<span class=bg_bpub_book_author>протоиерей Сергий Булгаков</span><br>Душевная драма Герцена

протоиерей Сергий Булгаков
Душевная драма Герцена

(6 голосов4.5 из 5)

Оглавление

А. И. Гер­цен при­над­ле­жит к числу тех наших наци­о­наль­ных героев, при одном упо­ми­на­нии имени кото­рых рас­ши­ря­ется грудь и уча­щенно бьется сердце. Вме­сте с тем он явля­ется одной из самых харак­тер­ных фигур, в кото­рых вопло­ти­лись мно­го­слож­ные про­ти­во­ре­чия про­ти­во­ре­чи­вого XIX века. На нем скре­щи­ва­ются самые мно­го­чис­лен­ные и раз­но­об­раз­ные вли­я­ния, от кре­пост­ного права до запад­ного соци­а­лизма, от ссылки в Пермь до рево­лю­ции 1848 года. Его голова подобна вер­шине, оза­ря­е­мой лучами двух солнц, — как срав­нил бы сам Гер­цен, захо­дя­щего солнца запад­ной циви­ли­за­ции и вос­хо­дя­щего — восточ­ной; от той и от дру­гой он собрал самые луч­шие цветы и самый зре­лый плод. Ему были близко зна­комы самые выда­ю­щи­еся люди Рос­сии и Европы, и, дума­ется нам, из всех пред­ста­ви­те­лей 48 года Гер­цен имел едва ли не самый широ­кий умствен­ный гори­зонт. К этому надо при­со­еди­нить мно­го­сто­рон­нюю обра­зо­ван­ность и заме­ча­тель­ный лите­ра­тур­ный талант, дела­ю­щий Гер­цена одним из самых бле­стя­щих пред­ста­ви­те­лен рус­ской прозы. Лите­ра­тура, писа­тель­ство соб­ственно и было истин­ным при­зва­нием Гер­цена, — все осталь­ное яви­лось для него как бы родом исто­ри­че­ского недо­ра­зу­ме­ния. Как худож­ник, Гер­цен создал в рус­ской лите­ра­туре само­сто­я­тель­ный жанр мему­а­ров, в кото­ром и был истин­ным масте­ром. Как пуб­ли­цист, он соеди­нил самый пыл­кий пафос граж­да­нина с трез­во­стью ума и прак­тич­но­стью тре­бо­ва­ний; пол­ной оценке этих заслуг Гер­цена пред рус­ской обще­ствен­но­стью еще не при­шла пора; но наше время более чем вся­кое дру­гое спо­собно оце­нить все зна­че­ние граж­дан­ского подвига Герцена.

Однако мы наме­рены гово­рить в насто­я­щей ста­тье по о Гер­цене-худож­нике и не о Гер­цене-пуб­ли­ци­сте и вообще не о какой-либо отдель­ной сто­роне его дея­тель­но­сти, нас инте­ре­сует здесь весь Гер­цен, Гер­цен как чело­век, истин­ный духов­ный суб­страт и основа всех этих отдель­ных видов дея­тель­но­сти. Душев­ная жизнь вся­кого, даже самого незна­чи­тель­ного чело­века, пред­став­ляет много эле­мен­тов дра­ма­ти­че­ской борьбы, драмы с самим собой, какой до извест­ной сте­пени явля­ется вообще духов­ная жизнь; в груди же Гер­цена кло­ко­тал посто­янно дей­ству­ю­щий вул­кан, про­ис­хо­дили посто­ян­ные ката­клизмы, шла посто­ян­ная драма. И эту драму не нужно раз­га­ды­вать, по нужно делать о ней гада­тель­ных пред­по­ло­же­ний, — он сам рас­ска­зал миру о раз­лич­ных его пери­пе­тиях в бле­стя­щей прозе, ино­гда по музы­каль­но­сти не усту­па­ю­щей сти­хам. Mir gab der Gott zu sagen, was ich leide, как-то раз при­ме­няет к себе Гер­цен слова Гетев­ского Тассо. И на нашу долю выпа­дает поэтому задача пока­зать смысл и зна­че­ние этой драмы.

Что состав­ляет чело­века в отдель­ных лицах, кото­рых мы знаем как пред­ста­ви­те­лей раз­лич­ной дея­тель­но­сти, — писа­теля, купца, врача, зем­ле­копа, кон­тор­щика, про­сти­тутки, — что состав­ляет ту внут­рен­нюю душев­ную хра­мину, кото­рая закрыта для людей, но открыта для Бога? Этой истинно, под­линно и един­ственно чело­ве­че­ской сти­хией явля­ется его рели­гия, пони­ма­е­мая, конечно, в самом широ­ком смысле слова: чем он живет, что он счи­тает для себя самым свя­тым и доро­гим, и как он живет, как он слу­жит своей свя­тыне. Узнать чело­века зна­чит узнать его рели­ги­оз­ную жизнь, войти в эту пота­ен­ную храмину.

Гер­цен сам рас­кры­вает эту хра­мину и зовет в нее. Вой­дем сюда, здесь мы най­дем много поучи­тель­ного; быть может, более поучи­тель­ного, чем в десят­ках уче­ных и тол­стых томов, чем во всех сочи­не­ниях самого Герцена.

Гер­цен рас­ска­жет нам о своих страст­ных рели­ги­оз­ных иска­ниях, о своих паде­ниях, разо­ча­ро­ва­ниях, воз­рож­де­ниях; мы уви­дим, как со сто­нами и про­кля­ти­ями Гер­цен нис­про­вер­гает ста­рых своих богов, в кото­рых поте­рял уже веру, как он блуж­дает в потем­ках неве­рия, как снова набожно пре­кло­няет свои колени. Рели­ги­оз­ные иска­ния этой огнен­ной души, этого, по пре­крас­ному выра­же­нию Стра­хова, само­со­жи­га­теля, кото­рый всю жизнь шел к вожде­лен­ной истице, не уста­вая и не оста­нав­ли­ва­ясь пред внут­рен­ней лом­кой, пред сер­деч­ными ранами, полны для нас высо­кого поуче­ния, имеют в извест­ном смысле наци­о­наль­ное зна­че­ние, и горько думать, что до сих нор рус­ский народ еще не имеет сво­его Герцена

Раньше чем гово­рить о том, что изме­ни­лось в воз­зре­ниях Гер­цена, нужно ука­зать, чему он был верен всю свою жизнь, нари­со­вать общий фон кар­тины. И здесь прежде всего сле­дует отме­тить тот основ­ной факт, что Гер­цен, кото­рого мы хотим пред­ста­вить здесь как рели­ги­оз­ного иска­теля, почти всю свою созна­тель­ную жизнь был и остался до конца ате­и­стом. Ате­изм Гер­цена, как ми уви­дим, есть ключ к пони­ма­нию всей ого духов­ной драмы. Мы не беремся ука­зать здесь все при­чины ате­изма у чело­века с такими широ­кими рели­ги­оз­ными запро­сами. Кроме общего предубеж­де­ния к рели­гии, какое только могла вну­шить и вну­шила ему офи­ци­аль­ная Рос­сия, боль­шое зна­че­ние, на наш взгляд, здесь имело вос­пи­та­ние, кото­рое пред­став­ляло самый отвра­ти­тель­ный образ­чик бар­ского рели­ги­оз­ного индиф­фе­рен­тизма, трак­то­ва­ния рели­гии с точки зре­ния кодекса при­ли­чий, что, конечно, хуже самого после­до­ва­тель­ного ате­изма[1]. Заслу­жи­вает упо­ми­на­ния, что к Еван­ге­лию Гер­цен все­гда сохра­нял теп­лое чув­ство[2]. Вообще же в его сочи­не­ниях почти неиз­менно выра­жа­ется враж­деб­ное, даже злоб­ное отно­ше­ние к хри­сти­ан­ству, пони­ма­ние кото­рого у него крайне скудно и одно­сто­ронне, осно­вы­ва­ясь глав­ным обра­зом на цер­ков­ных зло­упо­треб­ле­ниях, а по на истин­ном духе уче­ния. Порою у пего можно встре­тить даже бра­ви­ру­ю­щее к нему отно­ше­ние, совер­шенно непо­нят­ное отно­си­тельно уче­ния, кото­рое выстав­ля­ется как отжив­шее заблуждение.

Рели­ги­оз­ным воз­зре­ниям Гер­цена соот­вет­ствуют и его фило­соф­ские воз­зре­ния, состав­ля­ю­щие фун­да­мент пер­вых. О фило­соф­ских воз­зре­ниях Гер­цена нельзя гово­рить, конечно в смысле строй­ной фило­соф­ской системы. Соот­вет­ственно всему его пси­хи­че­скому складу воз­зре­ния па мир и жизнь имели для него цен­ность не как логи­че­ские постро­е­ния, со сто­роны своей логи­че­ской тех­ники и строй­но­сти, а по пре­иму­ще­ству со сто­роны сво­его жиз­нен­ного, прак­ти­че­ского зна­че­ния. В его сочи­не­ниях нельзя встре­тить даже упо­ми­на­ния о чисто тео­ре­ти­че­ских фило­соф­ских про­бле­мах, напр., гно­сео­ло­гии; его инте­ресы сосре­до­то­чи­ва­ются в обла­сти нрав­ствен­ной, прак­ти­че­ской фило­со­фии. Про­блемы Ивана Кара­ма­зова у Досто­ев­ского суть вме­сте с тем и про­блемы Гер­цена Если рас­смат­ри­вать воз­зре­ния Гер­цена с точки зре­ния школь­ной фило­со­фии, то при­дется при­знать, что Гер­цен совсем не был фило­со­фом. Его рас­суж­де­ния, ясно­сти кото­рых нередко прямо мешает изыс­кан­ная образ­ность его стиля, ино­гда пере­хо­дя­щая даже в рито­рику, порой пора­жают сво­ими явными про­ти­во­ре­чи­ями и про­из­воль­но­стью. Гер­цен про­шел хоро­шую фило­соф­скую школу, ибо, будучи неко­то­рое время геге­льян­цем, при­лежно изу­чал Гегеля. Но вли­я­ния этой школы, кроме чисто внеш­них осо­бен­но­стей стиля, совер­шенно не чув­ству­ется в Гер­цене, и та прямо ком­про­ме­ти­ру­ю­щая лег­кость, с кото­рой Гер­цен сбро­сил с себя вли­я­ние Гегеля за чте­нием Wesen des Cliristenthums Фей­ер­баха (любо­пытно, что совер­шенно то же самое про­изо­шло и с Марк­сом и Энгель­сом), сви­де­тель­ствует о поверх­ност­ном харак­тере этого вли­я­ния. Сам Гер­цен не при­чис­лял себя к сто­рон­ни­и­кам ника­кой фило­соф­ской док­трины, но его воз­зре­ния можно харак­те­ри­зо­вать всего ско­рее как фило­со­фию пози­ти­визма — не в том смысле, чтоб Гер­цен был почи­та­те­лем (или даже чита­те­лем) О. Конта (сим­па­тии его при­над­ле­жали ско­рее вуль­гар­ному есте­ствен­но­на­уч­ному мате­ри­а­лизму Фогта), но в смысле отри­ца­ния вся­кой фило­со­фии, в чем и состоит суще­ство пози­ти­визма. Пози­ти­визм — это бес­со­зна­тель­ная фило­со­фия всех чуж­дых фило­со­фии людей, фило­со­фия здра­вого смысла, кото­рый вполне спра­вед­ливо так недо­люб­ли­вал Гегель. Основ­ные поло­же­ния пози­ти­визма — отри­ца­ние прав мета­фи­зики и рели­ги­оз­ной веры — вполне раз­де­лял Гер­цен: гипер­тро­фия здра­вого смысла у Гер­цена была истин­ным его тео­ре­ти­че­ским несча­стием, как это ука­зал уже Стра­хов. Гер­цен отри­цал воз­мож­ность бытия транс­цен­дент­ного, и един­ствен­ной реаль­но­стью для него был наш чув­ственно ося­за­е­мый мир. Далее этого он не имел ника­кой опре­де­лен­ной док­трины, и в этом его основ­ная осо­бен­ность. Он качает «сво­ими диа­лек­ти­че­скими мыш­цами все эти почтен­ные идолы, пуга­ю­щие сла­бых», не во имя истины, как он ее пони­мает, а «во имя логи­че­ской сво­боды, во имя бес­пре­пят­ствен­ного мыш­ле­ния, раз­би­ра­ю­щего все, пося­га­ю­щего на все»[3]. Но если воз­зре­ния Гер­цена не пред­став­ляют само­сто­я­тель­ного инте­реса как фило­соф­ское уче­ние, от этого они не теряют сво­его зна­че­ния как пси­хи­че­ские пере­жи­ва­ния, как умствен­ное настро­е­ние. Для того, чтобы опре­де­лить дей­стви­тель­ную силу фило­соф­ского уче­ния, нужно его не только постро­ить, но и пере­жить, при чем при пере­жи­ва­нии нередко откры­ва­ются новые сто­роны этого уче­ния. Это имеет силу, по край­ней мере, отно­си­тельно всех про­блем прак­ти­че­ской фило­со­фии, кото­рые инте­ре­со­вали Гер­цена и для глу­бо­кого пере­жи­ва­ния ее уче­ний Гер­цен имел все дан­ные — логи­че­скую сме­лость, искрен­ность, любовь к правде. С фило­соф­ским ради­ка­лиз­мом он не оста­нав­ли­вался пред самыми край­ними выво­дами, дово­дил до самого край­него пре­дела все заклю­че­ния, кото­рые можно сде­лать из его фило­соф­ских посы­лок, — пози­ти­визма и атеизма.

I. Разочарование в Западе.

В чело­века вло­жена спо­соб­ность к «свя­тому недо­воль­ству» (по пре­крас­ному выра­же­нию поэта) как собой, так и окру­жа­ю­щей сре­дой и стрем­ле­ние к посто­ян­ному усо­вер­шен­ство­ва­нию. Чем выше на нрав­ствен­ной и пси­хи­че­ской лест­нице стоит чело­век, тем более раз­вито в нем это «свя­тое недо­воль­ство», и, наобо­рот, оно замол­кает лить потоп­лен­ное в живот­ной при­роде чело­века, для кото­рого поэтому нет ничего пагуб­нее, нет ничего низ­мен­нее само­до­воль­ства. Много было дава­емо раз­лич­ных опре­де­ле­ний чело­веку: и ζῶον πολιτικὸν, и toolmaking animal, но истин­ной демар­ка­ци­он­ной чер­той, отде­ля­ю­щей чело­ве­че­ское от живот­ного, явля­ется недо­воль­ство суще­ству­ю­щим и стрем­ле­ние к луч­шему буду­щему. В этом стрем­ле­нии обна­ру­жи­ва­ется истин­ная духов­ная родина чело­века, — рели­ги­оз­ная идея, с див­ной худо­же­ствен­ной кра­со­той выра­жен­ная в Лер­мон­тов­ском «Ангеле».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки