<span class=bg_bpub_book_author>Островский А.Н.</span> <br>Гроза

Островский А.Н.
Гроза

(156 голосов3.5 из 5)

Оглавление

«Гроза» — пьеса Алек­сандра Нико­ла­е­вича Ост­ров­ского в пяти дей­ствиях, напи­сан­ная в 1859 году. Изоб­ра­жа­е­мые авто­ром собы­тия раз­вер­ты­ва­ются летом в вымыш­лен­ном городе Кали­нове на Волге. Между тре­тьим и чет­вёр­тым дей­стви­ями пьесы про­хо­дит 10 дней.

Лица

Савел Про­ко­фье­вич Дико́й, купец, зна­чи­тель­ное лицо в городе.

Борис Гри­го­рье­вич, пле­мян­ник его, моло­дой чело­век, поря­дочно образованный.

Марфа Игна­тьевна Каба­нова (Каба­ниха), бога­тая куп­чиха, вдова.

Тихон Ива­ныч Каба­нов, ее сын.

Кате­рина, жена его.

Вар­вара, сестра Тихона.

Кули­гин, меща­нин, часов­щик-само­учка, отыс­ки­ва­ю­щий перпетуум-мобиле.

Ваня Куд­ряш, моло­дой чело­век, кон­тор­щик Дикого.

Шап­кин, меща­нин.

Феклуша, стран­ница.

Глаша, девка в доме Кабановой.

Барыня с двумя лаке­ями, ста­руха 70-ти лет, полусумасшедшая.

Город­ские жители обо­его пола.

Все лица, кроме Бориса, одеты по-рус­ски. (Прим. А.Н. Островского.)

Дей­ствие про­ис­хо­дит в городе Кали­нове, на берегу Волги, летом. Между 3 и 4 дей­стви­ями про­хо­дит 10 дней.

Действие первое

Обще­ствен­ный сад на высо­ком берегу Волги, за Вол­гой сель­ский вид. На сцене две ска­мейки и несколько кустов.

Явление первое

Кули­гин сидит на ска­мье и смот­рит за реку. Куд­ряш и Шап­кин прогуливаются.

Кули­гин (поет). «Среди долины ров­ныя, на глад­кой высоте…» (Пере­стает петь.) Чудеса, истинно надобно ска­зать, что чудеса! Куд­ряш! Вот, бра­тец ты мой, пять­де­сят лет я каж­дый день гляжу за Волгу и все нагля­деться не могу.

Куд­ряш. А что?

Кули­гин. Вид необык­но­вен­ный! Кра­сота! Душа радуется.

Куд­ряш. Нешто!

Кули­гин. Вос­торг! А ты «нешто»! При­гля­де­лись вы, либо не пони­ма­ете, какая кра­сота в при­роде разлита.

Куд­ряш. Ну, да ведь с тобой что тол­ко­вать! Ты у нас антик, химик.

Кули­гин. Меха­ник, самоучка-механик.

Куд­ряш. Все одно.

Мол­ча­ние.

Кули­гин (пока­зы­вает в сто­рону). Посмотри-ка, брат Куд­ряш, кто это там так руками размахивает?

Куд­ряш. Это? Это Дикой пле­мян­ника ругает.

Кули­гин. Нашел место!

Куд­ряш. Ему везде место. Боится, что ль, он кого! Достался ему на жертву Борис Гри­го­рьич, вот он на нем и ездит.

Шап­кин. Уж такого-то руга­теля, как у нас Савел Про­ко­фьич, поис­кать еще! Ни за что чело­века оборвет.

Куд­ряш. Прон­зи­тель­ный мужик!

Шап­кин. Хороша тоже и Кабаниха.

Куд­ряш. Ну, да та хоть, по край­но­сти, все под видом бла­го­че­стия, а этот как с цепи сорвался!

Шап­кин. Унять-то его некому, вот он и воюет!

Куд­ряш. Мало у нас пар­ней-то на мою стать, а то бы мы его озор­ни­чать-то отучили.

Шап­кин. А что бы вы сделали?

Куд­ряш. Постра­щали бы хорошенько.

Шап­кин. Как это?

Куд­ряш. Вчет­ве­ром этак, впя­те­ром в пере­улке где-нибудь пого­во­рили бы с ним с глазу на глаз, так он бы шел­ко­вый сде­лался. А про нашу науку-то и не пик­нул бы никому, только бы ходил да оглядывался.

Шап­кин. Неда­ром он хотел тебя в сол­даты-то отдать.

Куд­ряш. Хотел, да не отдал, так это все одно, что ничего. Не отдаст он меня: он чует носом-то своим, что я свою голову дешево не про­дам. Это он вам стра­шен-то, а я с ним раз­го­ва­ри­вать умею.

Шап­кин. Ой ли?

Куд­ряш. Что тут: ой ли! Я гру­биян счи­та­юсь; за что ж он меня дер­жит? Стало быть, я ему нужен. Ну, зна­чит, я его и не боюсь, а пущай же он меня боится.

Шап­кин. Уж будто он тебя и не ругает?

Куд­ряш. Как не ругать! Он без этого дышать не может. Да не спус­каю и я: он слово, а я десять; плю­нет, да и пой­дет. Нет, уж я перед ним раб­ство­вать не стану.

Кули­гин. С него, что ль, при­мер брать! Лучше уж стерпеть.

Куд­ряш. Ну вот, коль ты умен, так ты его прежде учли­во­сти-то выучи, да потом и нас учи. Жаль, что дочери-то у него под­ростки, боль­ших-то ни одной нет.

Шап­кин. А то что бы?

Куд­ряш. Я б его ува­жил. Больно лих я на девок-то!

Про­хо­дят Дикой и Борис, Кули­гин сни­мает шапку.

Шап­кин (Куд­ряшу). Отой­дем к сто­ронке: еще при­вя­жется, пожалуй.

Отхо­дят.

Явление второе

Те же. Дикой и Борис.

Дикой. Баклуши ты, что ль, бить сюда при­е­хал? Дар­моед! Про­пади ты пропадом!

Борис. Празд­ник; что дома-то делать.

Дикой. Най­дешь дело, как захо­чешь. Раз тебе ска­зал, два тебе ска­зал: «Не смей мне навстречу попа­даться»; тебе все ней­мется! Мало тебе места-то? Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, про­кля­тый! Что ты, как столб, сто­ишь-то? Тебе гово­рят аль нет?

Борис. Я и слу­шаю, что ж мне делать еще!

Дикой (посмот­рев на Бориса). Про­ва­лись ты! Я с тобой и гово­рить-то не хочу, с езу­и­том. (Уходя.) Вот навя­зался! (Плюет и уходит.)

Явление третье

Кули­гин, Борис, Куд­ряш и Шап­кин.

Кули­гин. Что у вас, сударь, за дела с ним? Не пой­мем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить.

Борис. Уж какая охота, Кули­гин! Неволя.

Кули­гин. Да какая же неволя, сударь, поз­вольте вас спро­сить? Коли можно, сударь, так ска­жите нам.

Борис. Отчего ж не ска­зать? Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну?

Кули­гин. Ну, как не знать!

Куд­ряш. Как не знать!

Борис. Батюшку она ведь невзлю­била за то, что он женился на бла­го­род­ной. По этому-то слу­чаю батюшка с матуш­кой и жили в Москве. Матушка рас­ска­зы­вала, что она трех дней не могла ужиться с род­ней, уж очень ей дико казалось.

Кули­гин. Еще бы не дико! Уж что гово­рить! Боль­шую при­вычку нужно, сударь, иметь.

Борис. Вос­пи­ты­вали нас роди­тели в Москве хорошо, ничего для нас не жалели. Меня отдали в Ком­мер­че­скую ака­де­мию, а сестру в пан­сион, да оба вдруг и умерли в холеру, мы с сест­рой сиро­тами и оста­лись. Потом мы слы­шим, что и бабушка здесь умерла и оста­вила заве­ща­ние, чтобы дядя нам выпла­тил часть, какую сле­дует, когда мы при­дем в совер­шен­но­ле­тие, только с условием.

Кули­гин. С каким же, сударь?

Борис. Если мы будем к нему почтительны.

Кули­гин. Это зна­чит, сударь, что вам наслед­ства вашего не видать никогда.

Борис. Да нет, этого мало, Кули­гин! Он прежде нало­ма­ется над нами, над­ру­га­ется вся­че­ски, как его душе угодно, а кон­чит все-таки тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да еще ста­нет рас­ска­зы­вать, что из мило­сти дал, что и этого бы не следовало.

Куд­ряш. Уж это у нас в купе­че­стве такое заве­де­ние. Опять же, хоть бы вы и были к нему почти­тельны, нешто кто ему запре­тит ска­зать-то, что вы непочтительны?

Борис. Ну да. Уж он и теперь пого­ва­ри­вает ино­гда: «У меня свои дети, за что я чужим деньги отдам? Через это я своих оби­деть должен!»

Кули­гин. Зна­чит, сударь, плохо ваше дело.

Борис. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бро­сил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выпи­сы­вал, да матуш­кины род­ные не пустили, напи­сали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была – и пред­ста­вить страшно.

Куд­ряш. Уж само собой. Нешто они обра­ще­ние понимают!

Кули­гин. Как же вы у него живете, сударь, на каком положении?

Борис. Да ни на каком. «Живи, – гово­рит, – у меня, делай, что при­ка­жут, а жало­ва­нья, что положу». То есть через год разо­чтет, как ему будет угодно.

Куд­ряш. У него уж такое заве­де­ние. У нас никто и пик­нуть не смей о жало­ва­нье, изру­гает на чем свет стоит. «Ты, – гово­рит, – почему зна­ешь, что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать? А может, я приду в такое рас­по­ло­же­ние, что тебе пять тысяч дам». Вот ты и пого­вори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то рас­по­ло­же­ние не приходил.

Кули­гин. Что ж делать-то, сударь! Надо ста­раться уго­ждать как-нибудь.

Борис. В том-то и дело, Кули­гин, что никак невоз­можно. На него и свои-то никак уго­дить не могут; а уж где ж мне?

Куд­ряш. Кто ж ему уго­дит, коли у него вся жизнь осно­вана на руга­тель­стве? А уж пуще всего из-за денег; ни одного рас­чета без брани не обхо­дится. Дру­гой рад от сво­его отсту­питься, только бы унялся. А беда, как его поутру кто-нибудь рас­сер­дит! Целый день ко всем придирается.

Борис. Тетка каж­дое утро всех со сле­зами умо­ляет: «Батюшки, не рас­сер­дите! Голуб­чики, не рассердите!»

Куд­ряш. Да нешто убе­ре­жешься! Попал на базар, вот и конец! Всех мужи­ков пере­ру­гает. Хоть в убы­ток проси, без брани все-таки не отой­дет. А потом и пошел на весь день.

Шап­кин. Одно слово: воин!

Куд­ряш. Еще какой воин-то!

Борис. А вот беда-то, когда его оби­дит такой чело­век, кото­рого не обру­гать не смеет; тут уж домаш­ние держись!

Куд­ряш. Батюшки! Что смеху-то было! Как-то его на Волге на пере­возе гусар обру­гал. Вот чудеса-то творил!

Борис. А каково домаш­ним-то было! После этого две недели все пря­та­лись по чер­да­кам да по чуланам.

Кули­гин. Что это? Никак, народ от вечерни тронулся?

Про­хо­дят несколько лиц в глу­бине сцены.

Куд­ряш. Пой­дем, Шап­кин, в раз­гул! Что тут стоять-то?

Кла­ня­ются и уходят.

Борис. Эх, Кули­гин, больно трудно мне здесь, без при­вычки-то. Все на меня как-то дико смот­рят, точно я здесь лиш­ний, точно мешаю им. Обы­чаев я здеш­них не знаю. Я пони­маю, что все это наше рус­ское, род­ное, а все-таки не при­выкну никак.

Кули­гин. И не при­вык­нете нико­гда, сударь.

Борис. Отчего же?

Кули­гин. Жесто­кие нравы, сударь, в нашем городе, жесто­кие! В мещан­стве, сударь, вы ничего, кроме гру­бо­сти да бед­но­сти наголь­ной не уви­дите. И нико­гда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что чест­ным тру­дом нико­гда не зара­бо­тать нам больше насущ­ного хлеба. А у кого деньги, сударь, тот ста­ра­ется бед­ного зака­ба­лить, чтобы на его труды даро­вые еще больше денег нажи­вать. Зна­ете, что ваш дядюшка, Савел Про­ко­фьич, город­ни­чему отве­чал? К город­ни­чему мужички при­шли жало­ваться, что он ни одного из них путем не разо­чтет. Город­ни­чий и стал ему гово­рить: «Послу­шай, – гово­рит, – Савел Про­ко­фьич, рас­счи­ты­вай ты мужи­ков хоро­шенько! Каж­дый день ко мне с жало­бой ходят!» Дядюшка ваш потре­пал город­ни­чего по плечу да и гово­рит: «Стоит ли, ваше высо­ко­бла­го­ро­дие, нам с вами о таких пустя­ках раз­го­ва­ри­вать! Много у меня в год-то народу пере­бы­вает; вы то пой­мите: не доплачу я им по какой-нибудь копейке на чело­века, у меня из этого тысячи состав­ля­ются, так оно; мне и хорошо!» Вот как, сударь! А между собой-то, сударь, как живут! Тор­говлю друг у друга под­ры­вают, и не столько из коры­сти, сколько из зави­сти. Враж­дуют друг на друга; залу­чают в свои высо­кие-то хоромы пья­ных при­каз­ных, таких, сударь, при­каз­ных, что и виду-то чело­ве­че­ского на нем нет, обли­чье-то чело­ве­че­ское поте­ряно. А те им за малую бла­го­стыню на гер­бо­вых листах злост­ные кля­узы стро­чат на ближ­них. И нач­нется у них, сударь, суд да дело, и несть конца муче­ниям. Судятся, судятся здесь да в губер­нию поедут, а там уж их и ждут да от радо­сти руками пле­щут. Скоро сказка ска­зы­ва­ется, да не скоро дело дела­ется; водят их, водят, воло­чат их, воло­чат, а они еще и рады этому воло­че­нью, того только им и надобно. «Я, – гово­рит, – потра­чусь, да уж и ему ста­нет в копейку». Я было хотел все это сти­хами изобразить…

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки