Дневник сельского священника — Жорж Бернанос

Дневник сельского священника — Жорж Бернанос

(15 голосов4.2 из 5)

Оглав­ле­ние

I
II
III
При­ме­ча­ния

Пере­вод Л. Зониной

I

У меня при­ход как при­ход, ничего осо­бен­ного. Все при­ходы на одно лицо. Тепе­реш­ние, есте­ственно, при­ходы. Я ска­зал вчера об этом норан­фонт­скому кюре: добро и зло здесь в рав­но­ве­сии, но только центр их тяже­сти лежит низко, очень низко. Или, если пред­по­чи­та­ете, добро и зло насла­и­ва­ются одно на дру­гое, не пере­ме­ши­ва­ясь, как жид­ко­сти раз­ной плот­но­сти. Г‑н кюре рас­хо­хо­тался мне в лицо. Это хоро­ший свя­щен­ник, очень доб­рый, оте­че­ски бла­го­рас­по­ло­жен­ный, в архи­епи­скоп­стве он слы­вет даже воль­но­дум­цем, немного опас­ным. Его шуточки весе­лят всю епар­хию, и он сопро­вож­дает их настой­чи­вым взгля­дом, как он счи­тает — живым, но, по-моему, таким, в сущ­но­сти, уста­лым, изму­чен­ным, что хочется плакать.

Мой при­ход сне­дает уны­ние, точ­нее не ска­жешь. Как и мно­же­ство дру­гих при­хо­дов! Уны­ние сне­дает их у нас на гла­зах, и мы тут бес­сильны. Воз­можно, не далек день, когда эта зараза кос­нется и нас, мы обна­ру­жим в себе рако­вую опу­холь. С нею можно жить очень долго.

Эта мысль при­шла мне в голову вчера на дороге. Моро­сил мел­кий дож­ди­чек, из тех, что впи­ты­ва­ешь лег­кими и влага запол­няет тебя, про­ни­кая до самого нутра. С сен­ва­аст­ского откоса деревня вдруг уви­де­лась мне такой при­дав­лен­ной, такой жал­кой под мерз­ким ноябрь­ским небом. Вода кури­лась над ней со всех сто­рон, и деревня точно при­кор­нула там, в стру­я­щейся траве, как несчаст­ное обес­си­лев­шее живот­ное. Какая же это малость, деревня! И эта деревня была моим при­хо­дом. Она была моим при­хо­дом, а я был бес­си­лен ей помочь и печально смот­рел, как она погру­жа­ется во тьму, исче­зает… Еще несколько минут, и я уже не буду ее видеть. Нико­гда прежде я не ощу­щал с такой прон­зи­тель­ной болью ее оди­но­че­ство и мое соб­ствен­ное. Я думал о ско­тине, сопе­ние кото­рой слы­ша­лось в тумане, о пас­ту­шонке, кото­рый, воз­вра­ща­ясь из школы с ран­цем под мыш­кой, скоро пого­нит коров по вымок­шему паст­бищу к теп­лому, души­стому стойлу… И она, деревня, каза­лось, также ждала — без боль­шой надежды, — что после столь­ких ночей, про­ве­ден­ных в грязи, при­дет хозяин и пове­дет ее к какому-то несбы­точ­ному, непо­сти­жи­мому приюту.

Я отлично пони­маю, что все это бредни, я и сам не при­ни­маю их вполне все­рьез, так, грезы… Деревни не поды­ма­ются на зов маль­чишки-школь­ника, как коровы. Ну и пусть! Вчера вече­ром, мне кажется, най­дись какой-нибудь свя­той — она бы пошла за ним.

Итак, я гово­рил себе, что мир сне­даем уны­нием. Есте­ственно, нужно немного при­за­ду­маться, чтобы отдать себе в этом отчет, так сразу не уви­дишь. Это вроде как пыль. Ходишь, бро­дишь, заня­тый своим делом, и не заме­ча­ешь ее, дышишь ею, пьешь ее, ешь, но она так тонка, так въед­лива, что даже на зубах не скри­пит. Стоит, однако, оста­но­виться хоть на мгно­ве­ние, она покры­вает твое лицо, руки. Нужно суе­титься без устали, чтобы этот дождь пепла не осел на тебе. Вот мир все и суетится.

Мне ска­жут, пожа­луй, что мир дав­ным-давно свыкся с уны­нием, что уны­ние под­линно удел чело­ве­че­ский. Воз­можно, семена его и были раз­бро­саны повсюду и взо­шли местами, на бла­го­при­ят­ной почве. Но я спра­ши­ваю себя, зна­вали ли люди и прежде такое все­об­щее повет­рие уны­ния? Недо­но­сок отча­я­ния, постыд­ная форма отча­я­ния, эта про­каза, нет сомне­ния, — сво­его рода про­дукт бро­же­ния раз­ла­га­ю­ще­гося христианства.

Ясное дело, такие мысли я держу про себя. Но не сты­жусь их, однако. Я даже думаю, что меня хорошо бы поняли, слиш­ком хорошо, пожа­луй, для моего спо­кой­ствия — я хочу ска­зать, для спо­кой­ствия моей сове­сти. Опти­мизм наших вла­дык давно омерт­вел. Те, кто все еще про­по­ве­дуют его, поучают по при­вычке, сами в него не веря. На малей­шее воз­ра­же­ние они отве­чают пони­ма­ю­щей улыб­кой, словно изви­ня­ясь. Ста­рых свя­щен­ни­ков не про­ве­дешь. Пусть внеш­ние формы и непри­кос­но­венны, пусть соблю­да­ется вер­ность искон­ному сло­варю, сами темы офи­ци­аль­ного крас­но­ре­чия уже не те. Люди постарше нас заме­чают пере­мены. Прежде, к при­меру, в соот­вет­ствии с веко­вой тра­ди­цией, епи­скоп­ское посла­ние непре­менно завер­ша­лось осто­рож­ным наме­ком — убеж­ден­ным, конечно, но осто­рож­ным — на гря­ду­щие пре­сле­до­ва­ния и кровь муче­ни­ков. Теперь пред­ска­за­ния такого рода дела­ются реже. Уж не потому ли, что их осу­ществ­ле­ние пред­став­ля­ется довольно вероятным?

Увы! В свя­щен­ни­че­ских домах все чаще слы­шишь сло­вечко из так назы­ва­е­мых “окоп­ных” — этот оттал­ки­ва­ю­щий жар­гон, не знаю как и почему, казался забав­ным стар­шему поко­ле­нию, но моих сверст­ни­ков от него коро­бит, так он урод­лив и ску­чен. (Поис­тине уди­ви­тельно, впро­чем, с какой точ­но­стью мрач­ные образы этого жар­гона выра­жают мерз­кие мысли, но только ли в окоп­ном жар­гоне дело?..) Все кру­гом только и твер­дят, что глав­ное — “не вни­кать”. Гос­поди! Но мы ведь созданы для этого! Я пони­маю, на это есть выс­шие духов­ные лица. Ну а кто их, наших вла­дык, инфор­ми­рует? Мы. Так что, когда пре­воз­но­сят послу­ша­ние и мона­ше­скую про­стоту, мне, как я ни ста­ра­юсь, это не кажется убедительным…

Все мы, если велит настав­ник, спо­собны чистить кар­тошку или уха­жи­вать за сви­ньями. Но при­ход не мона­стырь, тут одной доб­ро­де­тели мало! Тем более что они ее даже не заме­чают, да, впро­чем, им и не понять, что это такое.

Бай­ель­ский про­то­и­е­рей, уйдя на покой, стал частым гостем в Вер­шоке у досто­по­чтен­ных отцов кар­те­зи­ан­цев. Одна из его лек­ций, на кото­рой гос­по­дин декан пред­ло­жил нам при­сут­ство­вать почти в обя­за­тель­ном порядке, так и назы­ва­лась: “Что я видел в Вер­шоке”. Мы услы­шали немало инте­рес­ного, даже увле­ка­тель­ного, вплоть до самой манеры изло­же­ния, поскольку этот оча­ро­ва­тель­ный ста­рец сохра­нил невин­ные при­чуды быв­шего пре­по­да­ва­теля сло­вес­но­сти и холил свой стиль не меньше, чем руки. Каза­лось, он наде­ется, впро­чем не без опаски, на весьма мало­ве­ро­ят­ное при­сут­ствие среди своих слу­ша­те­лей в сута­нах г‑на Ана­толя Франса и словно бы испра­ши­вает у того снис­хож­де­ния к Гос­поду Богу во имя гума­низма, рас­то­чая мно­го­зна­чи­тель­ные взгляды, дву­смыс­лен­ные улыбки и изящно отстав­ляя мизин­чик. Цер­ков­ное кокет­ство такого рода было, наверно, мод­ным в девя­ти­со­тые годы, и мы поста­ра­лись отдать дань его “мет­ко­сти”, хотя он ров­ным сче­том ни во что не метил. (Я, воз­можно, слиш­ком груб по при­роде, слиш­ком неоте­сан, но, при­зна­юсь, обра­зо­ван­ные свя­щен­ники мне все­гда были про­тивны. Обще­ние с высо­кими умами — это, в сущ­но­сти, тот же зва­ный обед, а лако­миться на зва­ном обеде под носом у людей, уми­ра­ю­щих с голоду, недостойно.)

Короче, г‑н про­то­и­е­рей пове­дал нам уйму все­воз­мож­ных исто­рий, как при­нято выра­жаться, “анек­до­тов”. Думаю, смысл их я понял. К сожа­ле­нию, все это тро­нуло меня меньше, чем мне бы хоте­лось. Не спорю, никто так не управ­ляет своей внут­рен­ней жиз­нью, как монахи, но все эти пре­сло­ву­тые “анек­доты” вроде здеш­него вина — его нужно пить на месте, пере­возки оно не терпит.

Стр. 1 из 76 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки