1. В Черниговском Духовном Мужском Училище
В 1857 г. мне исполнилось 10 лет. Надо было подумывать о моем образовании, т. е. об определении в какое-либо учебное заведение. Так как я был сын священника, хотя и военного, то тип учебного заведения, в коем я должен был начать свое образование само собою определялся: это должно быть Духовное Училище. Ближайшее Училище к селу Комаровке, Борзенского у., где я по смерти отца проживал у своего старшего брата, священника названного села, было Черниговское, а потому, естественно, я и должен был поступить в это училище. Для поступления в Дух. училище, в 1-й класс его требовалось немного в то время: умение лишь читать и писать по-русски, читать по-славянски, да знать молитвы утренние и вечерние. Я вполне обладал этими познаниями, вследствие чего для поступления в Училище не было препятствий.
Приехав с братом в Чернигов, мы отправились на квартиру смотрителя Училища священника Озерова. Последний слегка проэкзаменовал меня и объявил, что я буду принят в Училище. После этого брат принялся за приискание для меня квартиры. В то время почти все ученики Училища и Семинарии жили на окраине города за Семинарией по старой Петербургской дороге в местности под названием «Березки». Квартиры эти помещались в домах местных мещан и содержались частью домовладельцами, а главным образом разными вдовами сельских священников, которые, овдовев, перебирались с детьми в Чернигов, снимали здесь у какого-нибудь мещанина дом или два с кухней, весьма скромно меблировали их и помещали в них квартирантов — учеников. Во главе такого рода квартиры, в качестве воспитателя и репетитора, квартирная хозяйка, по рекомендации Училищного и Семинарского начальства, принимала какого-либо хорошего ученика высшего класса Семинарии, главным образом из богословов, который назывался инспектором. В одной из таких квартир, кажется в доме мещанина Познякова, при выезде из города по Петербургскому тракту, брат и поместил меня. Хозяйка ее была какая-то вдова, а в качестве инспектора был богослов Ляхницкий (кажется Василий), человек толковый, энергичный и знающий свое дело. Помещение квартиры было неважное. Во флигеле, в котором она помещалась, было 2 порядочные комнаты с низким потолком, с отдельным ходом, и небольшая комната с кухней при ней. В этой небольшой комнате помещалась квартирная хозяйка, а для учеников сдавались 2 большие комнаты. Вид квартиры был неважный, не только снаружи, но и изнутри. Вдоль стен поставлены были деревянные плохенькие кровати, сколько можно было поместить. Посредине комнаты стоял большой стол, по сторонам его простые скамейки и несколько простых табуретов. Этот стол служил для занятий учеников, на нем же совершали они и трапезу. В одной из комнат в лучшем месте стояла кровать инспектора. Подобная квартира со столом и мойкой белья стоила деньгами 40 руб. в год, равнявшийся 10 месяцам, без Рождественских и Пасхальных праздников, за кои приплачивалось особо 3 рубля. Впрочем, большинство учеников деньгами вносило лишь половину означенной платы — 20 руб., а на остальную сумму доставляли натурой провизию: несколько пудов муки ржаной и пшеничной, крупы (гречневой, ячневой и пшенной), 1 п. сала (тогда оно было не дороже 8–10 коп. фунт), несколько фунтов масла постного и т. п. Хозяйка давала нам в скоромные дни: утром, на завтрак, по небольшому куску сала, в 12 ч. обед, состоящий в будние дни из двух блюд борща и супа с небольшим куском мяса на всех, и вечером на ужин борща и гречневой каши с салом. По субботам на завтрак устраивались гречневые из темной муки блины с салом. В постные дни на завтрак давался только черный хлеб с солью и, в виде особой милости хозяйки или кухарки — луковица. Обед и ужин были обычные, только постные (на конопляном масле, без рыбы). Рыба давалась только в праздничные постные дни и то изредка и мелкая. В воскресные и праздничные дни полагалось на обед 3 блюда — борщ, жаркое, а на третье блюдо в скоромные дни — молочная каша или вареники. Чаю в то время никто не получал, чаепитие считалось роскошью и устраивалось на свой счет, обыкновенно, после обеда, в складчину, и то изредка. Для этого покупались: 1 лот чая, 1/2 ф. сахара и черствая французская булка. Несмотря на такое питание, с точки зрения теперешних учеников училищ невозможное, мы хотя и чувствовали иногда припадки голода, но слабостью здоровья не страдали, были здоровы и в больницу поступали в редких исключительных случаях. Смертные случаи среди учеников были редки. В мое 12-летнее пребывание в Училище и Семинарии смертных случаев было не более двух.
Инспектору квартиры, занимавшемуся с учениками, полагалась с ученика особая плата по 7–8 руб. в год, кроме того его бесплатно содержала квартирная хозяйка. Освещение — сальные свечи доставлял нам инспектор; он их покупал на деньги, которые ему давали, на сумму до 1 рубля. Обязанности инспектора— репетитора заключались в присмотре па дому за поведением учеников, он же следил за приготовлением ими уроков, вечером разъяснял их, а утром обыкновенно спрашивал заданное. Незнание уроков наказывалось; получали, так называемые. «пали» удары линейкой по ладоням, оставляли без завтрака, без обеда, помимо того наказания, которому подвергались ученики от учителя.
Мужские Духовные Училища состояли из 3-х классов или отделений — низшего, среднего и высшего. В каждом классе обучались по 2 года. Учение шло до обеда с 8 ч. утра до 12 ч. дня — 2 урока, и после обеда с 2-х до 4-х; каждый урок продолжался два часа. Духовное Училище помещалось в то время в одном здании с Дух. Семинарией и как бы составляло часть ее. Семинарские здания и училищные помещались там-же, где и теперь находится Семинария, на берегу р. Стрижня, Но только вид семинарских зданий был совершенно иной. Семинарская усадьба, как известно, довольно обширна. Там, где теперь стоят главные здания Семинарские, в то время стояли три отдельные здания. Одно ближе к улице, где теперь квартира о. ректора, было 2-х-этажное каменное. Высота первого этажа была достаточная, но 2-ой этаж имел низкий потолок и маленькие окна. В нем в левом отделении нижнего этажа находилась квартира инспектора Семинарии, который и заведовал всеми зданиями и порядками в Училище и Семинарии. Напротив — комната и канцелярия эконома, который был общий для Училища и Семинарии, а наверху канцелярия семинарская. Посредине двора стояло 2-х-этажное высокое здание с пристроенной впереди посредине 4-х-угольной башней, служившей в нижнем этаже входом, так называемый «вестибюль», а в верхнем помещался балкон. В каждом этаже было по 3 комнаты, из них две довольно большие, а третья небольшая. В верхнем этаже помещались 3 класса Дух. Училища, а в нижнем 3 класса Семинарии: риторика, или словесность, философия и богословие. Здание это по архитектуре было довольно величественное, помещения высокие и светлые, но содержались в отчаянном виде. Штукатурка местами была отбита, само оно давно было крашено и потому вид имело грязный. С левой стороны этого здания помещался двухэтажный деревянный корпус с заколоченными дверьми и окнами. Это бывшее общежитие казеннокоштных семинаристов и учеников училища или, так называемая, «бурса». Ко времени моего поступления в училище бурса по ветхости здания была закрыта и бедным ученикам и сиротам вместо полного содержания выдавалось пособие: ученикам Училища по 22 р. в год, а ученикам Семинарии по 34 рубля. Учебные же пособия по-прежнему были казенные; я, как сирота и сын военного священника, имел право на казенное содержание и вместо такового получал означенное пособие, как в Училище, так и в Семинарии, до открытия в конце (50-х годов семинарского общежития. Означенное пособие плюс маленькая пенсия отпускались на меня до 18-летнего возраста в сумме 16 р. с коп. в год и служило матери значительным подспорьем при содержании меня в Училище и Семинарии; ей приходилось лишь одевать меня и платить репетитору. Кроме означенного полного пособия выдавались и половинные (11 и 17) руб. тем ученикам сиротам, которые плохо учились или которые по полученным Правлением Училища и Семинарии сведениям имели какие-либо свои средства.
Сзади бывшего общежития и главного учебного корпуса помещалось одноэтажное каменное здание с большой кухней, служившей в свое время для бурсы, в это же время в этом корпусе жили семинарские сторожа. Сзади * означенного здания находился сад и в нем, в дальнем углу — баня, больница и помещение для чесоточных или прокаженных, как обыкновенно звали их.
Все эти здания были деревянные, небольшие. Баня служила только для больных. Семинарская церковь помещалась там, где и теперь, только вид ея был совершенно иной. Она имела вид одноэтажного каменного дома с мезонином. Церковь помещалась внизу в основном здании, а наверху в мезонине — семинарская фундаментальная библиотека, всегда бывшая закрытой и внушавшая нам, мальчикам, страх, так как среди нас носился слух, что эта библиотека заклятая, что в ней имеются чернокнижные писания, по которым можно было вызвать дьявола. Основание этой библиотеки приписывали какому-то Барковскому, который будто бы занимался чернокнижием.
В общем вид Семинарии и Дух. Училища в то время был неважный вследствие плохого содержания зданий их. Вид Семинарии, снятый художником Н. Н. Дмитриевым в 60-х годах прошлого столетия, из-за речки Стрижня масляными красками на полотне, был подарен ректору Евгению, но так как этот вид не мог служить украшением ректорских покоев, то ректор сдал его в канцелярию Семинарии, где я в последний раз и видел его. Где он теперь, не знаю, но интересно разыскать его и издать для сравнения с настоящим видом Семинарии.
Училищные классы, как замечено выше, помещались в главном среднем корпусе в верхнем этаже. В каждом этаже было по 3 комнаты и передней. Две комнаты обращались в сторону ручья Стрижня и сада и были большие, а 3-я — в сторону небольшого каменного флигеля вдвое меньше. В больших комнатах помещались в верхнем этаже 1 и 2 классы или отделения училища, а в меньшей 3-е отделение.
По открытии учебных занятий в первых числах сентября, я с другими сотоварищами под руководством старших учеников отправился в классы. Собралось нас много и все почти парты, которыми был заполнен класс, оказались заняты учениками. Нас, я думаю, было человек 100. Комната была высокая, светлая и воздуху для нас, малышей, хватало. Зимой, правда, было не особенно тепло, да и трудно было нагреть такую большую комнату, при помощи обычной огреваемой печи. Но все-таки температура была сносная, тем более, что мы сидели в классах в той одежде, в которой приходили, не раздеваясь. Вот только писать зимой было не совсем удобно.
В то время Дух. Училище в экономическом отношении было несамостоятельно, — оно тесно было связано в этом отношении с Дух. Семинарией, которая ремонтировала здания, отапливала их и содержала для этого штат служащих. В учебном отношении оно хотя и подчинено было Семинарскому Правлению, как учреждению, надзиравшему за ним, но управление Училищем и училищный состав были самостоятельны. Когда я поступил в училище, смотрителем его был священник Озеров, впрочем недолго, года 2, затем он умер: инспектором его — Федот Иванович Дорошевский, называвшийся просто «Федот», учителем русского языка был А. Ф. Романов, он же по прозвищу учеников «коклес» — вследствие того, что был крив на один глаз, учителем арифметики Аким Огиевский, прозванный почему-то учениками «гицелем», его звали просто Акимом; греческий язык преподавал инспектор Дорошевский; латинский язык во 2 и 3 отделениях смотритель Училища Озеров, он же преподавал и Закон Божий. Кроме этих учителей в 1-м классе или низшем отделении был свой особый учитель Рожалин; он обучал чтению и письму, нотному пению и преподавал Закон Божий.
К тому времени, как я поступил в училище, благодаря новому веянию, розги почти вывелись из употребления, а равно и другие жестокие наказания; слух, о них еще носился, но в виде живого предания. Например, в преддверной башне, в верхнем этаже висел без всякого действия колокольчик. С этим колокольчиком связано было предание, что под ним в присутствии учеников всех 3-х отделений жестоко наказывали учеников розгами за особенно выдающиеся проступки («секли под колокольчиком»). В мое время колокольчик ни разу не беспокоили с этою целью, и вход к самому помещению, где он висел, был воспрещен под предлогом ветхости пола. С каждым учителем связаны были особые довольно неприятные воспоминания. Например, рассказывали об особой жестокости, которую проявляли будто бы учителя Романов и Дорошевский при наказании учеников розгами. Так о Романове рассказывали, что, присутствуя с особой любовью при наказании розгами, он при этом будто-бы кричал экзекутору: «комлем его, комлем!», т. е. требуя этим бить наказуемого толстым концом прутьев. Много рассказывали, как о жестоком учителе про Дорошевского. Но в мое время ни один из них не прибегал к телесному наказанию, а Дорошевский, напротив, был очень милым покладистым учителем, хотя был требователен.
Учитель Огиевский не пользовался среди учеников никаким престижем, как учитель; называли его просто Акимом, а то и «гицелем». Учитель 1-го отделения Рожалин был человек добрый, снисходительный, несмотря на то, что ему приходилось возиться со 100 учениками, из которых многие были очень плохо подготовлены весьма слабо читали и писали, и с ними надо было заниматься особо. Учителем он пробыл меньше 2-х лет, оставил учительство и сделался священником в каком-то селе. К телесному наказанию он тоже не прибегал, только один раз, выведенный из терпения плохими успехами учеников в нотном пении, он прибег к розгам, и то каждому ученику досталось не больше 3-х ударов. Я совершенно случайно избежал этого наказания. — Дело в том, что нас обучали по старинному нотному обиходу, где петь начинали не с «до и ре», как теперь везде принято, а с «ут, ре, ут, ре, ми, фа, соль» и так далее. Ход обучения был таков: сначала пели ноты в разном виде и в разном сочетании их, затем пели псалом «Благослови душе моя».., а потом переходили к догматикам. И вот на первом догматике: «Всемирная слава» все мы и застряли. Начало догматика мы кое-как усвоили, но с середины стали путать и не могли усвоить некоторых переходов. Бился, бился Рожалин с нами и никак не мог достигнуть желаемого успеха. Наконец, объявил, что если к такому-то дню мы не усвоим чего следует, то он будет сечь не усвоивших. И вот, многие и пострадали из-за этого догматика. Чуть ли не я один уцелел в классе, и то случайно. В то время для пополнения Императорской капеллы разъезжали по России регенты и набирали лучшие голоса. Малороссия с давних пор славилась своими голосами, а потому регенты охотно посещали ее. Зная эти наезды столичных регентов, местные регенты всегда скрывали от них своих лучших певцов и столичным регентам приходилось иногда наезжать инкогнито. Вот в одно осеннее утро в наш класс на 2-й урок пришел со скрипкой столичный регент и с разрешения учителя стал пробовать голоса учеников. Регент почему-то остановился на мне и по испытании под скрипку голоса взял меня с собою на дом, чтобы испытать мой голос еще раз, и продержал меня у себя дня 3. Вот благодаря этому я и избежал наказания розгами за «всемирную славу». — При вторичном испытании меня регент нашел в голосе моем какие-то недостатки и освободил меня. Из испытанных мальчиков он взял с собою в Питер в то время только одного, кажется, Льва Крещановского, альта. Лет через пять после потери голоса — он возвратился в Чернигов и продолжал образование, но не долго: бешенная собака покусала его и он умер от водобоязни. Пребыванием в Питере в Импер. хоре Крещановский был очень доволен и с восторгом воспоминал жизнь свою в Петрограде. К концу пребывания моего в Семинарии разъезды регентов прекратились.
Кроме розг, употреблявшихся при мне весьма редко, только в исключительных случаях, в классах практиковались следующие наказания: стояние на коленях, дранье за волосы или за уши и оставление в классе на время обеденного перерыва, т. е. без обеда.
В классе я занимал место на одной из передних скамеек. Соседями моими были, с одной стороны, Александр Левицкий, живший со мною на одной квартире — (он не окончил Семинарии, вышел из первого класса Семинарии и служил на железной дороге начальником станции). С другой стороны возле меня сидел Ф. П. Микулинский; он окончил Семинарию, поступил в Нежинский кн. Безбородко Лицей, окончил его и теперь состоит членом Петроградского окр. суда. Соседство по классу сблизило нас и мы жили довольно дружно до перехода в Семинарские классы. — Впоследствии я близко сошелся с П. М. Слоницким, сблизила нас любовь к чтению и картинкам, а затем с А. А. Лапчинским ныне протоиерей в одном из Стародубских храмов. Еще позже в 3-м отделении я близко сошелся с А. М. Фиалковским — даровитым юношей, много читавшим и обладавшим даром слова. Но Семинарию он не окончил, поступил на службу, на железную дорогу, занялся здесь подрядами, тогда это было в моде, и где он теперь — не знаю. Обстановка классов была обычная, кроме нарт (скамеек), стояли в классе учительский столик со стулом и черная классная доска. Но последняя первое время была вовсе без употребления.
Урок должен был продолжаться 2 часа, 1/2 часа или около того шло на перемену. По звонку ученики усаживались в классе и должны были в полном молчании ожидать прихода учителя. За порядком в классе следил лучший ученик высшего отделения, назначаемый Смотрителем или Инспектором и назывался он дежурным. Учителя обыкновенно запаздывали своим приходом в класс. По приходе, они прежде всего брали классный журнал, в котором, так называемые, авдиторы отмечали знания своих поднадзорных. Класс делился на множество мелких групп, и каждая группа поручалась одному какому-либо — из разряда лучших учеников, который и назывался авдитором. На обязанности авдитора лежало спросить во время перерыва заданный урок у вверенных ему учеников — и в случае плохого знания сделать о том отметку в журнале. Вот учитель прежде всего рассматривал этот журнал, вызывал тех учеников, относительно коих стояли плохие отметки, и если протеста против отметки не делалось, то не успевшие в занятиях ученики ставились в угол на колени до конца урока. Затем учитель спрашивал заданный урок кого-либо из лучших учеников, задавал урок на следующий раз по принятому учебнику без всяких разъяснений. Если же оставалось еще время, то молча ходил по классу в ожидании звонка, а мы все должны были молча и тихо сидеть. Нарушивший тишину подвергался взысканию при помощи «волосотряски» или ставился на колени. Такой же метод преподавания практиковался и на уроке арифметики. Никаких примеров и задач не решали и ученики к доске вовсе не вызывались, и даже не задавались на дом примеры и задачи. Каким способом ученики практически усвояли 4 правила действий, я не могу себе объяснить. Знаю только, что благодаря такому методу преподавания арифметики я совершенно забыл то, что знал до поступления в училище, а знал я все 4 действия простых и именованных чисел и мог решать простые задачи. Как-то в конце 2 года пребывания в низшем отделении (1 классе) учителю Огиевскому пришла фантазия вызвать учеников к доске писать на ней диктуемые цифры и решать разные задачи на простые числа. Ученики оказали весьма плохие познания. Вызвал он и меня, дал два небольших числа и велел произвести над ними действие деления. Я так растерялся, что там, где следовало поставить делимое число, я поставил делителя и наоборот. Вообще сделал величайшую ошибку. Учитель, не говоря ни слова, схватил меня за волосы, сильно скрутил и отправил меня на место. Долго я не мог прийти в себя. Мне было стыдно и досадно. При таком способе преподавания мы немного могли приобрести нужных знаний, что отразилось впоследствии. При изучении языков обращалось главное внимание на изучение грамматических форм: склонений, спряжений, различных исключений и пр.
После обеденного перерыва в 1-м классе шел урок чистописания и пения, — обыкновенно под конец урока пение шло хором, т. е. пели все, и если мотив был не сложен, то пение выходило у нас хорошо, и мы увлекались. Каждый урок начинался и оканчивался молитвой.
Церковные службы мы слушали в соседней Вознесенской приходской церкви. — Последняя была расположена против главных ворот Семинарии, а зимой службу слушали в теплой Варваринской церкви, стоявшей на одном погосте с Вознесенской.
Свободное от учебных занятий время мы проводили так: в начале осени, весной и летом мы совершали прогулки по полям, играли в мяч, кегли (городки), ходили в Яловскую рощу, на р. Стрижке, к северу от Чернигова, а зимой развлечением служила игра в снежки. Иногда устраивались, так называемые, «кулачки», состоявшие в том, что квартиры ученические разделялись на две партии и одна партия шла на другую в рукопашную битву. В последней иногда принимали участие и ученики Семинарии, даже богословы. Но до больших драк, оканчивавшихся увечьем и смертью, в мое время дело не доходило; раньше, говорят, были случаи увечий. В мае месяце устраивали несколько раз, так называемые, маевки, гулянья в Яловицком лесу с чаепитием и закуской. В ней принимали участие не только семинаристы всех классов, но и учителя Училища и Семинарии. Во время этих маевок ученики сближались с учителями и между ними устанавливались часто хорошие, сердечные отношения. Пребывание в низшем отделении (1-м классе) училища в общем дало нам мало познаний. — Времяпрепровождение на квартире распределяли так: вставали часов в 6 утра, умывшись, принимались за повторение уроков, затем шла общая молитва, спрашивание инспектором уроков и завтрак. К 8 ч. мы были в училище. По возвращении из училища после вечернего урока ученики учили уроки на завтра, занимались с репетиторами, в 8 час. ужинали, после ужина до молитвы занимались кто чем хотел, большею частью разговорами, в 9 ч. была вечерняя молитва и к 10 часам укладывались спать.
Обучение в среднем отделении (2-м классе) совершалось по тому же методу, что и в низшем, и мы из классных занятий в общем вынесли немного. Но это было в начале 60-х годов. Когда Россия после Севастопольской компании под влиянием нахлынувших с запада просветительных идей, начала понемногу просыпаться, явилась потребность в чтении — появились и книги. В Чернигове открылась публичная библиотека некоего Кранца. Подписная месячная плата была небольшая — коп. 20 с книги и мы, — соединяясь в группы, в складчину подписывались на чтение в библиотеке. Я же, соединившись с товарищем Лапчинским, подписался даже на какой-то дешевый иллюстрированный журнальчик, стоивший 3 рубля. Начали покупать книги для чтения. — Все это вместе взятое, в общем, расширяло наш кругозор и облагораживало нас. Во 2-м классе я впервые прочел «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя.
В этом же классе сменилось несколько учителей, например, Огиевский переведен был в другое училище — в Стародубское или Новгород-северское — хорошо не помню. К нам переведен был инспектор из Стародубского училища. Он был академик и свой предмет — латинский язык — знал хорошо, но педагогическим талантом не обладал и влиянием среди учеников не пользовался, причуды же его возбуждали среди нас смех. У него было пристрастие (очевидно под влиянием страха простуды) к своей старой енотовой шинели, с которою он не расставался даже летом. Вообразите себе полного человека летом в жару, идущего в енотовой шинели и обливающегося потом. На детей это производило особое впечатление, без смеха не могли смотреть на него.— В это же время умер и Смотритель Училища Озеров. Вместо него Смотрителем назначен был инспектор Дорошевский, и из него вышел прекрасный смотритель с надлежащею энергией и тактом, на нем одном и и держалось училище.— Во 2-м классе у некоторых учеников, очевидно под влиянием учеников старших классов, проявился интерес к общественным развлечениям: гулянью по улицам, театру и т. п.. Так как билет в театр стоил — на галерку — 20 коп., сумма не для всех доступная, то любители театра прибегали к разным средствам, чтобы бесплатно попасть хотя бы на последнее действие шедшей пьесы. Влияние театра отразилось на учениках в том, что в свободное время на праздники или на масленице устраивали на квартирах спектакли, причем текст пьесы сочиняли, обыкновенно, сами же актеры и сочиняли каждый по своему вкусу. Ставились, например, пьесы: «Каменный гость» или «Дон Жуан», в легкой и своеобразной переделке. Впрочем, с переходом в высшее отделение, любители поставили на домашней сцене «Доходное место» Островского. Женские роли исполняли ученики среднего отделения. Разумеется, как хождение в театр, так и запрещаемые в то время спектакли устраивались без ведома начальства и даже репетиторов. Впрочем последние в это время смотрели на все это сквозь пальцы.
С переходом в 3 класс (высшее отделение) в настроении большинства учеников произошел значительный перелом к лучшему. До сих пор чтение книг, взятых не из ученической библиотеки, в которой были книги только духовного содержания, не поощрялось и даже преследовалось, поэтому чтение книг, взятых из общественной библиотеки и состоявших, главным образом, из разных переводных романов Дюма и др. под французских писателей, совершалось тайком не только от учителя, но и репетиторов. Но вот в 3-м классе появился учитель арифметики и русской истории Афанасий Петрович Корейша, человек свежий, только что окончивший Семинарию и проникнутый уже новыми идеями и взглядами. Он признавал пользу чтения книг и поощрял чтение. Когда он заканчивал свои занятия в классе и оставалось свободное время до звонка, то раскрывал принесенную с собою книгу и что-либо читал нам из нее. В особенности он любил читать нам сочинения Майн-Рида, и мы с восторгом слушали рассказы последнего. Из этого чтения мы составляли себе надлежащее понятие о Сев. Америке, о ее бесконечных прериях, индейцах и т. п. В виду благосклонного отношения его к чтению мы обыкновенно спрашивали у него совета, что нам читать, и сообразно его указаниям брали книги из библиотеки Кранца. Он нисколько не чуждался учеников, напротив, старался сходиться с учениками старших классов (3 отделения) и давал нам весьма полезные советы и учебные указания, помогал нам в наших занятиях, облегчал их на сколько можно было. Мы все любовно относились к нему и сохраняли самые приятные воспоминания о нем. — К этому же времени относятся и существенные изменения в постановке образования в Семинарии. Преосвященный Павел, старик, при котором я поступил в Духовн. Училище, умер. Он никогда при мне и не бывал ни в Семинарии, ни тем более, в Училище. На место его переведен был из Харькова Преосвящ. Филарет. Инспектор Семинарии Феофил, живший в одном из зданий Семинарии и не пользовавшийся никаким значением и влиянием, был куда-то переведен. Ректор Семинарии Архимандрит Васиан, живший в Елецком монастыре и лишь изредка — раз в неделю — в субботу — приезжавший на четверке буланых лошадей цугом в карете в Семинарию дать урок в классе богословия, был назначен Екатеринбургским епископом. На место его был назначен молодой, энергичный Евгений, поселившийся в помещении, которое раньше занимал инспектор Феофил. Инспектором Семинарии был назначен иеромонах Вениамин, аскет и человек весьма добрый. Существовавших в Семинарии и Училище порядков, разумеется, не могли одобрить ни Преосвященный Архиерей Филарет, ни ректор Евгений. Надо было освежить Семинарию во всех отношениях, а для этого надо было прежде всего улучшить материальное положение учителей. А положение их было весьма незавидное! Например, учитель 1-го класса, низшего отделения Рожалин получал всего 120 руб. в год, учителя Училища не более 300 руб. — Учителя Семинарии получали немного более. Так как получаемого содержания было недостаточно для сколько-нибудь приличного существования, то некоторые учителя, например, Огиевский, Романов — содержали ученические квартиры и с учеников получали порядочные по тому времени деньги. Преосвященный Филарет прежде всего увеличил жалованье учителей из местных средств при помощи сбора с церквей. Затем надо было привести в порядок страшно запущенные здания Семинарии и расширить их. Вот тут энергия ректора Евгения и проявилась во всей своей широте. Но это случилось тогда, когда я поступил уже в Семинарию.
Учебными пособиями в Училище служили: по русской истории краткая история Петрякова, по географии соч. Ободовского, по русскому языку русская грамматика Греча, по латинскому и греческому языкам какие-то очень краткие руководства. По арифметике тоже. Учебные книги ученики, получавшие пособие, имели бесплатно из училищной библиотеки с обязательством сдать их в целости обратно в библиотеку. Благодаря этим учебникам и штату учителей ученики при окончании Духовного Училища и поступлении в Семинарию обладали небольшими знаниями. Впрочем, в греческом и латинском языках мы успевали достаточно, легкие переводы могли делать; например, с греческого языка могли переводить евангелие, с латинского языка соч. Корнелия Непота. Научались решать нетрудные арифметические задачи, писать по-русски без грубых грамматических ошибок. — Свои скромные познания мы расширяли внеклассным чтением и обычными среди учащихся спорами на разные научные темы. — К сожалению должен сказать, что любителей чтения среди нас было немного. Большинство учеников ограничивалось теми познаниями, какие давали им учебники и объяснения учителей в училище. — Лучшим первым учеником в нашем классе все время шел Ник. Еп. Костылев — сын священника Максаковского единоверческого монастыря. В числе первых он значился и в списке при поступлении в Семинарию. Но в Семинарии он потерял первенство, выдвинулись уже другие…
В числе любимых развлечений наших было пение песен. Пели по преимуществу русские, а не малорусские песни. Последние вошли у нас в моду, когда я был уже в высшем отделении (3 классе) под влиянием малорусского или, как теперь называют, украинского движения. Движение это совпало с польским восстанием 60-х годов и очевидно находилось в связи с этим восстанием. Тогда же начали носить и малорусские народные костюмы: широкие синие шаровары, вышитые рубахи, сивые шапки и т. п.
Из русских песен любимыми нашими песнями были: в 1-м классе (в низшем отделении): «Ездил белый русский Царь, православный Государь, из своей страны далекой сына провожать». «Среди долины ровные на гладкой высоте» (известная песня Мерзлякова), «Из-за облака месяц ясный встал и смотрится в реке, сквозь туман и мрак ужасный путник едет в челноке». В среднем отделении (2 кл.) любимой песнью была: «Воздушный корабль» Лермонтова — «По синим волнам океана». Летом любили ходить на р. Десну купаться, рыбу удить, кататься по реке. В праздничные дни любили ходить в городской сад слушать музыку, любоваться на танцы горожан в открытом садовом павильоне. Из русских романов нашим любимым в классах был роман Загоскина «Юрий Милославский». В особенности сильное впечатление на нас производила сцена кормления Милославским какого-то польского офицера в корчме жареным гусем. В среднем и высшем отделении мы читали романы Сю, Дюма, сочинения Майн-Рида.
Ученической формы в то время не было. Каждый ученик Училища и Семинарии носил ту одежду, которая доступна была его средствам, и потому разнообразие в одежде было изумительное как по форме, так и по цвету. — В начале учебного года одежда эта была хотя и разнообразная, новое еще в порядке — целая не порванная. К концу же года одежда изнашивалась и принимала отвратительный вид. Когда, кажется, в 1858 г. Чернигов посетил на пути в г. Киев Государь Александр ІІ, то нам воспрещено было ходить в город — за р. Стрыжень и вообще было приказано сидеть дома, чтобы своим видом не смутить Государя. Ворота же в Семинарию были наглухо заперты и сторожу, говорят, приказано было никого не пропускать даже из Государевой свиты для осмотра Семинарии: в таком запущенном виде она была.
Теперь скажу несколько слов о религиозном настроении товарищей по училищу. Громадное большинство из нас поступило в училище под влиянием религиозного настроения родителей и было поэтому религиозно: в церковь на богослужение ходили аккуратно, без принуждения, весьма охотно посещали архиерейские служения, те приходские церкви, где были хорошие певчие и благоговейное служение. В течение года несколько раз посещали гробницу Святителя Феодосия Углицкого и с благоговением целовали обнаженную в то время десницу его; весьма любили посещать, так называемые, пассии великопостные богослужения, сопровождавшиеся благолепным пением — «Приидите ублажим», «Тебе одеющегося», интересовались проповедями лучших проповедников Черниговских. Проповеди слушали со вниманием, и они служили потом — в высшем классе -предметом обсуждения. Некоторые ученики старших классов предпринимали на пасхальные каникулы паломничество в Киев к тамошним святыням и, главным образом, в Киево-Печерскую лавру. Атеистов и сомневающихся среди нас не было и в Семинарию мы поступили истинно верующими и религиозно настроенными. — О себе лично могу сказать, что я с детства был религиозен, любил монашество, охотно посещал монастыри и бывал на монастырских служениях, хотя склонности к монашеской жизни не имел и никогда не стремился к ней. Посты нас не тяготили, переносили их легко и на здоровье нашем они не отражались. Во время Великого Поста по средам и пятницам утренние уроки продолжались всего 2 часа по 1 часу урок. В 10 часов по окончании 2-го урока мы должны были идти в Семинарскую церковь и слушать там литургию Преждеосвященных Даров. Великопостное служение нам нравилось, и мы хождением в церковь не тяготились.
К темным явлениям жизни Черниговского Дух. Училища моего времени можно отнести только, так называемое, «божковство». Миловидные, по преимуществу белолицые и румяные мальчики 1-го отделения провозглашались «божками» и пользовались общим расположением и ухаживанием. С ними старались дружиться, их угощали разными сластями и щипали за румяные их щечки. Божковство очевидно развилось в Училище и Семинарии под влиянием полного отчуждения в юном возрасте от женского общества. По мере уменьшения этого отчуждения и установления более частых сношений с семействами, где были девочки, божковство стало исчезать и с переходом моим в Семинарию совершенно исчезло.
2. В Черниговской Духовной Семинарии
В 1863 г. я благополучно окончил Черниговское Духовное Училище и без экзамена принят был в 1 -й класс Черниговской Семинарии. Было нас около 60 человек; кроме того человек 20 поступило в Семинарию из Стародубского Училища, да человек 40 из Новгород-Северского. Всего нас оказалось в 1-м классе Семинарии человек 100 или того более. Обыкновенно 1-й класс Семинарии помещался в большем классе первого этажа училищного здания под 1-м классом Училища. — Но такое количество 100 ч. взрослых юношей, какое оказалось у нас, затруднительно было поместить в одной комнате, а потому Правление Семинарии нашло нужным разбить наш класс на 2 отделения и дать каждому особое помещение и особых преподавателей. 1-е отделение, в которое я попал, размещено было в обычном помещении под 1-м классом низшего отделения Училища, а 2-е отделение — напротив, в помещении, которое обыкновенно занимал богословский класс. Последний же поместили в меньшем каменном корпусе, в низшем этаже против б. квартиры инспектора, в которой теперь поместился вновь назначенный ректор Евгений. В его управление предоставлен был Нежинский мужской монастырь, а потому жить, по примеру своего предшественника, в Елецком монастыре он не имел права, — жил в Семинарском здании и в Нежинский монастырь ездил лишь изредка. В том же корпусе в верхнем этаже отведена была квартира Инспектору и еще одному из преподавателей Семинарии. В 1-м отделении 1-го класса Семинарии словесности или реторики, преподавателями или как тогда называли их «профессорами» были: по словесности (теория) — Крыжановский, по истории — Дмитриевский, математике и геометрии — Борзаковский, по священному писанию и истории — священник Коньев, по латинскому языку Инспектор; кто нам преподавал греческий язык, но помню. Впрочем, все преподавание этого языка заключалось в переводе сначала Евангелия, а затем Апостола с греческого языка на русский. Во 2-м отделении того же класса преподавателем словесности был Белоусович, истории — Гнипов, а остальные предметы преподавали те же лица, что и в 1-м отделении, т. е. Борзаковский, Коньев, Инспектор. Преподавание шло так: сначала преподаватель спрашивал (по списку) заданный урок, затем объяснял новый. Преподавание словесности шло по старым запискам, которые мы списывали и заучивали; иногда учителя сообщали нам кое-какие сведения из новейшей литературы по данному предмету; но они не вносились в записки. Кто составил записки по словесности, по которым мы учились, и когда, не знаю. Но, видимо—давно, и они из года в год переходили по наследству. Всеобщая история преподавалась обыкновенно по учебнику Смарагдова.— Произведение поледнего, состоявшее по преимуществу из перечисления царей и годов разных битв, заключалось в 3-х довольно обширных томах. Содержание этой истории было довольно скучное и малоинтересное. К счастью нашему в это время историк Иловайский выпустил свой учебник менее обширный, но более содержательный, и мы с удовольствием променяли учебник Смарагдова на учебник Иловайского и покупали историю его на свой счет, так как в библиотеке Семинарии его учебников еще не было в достаточном количестве. Кроме того материала, который находился в учебниках, учителя иногда добавляли от себя факты, заимствованные из других источников. В особенности славился своими обширными познаниями по истории учитель 2-го отделения Гнипов. Обладая основательной эрудицией и обширною памятью, он свободно и с увлечением читал свои лекции по истории. Ученики весьма охотно посещали его уроки, и на них не редко ходили ученики нашего отделения. К сожалению Гнипов недолго пробыл в Семинарии, он перешел учителем истории в Ростовскую на Дону гимназию. Влияние его на учеников было благотворное. Под влиянием его лекций некоторые воспитанники увлекались историч. сочинениями и прочитывали всеобщую историю Шлоссера — весьма обширную и обстоятельную, а один, говорят, одолел все 29 томов русской истории С. М. Соловьева и его сочинение об удельных князьях. В нашем отделении историк Дмитриевский много уступал по познаниям и по методу преподавания Гнипову, хотя и старался подражать ему. Преподаватель словесности в нашем отделении Крыжановский, говорят, будто бы обладал солидными знаниями по своей специальности. Но в классных занятиях он не проявлял своих познаний, лишь под конец занятий — в конце 2-го года он немного оживился и кое-что сообщил нам из своих познаний. Он был из числа небогатых людей, был застенчив, жил весьма скромно и скромно одевался. Зимой шубы он не имел, а ходил всю зиму в коротком осеннем пальто. В классе было свежо, и он, бывало, целый урок бегает по классу, чтобы согреться; говорил отрывисто сквозь зубы, на вопросы только словами: «ну-с» да «нет». Потом он получил наследство после известного Орловского епископа Смарагда, приоделся, оживился и в конце 2-го года оставил службу в Семинарии, переехал на жительство в Киев. Преподаватель словесности во 2-м отделении Белоусович мало отличался от Крыжановского. Был только поживее и общительнее, следил за литературой и был знаком с Белинским, т. е. сочинениями его, что в то время было редкостью. Это я вывожу из следующего: за выходом Крыжановского в отставку Белоусович стал преподавать словесность и в нашем отделении. Как то задал он сочинение на тему: «Значение архитектуры в истории литературы» или в роде этого что-то. Написали и подали ому свои сочинения. Чрез некоторое время Белоусович принес сочинения в класс для выдачи. Пред раздачей сочинений, он нашел нужным прочесть одно, как выдающееся по мысли и изложению. — Сочинение действительно было написано прекрасным слогом — о том, как готическая архитектура отразилась на стиле современных ей писателей. «Прекрасно написано», добавил он, «только, к сожалению, все это буквально заимствовано из сочинения Белинского», и прочел выдержку из него. Сочинения Белинского в то время были под запрещением вообще, а для семинаристов в особенности, и чтение его влекло за собой иногда удаление из Семинарии. Но знакомство моего товарища с сочинениями Белинского не повредило ему, и он благополучно окончил Семинарию. Это был тот же товарищ, который одолел русскую историю С. Соловьева. Самым плохим учителем был у нас Борзаковский. Помимо того, что он плохо знал свои предметы и плохо преподавал их, — он был какой-то странный, одевался в фантастические шутовские костюмы, например, в пиджачную пару из розовой материи и никаким значением среди нас не пользовался.
По истечении 2-х лет — тогда курсы были двухлетние — мы перешли во второй класс Семинарии — философию и получили кличку «философы». Главными преподавателями в этом классе были учителя, преподававшие психологию: в 1-м отделении священ. Дьяконов, а в 2-м — Мозолевский. Последний был молодой, находившийся под влиянием современных материалистических идей, поклонник современной тогда литературы, в лице сотрудников журнала «Современника» и будто бы даже сотрудничавший в нем. Соответственно своему настроению он вел и дело преподавания психологии. Об этом дошло до сведения Ректора, и он стал коситься на него. Дело могло кончиться скандалом, но смерть Мозолевского предупредила его. Он был болезненный, чахоточный, жил впроголодь, в нужде, все это отразилось на его здоровье, и он в первую же зиму скончался. Пользовался он среди семинаристов симпатиями вследствие обходительности и доступности, и мы весьма сожалели о его смерти. Фотография его сохранилась у меня до сих пор. Преемником его стал Дьяконов. Последний вел дело преподавания по старым запискам и далее записок не шел. По остальным предметам были те же преподаватели, что и в первом классе. В общем из уроков или, как называли их, лекций мы мало выносили, за исключением, разумеется, таких преподавателей, как Гнипов, и мы свои познания пополняли чтением разных сочинений. Нам, по крайней мере некоторым из нас, были знакомы сочинении по психологии — Вундта «О душе», история философии Люиса, пер. 1865 г., соч. Лейбница в извлечениях, по истории-монографии Костомарова, Кудрявцева, Стасюлевича и др. Брали эти сочинения в библиотеке Кранца и у частных лиц. Знакомы были отчасти с журналом «Современникъ», известны нам были сочинения Белинского, Добролюбова и даже Чернышевского и Писарева. Читалось все это отрывками, без всякой системы, тайком. Впоследствии мы ознакомились с сочинениями Дрепера, Бокля и Дарвина. С духовными же журналами и творениями о. о. церкви нас никто не знакомил и мы ими не интересовались. Некий интерес к ним проявился среди нас уже тогда, когда мы перешли в богословский класс, под влиянием лекций учителя истории церкви Докучаева, человека молодого, живо интересовавшегося своим предметом и умело излагавшего свои лекции-уроки. Благодаря его урокам я познакомился с «Православным Обозрением» за 1863 г., у меня сохранилась выписка из статей этого журнала о материалистах, «Иоанн Златоуст и императрица Евдокия» (за 1868 г. май месяц) и др.
За время моего пребывания в 1-м и 2-м классах Семинарии (так называемых словесности и философии) внешний вид семинарских зданий и церкви значительно улучшился, и помещения их расширились. По приезде своем в Чернигов, архиерей Филарет, человек умный и энергичный, обратил свое внимание на внешний вид семинарских зданий и недостаточность помещений, и с назначением ректором Семинарии Евгения, человека энергичного, приступил к расширению семинарского помещения. Двухэтажный деревянный флигель, в котором ранее помещались казенно-коштные ученики Семинарии и училища, — так называемая, бурса, был снесен и на место его воздвигнут двухэтажный каменный довольно обширный и с виду красивый корпус для помещения классов Семинарии и бедных учеников в Семинарии.
Затем в среднем корпусе Семинарии снесена была башня и на место ее во всю ширину здания сделана каменная пристройка, значительно расширившая помещение здания. По перестройке последнего в нем устроено было: в верхнем этаже помещение под фундаментальную Семинарскую библиотеку, помещавшуюся ранее, как я и заметил, над семинарскою церковью, а также помещено Семинарское Правление, канцелярия ее и квартира для служащих в ней письмоводителя и писца; в среднем этаже, где ранее помещались классы семинарские, устроена была, с одной стороны, квартира ректора Семинарии из 5 комнат, а с другой столовая для семинаристов, живших в общежитии; в нижнем этаже устроены в пристроенной части квартира эконома, а далее — в старинной постройке погреба для склада и хранения провизии. В здании семинарской церкви-мезонин, где помещалась семинарская библиотека, был снесен, над срединой церкви устроен был одноглавый купол. Вообще церковь приняла тот вид, который она и теперь имеет. Перестройка эта шла в течении двух лет 1864–65 г. и к 1866 г. была в общем закончена. На время перестройки главного здания, классы переведены были частью в старый каменный флигель, а частью во вновь устроенный каменный корпус: занято было в ном несколько комнат нижнего этажа. Переделка эта совершена была, кажется, на епархиальные средства, данные по предложению архиепископа Филарета церквами и монастырями, а частью собранные духовенством среди себя, чем и объясняется быстрота, с какой она была закончена. Преосвященный Филарет обратил свое внимание также на скудное содержание преподавателей Семинарии и Училища и из епархиальных средств увеличил его значительно. Вообще Черниговская Семинария и Дух. Училище много обязаны ему. Скончался он в августе 1866 г. при обозрении епархии, от холеры. В августе и в начале сентября несколько холерных случаев было в Чернигове, умер один гимназист и семинарист или ученик Духовн. Училища. Эти случаи дали повод ко временному закрытию учебных заведений в Чернигове, в том числе и Семинарии. Только что собравшимся ученикам Семинарии и Дух. Училища было объявлено, чтобы они возвратились обратно домой и ждали там извещения о новом приезде. Почти все ученики разъехались. Осталось в Чернигове очень немного, в том числе и я. С одной стороны мне не хотелось ехать домой в Глуховский уезд в виду далекого пути, а с другой стороны — в виду завязавшегося знакомства с преподавателем рисования и иконописания художником Н. И. Дмитриевым и просьбы его помочь ему в устройстве в Чернигове выставки его картин, привезенных им из Петербурга. Судьба этого художника была довольно жалкая. Он был сын священника Рижской епархии, где одно время епископствовал Филарет. — Последний покровительственно относился к этому священнику и детям его. Помогал дать им образование, благодаря чему старший сын Николай окончил Академию художеств, а второй Иван — Петербургский университет. По окончании университета он занялся литературными работами и принимал деятельное участие в издании журналов «Искры» и «Будильника». Третий сын Филарет поступил в последние классы Черниговской Семинарии, учился здесь хорошо и был послан на казенный счет в Московскую Духовную Академию и окончил ее. Дальнейшей судьбы его не знаю. Оба старшие Дмитриевы были довольно слабые здоровьем и, испытывая материальную нужду, стали болеть. Преосвященный принял участие в них и выписал сначала художника Николая в Чернигов с тем, чтобы он устроил здесь мастерскую для иконописи и иконостасов, а затем и литератора Ивана на отдых и улучшенное питание. Но чрез месяц по приезде Николая архиепископ Филарет умер, и Дмитриев остался как рак на мели: без покровителя и без средств.—Семинарское Правление, главным образом ректор Семинарии Евгений, принял в нем живое участие,—предоставил ему урок иконописи в Семинарии, оплачивавшийся всего 10 руб. в месяц и сверх того в старом каменном флигеле предоставил ему квартиру о 2-х комнатах. Впоследствии Дмитриеву удалось раздобыть уроки чистописания и рисования в Черниговской женской гимназии, где он получал около 40 р. в месяц. На это скромное жалованье он и должен был существовать со своею старухою матерью. Дополнительными средствами существования служили заработки от копий картин, которые он привез с собой, и рисование портретов. Но эти заработки были не велики, да и здоровье Дмитриева не позволяло усиленных занятий. Меньший его брат Иван — литератор — приехал в Чернигов уже после смерти Филарета, больной в последних градусах чахотки, поселился сначала с братом, а потом в одном соседнем селе, где в скором времени и умер в бедности на руках брата. В виду бедственного в материальном отношении положения художника Дмитриева, он задумал устроить в Чернигове художественную выставку своих картин. Ректор предоставил ему для этого помещение фундаментальной библиотеки Семинарии и несколько комнат в новом здании. Ректор при этом преследовал еще особые цели. В Чернигове разнесся слух, что выстроенное новое здание Семинарии и переделанное старое здание — плохи и угрожают опасностью — падением. Кому надо было распространить подобные слухи, не знаю. Чтобы доказать лживость этих слухов, Ректор и решил показать вновь выстроенное и переделанное старое здание Семинарии Черниговской публике под благовидным предлогом. Для этого он и разрешил Дмитриеву устроить свою выставку в здании Семинарии. Так как для устройства выставки и ведения ее: продажи билетов, присмотра за картинами на выставке, контроля посетителей и присмотра за ними Дмитриеву нужны были помощники, то он и обратился ко мне с просьбой помочь ому в этом деле. Я с детства питал слабость к картинкам и рисованию и потому охотно принял предложение Дмитриева. Это дело сблизило нас, и дружба наша — иначе я не могу определить наши близкие, чисто родственные отношения — продолжалась до смерти Дмитриева, умершего в г. Нежине в 1870-м году в нужде на руках сестры своей, бывшей замужем за Нежинским священником Матвеевским. В устройстве выставки, т. е. в установке картин принимали деятельное участие ректор и инспектор. Странно было видеть, как они оба монаха и при том строгой жизни—переставляли, носили на руках картины с игривыми сюжетами. Сюжет картин нисколько не стеснял их. В общем выставка удалась, на ней перебывала вся знать, Черниговская интеллигенция. Простой народ посещал ее мало. Несмотря на успех выставки — она дала художнику Дмитриеву немного — рублей около ста при входной плате в 20 коп. Но так как устройство ее и ведение стоило очень мало (он сделал лишь несколько рам на картины), то и полученная сумма послужила для него небольшим подспорьем. Кроме того на выставке продано было несколько картин и заказано несколько копий и портретов. В сентябре случаев смерти от холеры в Чернигове не было и потому дано было знать ученикам, чтобы они к началу октября поспешили приездом. С приездом семинаристов выставка закрылась, и учебный строй вошел в обычную колею. С января 1867 г. открыто было в новом здании Семинарии общежитие и сюда же перенесены были все семинарские классы. В старом здании устроена была столовая и квартира ректора. Чтобы быть ближе к Дмитриеву и его мастерской, я оставил репетиторство, каким занимался со 2-го года поступления в Семинарию, перешел в общежитие семинарское. — Вновь выстроенное семинарское здание было светлое и благодаря амосовскому отоплению довольно теплое, но сыроватое. В комнатах нижнего этажа размещены были классы, а комнаты верхнего этажа отведены были под спальни, они же и комнаты для занятий. — В каждой комнате был назначен старший, который был ответственный за порядок и чистоту. Старшими назначали лучших учеников старшего богословского класса. Исключение сделано было почему-то только для меня; в одном из номеров с учениками низших классов я был назначен старшим. В верхнем же этаже устроена была уборная комната — в коридоре, соединявшем новое здание со старым; в противоположной стороне к р. Стрижню находился зал для собрания воспитанников во время утренней и вечерней молитвы. Обставлено было общежитие сравнительно недурно; даны были всем новые кровати с новыми же матрацами, подушками и постельным бельем. Но относительно питания было слабо. Завтрака нам не полагалось, обед состоял из двух блюд: борща и супа с небольшим количеством мяса, на ужин тоже два блюда: борщ и каша. Хлеба давали достаточно, давали
и квас. В скоромные дни питание было еще кое-как, но в постные дни мы голодали и должны были сами изобретать средства на улучшение пищи. Впрочем за 34 руб., отпускавшиеся в то время на каждого ученика, жившего в общежитии, трудно было и рассчитывать на лучшее питание, так как из означенных средств шла известная сумма на отопление здания и на содержание сторожей, число коих было увеличено сравнительно с прежним. Режим в общежитии был не очень строгий; при желании, несмотря на запрещения и разные меры, предпринимавшиеся начальством, уйти ночью из здания было возможно. В первый же год существования общежития случилась большая неприятность. В конце мая над Черниговом разразилась страшная буря: многие столетние деревья были вырваны с корнями, крыши со многих зданий были сорваны, заборы повалены. Эта буря дала знать себя и новому корпусу семинарскому. Часть крыши была сорвана, стекла в окнах перебиты,— одних стекол было побито на 100 руб. После этой бури наступила дождливая погода; сквозь поврежденную крышу вода залила чердачное помещение и повредила потолок: сырость появилась в потолках и стенах нового здания. Это отразилось на здоровье некоторых учеников, в том числе и на моем. После каникул с переходом в последний богословский класс я оставил общежитие и занялся по-старому репетиторством. В богословском классе появился у нас новый учитель Докучаев, только что окончивший Дух. Академию. Преподавал он церковную историю. Читал он с увлечением и заинтересовал нас своим предметом. Главный предмет — догматическое богословие читал Ректор, нравственное Инспектор. Преподавание шло по печатным руководствам: богословие по учебнику Антония (Казанского), нравственное богословие, кажется, по учебнику Соколова. Остальные предметы читали те же учителя, что и в философском классе. Читали они неважно, и от преподавания их мы получали сравнительно малую пользу. Приходилось восполнять недостаток познаний чтением. Следя за уроками, мы в тоже время не оставляли вниманием и текущей литературы. Познакомились с журналами: «Современником», «Временем» в издании Достоевского, с Дарвином («Происхождение видов»), Миллем, Боклем («История цивилизации в Англии»). Из русск. литературы нам известны были сочинения Л. Н. Толстого, Достоевского, Тургенева (Отцы и дети) и др. Увлечение светской литературой отразилось довольно печально на некоторых из нас. Так, весьма даровитый юноша нашего класса Павел Рознатовский замечен был начальством в увлечении современной либеральной литературой, должен был уйти из Семинарии и безвременно погиб. Еще ранее под влиянием новых идей вышел из Семинарии даровитый юноша Николай Слоницкий, из которого тоже ничего не вышло. Выйдя из Семинарии и подготовившись на свободе, он поступил в Нежинский лицей. По окончании лицея, после кратковременной службы по Министерству Юстиции, поступил в число присяж. поверенных Петербургского округа, и в борьбе с нуждой преждевременно погиб. Занимаясь предметами, проходимыми в Богословии, и репетиторством, я в то же время не переставал заниматься под руководством Дмитриева живописью и достиг значительных успехов. Я стал мечтать о поездке в С.-Петербург для поступления в Академию художеств. Но учитель мой отсоветовал от этого шага. Появившаяся пред тем фотография, достигшая в 60-х годах достаточных успехов, убила в публике интерес к художественным работам масляными красками в особенности к портретной живописи, дававшей художникам значительный заработок. Художники, не обладавшие выдающимся талантом, обречены были на голодную смерть. Все это выставил мне Дмитриев и убедил оставить свою мечту. В мое время из семинаристов, обучавшихся у Дмитриева живописи, по своим работам выделялись я да некий Марченко, старший меня курсом. Работа последнего «Ангел», копия с работы известного художника Брюлова, при мне украшала семинарский зал и должна храниться в семинарских зданиях. В настоящее время дело иконописи и вообще занятие рисованием масляными красками значительно упрощено: масляные краски в изготовленном виде (в металлич. флакончиках) достать можно легко и не дорого. В мое же время краски молено было выписать только из Петербурга и притом по довольно высоким ценам. Нужный для рисования холст тоже был дорог и трудно доставаем на месте. Надо было самому приготовлять и краски — нужно растирать их на камне — и холсте. Дмитриев и то и другое искусство знал и обучил и меня: благодаря ему я научился хорошо приготовлять (тереть) краски и холст. На подготовку того и другого уходило много времени и портилась одежда во время работы. Это удерживало некоторых от занятий иконописью. С уходом Дмитриева обучение иконописью на время приостановилось. С поступлением моим на гос. службу я забросил живопись; тоже случилось и с Марченком. Года чрез два по окончании Семинарии я как-то заехал к Марченку (он священствовал в каком-то селе Черниговского или Нежинского уездов) и увидел, что он бросил занятие иконописью и увлекся сельским хозяйством.
Первый год моего пребывания в богословском классе прошел для меня довольно благополучно. Но в начале 2-го учебного года, в октябре 1868 года, я заболел кровохарканьем, должен был лечь в семинарскую больницу, и доктор Семинарии Ходот, исследовав меня, посоветовал прекратить учебные занятия и отправиться на родину на отдых. Это равнялось тогда обречению на смерть. Волей неволей я должен был подчиниться требованию доктора и в ноябре месяце — в слякоть должен был отправиться в Глуховской у., в м. Янполь, к матери. Несмотря на отвратительную дорогу и погоду, добрался я домой благополучно. Спокойная жизнь и удовлетворительное питание — благотворно подействовали на мое здоровье, и я понемногу стал поправляться и собираться с силами и на досуге приготовлялся к выпускному экзамену.
В конце апреля я направился обратно в Чернигов. Здесь в Семинарии я нашел большие перемены. Ректор Семинарии Евгений назначен был в Гродно викарным архиереем, инспектор Модест назначен ректором Холмской Семинарии. Во главе Семинарии стал и. об. Ректора и инспектора Белоусович. Некоторые из преподавателей, знавшие меня, частью ушли, а частью умерли: появились новые лица. Надо было усиленно работать, чтобы хорошо зарекомендовать себя. Оказалось, что за отъездом моим из Чернигова некоторые из лучших учеников тоже временно выбыли — кто по болезни, кто по семейным обстоятельствам. Это отразилось на том, что, когда Правлению Семинарии пришлось рекомендовать своих кандидатов в Киевскую Дух. Академию, оно долго не могло остановиться на ком-либо. Кончилось тем, что оно, наконец, остановило свой выбор на ученике Николае Яворском, шедшем у нас все время первым. Правда, он не выдавался блестящими способностями, но за то брал прилежанием и усидчивостью. Сначала он было согласился идти в Академию, но во время каникул раздумал (он не отличался хорошим здоровьем) и отказался, и тогда Правление, чтобы не терять вакансии, остановилось на ученике Тарасовиче, ничем ровно не выделявшемся среди нас. Тарасович был принят в Академию, благополучно окончил ее и где-то учительствовал на юге в Семинарии. Я забыл сказать еще об одном семинарском кандидате в Академию Ф. Россинском. В мое время Черниговская Семинария посылала на казенный счет обыкновенно 2-х учеников. Одного в первый год из богословского обучения в Московскую Академию, а другого через год в Киевскую. Когда пришлось выбирать кандидата в Московскую Академию. Правление Семинарии остановилось на Россинском. С ним поехал на свой счет в качестве волонтера товарищ И. И. Маковейский. Из них последний по общему отзыву был как будто более сведущий и подходящий для поступления в Академию. Но оказалось, что Россинский выдержал вступительный экзамен, а Маковейский провалился. Россинский благополучно окончил Московскую Академию, был назначен учителем в Екатеринославскую Семинарию, затем состоял смотрителем Бахмутского и Екатеринославского Дух. Училищ; по выслуге 25-летия в учебном ведомстве принял сан священства и в 1904 г. умер в звании протоиерея в г. Екатеринославе. Маковейский же остался в Москве, подготовился и поступил в Московский Университет на юридическ. факультет и благополучно окончил его. По приезде в Чернигов я должен был сдать несколько сочинений и, кроме того, приготовить проповедь. Я взял текст из Евангелия; «Шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца, и Сына и Св. Духа». Проповедь моя была одобрена, и я в Семинарской церкви произнес ее пред своими товарищами. В начале июля или в конце июня начались выпускные экзамены, и в конце был поставлен главный экзамен по догматическому богословию в присутствии архиерея Варлаама. Все экзамены прошли для меня благополучно, и я окончил Семинарию с званием студента. Окончились экзамены; казалось, мы должны были бы радоваться этому, — но чего-то, чувствовалось, не хватало. Не хватало нам доброго напутственного слова, которого мы ждали и которого не получили за выбытием ректора и инспектора. Под влиянием тяготившего нас чувства неудовлетворенности собрались мы в актовый зал и здесь пред образом, пред которым всегда молились, излили свою скорбь, пропев с подъемом большого чувства разные молитвы, а в копце известную молитву ко Пр. Богородице: «Под Твою милость прибегаем!». Так завершилось мое 12-летнее пребывание в Черниговском училище и Семинарии. Много они нам дали неприятностей, но еще больше радости, и мы с чувством искренней благодарности к воспитавшему нас заведению оставляли свою Семинарию. Чтобы еще раз пробыть в своей среде, мы устроили в тот же день вечеринку в одном из частных садов, лежавших в Березках: пили чай, говорили прощальные тосты, пели, бегали, шутили и вообще развлекались сообразно своему вкусу и желанию и около полуночи разошлись мирно по квартирам, а затем и разъехались. Эти прощальные часы глубоко запали в душу каждого из нас, и у меня не изгладились до сих пор, хотя прошло с тех пор свыше 40 лет.
Как относились к нам, семинаристам, Архиереи и семинарские власти? Архиереи по тогдашнему обыкновению далеко держали себя от семинаристов, — являлись к нам только в исключительных редких случаях, напр. на выпускном экзамене и т. п. Из бывших при мне Черниговских Архиереев (Павел, Филарет и Варлаам) ближе всех и проще держался Варлаам. Ректор Семинарии Евгений на вид был строг и ученики его побаивались, но в сердце же был добрый и снисходительный к молодежи, держался просто и пробирал провинившегося ученика по преимуществу насмешками. Помню такой случай: как-то зимой в морозный день я с товарищем Россинским, с которым жил на одной квартире, почему то замешкались и поздно вышли из дому. — Между тем первый урок был по богословию, которое преподавал Ректор. Как мы ни спешили, все-таки к началу урока опоздали и пришли в то время, когда в классе был Ректор. Узнав от сторожа об этом, мы помялись у дверей и вошли. Увидев нас сконфуженными, Ректор приостановил чтение лекции, иронически посмотрел на нас, когда войдя в класс поклонились ему и садились на свои места, и сказал только: «Вот и милорды явились». Нам оставалось только покраснеть. Тем дело и кончилось. Почему он назвал нас милордами—не знаю, думаю, что к тому дал повод мой костюм. Россинский был в драповом, подбитом ветром, пальто, а я в длинном суконном сюртуке, носившем название Пальмерстона, по имени одного английского лорда. Инспектор Вениамин был весьма добрый, снисходительный к ученикам; относился к нам весьма просто и не прибегал к предосудительным мерам в наблюдении за нами. — Преемник его архимандрит Модест был человек иного склада. Родившийся в Юго-Западной Руси, там воспитавшийся и долго живший, — был от природы хитрый.
Прибыв в Чернигов и ознакомившись с строем жизни семинаристов, он ввел было шпионство, — но из этого ничего не вышло. Ученики, проведав об этом, устроили контр-шпионство, и из затей инспектора ничего не выходило. Преемник его Белоусович был человек прямой, строгий, когда требовала того дисциплина, но в общем благожелателен к ученикам; при нем никто не пострадал из воспитанников.
Учителя — профессора держались с учениками просто, некоторые старались сблизиться с учениками и влиять на них. За все время 6-летней семинарской жизни пострадал у нас только упомянутый выше мой товарищ Павел Разнатовский. Вообще я лично, да и большинство, полагаю, моих товарищей, не можем помянуть семинарского начальства дурным словом.
В начале сентября мы начали съезжаться в Чернигов за аттестатами. Собравшись небольшими кучками, стали «товарищей считать». Оказалось, что в Киевскую Академию кроме Тарасовича никто не пожелал ехать, а равным образом и в Петербургскую. Прихода никто не получил, да и не мог получить, потому что нам было объявлено, что для получения прихода, необходимо пробыть 3 года учителем какой-либо школы или псаломщиком, каковым названием стали называть прежде бывших. дьячков. Было такое распоряжение Архиерея Варлаама, по исходило ли оно лично от него или это было последствие распоряжения свыше, не знаю. В псаломщики никто из нас не хотел идти; некоторые же успели заручиться местами учителей — кто церковноприходских школ, кто приходских городских училищ, а некоторые из числа лучших учеников — получили места учителей в дух. мужских училищах. — Часть же ушло в светские высшиея заведения для продолжения образования; здесь же узнали, что нас Черниговских семинаристов, охотно принимают и при том без всяких экзаменов в Нежинский лицей. Такому снисходительному отношению к семинаристам Черниговской Семинарии, как оказалось, мы были обязаны воспитаннику старшего выпуска Неговорову, который хорошо зарекомендовал себя при занятиях в лицее и на курсовых экзаменах. Я лично не имел склонности к священническому сану, к тому же и состояние моего здоровья не позволяло добросовестно исполнять трудные обязанности священства. Состояние же здоровья, недостаток средств не давали мне возможности подготовиться к поступлению в университет. Оставалось одно — поступить в Нежинский лицей, что я в октябре месяце того же 1869 г. и осуществил. К тому времени «духовное звание», как каста, было упразднено, мы все, окончившие Семинарию получили звание почетных граждан, а дети священников и диаконов — потомственных почетных граждан, а вместе с тем и свободу выбора занятий: увольняться из духовного звания, как требовалось ранее, не нужно было. Я, вместе с товарищами Е. А. Троицким, Н. Е. Томошевским и др., но пожелали идти по проторенному пути и решили еще учиться в Нежинском лицее. Привлекли нас в лицей близость Нежина от родины, дешевизна жизни и легкость поступления туда. В лицее мы нашли своих товарищей Н. Г. Яворского, Микулинского и др. Впрочем Яворский пробыл в лицее всего один год. Затем он вышел из лицея, получил хороший урок, перешел на жительство в Одессу и поступил в Одесский университет. Первый год пребывания в лицее был тяжел для некоторых из нас в материальном положении. Но все-таки кое-как мы пережили. На следующий год более нуждающиеся, в том числе и я, получили стипендию — свыше 100 р. в год, что дало возможность при дешевизне жизни в Нежине благополучно окончить лицей. По окончании лицея мы разъехались в разные концы России и поступили на государственную службу большею частью но Министерству Юстиции во вновь открытые Окр. Суды. Не имея никакого понятия об условиях чиновнической жизни и службы, на первых порах нам тяжело было служить, подвигаться по иерархической служебной лестнице. Но терпение, выносливость, честность, прямота пути и вдумчивое отношение к возложенным на нас обязанностям преодолели трудности службы… Правда, никто из моих товарищей, в том числе, разумеется, и я, не достиг высокого служебного положения и не приобрел учено-литературной известности, но тем не менее большинство из нас достигло почетного и обеспеченного положения и во всяком случае не опозорило воспитавшей нас Черниговской Семинарии[1].
Г. Б.
[1] Автор настоящей статьи состоял членом, а потом товарищем председателя Окружного суда в г. Луцке; по выслуге, лет, в чине д. с. с. вышел в отставку и ныне проживает в своем имении (хут. Черняков) в Волынской, губ. — Прим. Ред.
Комментировать