ве­че­ство так высоко ее дея­тель­ность. Если люди дей­стви­тельно при­званы к слу­же­нию дру­гим духов­ной рабо­той, они в этой работе будут видеть только обя­зан­но­сти и с тру­дом, лише­ни­ями и само­от­вер­же­нием будут испол­нять их. Мыс­ли­тель и худож­ник нико­гда не будет сидеть спо­койно на олим­пий­ских высо­тах, как мы при­выкли вооб­ра­жать. Мыс­ли­тель и худож­ник должны стра­дать вме­сте с людьми для того, чтобы найти спа­се­ние или уте­ше­ние”. И нам дума­ется, Чехов был именно таким худож­ни­ком, кото­рого здесь рисует Толстой.

Стр. 1 из 9 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки