<span class=bg_bpub_book_author>Жорж Бернанос</span><br>Дневник сельского священника

Жорж Бернанос
Дневник сельского священника

(18 голосов4.2 из 5)

Оглавление
След. глава

Пере­вод Л. Зониной

I

У меня при­ход как при­ход, ничего осо­бен­ного. Все при­ходы на одно лицо. Тепе­реш­ние, есте­ственно, при­ходы. Я ска­зал вчера об этом норан­фонт­скому кюре: добро и зло здесь в рав­но­ве­сии, но только центр их тяже­сти лежит низко, очень низко. Или, если пред­по­чи­та­ете, добро и зло насла­и­ва­ются одно на дру­гое, не пере­ме­ши­ва­ясь, как жид­ко­сти раз­ной плот­но­сти. Г‑н кюре рас­хо­хо­тался мне в лицо. Это хоро­ший свя­щен­ник, очень доб­рый, оте­че­ски бла­го­рас­по­ло­жен­ный, в архи­епи­скоп­стве он слы­вет даже воль­но­дум­цем, немного опас­ным. Его шуточки весе­лят всю епар­хию, и он сопро­вож­дает их настой­чи­вым взгля­дом, как он счи­тает — живым, но, по-моему, таким, в сущ­но­сти, уста­лым, изму­чен­ным, что хочется плакать.

Мой при­ход сне­дает уны­ние, точ­нее не ска­жешь. Как и мно­же­ство дру­гих при­хо­дов! Уны­ние сне­дает их у нас на гла­зах, и мы тут бес­сильны. Воз­можно, не далек день, когда эта зараза кос­нется и нас, мы обна­ру­жим в себе рако­вую опу­холь. С нею можно жить очень долго.

Эта мысль при­шла мне в голову вчера на дороге. Моро­сил мел­кий дож­ди­чек, из тех, что впи­ты­ва­ешь лег­кими и влага запол­няет тебя, про­ни­кая до самого нутра. С сен­ва­аст­ского откоса деревня вдруг уви­де­лась мне такой при­дав­лен­ной, такой жал­кой под мерз­ким ноябрь­ским небом. Вода кури­лась над ней со всех сто­рон, и деревня точно при­кор­нула там, в стру­я­щейся траве, как несчаст­ное обес­си­лев­шее живот­ное. Какая же это малость, деревня! И эта деревня была моим при­хо­дом. Она была моим при­хо­дом, а я был бес­си­лен ей помочь и печально смот­рел, как она погру­жа­ется во тьму, исче­зает… Еще несколько минут, и я уже не буду ее видеть. Нико­гда прежде я не ощу­щал с такой прон­зи­тель­ной болью ее оди­но­че­ство и мое соб­ствен­ное. Я думал о ско­тине, сопе­ние кото­рой слы­ша­лось в тумане, о пас­ту­шонке, кото­рый, воз­вра­ща­ясь из школы с ран­цем под мыш­кой, скоро пого­нит коров по вымок­шему паст­бищу к теп­лому, души­стому стойлу… И она, деревня, каза­лось, также ждала — без боль­шой надежды, — что после столь­ких ночей, про­ве­ден­ных в грязи, при­дет хозяин и пове­дет ее к какому-то несбы­точ­ному, непо­сти­жи­мому приюту.

Я отлично пони­маю, что все это бредни, я и сам не при­ни­маю их вполне все­рьез, так, грезы… Деревни не поды­ма­ются на зов маль­чишки-школь­ника, как коровы. Ну и пусть! Вчера вече­ром, мне кажется, най­дись какой-нибудь свя­той — она бы пошла за ним.

Итак, я гово­рил себе, что мир сне­даем уны­нием. Есте­ственно, нужно немного при­за­ду­маться, чтобы отдать себе в этом отчет, так сразу не уви­дишь. Это вроде как пыль. Ходишь, бро­дишь, заня­тый своим делом, и не заме­ча­ешь ее, дышишь ею, пьешь ее, ешь, но она так тонка, так въед­лива, что даже на зубах не скри­пит. Стоит, однако, оста­но­виться хоть на мгно­ве­ние, она покры­вает твое лицо, руки. Нужно суе­титься без устали, чтобы этот дождь пепла не осел на тебе. Вот мир все и суетится.

Мне ска­жут, пожа­луй, что мир дав­ным-давно свыкся с уны­нием, что уны­ние под­линно удел чело­ве­че­ский. Воз­можно, семена его и были раз­бро­саны повсюду и взо­шли местами, на бла­го­при­ят­ной почве. Но я спра­ши­ваю себя, зна­вали ли люди и прежде такое все­об­щее повет­рие уны­ния? Недо­но­сок отча­я­ния, постыд­ная форма отча­я­ния, эта про­каза, нет сомне­ния, — сво­его рода про­дукт бро­же­ния раз­ла­га­ю­ще­гося христианства.

Ясное дело, такие мысли я держу про себя. Но не сты­жусь их, однако. Я даже думаю, что меня хорошо бы поняли, слиш­ком хорошо, пожа­луй, для моего спо­кой­ствия — я хочу ска­зать, для спо­кой­ствия моей сове­сти. Опти­мизм наших вла­дык давно омерт­вел. Те, кто все еще про­по­ве­дуют его, поучают по при­вычке, сами в него не веря. На малей­шее воз­ра­же­ние они отве­чают пони­ма­ю­щей улыб­кой, словно изви­ня­ясь. Ста­рых свя­щен­ни­ков не про­ве­дешь. Пусть внеш­ние формы и непри­кос­но­венны, пусть соблю­да­ется вер­ность искон­ному сло­варю, сами темы офи­ци­аль­ного крас­но­ре­чия уже не те. Люди постарше нас заме­чают пере­мены. Прежде, к при­меру, в соот­вет­ствии с веко­вой тра­ди­цией, епи­скоп­ское посла­ние непре­менно завер­ша­лось осто­рож­ным наме­ком — убеж­ден­ным, конечно, но осто­рож­ным — на гря­ду­щие пре­сле­до­ва­ния и кровь муче­ни­ков. Теперь пред­ска­за­ния такого рода дела­ются реже. Уж не потому ли, что их осу­ществ­ле­ние пред­став­ля­ется довольно вероятным?

Увы! В свя­щен­ни­че­ских домах все чаще слы­шишь сло­вечко из так назы­ва­е­мых “окоп­ных” — этот оттал­ки­ва­ю­щий жар­гон, не знаю как и почему, казался забав­ным стар­шему поко­ле­нию, но моих сверст­ни­ков от него коро­бит, так он урод­лив и ску­чен. (Поис­тине уди­ви­тельно, впро­чем, с какой точ­но­стью мрач­ные образы этого жар­гона выра­жают мерз­кие мысли, но только ли в окоп­ном жар­гоне дело?..) Все кру­гом только и твер­дят, что глав­ное — “не вни­кать”. Гос­поди! Но мы ведь созданы для этого! Я пони­маю, на это есть выс­шие духов­ные лица. Ну а кто их, наших вла­дык, инфор­ми­рует? Мы. Так что, когда пре­воз­но­сят послу­ша­ние и мона­ше­скую про­стоту, мне, как я ни ста­ра­юсь, это не кажется убедительным…

Все мы, если велит настав­ник, спо­собны чистить кар­тошку или уха­жи­вать за сви­ньями. Но при­ход не мона­стырь, тут одной доб­ро­де­тели мало! Тем более что они ее даже не заме­чают, да, впро­чем, им и не понять, что это такое.

Бай­ель­ский про­то­и­е­рей, уйдя на покой, стал частым гостем в Вер­шоке у досто­по­чтен­ных отцов кар­те­зи­ан­цев. Одна из его лек­ций, на кото­рой гос­по­дин декан пред­ло­жил нам при­сут­ство­вать почти в обя­за­тель­ном порядке, так и назы­ва­лась: “Что я видел в Вер­шоке”. Мы услы­шали немало инте­рес­ного, даже увле­ка­тель­ного, вплоть до самой манеры изло­же­ния, поскольку этот оча­ро­ва­тель­ный ста­рец сохра­нил невин­ные при­чуды быв­шего пре­по­да­ва­теля сло­вес­но­сти и холил свой стиль не меньше, чем руки. Каза­лось, он наде­ется, впро­чем не без опаски, на весьма мало­ве­ро­ят­ное при­сут­ствие среди своих слу­ша­те­лей в сута­нах г‑на Ана­толя Франса и словно бы испра­ши­вает у того снис­хож­де­ния к Гос­поду Богу во имя гума­низма, рас­то­чая мно­го­зна­чи­тель­ные взгляды, дву­смыс­лен­ные улыбки и изящно отстав­ляя мизин­чик. Цер­ков­ное кокет­ство такого рода было, наверно, мод­ным в девя­ти­со­тые годы, и мы поста­ра­лись отдать дань его “мет­ко­сти”, хотя он ров­ным сче­том ни во что не метил. (Я, воз­можно, слиш­ком груб по при­роде, слиш­ком неоте­сан, но, при­зна­юсь, обра­зо­ван­ные свя­щен­ники мне все­гда были про­тивны. Обще­ние с высо­кими умами — это, в сущ­но­сти, тот же зва­ный обед, а лако­миться на зва­ном обеде под носом у людей, уми­ра­ю­щих с голоду, недостойно.)

Короче, г‑н про­то­и­е­рей пове­дал нам уйму все­воз­мож­ных исто­рий, как при­нято выра­жаться, “анек­до­тов”. Думаю, смысл их я понял. К сожа­ле­нию, все это тро­нуло меня меньше, чем мне бы хоте­лось. Не спорю, никто так не управ­ляет своей внут­рен­ней жиз­нью, как монахи, но все эти пре­сло­ву­тые “анек­доты” вроде здеш­него вина — его нужно пить на месте, пере­возки оно не терпит.

Воз­можно также… дол­жен ли я об этом гово­рить?.. воз­можно также, что когда такая неболь­шая группа людей живет день и ночь бок о бок друг с дру­гом, она невольно создает бла­го­при­ят­ную атмо­сферу… Мне и самому дово­ди­лось бывать в мона­сты­рях. Я видел, как монахи, рас­про­стер­шись ниц, сми­ренно выслу­ши­вали, не пыта­ясь даже воз­ра­жать, неспра­вед­ли­вые поуче­ния какого-нибудь насто­я­теля, кото­рый ста­рался сло­мить их гор­дыню. Но в этих оби­те­лях, куда не доле­тает эхо внеш­него мира, сама тишина при­об­ре­тает такое осо­бое каче­ство, такое поис­тине пора­зи­тель­ное совер­шен­ство, что слух, обост­рив­шийся до чрез­вы­чай­но­сти, мгно­венно улав­ли­вает малей­ший тре­пет… Иная тишина в зале капи­тула дороже аплодисментов.

(В то время как епи­скоп­ское увещевание…)

Я пере­чи­ты­ваю пер­вые стра­ницы сво­его днев­ника без вся­кого удо­воль­ствия. Разу­ме­ется, я немало пере­ду­мал, прежде чем решился заве­сти его. Но это меня отнюдь не успо­ка­и­вает. Для чело­века, при­вык­шего к молитве, раз­мыш­ле­ния слиш­ком часто не более чем алиби, скры­тый спо­соб утвер­дить себя в опре­де­лен­ном наме­ре­нии. Рас­су­док легко остав­ляет в тени то, что мы желаем там спря­тать. Миря­нин, раз­ду­мы­вая, взве­ши­вает твои воз­мож­но­сти, это понятно! Но о каких воз­мож­но­стях может идти речь для нас, коль скоро мы раз и навсе­гда при­яли гроз­ное при­сут­ствие боже­ствен­ного в каж­дом мгно­ве­нии нашей ничтож­ной жизни? Пока свя­щен­ник не утра­тил веры, — а что от него оста­нется, если он ее утра­тит, ведь тем самым он отре­чется от себя? — он не может даже соста­вить ясного пред­став­ле­ния о своих соб­ствен­ных инте­ре­сах, пред­став­ле­ния столь же пря­мого — хоте­лось бы даже ска­зать: наив­ного, непо­сред­ствен­ного, как чело­век, живу­щий в миру. Взве­ши­вать свои воз­мож­но­сти да зачем? Про­тив бога не играют.

Полу­чил ответ от своей тетки Фило­мены, в кон­верт вло­жены две сто­фран­ко­вые купюры, — этого как раз хва­тит на самые неот­лож­ные рас­ходы. Деньги уте­кают у меня между паль­цами, как песок, про­сто ужасно.

Надо при­знать, что я делаю непо­пра­ви­мые глу­по­сти! Так, напри­мер, эшен­ский бака­лей­щик г‑н Памир, чело­век поря­доч­ный (двое из его сыно­вей свя­щен­ники), сразу же при­нял меня очень дру­же­любно. Он, впро­чем, посто­ян­ный постав­щик моих собра­тьев. Когда бы я ни зашел к нему, он непре­менно пот­че­вал меня в зад­ней ком­нате своей лавки хин­ной вод­кой и пече­ньем. Мы подолгу с ним бесе­до­вали. Вре­мена для него сей­час труд­ные, одна из доче­рей все еще не устро­ена, а оба млад­ших маль­чика, сту­денты като­ли­че­ского инсти­тута, немало ему стоят. Короче, как-то, при­ни­мая мой заказ, он ска­зал с милой улыб­кой: “Я добавлю три бутылки хин­ной, у вас хоть краска появится в лице”. Я, по глу­по­сти, решил, что это — подарок.

Бед­няк, кото­рый две­на­дцати лет прямо из нищего дома попал в семи­на­рию, так нико­гда и не узнает цену день­гам. Я пола­гаю даже, что нам трудно сохра­нить чест­ность в дело­вых вопро­сах. Лучше уж вовсе не рис­ко­вать и не играть, пусть даже и невинно, с тем, что боль­шин­ство мирян счи­тают не сред­ством, но целью.

Вер­шин­ский свя­щен­ник, не все­гда отли­ча­ю­щийся так­том, счел нуж­ным шут­ливо намек­нуть г‑ну Памиру на это неболь­шое недо­ра­зу­ме­ние. Тот искренне огор­чился. “Я все­гда рад гос­по­дину кюре, — ска­зал он, — пусть захо­дит ко мне почаще, мы не отка­жем себе в удо­воль­ствии выпить вме­сте. Я, слава богу, от одной бутылки не обед­нею. Но дела есть дела, я не могу раз­да­вать свой товар даром”. А г‑жа Памир, кажется, доба­вила: “Нас, ком­мер­сан­тов, ведь тоже поло­же­ние обязывает”.

Сего­дня утром при­нял реше­ние, что буду вести днев­ник не дольше года. Ровно через две­на­дцать меся­цев, 25 ноября, я сожгу эти листки и поста­ра­юсь о них забыть. Но это реше­ние, при­ня­тое после обедни, успо­ко­ило меня ненадолго.

Я не испы­ты­ваю угры­зе­ний сове­сти в пря­мом смысле слова. Мне не кажется, что я делаю что-то дур­ное, отме­чая здесь день за днем с пол­ной откро­вен­но­стью скром­ней­шие, ничтож­ней­шие сек­реты жизни, в кото­рой, впро­чем, нет ничего тай­ного. Из того, что я закреп­ляю на бумаге, мой един­ствен­ный друг, кото­рому мне еще слу­ча­ется откры­вать душу, не узнал бы обо мне ничего суще­ственно нового, к тому же я нико­гда бы не осме­лился, я это ясно чув­ствую, напи­сать все то, что пове­ряю каж­дое почти утро Богу без вся­кого стыда. Нет, на угры­зе­ния сове­сти это не похоже, тут ско­рее какой-то без­от­чет­ный страх, инстинк­тив­ная насто­ро­жен­ность. Когда я впер­вые поло­жил перед собой эту школь­ную тет­радку, я попы­тался сосре­до­то­читься, загля­нуть в себя, как дела­ешь, про­ве­ряя свою совесть, перед испо­ве­дью. Но этим внут­рен­ним взо­ром, обычно таким спо­кой­ным, про­ни­ца­тель­ным, пре­не­бре­га­ю­щим мело­чами и устрем­лен­ным к глав­ному, я уви­дел не свою совесть. Каза­лось, он сколь­зил по поверх­но­сти какой-то дру­гой сове­сти, мне до той поры неве­до­мой, по какому-то замут­нен­ному зер­калу, и мне вдруг стало страшно, что я увижу в нем лицо, — чье? не мое ли? — лицо вновь обре­тен­ное, забытое.

О себе должно гово­рить с неко­ле­би­мой суро­во­стью. Откуда же у меня, при пер­вой попытке понять себя, эта жалость, эта неж­ность, эта душев­ная раз­мяг­чен­ность и эти слезы, под­сту­па­ю­щие к горлу?

Вчера был у тор­сий­ского кюре. Это хоро­ший свя­щен­ник, очень доб­ро­со­вест­ный, пожа­луй несколько черес­чур прак­тич­ный, сын бога­тых кре­стьян, он знает цену день­гам и пора­жает меня своим мир­ским опы­том. В наших кру­гах ему про­чат пост эшен­ского бла­го­чин­ного. Дер­жится он со мной как-то непо­нятно — не тер­пит душев­ных изли­я­ний и умеет отбить к ним вся­кую охоту гром­ким доб­ро­душ­ным сме­хом, впро­чем, в этом смехе куда больше пони­ма­ния, чем кажется. Гос­поди, как бы мне хоте­лось быть таким здо­ро­вым, муже­ствен­ным, урав­но­ве­шен­ным! Но, пола­гаю, он отно­сится снис­хо­ди­тельно к моей, как он назы­вает, чрез­мер­ной чув­стви­тель­но­сти, поскольку знает, что я вовсе не чва­нюсь ею, о нет! Я давно уже знаю раз­ницу между истин­ной жало­стью свя­тых силь­ной и мяг­кой — и тем дет­ским стра­хом, кото­рый испы­ты­ваю сам перед чужими страданиями.

- Не очень-то хорошо вы выгля­дите, мой милый!

Надо ска­зать, что я все еще не при­шел в себя после сцены, кото­рую мне зака­тил в риз­нице несколько часов назад ста­рик Дюмон­шель. Гос­подь ведает, что я охотно давал бы даром, вме­сте со своим вре­ме­нем и тру­дами, бумаж­ные ковры, поби­тые молью дра­пи­ровки и саль­ные свечи, за кото­рые сам плачу втри­до­рога постав­щику его прео­свя­щен­ства, хотя они иста­и­вают, не успе­ешь их зажечь, шипя, как жир на ско­во­родке. Но тариф есть тариф: что я могу тут поделать?

- Вы должны были вышвыр­нуть этого субъ­екта за дверь, — ска­зал он мне.

И на мои возражения:

- Вышвыр­нуть, и точка! Знаю я вашего Дюмон­шеля: у ста­рика водятся денежки… Его покой­ная жена была вдвое богаче, чем он сам, — спра­вед­ливо поэтому, чтобы он похо­ро­нил ее при­лично! Все вы, моло­дые священники…

Он побаг­ро­вел и гля­нул на меня сверху вниз.

- Не знаю, что течет в жилах у вас, моло­дых! В мое время из свя­щен­ника вос­пи­ты­вали дея­теля церкви — не хмурьте брови, мне хочется вас отшле­пать, да, дея­теля церкви, пони­майте это, как хотите, главу при­хода, хозя­ина, чело­века, при­зван­ного руко­во­дить. И эти люди дер­жали край в своих руках, им доста­точно было кивка головы. Да, знаю, знаю, что вы мне ска­жете: они хорошо ели, не хуже пили и не брез­го­вали кар­тиш­ками. Не спорю! Когда разумно под­хо­дишь к сво­ему делу, оно спо­рится, и сво­бод­ного вре­мени оста­ется больше — ничего тут нет пло­хого. Теперь к нам из семи­на­рии явля­ются про­стаки, голо­дранцы. Эти юнцы вооб­ра­жают, что тру­дятся больше всех, потому только, что у них ничего не выхо­дит. Они хны­чут, вме­сто того чтобы при­ка­зы­вать. Они про­чли уйму книг, но до них так и не дошел — не дошел, слы­шите! — истин­ный смысл слов о Муже и Жене. Что такое жена, мой маль­чик, та истин­ная супруга, какую только может поже­лать себе муж­чина, если ему не хва­тает ума после­до­вать совету апо­стола Павла? Не отве­чайте, все равно ничего, кроме глу­по­стей, от вас не дождешься! Так вот, это — креп­кая жен­щина, кото­рая не боится работы и знает, почем фунт лиха, знает, что до конца жизни ей при­дется вся­кий раз начи­нать все заново. Свя­той церкви, как она ни ста­райся, не пре­вра­тить этот бед­ный мир в пре­стол празд­ника тела гос­подня. У меня когда-то, в моем преж­нем при­ходе, была при­врат­ни­цей уди­ви­тель­ная жен­щина, мона­хиня из Брюгге, обмир­щен­ная в 1908 году, золо­тое сердце. Всю первую неделю она знай себе скребла да терла, так что храм божий засиял не хуже мона­стыр­ской при­ем­ной, я его сам не узна­вал, право слово! Дело было, надо ска­зать, в раз­гар страды, в церкви — ни живой души, от меня про­кля­тая ста­ру­шен­ция тре­бо­вала, чтобы я пере­обу­вался — это я‑то, кото­рый тер­петь не может шле­панцы. Она, кажется, даже запла­тила за них из сво­его кар­мана. Каж­дое утро она, разу­ме­ется, нахо­дила новый слой пыли на ска­мьях, све­жую пле­сень на ковре у хоров и пау­тину — да, уж в пау­тине, мой маль­чик, недо­статка не было, хва­тило бы, чтобы соткать при­да­ное невесте.

Я думал про себя: “Начи­щай, начи­щай, дочь моя, погля­дим, что ты запо­ешь в вос­кре­се­нье”. Настало вос­кре­се­нье. Вос­кре­се­нье как вос­кре­се­нье, не какой-нибудь там пре­столь­ный празд­ник, и народу как обычно, ничего осо­бен­ного. Ну и беда! В общем, далеко за пол­ночь она все еще скребла и нава­щи­вала при све­чах. А несколько недель спу­стя, ко дню всех свя­тых, яви­лись к нам с гро­мо­вой про­по­ве­дью отцы редемп­то­ри­сты, молодцы что надо. Бед­няжка ночи напро­лет пол­зала на чет­ве­рень­ках между своим вед­ром и вето­шью — мыть так уж мыть, — так что даже колонны покры­лись мхом, а в щелях между пли­тами стала про­рас­тать трава. Ника­кими силами нельзя было ее уре­зо­нить, свя­тую сестру. Послу­шать ее, так сле­до­вало бы выста­вить за дверь всю мою паству, чтобы гос­подь бог не зама­рал ног, пред­став­ля­ете? Я ей гово­рил: “Вы меня разо­рите на микс­ту­рах” — потому что несчаст­ная ста­руха вдо­ба­вок отча­янно каш­ляла! В конце кон­цов она слегла — при­ступ сустав­ного рев­ма­тизма, сердце не выдер­жало, и — хоп! — вот моя монашка пред­стала перед свя­тым Пет­ром, В извест­ном смысле она, конечно, муче­ница. И ошибка ее не в том, ясное дело, что она боро­лась с гря­зью, но в том, что она хотела с нею покон­чить раз и навсе­гда, как будто такое воз­можно. При­ход — гря­зен, ничего не попи­шешь. Хри­сти­ан­ский мир — еще гряз­нее. Вот пого­дите, наста­нет Суд­ный день, уви­дите, сколько нечи­стот при­дется вычер­пать анге­лам из самых свя­тых оби­те­лей — лопа­тами, как из выгреб­ной ямы! Так вот, дитя мое, отсюда явствует, что цер­ковь должна быть хоро­шей хозяй­кой, хоро­шей и разум­ной. Моя монашка не была насто­я­щей хозяй­кой: насто­я­щая хозяйка знает, что дом — не даро­хра­ни­тель­ница. Все это поэ­ти­че­ские бредни.

Только этого я и ждал. Пока он наби­вал свою трубку, я попы­тался, довольно кос­но­язычно, объ­яс­нить ему, что при­мер, выбран­ный им, не слиш­ком уда­чен, что эта мона­хиня, умер­шая от тру­дов пра­вед­ных, не имеет ничего общего с “про­ста­ками”, “голо­дран­цами”, юнцами, кото­рые “хны­чут, вме­сто того, чтобы приказывать”.

- Оши­ба­ешься, — ска­зал он мне сурово. — Иллю­зии те же. Только у этих голо­дран­цев нет упор­ства моей монашки, вот и вся раз­ница. После пер­вой же попытки, под пред­ло­гом, что прак­тика свя­щен­но­слу­же­ния пре­вос­хо­дит их бед­ное пони­ма­ние, они опус­кают руки. Им пода­вай варе­нье! А хри­сти­ан­ский мир, как и взрос­лый муж­чина, пита­ется не варе­ньем. Гос­подь бог ска­зал в Писа­нии, что мы соль земли, мой маль­чик, а вовсе не мед. Так вот, наш бед­ный мир подо­бен ста­рому Иову на его навоз­ной куче, покры­тому ранами и язвами. Соль, когда ею посы­пают раз­дра­жен­ную кожу, обжи­гает. Но и спа­сает от гни­е­ния. У нас одно в голове — попрать Дья­вола, да еще снис­кать любовь — любовь к себе самим, я имею в виду. Насто­я­щего свя­щен­ника нико­гда не любят, запомни это. И хочешь, я скажу тебе еще одну вещь? Церкви напле­вать на то, любят вас или нет, мой милый. Пусть вас ува­жают, слу­ша­ются. Церкви нужен поря­док. Добей­тесь, чтобы весь день не нару­шался поря­док. Уста­но­вите поря­док, помня, что назав­тра снова воз­об­ла­дает бес­по­ря­док, потому что это в порядке вещей — ночь сво­дит насмарку все, чего вы доби­лись нака­нуне — ночь при­над­ле­жит Дьяволу.

- Не ночью ли, — ска­зал я (зная, что рас­сержу его), — отправ­ляют литур­гию иноки?..

- Да, — отве­тил он холодно, — они музицируют.

Я сде­лал оскорб­лен­ное лицо.

- Я ничего не имею про­тив ваших созер­ца­те­лей, каж­дому свое. Кроме музыки, они зани­ма­ются еще цветами.

- Цве­тами?

- Именно. После того, как мы при­бе­ремся, вымоем посуду, почи­стим кар­тошку, накроем стол ска­тер­тью, они ста­вят в вазу све­жие цветы, это нор­мально. Заметь, только дурак оскор­бится моим срав­не­нием, тут ведь есть, разу­ме­ется, свой отте­нок… Мисти­че­ская лилия отнюдь не то же самое, что лилия поле­вая. Впро­чем, если чело­век пред­по­чтет говя­жью вырезку букету под­снеж­ни­ков, то потому лишь, что он сам — скот, брюхо. Короче, твои созер­ца­тели созданы, чтобы снаб­жать нас пре­крас­ными цве­тами, под­лин­ными цве­тами. К сожа­ле­нию, и в мона­сты­рях, как и повсюду, бывают слу­чаи сабо­тажа, и нам под­со­вы­вают цветы бумажные.

Не пока­зы­вая вида, он искоса наблю­дал за мной, и мне каза­лось, я ловил мгно­ве­ни­ями в глу­бине его глаз без­мер­ную неж­ность и — осме­люсь ли ска­зать? сво­его рода тре­вогу, оза­бо­чен­ность. У меня свои испы­та­ния, у него — свои. Но мне о своих трудно умол­чать. И если я о них не говорю, то не столько, увы, из геро­изма, сколько из стыд­ли­во­сти, зна­ко­мой также, как я слы­шал, на свой манер, вра­чам, по роду их дея­тель­но­сти. Он же о своих труд­но­стях нико­гда не ска­жет, что бы там ни слу­чи­лось, при­кры­ва­ясь этой ворч­ли­вой пря­мо­той, в своем роде еще более непро­ни­ца­е­мой, чем белые, как свечи, отцы кар­те­зи­анцы, с кото­рыми я стал­ки­вался в кори­до­рах З…

Вне­запно он стис­нул мою руку в своей, при­пух­шей от диа­бета, но пожа­тие ее было твер­дым, реши­тель­ным, властным.

- Ты, может, ска­жешь, что я ничего не смыслю в мисти­ках. Смотри не ока­жись в дура­ках, ска­зав это! Так вот, мой милый, был в мои вре­мена в семи­на­рии один пре­по­да­ва­тель кано­ни­че­ского права, кото­рый счи­тал себя поэтом. Он, бед­няжка, был мастак на пора­зи­тель­ные штуки, тут тебе и стопы, как поло­жено, и рифмы, и цезуры, все, что хочешь! Дай ему волю, он уло­жил бы в стихи даже свое кано­ни­че­ское право. Ему не хва­тало только одного, назови это как хочешь — вдох­но­ве­нием, гением — ingenium, так, что ли? Я не гений. Но, пред­по­ло­жим, Свя­той Дух подаст мне в один пре­крас­ный день знак, я без про­мед­ле­ния брошу свою метлу и тряпки — не сомне­вайся! — и воз­не­сусь про­гу­ляться в обла­цех, чтобы обу­читься ангель­ской музыке, пусть я пона­чалу и буду подви­рать. Но поз­воль уж мне сме­яться в лицо людям, кото­рые запе­вают хором, прежде чем Гос­подь Бог под­ни­мет дири­жер­скую палочку!

Он на миг заду­мался, и его лицо, хотя и обра­щен­ное к свету, пока­за­лось мне вдруг подер­ну­тым тенью. Даже черты его стали жестче, словно он ждал от меня — а может, от себя, от своей сове­сти — воз­ра­же­ния, опро­вер­же­ния, сам не знаю чего… Он, впро­чем, почти тот­час просветлел.

- Что ты хочешь, мой милый, у меня свои сооб­ра­же­ния насчет арфы юного Давида. Он был талант­ли­вый маль­чик, спору нет, но вся эта музыка не убе­регла его от греха. Я пре­красно знаю — бед­ные бла­го­на­ме­рен­ные писа­тели, кото­рые фаб­ри­куют Жития свя­тых на экс­порт, вооб­ра­жают, что вдох­но­ве­ние — вер­ное убе­жище, что чело­веку в нем тепло и надежно, как в лоне Авра­амо­вом. Надежно!.. Ну, разу­ме­ется, ино­гда ничего нет легче, как туда вска­раб­каться: сам бог тебя воз­но­сит. Да только сумей там удер­жаться, а уж коли не уда­ется, знай, как спу­ститься. Не сек­рет, что свя­тые, истин­ные свя­тые не раз ока­зы­ва­лись в весьма затруд­ни­тель­ном поло­же­нии на обрат­ном пути. И когда их потуги удер­жать рав­но­ве­сие обна­ру­жи­ва­лись, молили об одном — чтобы это дер­жали в сек­рете: “Не гово­рите никому о том, что видели…” Им было немного стыдно, пони­ма­ешь? Стыдно, что они баловни у Отца нашего, что им дано было испить из чаши бла­жен­ства прежде всех дру­гих! А за что? Да ни за что. Из мило­сти. Такого рода бла­го­дат­ные дары… Пер­вое дви­же­ние души — от них укло­ниться. Можно по-раз­ному тол­ко­вать слова Биб­лии: “Страшно попасть в руки бога живого!” Да что я говорю! В его объ­я­тия, ему на грудь, в сердце Иисуса! Ты ведешь свою скром­ную пар­тию в оркестре — игра­ешь, пред­по­ло­жим, на тре­уголь­нике или на цим­ба­лах, и вдруг тебе пред­ла­гают под­няться на сцену, дают тебе Стра­ди­ва­рия и гово­рят: “Пожа­луй­ста, мой милый, я вас слу­шаю”. Бр‑р!.. Пой­дем, погля­дишь на мою молельню, только раньше вытри хоро­шенько ноги, чтобы не испач­кать ковер.

Я не очень-то раз­би­ра­юсь в мебели, но его спальня пока­за­лась мне рос­кош­ной: мас­сив­ная кро­вать крас­ного дерева, трех­створ­ча­тый шкаф, весь рез­ной, кресла, покры­тые плю­шем, а на камине огром­ная брон­зо­вая Жанна д’Арк. Но г‑н кюре хотел пока­зать мне не спальню. Он про­вел меня в дру­гую ком­нату, почти пустую, в ней были только стол и ана­лой. На стене висела довольно дур­ная олео­гра­фия, вроде тех, что встре­ча­ются в боль­нич­ных пала­тах, на ней был изоб­ра­жен тол­сто­ще­кий и розо­вый мла­де­нец Иисус между ослом и быком.

- Видишь эту кар­тинку, — ска­зал он, — ее пода­рила мне крест­ная. У меня доста­точно средств, чтобы купить себе что-нибудь получше, более худо­же­ствен­ное, тем не менее я отдаю пред­по­чте­ние этой. Она урод­лива и даже несколько глу­по­вата, это меня успо­ка­и­вает. Мы ведем свой род из Фланд­рии, мой милый, из края выпи­вох и обжор — бога­того края… Вы, чер­ня­вые мозг­ляки из-под Булони, даже пред­ста­вить себе не можете в ваших гли­но­бит­ных лачу­гах, что такое богат­ство Фланд­рии, ее чер­но­зем! Не надо тре­бо­вать от нас кра­си­вых речей, от кото­рых падают в обмо­рок набож­ные дамы, однако и мы тоже можем выста­вить немало мисти­ков, мой маль­чик! И мисти­ков не чахо­точ­ных, нет. Мы жизни не боимся: в наших жилах течет доб­рая гру­бая кровь, крас­ная и густая, она пуль­си­рует у нашего виска, даже когда мы полны до краев мож­же­ве­ло­вой вод­кой, даже когда не пом­ним себя от гнева — фла­манд­ского гнева, кото­рый быка может сва­лить с ног, — доб­рая кровь, куда добав­лен чуток голу­бой испан­ской, как раз в меру, чтобы сде­лать эту смесь огнен­ной. Ну, сло­вом, у тебя свои печали, у меня свои — вполне веро­ятно, не те же самые. С тобой может слу­читься, что ты не потя­нешь упряжку, а я в упряжке взбры­ки­вал, и не раз, уж поверь. Если бы я тебе рас­ска­зал… Но это не сего­дня, сей­час ты слиш­ком не в себе, еще упа­дешь в обмо­рок от сла­бо­сти. Вер­немся к моему мла­денцу Иисусу. Вооб­рази, что попе­ринг­ский кюре, там, у нас, с согла­сия гене­раль­ного вика­рия, наду­мал, умная голова, напра­вить меня в Сен-Сюль­пис. Сен-Сюль­пис в их пред­став­ле­нии был чем-то вроде Сен-Сира или Сомюр­ского выс­шего кава­ле­рий­ского учи­лища — одним сло­вом, воен­ной ака­де­мией для начи­на­ю­щих цер­ков­но­слу­жи­те­лей. К тому же у гос­по­дина моего батюшки (в скоб­ках: я сна­чала поду­мал, что он шутит, но похоже, что г‑н тор­сий­ский кюре нико­гда иначе и не име­нует сво­его отца: может, так было при­нято прежде?), у гос­по­дина моего батюшки кое-что води­лось в мошне, и он счи­тал дол­гом уго­дить епар­хии. Только вот загвоздка!.. Как уви­дел я эту ста­рую запар­ши­вев­шую казарму, про­во­няв­шую жир­ным бульо­ном, брр!.. И всех этих пар­ней, до того ото­щав­ших, бед­няги, что даже в фас они выгля­дели как бы в про­филь… Короче, мы, вме­сте с тремя-четырьмя доб­рыми това­ри­щами, не больше, попор­тили немало крови пре­по­да­ва­те­лям сво­ими выход­ками, ничего осо­бен­ного, так, слегка буя­нили. Пер­вые в работе и в тра­пез­ной, ничего не ска­жешь, но в осталь­ном… сущие чер­те­нята. Напри­мер, как-то вече­ром, когда все улег­лись, взо­бра­лись на крышу и ну мяу­кать… впору весь квар­тал раз­бу­дить. Наш настав­ник вско­чил с кро­вати и давай кре­ститься, несчаст­ный, решил, что все окрест­ные коты назна­чили сви­да­нье в свя­той оби­тели, что бы пове­дать тут друг другу вся­че­ские мер­зо­сти — шутка дурац­кая, не спорю! В конце три­местра эти гос­пода отпра­вили меня восво­яси с соот­вет­ству­ю­щей харак­те­ри­сти­кой! Не глуп, хоро­ший маль­чик, доб­рый по при­роде, и пошло-поехало. Короче, я годен только коров пасти. А я ни о чем дру­гом не меч­тал, как быть свя­щен­ни­ком. Быть свя­щен­ни­ком или уме­реть! Сердце мое так кро­во­то­чило, что Гос­подь Бог попу­стил меня даже испы­тать соблазн покон­чить с собой — право слово! Гос­по­дин мой батюшка был чело­век спра­вед­ли­вый. Он отвез меня на своей одно­колке к его прео­свя­щен­ству, воору­жив­шись запи­соч­кой от моей дво­ю­род­ной бабки, насто­я­тель­ницы намюр­ского мона­стыря Цело­ва­ния Мари­ина. Мон­се­ньер тоже был чело­век спра­вед­ли­вый. Он тот­час допу­стил меня к себе в каби­нет. Я кинулся ему в ноги, рас­ска­зал об иску­ше­нии, кото­рое испы­тал, и неделю спу­стя он отпра­вил меня в свою семи­на­рию, заве­де­ние не слиш­ком мод­ное, но солид­ное. Не в том суть! Я могу ска­зать, что видел смерть в глаза, и какую смерть! Так что с этого момента я решил при­нять свои меры предо­сто­рож­но­сти, не умни­чать. Не ослож­нять себе жизнь, не высо­вы­ваться, как выра­жа­ются воен­ные. Мой мла­де­нец Иисус слиш­ком мал, чтобы черес­чур уж инте­ре­со­ваться музы­кой или лите­ра­ту­рой. И он, пожа­луй, даже скри­вился бы, увидя, что люди, вме­сто того чтобы задать све­жей соломы его быку или вычи­стить скреб­ни­цей осла, только зака­ты­вают глаза.

Он под­толк­нул меня в спину, выстав­ляя из ком­наты, и от дру­же­ского шлепка его широ­ких ладо­ней я едва не упал на колени. Потом мы выпили вме­сте по ста­кан­чику мож­же­ве­ло­вой. Вне­запно он погля­дел мне прямо в глаза твердо и властно. Это был совер­шенно дру­гой чело­век — чело­век, кото­рый никому не обя­зан отче­том, сюзерен.

- Монахи есть монахи, — ска­зал он, — я не монах. Я не мона­стыр­ский насто­я­тель. У меня своя паства, свое стадо, я не могу пля­сать перед ков­че­гом со своим ста­дом — со своим ско­том; на что это будет похоже, скажи, пожа­луй­ста? У меня ско­тина как ско­тина, ни слиш­ком хоро­шая, ни слиш­ком дур­ная — быки, ослы, молоч­ный и рабо­чий скот. Есть и козлы. Что при­ка­жешь мне делать с коз­лами? Их не заре­жешь, не про­дашь. Игу­мену легче лег­кого дать рас­по­ря­же­ние отцу при­врат­нику. Попа­дется нена­ро­ком козел — игу­мену ничего не стоит от него изба­виться. А я — не могу, мы должны со всем уметь упра­виться, даже с коз­лами. Козлы или овцы, это дела не меняет, Гос­подь желает, чтобы мы вер­нули ему каж­дое живот­ное в хоро­шем состо­я­нии. И не заби­вай себе голову забо­той, чтобы от козла не несло коз­лом, попу­сту потра­тишь время, да еще рис­ку­ешь впасть в отча­я­ние. Ста­рые свя­щен­ники при­ни­мают меня за опти­ми­ста, эта­кого неуны­вайку, моло­дые, вроде тебя, счи­тают букой, нахо­дят, что я слиш­ком суров, крут с при­хо­жа­нами, коман­дую ими, как сол­да­тами. Те и дру­гие на меня в пре­тен­зии за то, что я не лелею сво­его соб­ствен­ного плана реформ, как все про­чие, или держу его про себя. “Тра­ди­ции!” — вор­чат ста­рики. “Эво­лю­ция!” — поют моло­дые. А я счи­таю, что чело­век все­гда оста­ется чело­ве­ком, он и сей­час не мно­гим боль­шего стоит, чем в язы­че­ские вре­мена. И вообще вопрос не в том, чтобы знать, чего он стоит, а в том, кто им пове­ле­вает. Ах, если бы дали волю дея­те­лям церкви! Заметь, я вовсе не пыта­юсь под­са­ха­рить сред­не­ве­ко­вье: в три­на­дца­том веке люди отнюдь не отли­ча­лись свя­то­стью, а монахи, если и не были так глупы, как нынеш­ние, пили зато куда больше, спору нет. Но мы закла­ды­вали основу импе­рии, мой маль­чик, импе­рии, в срав­не­нии с кото­рой импе­рия Цеза­рей была бы дерь­мом, мы стро­или мир, Рим­ский мир, истин­ный. Хри­сти­ан­ское обще­ство — вот каков был бы плод наших сов­мест­ных уси­лий. Это вовсе не зна­чит, что все хри­сти­ане стали бы непо­роч­ными. У церкви креп­кие нервы, она греха не боится, напро­тив. Она смот­рит ему в лицо спо­койно и даже по при­меру гос­пода нашего Иисуса Хри­ста берет грех на себя, отве­чает за него. Если хоро­ший работ­ник на совесть потру­дился шесть дней в неделю, ему можно про­стить попойку в суб­бот­ний вечер. Послу­шай, я дам тебе опре­де­ле­ние хри­сти­ан­ского народа через его про­ти­во­по­лож­ность. Про­ти­во­по­лож­ность хри­сти­ан­ского народа — это народ без­ра­дост­ный, одрях­лев­ший. Ты ска­жешь, что мое опре­де­ле­ние не слиш­ком укла­ды­ва­ется в тео­ло­ги­че­ские каноны. Не спорю. Но тут есть над чем при­за­ду­маться гос­по­дам, кото­рые зевают на вос­крес­ной обедне. Да и как им не зевать! Разве может цер­ковь за какие-то несчаст­ные пол­часа в неделю научить их радо­сти! Даже если они затвер­дили бы наизусть все поста­нов­ле­ния Три­дент­ского собора, это вряд ли при­ба­вило бы им веселья!

Почему наше ран­нее дет­ство пред­став­ля­ется нам таким сла­дост­ным, таким све­то­зар­ным? У ребенка ведь есть свои горе­сти, как и у всех про­чих, и он, в общем, так без­за­щи­тен про­тив боли, болезни! Дет­ство и глу­бо­кая ста­рость должны бы были быть самым тяж­ким испы­та­нием для чело­века. Но как раз из чув­ства своей пол­ной бес­по­мощ­но­сти дитя сми­ренно извле­кает самый прин­цип радо­сти. Оно пол­но­стью пола­га­ется на мать, пони­ма­ешь? Насто­я­щее, про­шлое, буду­щее, вся жизнь заклю­чены для него в одном взгляде, и этот взгляд улыбка. Так вот, милый мой, если бы нам не мешали делать свое дело, цер­ковь ода­рила бы людей такого рода выс­шей без­за­бот­но­стью. Заметь, что при этом на долю каж­дого при­шлось бы ничуть не меньше непри­ят­но­стей. Голод, жажда, нужда, рев­ность, нам нико­гда недо­стало бы сил окон­ча­тельно при­щу­чить Дья­вола, куда там! Но чело­век чув­ство­вал бы себя сыном божьим, вот в чем чудо! Он жил бы и уми­рал с этой мыс­лью в башке — и не с мыс­лью, кото­рой он про­сто набрался из книг, нет. Потому что этой мыс­лью, бла­го­даря нам, было бы про­ник­нуто все — нравы, обы­чаи, раз­вле­че­ния, празд­ники, все, вплоть до самых ничтож­ных надоб­но­стей. Это не поме­шало бы кре­стья­нину воз­де­лы­вать землю, уче­ному кор­петь над своей таб­ли­цей лога­риф­мов и даже инже­неру кон­стру­и­ро­вать свои игрушки для взрос­лых. Но мы покон­чили бы с чув­ством оди­но­че­ства, вырвали бы его с кор­нем из сердца Адама. Языч­ники со своим хоро­во­дом богов были не так уж глупы: им все же уда­лось дать бед­ному миру иллю­зию при­ми­тив­ной гар­мо­нии с незри­мым. Но сей­час такая штука гроша лома­ного не сто­ила бы. Вне церкви народ все­гда будет наро­дом ублюд­ков, наро­дом под­ки­ды­шей. Конечно, он может еще рас­счи­ты­вать, что его при­знает своим сыном Сатана. Дол­гонько им при­дется ждать чер­ного рож­де­ства! Сколько бы они ни под­став­ляли к очагу баш­маки, Дья­волу уже обрыдло класть туда свои меха­ни­че­ские игрушки, кото­рые уста­ре­вают, не успеют их изоб­ре­сти, теперь он бро­сает людям только кро­хот­ный паке­тик геро­ина, мор­фия или еще какую-нибудь ничего ему не сто­я­щую дрянь. Бед­ные люди! Они опу­сто­шили все, вплоть до греха. Не всяк раз­вле­ка­ется, кто хочет. Ребенку для забавы доста­точно гро­шо­вой куклы, тогда как ста­рику сво­дит рот зево­той перед пяти­сот­фран­ко­вой игруш­кой. Почему? Потому, что он утра­тил дух дет­ства. Так вот, Гос­подь Бог воз­ло­жил на цер­ковь обя­зан­ность под­дер­жи­вать в мире этот дух дет­ства, эту непо­сред­ствен­ность, эту све­жесть. Язы­че­ство не было вра­гом при­роды, но только хри­сти­ан­ство ее воз­ве­ли­чи­вает, оду­шев­ляет, поды­мает до уровня чело­века, до уровня его мечты. Хотел бы я, чтобы мне попался в руки какой-нибудь уче­ный книж­ный червь, из тех, что обзы­вают меня обску­ран­том, я ска­зал бы ему: “Не моя вина, что на мне похо­рон­ные одежды. И в конце кон­цов, носит же папа белое, а кар­ди­налы — крас­ное. Я вправе наря­диться не хуже самой царицы Сав­ской, потому что я несу радость. И я дал бы ее вам, ничего не тре­буя вза­мен, только попро­сите. Цер­ковь вла­деет радо­стью — всей той частью радо­сти, кото­рая отве­дена нашей юдоли скорби. И все, что вы сде­лали в ущерб церкви, вы сде­лали в ущерб радо­сти. Разве я мешаю вам высчи­ты­вать пре­цес­сию рав­но­ден­ствия или раз­ла­гать атомы? Научись вы даже созда­вать жизнь, какой толк, если смысл жизни вами утра­чен? Вам оста­ется только пустить себе пулю в лоб среди всех ваших колб. Да созда­вайте себе жизнь, сколько хотите! Тот образ смерти, кото­рый вы пред­ла­га­ете, мало-помалу отрав­ляет созна­ние сирых мира сего, посте­пенно затем­няет, обес­цве­чи­вает их послед­ние радо­сти. Как-то вы еще про­су­ще­ству­ете, пока ваша про­мыш­лен­ность и ваши капи­талы поз­во­ляют вам пре­вра­щать мир в ярмарку при помощи машин, кото­рые вер­тятся с голо­во­кру­жи­тель­ной ско­ро­стью под рев труб и вспышки потеш­ных огней. Но подо­ждите, подо­ждите — насту­пит пер­вая чет­верть часа тишины. И тут люди услы­шат Слово — нет, не то, кото­рое они отвергли, не то, что спо­койно воз­ве­щало: “Я — Путь, Истина, Жизнь”, но Слово из без­дны: “Я дверь, замкну­тая навек, тупик, ложь и гибель”.

Он про­из­нес эти послед­ние слова так мрачно, что я, наверно, поблед­нел или, точ­нее, пожел­тел, ибо такова, увы, послед­ние несколько меся­цев моя манера блед­неть, — потому что он налил мне еще ста­кан­чик мож­же­ве­ло­вой, и мы заго­во­рили о дру­гом. Его весе­лость не пока­за­лась мне ни фаль­ши­вой, ни даже наиг­ран­ной, думаю, она ему свой­ственна по при­роде, у него весе­лая душа. Но его взгляду не сразу уда­лось достичь с ней согла­сия. Когда я, уходя, скло­нился перед ним, он пере­кре­стил мой лоб боль­шим паль­цем и сунул мне в кар­ман сто франков:

- Бьюсь об заклад, ты без гроша, пер­вое время все­гда при­хо­дится туго, вер­нешь мне деньги, когда смо­жешь. Ну, про­ва­ли­вай и нико­гда не рас­ска­зы­вай дура­кам о наших разговорах.

“Задать све­жую солому быку, вычи­стить скреб­ни­цей осла”, — мне при­пом­ни­лись эти слова сего­дня утром, пока я чистил кар­тошку на суп. Помощ­ник мэра вошел в кухню за моей спи­ной, я резко под­нялся со стула, не успев даже стрях­нуть очистки; я чув­ство­вал себя смеш­ным. Он, впро­чем, при­нес доб­рые вести: муни­ци­па­ли­тет дал согла­сие вырыть мне коло­дец. Я смогу, таким обра­зом, сбе­речь два­дцать су в неделю, кото­рые плачу маль­чику-пев­чему за то, что он носит воду. Мне хоте­лось бы пого­во­рить с помощ­ни­ком мэра отно­си­тельно при­над­ле­жа­щего ему кабаре — он наме­ре­ва­ется устра­и­вать танцы по чет­вер­гам и вос­кре­се­ньям, чет­вер­го­вые он име­нует “семей­ными балами” и зазы­вает на них даже дево­чек с фаб­рики, а парни раз­вле­ка­ются тем, что их спаивают.

Я не осме­лился. Он взял себе манеру смот­реть на меня с улыб­кой, в общем даже бла­го­же­ла­тель­ной и вызы­ва­ю­щей меня на раз­го­вор, но такой, словно, что бы я там ни ска­зал, это не может иметь реши­тельно ника­кого зна­че­ния. К тому же подоб­ный раз­го­вор при­лич­ней будет заве­сти у него дома. Пред­лог для посе­ще­ния у меня есть, поскольку его супруга тяжело больна и уже несколько недель не выхо­дит. Она, кажется, непло­хая жен­щина и прежде, как мне гово­рили, довольно акку­ратно посе­щала службы.

…“Задать све­жей соломы быку, вычи­стить скреб­ни­цей осла…” Пусть так. Самые про­стые из моих обя­зан­но­стей отнюдь не самые лег­кие, напро­тив. У ско­тины потреб­но­сти малые, неиз­менно одни и те же, не то что у людей! Я сыт по горло раз­гла­голь­ство­ва­ни­ями о про­стоте сель­ских жите­лей. Я сам кре­стьян­ский сын и скло­нен ско­рее думать, что они чудо­вищно сложны. В Бетюне, когда я начи­нал как вика­рий, моло­дые рабо­чие, быв­шие на нашем попе­че­нии, едва был сло­ман пер­вый лед, пусти­лись откро­вен­ни­чать со мной, им ужасно хоте­лось понять себя, чув­ство­ва­лось, что их про­сто пере­пол­няет сим­па­тия к себе. Кре­стья­нин любит себя редко, и если он про­яв­ляет такое жесто­кое рав­но­ду­шие к тем, кто любит его, дело вовсе не в том, что он не верит в это чув­ство — он, ско­рее, пре­не­бре­гает им. Он, конечно, не слиш­ком ста­ра­ется побо­роть соб­ствен­ные недо­статки или пороки. Но вме­сте с тем и не питает ника­ких иллю­зий на этот счет — он сжился с ними, при­тер­пелся к ним, счи­тая заве­домо неис­пра­ви­мыми, и на про­тя­же­нии всей жизни стре­мится только удер­жать в узде этих бес­по­лез­ных и доро­го­сто­я­щих зве­рей, тратя по воз­мож­но­сти меньше на их про­корм. И поскольку нередко аппе­тит этих чудо­вищ, таи­мых от окру­жа­ю­щих в немоте кре­стьян­ских жиз­ней, с годами рас­тет все больше, поста­рев­шему чело­веку ста­но­вится так трудно выне­сти себя самого, что ему нестер­пимо вся­кое выра­же­ние сим­па­тии со сто­роны, он подо­зре­вает тут сво­его рода сообщ­ни­че­ство с внут­рен­ним вра­гом, мало-помалу пожи­ра­ю­щим его силы, труд и доста­ток. Что ска­зать этим несчаст­ным? Слу­ча­ется видеть на смерт­ном одре ста­рика-раз­врат­ника, чья ску­пость была всего лишь горь­кой отмест­кой, доб­ро­воль­ным само­ис­тя­за­нием, нака­за­нием, кото­рое чело­век сам нала­гал на себя дол­гие годы с неукос­ни­тель­ной стро­го­стью. И уже на пороге аго­нии какое-нибудь слово, исторг­ну­тое томи­тель­ным стра­хом, вдруг выдает эту неуга­си­мую нена­висть к себе, кото­рой, быть может, нет прощенья.

Пола­гаю, мое реше­ние обой­тись без услуг домо­пра­ви­тель­ницы, при­ня­тое две недели назад, истол­ко­вано непра­вильно. Ослож­няет дело еще то, что ее мужа, г‑на Пегрио, недавно наняли в замок охра­нять охот­ни­чьи уго­дья. Вчера он даже дал при­сягу в Сен-Ваа­сте. А я‑то еще счел себя очень лов­ким, купив у него бочо­но­чек вина! Я напрасно потра­тил на это две­сти фран­ков, при­слан­ных тетей Фило­ме­ной, поскольку г‑н Пегрио теперь отка­зался от обя­зан­но­стей ком­ми­во­я­жера бор­до­ской фирмы, хотя и пере­дал ей мой заказ. Всю выгоду от этого скром­ного про­яв­ле­ния моей щед­ро­сти, наверно, извле­чет его пре­ем­ник. Какая глупость!

Да, какая глу­пость! Я рас­счи­ты­вал, что этот днев­ник помо­жет мне удер­жать раз­бе­га­ю­щи­еся мысли в тех ред­ких слу­чаях, когда мне выпа­дает минута сосре­до­то­читься. Я пред­став­лял себе, что он будет сво­его рода бесе­дой между Гос­по­дом Богом и мною, про­дол­же­нием молитвы, неким спо­со­бом обойти ее труд­но­сти, порой все еще кажу­щи­еся мне непре­одо­ли­мыми, воз­можно, из-за мучи­тель­ных колик в животе. Но ока­за­лось, что днев­ник при­от­крыл мне, какое огром­ное, какое чрез­мер­ное место зани­мают в моей жал­кой жизни тысячи мел­ких быто­вых забот, от кото­рых я, как мне ино­гда каза­лось, изба­вился. Я пони­маю, что Гос­подь не отвер­гает наших тре­вог, даже самых ничтож­ных, что он ничем не брез­гует. Но зачем закреп­лять на бумаге то, о чем мне, напро­тив, сле­до­вало бы поста­раться тут же забыть? Хуже всего, что, пове­ряя все это днев­нику, я испы­ты­ваю неизъ­яс­ни­мое, сла­дост­ное чув­ство, и уже одно это должно было бы насто­ро­жить меня. Запол­няя кара­ку­лями при свете лампы эти стра­ницы, кото­рых никто нико­гда не про­чтет, я ощу­щаю незри­мое при­сут­ствие рядом с собой кого-то, без­условно не Бога, ско­рее уж неко­его друга, создан­ного по моему соб­ствен­ному образу и подо­бию, хотя и отлич­ного от меня, иного по своей сути… Вчера вече­ром я вдруг с необык­но­вен­ной остро­той ощу­тил это при­сут­ствие и даже пой­мал себя на том, что скло­няю голову к какому-то вооб­ра­жа­е­мому слу­ша­телю, охва­чен­ный вне­зап­ным жела­нием запла­кать, кото­рого тут же устыдился.

Впро­чем, лучше уж дове­сти этот опыт до конца — я хочу ска­зать, про­дол­жать его, по край­ней мере, еще несколько недель. Я даже попы­та­юсь запи­сы­вать все, что при­дет в голову, без вся­кого отбора (мне слу­ча­ется еще ино­гда коле­баться, при­ме­ри­вая тот или иной эпи­тет, пра­вить себя), а потом засуну эти бумажки поглубже в ящик и пере­чи­таю их неко­то­рое время спу­стя на све­жую голову.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки