Евангельские истоки скорбной сатиры М.Е. Салтыкова-Щедрина — Жилякова Э.М.

Евангельские истоки скорбной сатиры М.Е. Салтыкова-Щедрина — Жилякова Э.М.

(3 голоса4.3 из 5)

Все твор­че­ство М. Е. Сал­ты­кова-Щед­рина, начи­ная с пове­стей 1840‑х годов и «Губерн­ских очер­ков», про­ни­зано биб­лей­скими моти­вами, обра­зами и сюже­тами. Обра­ще­ние писа­теля к биб­лей­скому пла­сту носило не только эсте­ти­че­ский харак­тер как спо­соб худо­же­ствен­ного воз­ве­де­ния быто­вого и обы­ден­ного через веч­ные архе­типы и мифо­ло­ги­че­ские сюжеты в высо­кий обще­че­ло­ве­че­ский план. Ори­ен­та­ция на цен­но­сти духов­ной рели­ги­оз­ной куль­туры имела миро­воз­зрен­че­ский харак­тер, опре­де­ляла фило­соф­ские пред­став­ле­ния и кор­рек­ти­ро­вала обще­ствен­ные взгляды писа­теля. Сал­ты­ков-Щед­рин, как и Н. А. Некра­сов, будучи соре­дак­то­ром самого рево­лю­ци­он­ного и демо­кра­ти­че­ского жур­нала, не был сто­рон­ни­ком насиль­ствен­ного изме­не­ния жизни, более того, упо­вал исклю­чи­тельно на про­све­ще­ние, вос­пи­та­ние, духов­ное пре­об­ра­же­ние чело­века. А потому идеи пере­устрой­ства жизни, реше­ние вопро­сов обще­ствен­ного порядка в твор­че­стве Сал­ты­кова-Щед­рина при его вели­чай­шем сочув­ствии рус­скому мужику все­гда осмыс­ля­лись им в кон­тек­сте не узко­диф­фе­рен­ци­ро­ван­ной соци­аль­ной кон­цеп­ции, а выво­ди­лись в план обще­че­ло­ве­че­ской судьбы, что пред­опре­де­ляло глу­бину худо­же­ствен­ного изоб­ра­же­ния, фило­соф­скую и пси­хо­ло­ги­че­скую емкость его созданий.

В послед­нее время появился целый ряд работ1, в кото­рых твор­че­ство Сал­ты­кова-Щед­рина иссле­ду­ется в боль­шом кон­тек­сте миро­вой куль­туры и духов­ного насле­дия, в первую оче­редь на основе ана­лиза сим­во­лики биб­лей­ских моти­вов, сюже­тов, обра­зов, исполь­зу­е­мых писа­те­лем, пока­зана эпи­че­ская мас­штаб­ность биб­лей­ского пла­ста в его твор­че­стве. Новый аспект в изу­че­нии худо­же­ствен­ной манеры Сал­ты­кова-Щед­рина пред­ло­жен Ю. Н. Бори­со­вым, ука­зав­шим на зна­че­ние зву­ко­вого содер­жа­ния, музы­каль­ность ритма и ком­по­зи­ции про­из­ве­де­ний писа­теля2. Однако в связи с осмыс­ле­нием еван­гель­ской тра­ди­ции вни­ма­ние иссле­до­ва­те­лей не при­вле­кал вопрос об эле­ги­че­ском ком­по­ненте в твор­че­стве писа­теля, кото­рый был обо­зна­чен им самим и, на наш взгляд, имеет прин­ци­пи­аль­ный харак­тер для пони­ма­ния худо­же­ствен­ного мыш­ле­ния сати­рика. За три года до смерти, в 1886 году, Сал­ты­ков-Щед­рин напи­сал неболь­шое по объ­ёму про­из­ве­де­ние «При­клю­че­ние с Кра­моль­ни­ко­вым» с под­за­го­лов­ком: «Сказка — эле­гия». В жан­ро­вом опре­де­ле­нии дается ключ к пони­ма­нию худо­же­ствен­ного свое­об­ра­зия писателя.

«При­клю­че­ние с Кра­моль­ни­ко­вым» — одно из ито­го­вых созда­ний, прон­зи­тель­ное по мучи­тель­ной испо­ве­даль­но­сти и глу­бине дра­ма­тизма, в кото­ром не только отра­зи­лись лич­ные пере­жи­ва­ния писа­теля, но и выра­жена драма целого поко­ле­ния мыс­ля­щих и чест­ных совре­мен­ни­ков, посвя­тив­ших жизнь высо­чай­шей цели — осво­бож­де­нию стра­да­ю­щего народа и мучи­тельно созна­ю­щих слож­ность дости­же­ния её, а потому изну­ря­ю­щих себя сомне­ни­ями и раздумьями.

Текст сказки — эле­гии и духов­ная драма поше­хон­ского лите­ра­тора Кра­моль­ни­кова напря­мую соот­не­сены с Еван­ге­лием и обра­зом Иисуса Хри­ста. Уже жан­ро­вое опре­де­ле­ние ори­ен­ти­рует чита­теля на два уровня раз­ви­тия кон­фликта и на два сюжета: эпи­че­ский и лири­че­ский. В осно­ва­нии эпи­че­ского сюжета лежит факт сбли­же­ния судьбы и духов­ного облика Кра­моль­ни­кова с Хри­стом и раз­ви­тие сюжета об отступ­ни­че­стве от Хри­ста его бли­жай­ших уче­ни­ков. Созда­вая образ «корен­ного поше­хон­ского лите­ра­тора», Сал­ты­ков-Щед­рин наде­ляет его вели­кими помыс­лами и стра­да­ни­ями Христа:

Все силы сво­его ума и сердца он посвя­тил на то, чтобы вос­ста­нов­лять в душах своих прис­ных пред­став­ле­ние о свете и правде и под­дер­жи­вать в их серд­цах веру, что свет при­дет и мрак его не обни­мет. В этом, соб­ственно, заклю­ча­лась задача его дея­тель­но­сти.3

По сюжету «сказки» от Кра­моль­ни­кова, как и от Хри­ста, отсту­пают быв­шие почи­та­тели его таланта — «все эти вче­раш­ние сво­бод­ные мыс­ли­тели, кото­рые еще недавно так дру­же­любно жали ему руку, а сего­дня чура­ются его, как чумы, делают это не только страха ради иудей­ска…» (16, кн. 1, 204).

Внут­рен­ний, эле­ги­че­ский, сюжет раз­ви­ва­ется как духов­ная драма самого Кра­моль­ни­кова, как исто­рия мучи­тель­ных и скорб­ных раз­ду­мий над веко­выми, до сих пор не раз­ре­шен­ными вопро­сами о судьбе чело­века. Финаль­ная часть про­из­ве­де­ния пред­став­ляет собой раз­вер­ну­тый моно­лог сове­сти героя:

«Отчего же, — гово­рил ему внут­рен­ний голос, — эти жгу­чие вопросы не пред­став­ля­лись тебе так назой­ливо прежде, как пред­став­ля­ются теперь? <…> Отчего ты не шел прямо и не само­от­вер­гался? Отчего ты под­чи­нял себя какой-то про­фес­сии, кото­рая давала тебе поло­же­ние, связи, дру­зей, а не спе­шил туда, откуда раз­да­ва­лись стоны? Отчего ты не ста­но­вился лицом к лицу с этими сто­нами, а вол­но­вался ими только отвле­ченно?» (16, кн. 1, 205),

в кото­ром нарас­та­ю­щий, рит­ми­че­ски акцен­ти­ро­ван­ный поток повто­ря­ю­щихся «отчего?» сме­ня­ется само­об­ви­не­нием — отве­том на вопросы и затем снова пере­клю­ча­ется на вопро­си­тель­ную инто­на­цию горест­ных рефлексий:

«Правда, ты не спо­со­бен идти сле­дом за этими людьми; ты не спо­со­бен изме­нить тем доб­рым раз­дра­же­ниям, кото­рые с моло­дых ног­тей вошли тебе в плоть и кровь. Это, конечно, зачтется тебе… где и когда? Но теперь, когда тебя со всех сто­рон обсту­пила ста­рость, с ее неду­гами, рас­суди сам, чтó тебе пред­стоит?..» (16, кн. 1, 205).

Раз­ви­тие лирико-фило­соф­ского сюжета, сосре­до­то­чен­ного на выяв­ле­нии нрав­ственно-пси­хо­ло­ги­че­ских кол­ли­зий в душе героя, совер­ша­ется в форме раз­вер­ну­тых, рит­ми­че­ски орга­ни­зо­ван­ных ламен­та­ций героя, пред­став­ляя обра­зец эле­гии в прозе, пред­вос­хи­ща­ю­щей «Забы­тые слова».

Своей глав­ной темой — тра­ги­че­ского и скорб­ного вели­чия, непо­мер­ного духов­ного напря­же­ния в поис­ках истины — «При­клю­че­ние с Кра­моль­ни­ко­вым» ока­зы­ва­ется в одном куль­тур­ном кон­тек­сте с кар­ти­ной И. Н. Крам­ского «Хри­стос в пустыне», с взвол­но­ван­ным посла­нием Гар­шина, вопро­ша­ю­щего худож­ника о смысле кар­тины, с чехов­ским «Архи­ереем». Худо­же­ственно-фило­соф­ское вос­при­я­тие и осмыс­ле­ние образа Хри­ста, порож­ден­ные эпо­хой 1870—1880‑х годов, необы­чайно глу­боко и точно выра­зил Крам­ской, объ­яс­няя содер­жа­ние своей кар­тины «Хри­стос в пустыне». Мучи­тельно раз­мыш­ляв­ший о судьбе совре­мен­ного чело­века, о таланте худож­ника и его выс­шем обще­ствен­ном назна­че­нии Крам­ской опре­де­лил замы­сел кар­тины как «страш­ную потреб­ность рас­ска­зать о той страш­ной драме, какая<…> разыг­ры­ва­лась во время исто­ри­че­ских кри­зи­сов»4. В письме к А. Д. Чир­кину от 27 декабря 1873 года худож­ник под­чер­ки­вал новизну своей трак­товки — пока­зать образ Хри­ста в ситу­а­ции «вре­мени нрав­ствен­ного раз­ло­же­ния, неве­рия, отча­я­ния за буду­щее, ввиду тра­ги­че­ского конца»: «Он один почув­ство­вал, где выход… Но прежде чем начать свое дело, прежде чем ска­зать громко правду в глаза… надо быть одному, уйти куда-нибудь подальше, и вот Он за горо­дом, дальше, дальше… Один, нако­нец. Сколько вре­мени Он про­вел так, это все равно…»5.

Про­чте­ние образа Хри­ста в рус­ском искус­стве 1870–1880‑х годов по сво­ему содер­жа­нию близко тра­ди­ции, свя­зан­ной с Кни­гой Еккле­зи­а­ста. Эпо­халь­ной при­ме­той всех этих про­из­ве­де­ний, в том числе и «сказки — эле­гии» Сал­ты­кова-Щед­рина, явля­ется исклю­чи­тель­ный инте­рес к внут­рен­ней рефлек­сии лич­но­сти, потре­бо­вав­шей для худо­же­ствен­ного вопло­ще­ния осо­бого син­теза сатиры, про­по­веди и лиризма.

Эле­ги­че­ское начало в твор­че­стве Сал­ты­кова-Щед­рина через поэ­ти­че­скую тра­ди­цию рус­ской и миро­вой лите­ра­туры вос­хо­дит к Еван­ге­лию и явля­ется худо­же­ствен­ным спо­со­бом выра­же­ния хри­сти­ан­ского миро­ощу­ще­ния кон­крет­ной лич­но­сти, инди­ви­ду­аль­ной судьбы. В этой связи необы­чайно зна­чи­мым ока­зы­ва­ется истол­ко­ва­ние поня­тия «скорбь», дан­ное рус­ским поэтом — эле­ги­ком В.А.Жуковским в ста­тье «О мелан­хо­лии в жизни и в поэ­зии» (1845). Объ­яс­няя раз­ли­чие язы­че­ского и хри­сти­ан­ского созна­ния, антич­ной и совре­мен­ной куль­туры, Жуков­ский «скорбь» в отли­чие от «мелан­хо­лии» («мелан­хо­лия — груст­ное чув­ство, порож­да­е­мое созна­нием невер­но­сти, непроч­но­сти или ничтож­но­сти всего житей­ского») опре­де­лил как «неотъ­ем­ле­мое свой­ство души, бес­смерт­ной по сво­ему про­ис­хож­де­нию, но пад­шей и нося­щей в себе явно или тайно груст­ное чув­ство его паде­ния, соеди­нён­ное однако с чув­ством воз­мож­но­сти всту­пить в пер­во­быт­ное своё вели­чие»6. Хри­сти­ан­ство, по выра­же­нию Жуков­ского, пре­об­ра­зо­вало внут­рен­нюю жизнь чело­века: «Откро­ве­ние раз­об­ла­чило перед чело­ве­ком его высо­кую при­роду и воз­ве­ли­чило чело­ве­че­скую душу», из уны­ния обра­зо­вало «живо­твор­ную скорбь <… > кото­рая есть для души источ­ник само­быт­ной и побе­до­нос­ной дея­тель­но­сти»7. Эле­ги­че­ский аспект вос­при­я­тия Еван­ге­лия обна­ру­жи­вает в Свя­щен­ной Книге не только свод нрав­ствен­ных заве­тов, кото­рым должно сле­до­вать, но в соот­вет­ствии с духов­ным подви­гом Хри­ста, его стра­да­ни­ями и вос­хож­де­нием, вос­со­здает сам про­цесс жиз­не­стро­е­ния как вели­кую драму внут­рен­него пре­одо­ле­ния на пути к бес­смер­тию души.

Стр. 1 из 4 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки