• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Лев Толстой: «христианство» без Христа Автор: Псевдоправославие

Лев Толстой: «христианство» без Христа

(10 голосов: 4.5 из 5)

В 2010 году исполняется 100 лет со дня смерти Льва Толстого. Издательство Свято-Тихоновского университета выпустило монографию священника Георгия Ореханова «Русская Православная Церковь и Л.Н. Толстой. Конфликт глазами современников», в которой автор не только рассматривает проблему отношений писателя с Церковью, но и дает широкий контекст эпохи…

 

Лев Толстой: «христианство» без Христа

В 2010 году исполняется 100 лет со дня смерти Льва Толстого. Издательство Свято-Тихоновского университета выпустило монографию священника Георгия Ореханова «Русская Православная Церковь и Л.Н. Толстой. Конфликт глазами современников», в которой автор не только рассматривает проблему отношений писателя с Церковью, но и дает широкий контекст эпохи, общественных настроений и особенностей русской религиозной жизни в предреволюционный период.

– Отец Георгий, многих образованных людей, которые приходят в Церковь, «проблема Толстого» сильно смущает. Для нескольких поколений Толстой стал символом русской классической литературы, мерилом нравственности. И вдруг, входя в храм, они должны оставить его за оградой?

– Вы сразу начинаете с очень трудного вопроса. Наша современная церковная жизнь так устроена, что очень часто человек приходит в церковь и приносит в нее весь свой интеллектуальный, эмоциональный груз, всю свою «историю болезни», и не хочет с этим грузом в Церкви расставаться. Даже когда ему говорят, что это с духовной жизнью не связано, от этого в Церкви надо избавляться.

С Толстым так происходит очень часто. Есть, конечно, люди, которые просто любят Толстого, для которых он – олицетворение русской культуры, русского XIX века, в каком-то смысле даже русского дворянства. Таких людей, конечно, все меньше, просто потому что сейчас, к сожалению, все меньше людей интересуются русской литературой. А большинство ведь только «Войну и мир» в школе читали.

Но на христианскую жизнь люди смотрят, тем не менее, глазами Толстого. Это взгляд, который основан на признании примата моральных ценностей, моральных принципов. То есть, большое количество современных людей, приходящих в Церковь, считают, что в христианстве самое главное – мораль, этическое учение, которое выражено, в частности, в Нагорной проповеди. Именно так считал и сам Толстой.

И надо сказать, что Толстой сформулировал очень характерный, но совершенно ложный методологический принцип. Если взять все учения всевозможных религий, у них есть общее ядро и есть то, чем они отличаются. Ядро – это мораль. Мораль во всех религиях одинакова: не убий, не прелюбодействуй, не укради т.д. То, чем они отличаются, – мистическая часть вероучения, и она ошибочна, с точки зрения Толстого. И многие считают, что главное в христианстве, – понимание того, как себя надо вести.

Но на самом деле мораль в христианстве очень тесно связана с догматикой. Потому что фундаментом христианской жизни является вера в Христа и Христово воскресение, в то, что оно несет спасение людям. И только отсюда вытекает вся христианская мораль. То есть, схема здесь совсем другая: сначала догматика, потом этика. И с людьми, которые их переставляют местами, бывает очень часто трудно договориться и их переубедить.

Вообще для русских интеллектуалов, интеллигентов это очень характерная деталь. Например, символ шестидесятничества Булат Окуджава, несомненно талантливый поэт. Его лейтмотив: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Мы должны взяться за руки, потому что в этом мире тяжело, очень опасно, страшно и спасти нас может только союз. А этот союз, на самом деле, не спасет. Никакое человеческое сообщество, никакая группа людей, живущая даже самыми высокими моральными принципами, не спасается сама по себе, потому что спасать может только Бог. И либо человек в это верит, либо не верит.

– Ленин говорил, что Толстой – «зеркало русской революции». Не преувеличено ли советским литературоведением место Толстого в «литературном пантеоне»? Почему большевики считали его своим?

– Место в литературном пантеоне – это тема с субъективным оттенком. Но я много думал о том, каким видели Толстого его современники, как к нему относились люди начала XX века. Место в литературном пантеоне определяется в первую очередь отношением к художественному творчеству. И нужно сказать, что здесь мы имеем совершенно определенное свидетельство. В «Дневнике писателя» за 1877 год Достоевский прямо пишет, что «Анна Каренина» – это вершина русской литературы. Те, кто родились в 80-90– гг. XIX века, единодушно, за отдельными исключениями, свидетельствуют, что выросли на Толстом. Скажем, писатель Борис Зайцев или Сергей Николаевич Булгаков пишут, что не могу представить свое детство без собрания сочинений Толстого, которое зачитано до дыр. Мне кажется, эти свидетельства достаточно показательны.

С моей точки зрения, если оценивать художественное творчество Толстого – это великий русский писатель, который был бесконечно богато одарен, он получил такой дар, который немногие люди получают.

Вторая половина Вашего вопроса в том, как он этим даром воспользовался, почему большевики его полюбили, ведь так художественно одарен был не только Толстой, но и Достоевский, Чехов, Лесков и многие другие писатели и поэты? Для большевиков и для советской действительности Толстой был символом борьбы со всем тем, что сами большевики ненавидели. Это царская Россия, это самодержавие, это русская православная церковь, это вся государственная система, которая существовала в России, это судопроизводство, это тюрьмы, – все то, что Толстой уже к концу жизни начинает беспощадно критиковать.

Правда, есть и принципиальное различие: Ленин призывает к тому, чтобы все это, ему ненавистное, разрушить жестоко и как можно скорее, а для Толстого такой способ, конечно, был чужд, он к насилию и кровопролитию не призывал. Но, хотя он сознательно этого не делал, реально его произведения, которые написаны после так называемого «духовного переворота», были революционизирующим фактором. Они просто развращали русскую молодежь. Они приучали ее к мысли, что Церковь в России является служанкой власти, что Россия загнивает, что она разлагается, что пореформенные суды, скажем, это ужасно, очень плохо и с этим надо бороться.

– Я помню в воспоминаниях Анастасии Цветаевой рассказ о том, как они ездили на похороны Толстого. Для их круга смерть Толстого с предшествовавшими ей обстоятельствами была огромным драматическим событием. Кто-нибудь из тех, кто увлекался Толстым и толстовством, потом, после революции, террора, говорил, что разочаровался в нем?

– На самом деле, что значит «увлекался толстовством»? Увлекаться чтением Толстого, это одно, а причислять себя к числу его сторонников, – другое. Чтением Толстого были увлечены тогда очень многие русские интеллигенты. Что касается случаев обращения его сторонников, то у нас есть очень яркие примеры.

Например, святой мученик Михаил Иванович Новоселов был некоторое время толстовцем и пытался осуществить на практике его программу, был одним из организаторов земельной коммуны, пытался обрабатывать землю и так далее. Но в какой-то момент он вдруг понял, что это очень зыбкий идейный фундамент, на котором жизнь человека не построишь и, тем более, не может произойти тех улучшений в жизни русского крестьянина, русских людей, которые, конечно, были необходимы, о которых все говорили. И разочарование в толстовстве происходит у него достаточно быстро: в 1901 году он уже пишет Толстому письмо, в котором очень четко излагает позиции, по которым они с Толстым расходятся. То есть, бывший ревностный толстовец, а он был именно ревностным толстовцем, потому что опубликованы его письма Толстову, где он подчеркивает, что считает Толстого своим учителем, наставником, в начале XX-го века он уже понимает, что эта программа является иллюзией и, на самом деле, она для молодых душ в первую очередь разрушительна. Такие примеры есть.

– В Ясной поляне жуткое впечатление производит могила Толстого, просто какой-то экзистенциальный ужас охватывает. Эта одинокая могила над обрывом, особенно после того, как ты побываешь в храме в Кочаках, где захоронена вся его семья: и предки, и дети, и почти все родные. Мне кажется, эта могила – символ его одиночества. Вы в своей книге вписываете его в широкий контекст российского общества, но при этом и при чтении биографии Толстого, и когда бываешь в Ясной поляне, есть ощущение, что контекст контекстом, но его трагедия была в том, что он был совершенно одинок…

– Так трудно сказать. Идейный мир человека сложно устроен. Во-первых, Толстой – это очень интересный культурно-психологический тип. Это человек, который, как замечательно пишет отец Георгий Флоровский, просто застрял в XVIII-м веке, в просвещенческой идеологии, которая для него актуальна в варианте Руссо. И этот просвещенческий след за ним тянется всю жизнь, он от этого избавиться не может. Отсюда его рационализм, установка на то, что религиозную ценность имеет только то, что может быть понято и прочувствовано лично. Для Толстого большое очень значение имеет чисто интеллектуальный процесс, рефлексия и эмоциональный процесс – чувства. Для него само понятие веры, так, как мы понимаем веру, не представляет ценности. Для него не существует объективных критериев идейных христианских установок. Христианство для Толстого – это некий субъективный процесс, субъективный фактор, можно так сказать, и именно поэтому Толстой очень близок к протестантизму XIX и начала XX-го века. Именно поэтому он сам изучал протестантов, и протестанты изучали Толстого и продолжают изучать очень настойчиво.

Но Вы правы: он действительно одинокий человек. В какой-то момент он вдруг увидел, что его взгляды никто разделить не может. Для семьи они были не актуальны, неинтересны, потому что Софья Андреевна была совершенно другим человеком. Правда, мне кажется, что некоторые авторы достаточно произвольно противопоставляют заблуждениям Толстого христианство Софьи Андреевны. Ее очень относительно можно назвать православной. Конечно, она была доброй женщиной, в ее сердце всегда жило покаяние, но, как и многие ее современницы, она, к сожалению, с учением Церкви, с самыми простыми вещами была знакома очень поверхностно. И, тем не менее, конечно, взгляды мужа ей были не близки. Не только религиозные взгляды, но и взгляды на ведение хозяйства, взгляды на собственность. Все это предопределило их расхождение.

А когда в жизни Толстого появился человек, который, казалось бы, мог эти взгляды с ним разделить, я имею в вид Владимира Григорьевича Черткова, то выяснилось, что масштаб личности Черткова не соответствует масштабу личности Толстого. Чертков, здесь я уже выражаю свое собственное мнение, не мог понять, что, собственно, Толстого так волнует и мучает.

Всякий раз, когда мы видим «переводы» тех или иных мыслей Толстого, мы понимаем, насколько здесь уровень снижен. Это очень схематично, очень политизировано, рассчитано на восприятие внешнего наблюдателя или читателя. Поэтому, я считаю, что у Толстого самое интересное – это его дневник. Не его публицистические произведения, не религиозные трактаты, где просто содержатся какие-то абсурдные вещи, а именно дневник, где он старается быть честным сам с собой всегда, и видно насколько по масштабам этот источник, – дневник Толстого, – стоит в стороне от других произведений русской литературы. Он интересен, как такая кухня, где Толстой пытается выработать некий позитивный взгляд на жизнь.

Я думаю, что ему это не удалось. Если посмотреть дневники последних лет его жизни, по ним видно, что он терпит идейный крах. Это и было одной из причин его ухода из Ясной поляны.

Все, кто занимается изучением Толстого, делятся на две группы: одни считают, что уход Толстого – это его победа, а другие – что это его поражение. Я отношусь к первой группе. Уход – тяжелое поражение, свидетельство его растерянности и беспомощности перед вопросами, которые перед ним встают. И очень важно, что в этот момент он направляется в Оптину пустынь. Почему? Не потому что у него было сознательное какое-то стремление, скажем, поговорить со старцами или какое-то осознанное, оформленное желание, просто он сердцем чувствовал, что там живут люди, которые его знают и ждут. В частности, старец Иосиф, преподобный Иосиф (Литовкин). Толстой это нутром своим понимал, потому что опыт приездов в Оптину пустынь в нем жил всю жизнь, когда он даже сознательно старался этот опыт в себе подавить, задавить, ему это не удавалось.

– Письмо, которое Софья Андреевна написала митрополиту Антонию (Вадковскому) после Определения Синода о графе Толстом, констатировавшего его отпадение от Церкви, – страшное письмо отчаявшейся женщины. У нее и мужа уже словно нет, и она его любит, и обида – на него, на Бога, на людей. В дневниках Толстого про нее написаны очень неприятные вещи. Почему он, будучи автором этического учения, превратил в такой ад жизнь свою и своих близких? Его жизнь идет вразрез, фактически, с тем, что он писал.

– Надо сказать, что сам Толстой это понимал. Потому что в том же самом дневнике у него постоянно присутствует мотив, можно сказать лейтмотив его жизни: а ну-ка, докажи, что ты сам христианин. Он чувствует, что это расхождение с близкими, с семьей, женой, окружающими людьми, противоречит его собственным взглядам.

Он понимает, что не может свою жизненную программу, свои идеи реализовать практически. Но он не хочет понять, что это не случайно, не потому что он не прикладывает своих собственных усилий, а потому что сами идеи висят в воздухе.

Дело в том, что всякий человек, который хочет быть просто моралистом, не веря в Того, Кто является источником морали, всякий человек, который отвергает Христа, но принимает Его учение, в конечном итоге все равно разрушает свою жизнь. Его жизнь саморазрушительна и разрушительна для окружающих.

Это замечательно прочувствовал Федор Михайлович Достоевский. Вообще, для меня это поразительно, каким образом Достоевский фактически предвидел то, что потом написал Толстой. Ведь Достоевский скончался в 1881 году, к этому моменту практически никому еще новые взгляды Толстого не были известны, их нигде нельзя было прочитать. И вот, тем не менее, и в «Дневнике писателя», и в художественном творчестве мы находим со стороны Достоевского понимание того, к чему такой взгляд на жизнь, такое «христианство» без Христа может привести. Я приведу только один пример, это роман «Идиот». В чем главный смысл романа «Идиот», кто такой князь Мышкин? Ведь в определенном смысле роман «Идиот» написан как художественный ответ на книгу Эрнеста Ренана, посвященную жизни Христа. Взгляд Ренана достаточно известен: Христос – это такой положительный тип, это человек, который нес людям высокое учение. И Достоевский блестяще показывает, что на самом деле происходит и с нравственностью, и с человеком, и с самим носителем этих идей, если он только человек, если он только добрый человек и даже если он человек очень высокой нравственности. Князь Мышкин в черновых материалах к этому роману назван «князь-Христос», то есть это некий образ Христа. Но это герой, у которого нет почвы под ногами, он сам очень добр и он пытается принести окружающим людям добро. И что происходит в результате: он разрушается сам, он возвращается в свое исходное состояние, становится идиотом и его увозят снова в Швейцарию. Он разрушает все вокруг себя, все вокруг него просто погибают. Вот замечательный художественный ответ Достоевского на эту идею. Мораль сама по себе не может никого спасти, она может только погубить. И, к сожалению, Толстой этого не осознал. Он понимал, что его, как Вы правильно сказали, собственные взгляды никому вокруг не несут счастье, начиная с членов его семьи. И при этом он не понимал, почему это происходит, потому что его рационалистические, эмоциональные и нравственные установки, они, на самом деле, без этой христианской почвы, без веры, разрушительны.

– Вернемся к проблеме отпадения Льва Толстого от Церкви. Протоиерей Иоанн Кронштадский довольно агрессивно обличал писателя, митрополит Антоний (Вадковский), напротив, написал Софье Андреевне очень спокойное мудрое письмо, многие иерархи были близки к интеллигенции, участвовали в религиозно-философском обществе, и, наверное, они уважали Толстого как писателя, потом, он же все-таки был дворянин, что тогда было немаловажно. Как церковные люди реагировали на постановление Синода?

– Реакция была очень разной. И, собственно, Вы в своем вопросе обозначили два разных полюса. Отец Иоанн Кронштадтский – это жесткий полюс, это такое обличение, которое было необходимо. Почему? По той простой причине, что многие люди, когда прочитали определение Синода, не очень поняли вообще, чем оно вызвано. Ведь в их глазах Толстой являл собой пример образцового христианина. Они считали, что взгляды Толстого – это и есть настоящее истинное христианство. Просто потому что они не были знакомы с учением Церкви и смутно представляли, какое на самом деле христианство проповедует Церковь. И отец Иоанн Кронштадтский просто четко обозначил эту разницу: Христос Толстого – это не Христос Церкви. Надо сказать, что задолго до отца Иоанна Кронштадтского эту мысль выразил в своем письме Толстому в 1881 году Константин Петрович Победоносцев. Это очень яркий документ. Победоносцев пишет: «Мой Христос – это не Ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и разума, который исцеляет расслабленных, а Ваш Христос – это расслабленный, который сам требует исцеления».

А был другой полюс, полюс толерантности, в этом смысле вообще владыка Антоний (Вадковский) был очень терпимым человеком. Хотя, как свидетельствуют факты, именно митрополит Антоний был одним из инициаторов издания синодального акта. И в целом надо сказать, что, конечно, священнослужители и церковные иерархи поддержали эту инициативу Синода, правда, некоторые из них не были уверены, что она своевременна. Потому что в тот период, когда синодальный акт был издан, они полагали, что уже настолько общество наэлектризовано, что ничего, кроме раздражения и неприятия этот документ не может вызвать. Но Церковь не могла промолчать. Она могла по-разному говорить, она могла издать документ, написанный языком отца Иоанна Кронштадтского, но был издан очень мягкий документ, каким я считаю синодальный акт.

Было несколько священников, которые это определение не приняли, есть уникальный по-своему случай, когда даже один из Афонских монахов, отец Ксенофонт (Вяземский) не принял это определение и стал на Афоне проповедовать, что на самом деле Толстой настоящий христианин, а с ним поступили бесчеловечно.

Тут нет ничего поразительного, потому что магия личности Толстого такова. Мы с Вами дети второй половины XX-го века, для нас этой магии уже не существует. А для русских интеллигентов, которые жили во второй половине XIX века, как сейчас принято говорить: «Толстой – это наше все». Так и было в значительной степени. И очень важно, что был Достоевский, который показал, что возможна альтернатива, важно, что был человек, сопоставимый с Толстым по своему художественному таланту. А я лично считаю, что не менее одаренный, чем Толстой. Просто у него не было возможности так писать, как писал Толстой. Толстой всю жизнь был обеспечен, и в Ясной Поляне у него было время. А Достоевский все время нуждался и вынужден был заранее еще не написанные свои романы продавать издателям.

– Почему эта тема Толстого стала так актуальна сейчас? Например, практически одновременно с Вашей книгой вышла книга Павла Басинского «Бегство из рая». Как раз о проблеме ухода.

– Я могу высказать только свою собственную точку зрения на этот счет. С одной стороны, есть люди, которые, действительно, переживают всю эту историю, как свою личную беду. В первую очередь, это члены семьи, потомки Толстого, со многими из которых я знаком, это замечательные люди. И для меня, конечно, очень важно было понять в какой-то момент, что большинство из них – члены Церкви. Они по-разному воцерковлены, это уже не наши проблемы, но, тем не менее, они все-таки воспринимают Церковь как свой дом. Для них тема отлучения Льва Николаевича очень болезненна. И от этих семейных обсуждений расходятся круги, в них оказываются вовлечены другие люди.

Они искренне этим вопросом озабочены, но могут просто чего-то недопонимать. И когда мы устраиваем конференции многочисленные, посвященные Толстому, его взаимоотношениям с Церковью, мы встречаемся и пытаемся друг другу эти вещи объяснять. А есть люди, которые воспользовались годовщиной 100-летия со дня смерти Толстого для того, чтобы в каком-то смысле, помуссировать еще раз эту тему: какая плохая Церковь, как она плохо поступила с великим русским писателем 100 лет назад, посмотрите еще раз, никаких же оснований не было.

– Ведь есть же очевидные его собственные тексты. Там же просто написано: я не член этой Церкви.

– Эти тексты можно очень по-разному воспринимать, интерпретировать. Мне все эти аргументы хорошо известны. Один из них из книги Басинского, хотя я ее полностью не успел прочесть, эпизод с приходом Толстого в Оптину Пустынь. Как его автор воспринимает: Толстой всем своим видом показывал, что он хочет встретиться со старцами, он как бы мозолил им глаза, ходил к этому скиту, все ждал, что его туда пригласят. И неужели они, старцы, не могли его туда пригласить? Почему они так поступили? Они должны были ему по-христиански выйти на встречу, пригласить побеседовать. Вот если бы они это сделали, то, может быть, что-то сложилось бы и по-иному. То есть, вся ответственность с личности Толстого переносится на бедных и больных старцев.

– Которые должны были сами выбежать.

– Выбежать они не могли, потому что старец Иосиф болел и лежал. Я вообще не уверен, что он знал о приходе Толстого. Архимандрит Ксенофонт, настоятель Оптиной пустыни, знал, об этом есть свидетельства. А что знали старцы, я не знаю. Поэтому нельзя все так примитивно воспринимать.

– А Вы почему занялись темой Толстого? Она ведь не приятна церковному человеку, эмоционально она задевает, когда в этом всем копаешься.

– Вы сами на этот вопрос ответили. Я считаю, что с научной точки зрения интересно заниматься только тем, что эмоционально задевает. Потом, я сам учился в Университете и лекции читал, но мне все равно было не понятно с этой историей отлучения, как и почему это произошло.

Но главный интерес здесь в другом. Меня просто интересует история русской религиозности XIX-го века, а Толстой – это человек-губка. Он на самом деле впитывал в себя все, что было важного и интересного в этой области. Другое дело, что мы говорили о его изолированности, одиночестве. Его сознание, психический склад таковы, что то, что он не принимает категорически, он сразу отбрасывает. Поэтому это очень своеобразная губка. В нем находит отражение все, что есть, но что-то ему глубоко чуждо. Очень интересно, как он, например, читал славянофилов, Хомякова. Сначала он интересуется Хомяковым, затем его отвергает. А то, что он однажды отверг, для него уже не существует всю жизнь. В этом смысле он был не гибким человеком. Правильно про него сказали: медведь, который гнет дуги. В идейных своих поисках он был медведем. Но, тем не менее, мне показалось, что Толстой – это то, с чего надо эти поиски в области истории русской религиозности начать. Это будет достаточно удачно.

– А сейчас это имеет какую-то актуализацию? Поиск ответов на эти вопросы, почему он важен для наших современников?

– Я бы сказал, что актуальность не столько научная, сколько актуальность для церковной жизни. Почему это важно? Я прекрасно помню конец 80-х начало 90-х, какой был религиозный подъем: Тысячелетие Крещения Руси, молодежь приходит в Церковь, все узнают, что открылся наш Университет, открылась Оптина пустынь, туда можно поехать. А дальше что происходит? Человек в Церковь приходит и приносит какой-то свой духовный идейный багаж, все то, что он накопил в предыдущей жизни. Это какие-то философские концепции, это его увлечения личные, рок-музыка или что-то еще. И не хочет с этим расставаться.

Вот он вроде бы сюда пришел, он вроде бы переступил церковную ограду, но для него христианство – это то, что он сам считает христианством. То, что он себе придумал в качестве христианства. А христианство – это то, чему учит Церковь, то, о чем пишут Святые Отцы, то, что написано в Евангелии. И реальный переворот, эта метанойя, покаяние, оно происходит тогда, когда человек понимает, что он должен от своих страстей и многих своих взглядов отказаться. Понять, что то, что он исповедует, – это не христианство. И с этой точки зрения, тема «Толстой и Церковь» очень актуальна.

Я могу сказать, что в значительной своей части наши современные интеллектуалы (я тут сознательно не употребляю слово интеллигенция), люди, которые занимаются интеллектуальным трудом, которые вообще читают книжки, в значительной степени толстовцы, даже тогда, когда они сами этого не осознают. Даже тогда, когда они вообще Толстого не открывали.

Ну и второй вопрос, который часто задают: а как, например, школьный курс литературы, получается, надо от туда Толстого выкинуть, раз он отлучен? Есть православные гимназии, в которых его не изучают. Мне кажется, что здесь для нас важна некоторая широта взглядов. Да, Толстой – человек, который отбросил от себя Церковь, но даже в этом он остается русским человеком XIX века, даже в этом он остается частью русской культуры.

Он пренебрег своим художественным даром, потому что если бы он на той почве, на которой написана «Анна Каренина», оставался и дальше, он бы остался в Церкви. Художественная стезя его направляла каким-то образом. В этом смысле очень показательна его повесть «Хаджи-Мурат». Он в эту повесть постоянно хочет вставить какие-то свои идеи, связанные с правительством, войной на Кавказе и т.д. А художник все время прорывается. И по этому произведению можно видеть, как художник воюет с моралистом и как художник часто побеждает. И Толстой, это беда его, этого не видит и не понимает, что есть истина, а что есть надумано.

Поэтому я, конечно, его замечательные произведения из школьного курса бы не стал ни в коем случае удалять. И в нашей православной гимназии, конечно, «Войну и мир» изучают и «Севастопольские рассказы», но, к сожалению, в школе не изучают «Анну Каренину». Потому что это сложное произведение. Но я считаю, что культурный человек, как бы он к Толстому не относился, но один раз в жизни должен этот роман прочитать.

– Почему Толстой не создал какого-то систематического учения? Были толстовские общины, но он же их не сам организовывал, это уже была инициатива последователей. Он имел все шансы создать секту, ведь были на лицо все признаки: и харизматический лидер, и идеи, которые легко облекаются в руководство к действию, наличие последователей, поклонников. Почему же такая секта не возникла, и даже его учение систематически не изложено?

– Может быть, и нельзя так утверждать определенно. Ведь Толстой скончался в 1910 году. У него были последователи, некоторые из этих последователей пытались организовать коммуны, некоторые из этих последователей проповедовали неучастие в военных действиях. Просто до прихода к власти большевиков прошло всего 7 лет с момента смерти Толстого. А это слишком маленький срок для того, чтобы движение могло как-то оформиться. Но даже после большевистского переворота 1917-го года некоторые идеи Толстого были реализованы практически.

Например, в 1919-м году был издан декрет об освобождении от службы в армии по религиозным убеждениям. Причем этот декрет появился благодаря исключительно сторонникам Толстого. В первую очередь, благодаря деятельности Черткова. Существовало толстовское общество и не одно. Эти люди собирались, что-то обсуждали, но, понятно, что в какой-то момент все это было уничтожено.

Другое дело, Вы в чем правы, что даже если бы это движение имело возможность оформиться как-то широко, оно было не жизнеспособно совершенно, как показывает история общины Новоселова, общины Неклюева и каких-то других образований. Потому что сама по себе идея работать на земле, кормить себя трудом своих собственных рук – это головная идея, это типичная такая интеллигентская идея, то, что Сергей Николаевич Булгаков совершенно точно называет «народобожием». Опять это замена. Вот есть христианство Евангелия и христианство Церкви, а есть народный вариант: христианство – это то, что проповедует русский крестьянин. Сам по себе тезис благочестивый, но довольно сомнительный. Вобщем-то, можно сказать, что это движение потерпело крах. Хотя последние толстовцы были уничтожены уже в эпоху сталинского террора, в 1937-38-м годах. Я видел некоторые следственные дела. Как-то эта ниточка тянулась.

Со священником Георгием Орехановым беседовала Ксения Лученко

29.10.2010

Источник: www.pravoslavie.ru

Лев Толстой и русское духовенство[1]

Священник Георгий Ореханов, к. и. н., к. бог. (ПСТГУ)

Вопрос об отношении Л. Н. Толстого к русскому духовенству, а также проблема рецепции русским духовенством деятельности писателя в научных исследованиях не ставился. Безусловно, православные архиереи и священники не могли сочувствовать основному антицерковному пафосу произведений Л. Н. Толстого, который явно выражен еще в «Исповеди», но свою окончательную разработку, причем в очень агрессивном варианте, получил после издания синодального акта 20–22 февраля 1901 г. Хотя сам Толстой и его близкие, в частности, супруга, С. А. Толстая, пытались настойчиво уверить почитателей его таланта, что писатель спокойно и радостно живет и спокойно и радостно ожидает смерти, как было заявлено в финале ответа писателя Св. Синоду (34, 253), это было далеко не так: очевидно, синодальный акт глубоко задел Толстого, а его ответ свидетельствует о том, с каким вниманием был писателем изучен этот документ.

В целом отношение Л. Толстого к священнослужителям высказано рано, еще в письме В. Черткову от 25 сентября 1889 г.: все они – слуги зла и инквизиторы, т.к. поддались на его обман; нельзя даже предполагать, что не все они поддались этому обману (86, 260).

Однако, повторяю, «эскалация» этой темы связана именно с официальным выступлением Святейшего Синода. Именно после его издания появляется на свет ряд сочинений, имеющих не просто антицерковный, а гротескно-агрессивный характер («Царю и его помощникам» (1901), «О веротерпимости» (1901), «Разрушение ада и восстановление его» (1902), «Что такое религия и в чем сущность ее?» (1901–1902)).

Венчает этот список печально знаменитое «Обращение к духовенству» (1902 г.). Цель написания этого произведения была сформулирована Л. Н. Толстым в письме к брату, С. Н. Толстому, от 30 июля 1902 г.: «А „К духовенству“ хочется написать. Пускай не поймут, но мне хочется показать людям тот ужасный вред, который они делают людям» (73, 273). Заметим, что «легенда о разрушении ада», начатая позже, должна была, по замыслу писателя, служит иллюстрацией его обращения к священнослужителям.

В этом памфлете Л. Н. Толстого в краткой форме были собраны все «претензии» писателя к служителям Церкви, из них самые важные – обман народа и одурачивание детей. В истории человечества церковное учение, с точки зрения Л. Н. Толстого, распространялось исключительно насилием, а сейчас, в более цивилизованную эпоху, проповедью еще в школе тех положений, который современный образованный человек серьезно воспринимать не может. Этим достигается тот эффект, что «большинство людей христианского человечества» с детства лишено «посредством внушения бессмысленных верований способности ясного и твердого мышления» (34, 305). Л. Н. Толстой постоянно подчеркивает, что в народе духовенство проповедует и усиленно внедряет «одно идолопоклонство», в результате все старые благочестивые народные обычаи заменяются «выучиванием наизусть катехизиса». Это печальное нравственное состояние русского народа прогрессирует на фоне роста роскоши правящих классов и постоянных военных действий, все это всегда благословляется духовенством. Завершает критику Л. Толстой своим известным аргументом: человек не может верить в то, что проповедует Церковь, и сами ее служители в это не верят. Писатель квалифицирует деятельность всех священнослужителей как безнравственную и призывает покончить с ней. Выход из этой ситуации, с его точки зрения, только один: «чем скорее это освобождение совершится через выход из духовного сословия просвещенных, добрых людей, тем это лучше» (34, 318).

При том, что никаких новых аргументов по сравнению с ранними произведениями Л. Н. Толстой в своем обращении к духовенству не использует, этот документ содержит ряд тезисов, которые затем будут повторяться в переписке писателя с отдельными представителями Церкви. Эти контакты очень важны с той точки зрения, что часто позволяют сравнить «живого Толстого» и Толстого-публициста и сделать некоторые определенные выводы.

Контакты Толстого с различными священнослужителями были достаточно интенсивными. Писатель сам обращался к священнослужителям с письмами и получал их от священников. Эта переписка заметно активизировалась после издания синодального акта 1901 г.

В архиве митрополита Антония (Владковского), хранящемся в ОР РНБ, сохранился уникальный документ – письмо первенствующему члену Св. Синода некоего священника Павла Правдина, служившего в селе Рускино Витебской епархии. Если имя священника и место его служения не являются вымыслом, мы имеем дело со случаем, когда священнослужитель открыто выражает свое несогласие с решением Св. Синода, да еще в письме Петербургскому митрополиту.

Письмо послано 30 марта 1901 г., в нем, помимо своего личного несогласия с решением церковной власти, автор подчеркивает, что это несогласие родилось еще в 1900 г., после распространения секретного циркуляра митрополита Иоанникия, и это несогласие разделяют «все в один голос», причем «в мире духовенства и вне оного», а публичное «отрешение» писателя от Церкви, как выражается автор, есть величайшая несправедливость по отношению к «гордости, славе сынов России», а в жизни общественной и частной – «доброго и примерного христианина-практика»[2]. Складывается впечатление, что автор письма, простой священник, служивший в глухой провинции, либо абсолютно не знаком с произведениями писателя, либо не знаком с христианской догматикой и полностью потерял чувство реальности. Письмо содержит в себе фактическую угрозу: «И не думайте, Ваше Высокопреосвященство, что не найдется священника, который не помолится о Льве Толстом – при его смерти (даже без покаяния!). Долой лицемерие! Таких священников найдется, к счастью, много, и они вознесут свои молитвы ко Господу о прощении грехов его и заблуждений – и, поверьте, не согрешат!»[3]

Безусловно, письмо священника Павла Правдина (если он действительно был Правдиным и священником) является документом маргинальным, трудно предположить, что многие священники могли так думать, но для иллюстрации низкого уровня догматического сознания не только мирян, но и священнослужителей оно является очень характерным.

Большой интерес представляют контакты Л. Толстого с архиепископом Парфением (Левицким). Собственно, о контактах говорить не приходится, речь идет об одной-единственной встрече, которая состоялась в Ясной Поляне 20 января 1909 г. В целом, Л. Толстой в ходе беседы с владыкой Парфением изложил свои обычные взгляды на Церковь, однако без свойственной ему агрессивности. Самое интересное в этой встрече – это приватная беседа с архиереем, протокол которой существовал, но был утерян при публикации известных яснополянских записок Д. Маковицкого. Известно только, что архиепископ Парфений и Л. Н. Толстой дали друг другу слово не разглашать содержания этой беседы. На основании скудных материалов об этой встрече А. Стародуб делает вывод об эволюции взглядов, а точнее, методов Л. Толстого: «Толстой, оставаясь на своих мировоззренческих позициях, не считал необходимым активно бороться с Православной Церковью, ставил под сомнение то, что его произведения можно использовать для антиклерикальной пропаганды в народной среде»[4]. Действительно, после издания «Учения Христа, изложенного для детей» (1907–1908) в собрании сочинений Л. Н. Толстого отсутствуют антицерковные сочинения[5].

Тем не менее после встречи с епископом Парфением писатель сделал в дневнике обширную запись, в которой замечал, что говорил с архиереем «по душе», но сетовал, что уже после беседы с писателем владыка в разговоре с С. А. Толстой просил ее сообщить, если ее муж будет умирать. В связи с этим писатель констатирует, что для него принципиально невозможно возвращение в Церковь, покаяние перед смертью и причащение: «Говорю это потому, что есть люди, для которых по их религиозному пониманию причащение есть некоторый религиозный акт, т.е. проявление стремления к Богу, для меня всякое такое внешнее действие, как причастие, было бы отречением от души, от добра, от учения Христа, от Бога. Повторяю при этом случае и то, что похоронить меня прошу также без так называемого богослужения, а зарыть тело в землю, чтобы оно не воняло» (57, 16–17).

Именно поэтому особый интерес представляет переписка Л. Н. Толстого последних двух лет жизни с теми священнослужителями, которые обращались к писателю со словами увещания.

Эта переписка должна рассматриваться в контексте дискуссии одного из энергичных обличителей антицерковной проповеди Л. Н. Толстого архиепископа Никона (Рождественского) с известным церковным писателем Е. Поселянином, которая развернулась в церковной печати сразу после смерти писателя.

Е. Поселянин по поводу смерти Л. Толстого высказал в одной из своих публикаций, как он сам указывает, «упование», «что между душой старца и его Богом в последние часы догорающей жизни неведомо ни для кого произошла великая тайна»[6]. Фактически в публикации Е. Поселянина высказывалась мысль, что решение Церкви земной, если даже оно является столь суровым, как отлучение, для Христа не обязательно. Несколько далее, для большой убедительности своей аргументации, Е. Поселянин высказывает бытовавшую в печати точку зрения о том, что кощунственные главы «Воскресения» были напечатаны в заграничном издании вопреки прямому формальному запрету Л. Толстого, что, конечно, не соответствует действительности и ничем не подтверждается.

Е. Поселянин, автор многих примечательных книг о истории русского подвижничества, даже, видимо, не подозревал, какую соблазнительную истину он высказывает. Действительно, как просто вопрос о душе грешного человека, в кощунственной форме отвергнувшего свою Мать – Церковь, решить универсальной ссылкой на милосердие Божие, а также на фантастическое предположение о том, что в душе этого грешника перед смертью «произошла великая тайна». Сейчас в полемике о Л. Толстом этот аргумент становится все более популярным, а для его «обоснования» в жизни писателя отыскиваются несуществующие эпизоды, знаки, намеки, мысли и слова.

Отвечая церковному публицисту, владыка Никон достаточно убедительно показывает, что с экклезио- логической точки зрения такая постановка вопроса, названная им «юридической», является совершенно не основательной, ибо именно Церкви Господь дал на земле власть «вязать и решить», причем все то, что будет связано на земле, будет связано и на небе. Конечно, посмертная участь писателя для нас представляет великую загадку. Конечно, милосердие Божие не может быть измерено человеческими категориями. Но именно поэтому любые спекуляции на данную тему являются непростительной и мечтательной демагогией, в которой видится характерное для русского интеллигента стремление быть большим роялистом, чем сам король, т.е. любить человечество больше Самого Господа.

И дело тут не только в значимости приговора «Церкви земной», церковная история знает замечательные примеры того, как этот приговор не принимался «народом церковным»: так было в жизни святителя Иоанна Златоуста, так было в жизни русского борца против государственного произвола в церковных делах митрополита Арсения (Мацеевича). Но церковная история не знает ни одного примера, чтобы приговор высшей церковной власти подвергался сомнению или отменялся только потому, что в душе грешника «произошла великая тайна», а весь смысл аргументов Е. Поселянина сводился именно к этому.

Следует заметить, как это ни горько, что последние годы и дни жизни Л. Н. Толстого несут на себе явный знак какой-то мистической оставленности. Это чувствовал и сам писатель, именно поэтому в своих воспоминаниях его сын, Л. Л. Толстой, подчеркивает, что в этот период писатель «более, чем когда-либо, особенно в последние месяцы своей жизни, он искал не внутри себя, но вовне моральную и религиозную поддержку», нуждался в «поэзии религии, от отсутствия которой он страдал»[7]. Именно оставленностью объясняется финальный крах жизни писателя: смерть не в родном поместье, а на чужбине, в пути, в случайном пристанище на станции, без церковного напутствия, невозможность проститься с женой, с которой прожил 48 лет жизни, крах учения, которое было глубоко чуждо окружающим, не проявлявшим к нему ничего, кроме равнодушия, наконец, железное кольцо, созданное ближайшим учеником (В. Г. Чертковым), в искренности намерений которого были серьезные основания сомневаться.

Именно поэтому в контексте упомянутой дискуссии следует рассматривать переписку Л. Н. Толстого с теми или иными священнослужителями, которая должна помочь ответить на вопрос, мог ли в последние два года жизни писатель пересмотреть свои взгляды на Церковь.

Предварительно следует сказать несколько слов об оппозиции «Л. Н. Толстой – отец Иоанн Кронштадтский»

Безусловно, святой праведный Иоанн Кронштадтский был самым грозным обличителем Л. Толстого. В своих проповедях и дневниковых записях он формулирует два важных принципа, которые, с его точки зрения, формируют общественный взгляд в России на Л. Толстого.

Первый принцип заключается в том, что творчество Л. Толстого и его деятельность являются своеобразным «тестом» на церковность русского человека: «Граф Толстой – пробный оселок для людей; на нем испытываются и познаются сердечные помышления людей, шаткость и твердость сердечных убеждений, вера или неверие, гордость или смирение, простота или лукавство сердечное, чистота или нечистота сердечная, покорность или сопротивление древним Божественным заветам, откровенным Богом»[8].

Второй принцип – это констатация того факта, что вся образованная Россия в конфликте писателя с Церковью поддерживает Л. Толстого, а не Церковь: «Ученик реального училища – неверующий вследствие зачитанности Толстым. Учитель земской школы – неверующий по причинам увлечения Толстым, но желающий быть верующим. Яд учения Толстого в семействах: матери и отцы плачутся на своих детей, не верующих, бросивших Церковь и не покоряющихся и не почитающих родителей; девушки – курсистки, неверующие и вопиющие за Толстого; сотрудники либеральных газет, вроде астраханской, ополчающиеся за Толстого и ругающие нас»[9].

Оппозиция «Л. Н. Толстой – праведный Иоанн Кронштадтский», как показывает диакон Ф. Илья- шенко, должна рассматриваться в контексте поисков «героя своего времени, человека с большой буквы»[10]. С этой точки зрения их «столкновение» было неизбежным. Обращает на себя внимание характер реакции о. Иоанна: он обличает Л. Толстого не за содержание его религиозно-философских сочинений, а за активные попытки совращения народа.

В последние месяцы своей жизни о. Иоанн молился о том, чтобы Господь скорее призвал Л. Толстого на свой суд, ибо «земля устала терпеть его богохульство»[11], и предсказывал, что писатель не сможет покаяться перед смертью, ибо «чрезмерно виновен в хуле на Св. Духа»[12].

Сколько-нибудь содержательных отзывов Л. Толстого об отце Иоанне неизвестно. Однако благодаря расшифровке неизданной части дневника зятя писателя, М. С. Сухотина, удалось обнаружить крайне интересный отзыв последнего о кронштадтском пастыре. Отзыв относится к декабрю 1901 года. М. С. Сухотин сообщает, что 16 лет тому назад был в Кронштадте в квартире о. Иоанна и был поражен «стальными, полными несокрушимой воли, глазами, властительной верой в самого себя и [зачеркнуто: в свое] особое право [слово «особое» переправлено на «особой», а над строкой вписано «манерой, молясь»] не просить, а требовать от Бога». Второй раз Сухотин видел о. Иоанна также на частной квартире: «Сила и настойчивость^] проявляемые им в его требованиях[,] обращенных к Богу (подай Господи!!! подай Господи!!!)[,] меня поразили еще больше <…>»[13].

Таким образом, отец Иоанн Кронштадтский являет пример ревностного пастыря, в течение многих лет обличавшего антицерковную деятельность Л. Толстого. Но все ли священники разделяли ревность настоятеля кронштадтского собора?

В этом смысле большой интерес представляет собой история взаимоотношений Л. Н. Толстого с протоиереем Дмитрием Троицким, который также в течение многих лет демонстрировал замечательный образец пастырского смирения и любви, а также верности делу миссии. Эта деятельность нашла отражение в брошюре отца Дмитрия, в которой простой тульский тюремный священник отметил ряд интересных и важных обстоятельств, связанных с личностью писателя.

Во-первых, он говорит о том, что антицерковное выступление Л. Толстого было для духовенства полной неожиданностью: «наше русское православное пастырство не было приготовлено к воздействию на такую небывалую на Руси личность, как Толстой, с его крайним заблуждением»[14].

Далее протоиерей Д. Троицкий подчеркивает, что в Православной Церкви явились «кусающиеся пчелы», которые набросились на писателя и тем самым еще больше отдалили его от Церкви. Кроме того, протоиерей Дмитрий указывает, что в духовных журналах появились статьи, которые не соответствовали духу Православия и кроткому духу увещания брата, и поэтому верующих чад Церкви успокоить не могли, а для самого писателя послужили новым раздражающим фактором.

Именно эта скорбь по поводу того, что церковные увещания по содержанию не соответствуют своему высокому назначению, а по результату прямо ему противоположны, подвигло тульского тюремного священника обратиться к Л. Толстому. По благословению своего епархиального архиерея в сентябре 1897 г. прот. Д. Троицкий обратился к писателю со своим первым письмом, которое поистине дышит духом любви, кротости и самоуничижения.

Это послание возымело свое действие, причем сразу: Л. Толстой изъявил желание беседовать с автором письма. Первая встреча состоялась 26 сентября 1897 г., она прошла в такой дружеской обстановке, что тульский тюремный священник даже был приглашен на обед.

За первой встречей последовал ряд других, причем протоиерей Д. Троицкий замечает, что своей миссионерской тактикой выбрал не обсуждение острых богословских вопросов, так как заметил, что всякий раз, когда разговор касался веры и Церкви, Толстой «волновался, высказывал краткие насмешливые афоризмы и даже кощунствовал»[15]. И это обстоятельство вызвало недоумение не только среди собратий протоиерея Д. Троицкого, но также и среди членов семьи Л. Толстого, которые, как он сам указывает, награждали его усердие презрением, оскорблениями и даже «гонениями».

Правда, были и другие отзывы. Не названная посетительница Л. Толстого, застав в его доме священнослужителя, писала позже отцу Дмитрию, что была поражена, удивлена и обрадована, что встретила православного священника в том доме, в котором не было ничего священного десятки лет[16].

Визиты протоиерея Д. Троицкого продолжались постоянно в период с 1897 по 1901 г., что является прямым опровержением слов писателя в «Ответе Синоду», что никто из священнослужителей не увещевал его. Затем, уже после издания синодального определения, эти визиты стали более редкими. В октябре 1910 г., за две недели до ухода писателя из Ясной Поляны, протоиерей Д. Троицкий отправил Толстому два замечательных письма с призывом покаяться в своих грехах хотя бы перед смертью. Два ответа писателя, чрезвычайно показательные, ибо они написаны за несколько дней до его смерти, были спокойными, но очень далекими от церковного покаяния, необходимость которого Л. Толстой, по своему обыкновению, снова отрицал, называя Православие «зловредным заблуждением» и «обманом», что является достаточно убедительным подтверждением того обстоятельства, что буквально накануне своего ухода из Ясной Поляны Л. Толстой ни о каком церковном покаянии не помышлял. Последнее письмо отцу Дмитрию писатель отправил из Ясной Поляны 23 октября 1910 г., т.е. за пять дней до ухода.

Встречи и переписка с протоиереем Д. Троицким нашли очень своеобразное преломление в дневнике писателя. Как указывает в своих воспоминаниях секретарь В. Г. Черткова А. П. Сергеенко, последнее письмо отца Дмитрия произвело очень хорошее впечатление на Л. Н. Толстого, который 23 октября отметил в дневнике: «Письмо доброе от священника». Сергеенко далее указывает: «В этот раз Троицкий писал, что не собирается обращать Льва Николаевича в православие, а только делится своими мыслями. И Льву Николаевичу показалось, что Троицкий писал так вследствие лучшего понимания его идей. В связи с этим у него зародился новый сюжет, о котором он записал в дневнике от 24 октября: «Очень живо представил себе рассказ о священнике, обращающем свободного религиозного человека, и как обратитель сам обращается. Хороший сюжет». В этом рассказе, вероятно, было бы два главных персонажа: один с чертами Льва Николаевича, другой – Троицкого, введены были бы интереснейшие диалоги, показана сложнейшая психология обоих персонажей, изображено постепенное перерождение закоренелого суевера». Интересно, что этот сюжет Л. Н. Толстой продолжал обдумывать даже в оптинской гостинице[17].

Аналогичные выводы можно сделать, анализируя содержание письма Л. Н. Толстого священнику Христо- рождественской церкви в Палашах (Москва) Дмитрию Ренскому из Ясной Поляны, 5 августа 1910 г. В письме, всего за два месяца до ухода и поездки в Оптину пустынь, Л. Толстой называет Православную Церковь «вредной сектой», а его христианское мировоззрение «суеверием». Письмо было ответом на послание отца Дмитрия Ренского от 31 июля 1910 г (82, 98–99).

Еще один священнослужитель, вступавший в переписку с Толстым, – И. И. Соловьев (1854–1918) – священник, религиозный писатель, редактор церковных изданий, с 1883 г. – законоучитель Московского лицея. В 1908 г. обратился к Л. Толстому под впечатлением от отказа последнего чествовать его по случаю юбилея и призвал примириться с Православной Церковью, на что писатель ответил, что «никогда не разъединялся с нею», с той «всемирной церковью», которая объединяет всех людей на свете, искренно чтущих Бога (78, 178).

Очень подробно свою позицию Л. Н. Толстой изложил в письме к старообрядческому священнику Н. Рукавишникову в феврале 1909 г.: он посвятил изучению православной религии все свои силы и должен был оставить ее с душевными страданиями. Л. Толстой в очередной раз объясняет своему корреспонденту, почему он выбирает этот путь, и ссылается на факт существования многочисленных нехристианских религий, последователями которых являются миллионы людей, а также на факт существования многочисленных религиозных философов, которые решали религиозную проблему по-иному, нежели христианская религия (79, 53-58).

Аналогичные мысли изложены и в письмах священнику села Мелешково Подольской губернии Стефану Козубовскому. Последний проявил истинно пастырскую заботу о писателе, называя Толстого в письме «братом по человечеству», а себя – «Ваш молитвенник и искренний доброжелатель» (78, 302). Отвечая отцу Стефану, Л. Толстой в очередной раз подчеркнул, что категорически не разделяет представление о Боге как о Личности и саму возможность обращения к Богу с молитвой отвергает, считая эту идею первым шагом к ограничению Бога и грубому антропоморфизму (78, 300-302). Интересно, что писатель специально оговаривает, что не собирается вступать со своим корреспондентом в какую-либо полемику: «Не думайте, пожалуйста, что хочу оспаривать Ваши верования, избави меня от этого Бог; я только радуюсь на людей, имеющих твердые верования – такие, какие, как я заключаю из Вашего письма, имеете Вы» (78, 301). Во втором письме Л. Толстой констатирует, что его вера расходится с православной верой миллионов «достойных величайшего уважения людей», в том числе сестры-монахини и «очень большого количества людей, так называемой интеллигенции». В финале второго письма писатель просит «милого брата» оставить его доживать жизнь в тех религиозных убеждениях, к которым писатель пришел искренно (79, 107-108).

Имея в виду письма представителей духовенства Л. Н. Толстому, а также отклики на синодальное определение 1901 г., можно констатировать, что подавляющее большинство священнослужителей разделяло те мысли, которые были изложены в синодальном определении 1901 г. Однако были и исключения, об одном из которых уже было сказано выше.

Другой пример такого исключения – трагическая судьба священника А. Аполлова (1864-1893), который в 1889 г. передал епархиальному архиерею рукопись, озаглавленную «Исповедь», которая до сих пор хранится в архиве В. Г. Черткова. В этом тексте Аполлов рассказывает о том, как он пришел к мысли о справедливости учения Л. Толстого. В дальнейшем Аполлов читал в церкви с амвона народные рассказы писателя и сотрудничал в издательстве «Посредник». В 1892 г. он снял с себя сан, но впоследствии раскаялся в своем решении (86, 239-240; 87, С. 198 – здесь говорится о тяжелом приступе депрессии перед смертью в связи с известием о болезни туберкулезом).

Еще один приемер такого рода – судьба Т. П. Богатикова (1871-?), священника села Лосево (Грязное?) Задонского уезда Воронежской губернии, который прислал 27 июля 1901 г. письмо Л. Толстому с критикой епископата и выражал писателю сочувствие по поводу его отлучения. В своем ответе Толстой, замечая, что получил «сильное и радостное впечатление» от письма, указывает, что это уже четвертый священник, который выражает согласие не с его взглядами, «а с сущностью учения Христа» (73, С. 119-120). 19 марта 1904 г. Богатиков прислал еще одно письмо, в котором сетовал на сложность своего положения и, по-видимому, писал о своих планах оставить «бессмысленную деятельность» священника, снять с себя сан и в случае необходимости уехать за границу, но сетовал на сложное положение семьи. На это послание Л. Толстой также ответил (75, 76-77), обещая поддержку в России и за границей и даже финансовую помощь. В обоих письмах писателя содержится призыв к мученичеству и рождению в себе нового человека и ссылка на пример расстриги Аполлова.

Совершенно исключительный пример представляют собой материалы, связанные с деятельностью афонского схимонаха Ксенофонта, в миру К. А. Вяземского (1852-1904), путешественника и географа, который крайне отрицательно отнесся к синодальному определению. Вяземский дважды посещал писателя в Ясной Поляне в начале 1890-х гг. Его монашеский облик крайне противоречив: достаточно сказать, что для него жизненными ориентирами были архимандрит Макарий (Сушкин), известный афонский старец и подвижник, и… Л. Н. Толстой. Такая двойственность, конечно, представляется более чем парадоксальной. Но самое поразительное другое: в своих письмах сестре Вяземский рекомендует ей прочитать роман «Воскресение» без цензурных изъятий, называя его «высоконравственным» и «христианским». И это не случайно: став афонским схимником, Вяземский сумел какими-то неведомыми путями сохранить в себе вполне толстовское отношение к таинствам Церкви, фактически противопоставляя их заповеди о любви к Богу и ближнему.

В этом смысле очень показателен также и эпизод с «отпеванием» Л. Н. Толстого[18].

Это событие имело место 12 декабря 1912 г., причем в течение долго времени имя священника, совершившего акт грубого неподчинения церковной власти, содержалось в глубокой тайне. Но т.к. сведения об отпевании проникли в печать, С. А. Толстая была вынуждена в декабре 1912 г. в газете «Русское слово» дать разъяснения в том смысле, что это была добрая воля священника, который после отпевания «радостно заявил: „Теперь Лев Николаевич не еретик, я отпустил ему грехи“»[19].

9 января 1913 г. состоялось заседание Св. Синода, на котором было принято решение не предпринимать каких-либо мер по поиску священника. Возможно, это событие и не получило бы дальнейшего развития, если бы его инициатор не выступил сам в печати анонимно. 24 января 1913 г. «Русское слово» опубликовало его открытое письмо, в котором он пытался объяснить мотивы своего поступка. Священник утверждал, что отрицает чье-либо право запрещать молитву о ком-либо. Кроме того, он, ссылаясь на искупительную жертву, принесенную за весь мир Христом, утверждал, что хотел принести утешение «глубоко верующей христианке» С. А. Толстой своей грешной молитвой о грешнике и готов понести любое наказание от Святейшего Синода[20].

Личность священника удалось установить благодаря информации, собранной товарищем министра внутренних дел В. Ф. Джунковским, который сообщил в феврале 1913 г. обер-прокурору Св. Синода В. К. Саблеру некоторые сведения о приезжавшем в Ясную Поляну священнике. Однако в 1913 г. установить личность священника не удалось.

Позже было выяснено, что отпевание писателя совершил Г. Л. Калиновский, молодой священник села Иваньково Перяславского уезда Полтавской губернии, находившегося в 6 километрах от станции Борисполь. Он родился в 1885 г., в 1910 занял место в Иваньково, от которого был через четыре года отрешен, т.к. находился под следствием «за убийство в нетрезвом виде крестьянина»; местная полиция характеризовала его как человека «поведения и нравственных качеств довольно неодобрительных, т.е. горький пьяница и способный на всякие грязные дела»; кроме того, против него было возбуждено второе уголовное дело за незаконное бракосочетание пары из Киева[21].

В Государственном музее Л. Н. Толстого хранятся 9 писем Г. Калиновского С. А. Толстой, которые характеризуют их автора как человека абсолютно невменяемого, не имеющего элементарного представления не только о церковной дисциплине, но даже о начальных сведениях из катехизиса. Так, в письме от 18 ноября 1912 г. он пишет, что Л. Толстой был осужден «официальным православием». Характерно, что в порыве «вдохновения», которое очень смахивает на известные опусы капитана Лебядкина, героя «Бесов», Г. Калиновский именует Толстого «Великим Писателем» и «Великим Человеком» и утверждает, что, поскольку Христос заповедал молиться за врагов, а «Великий» является «якобы врагом», это дает право ему, Калиновскому, совершить отпевание на могиле Толстого[22].

В своем втором письме Г. Калиновский уже сообщает графине, что у него найдена нервная болезнь и предрасположенность к туберкулезу, после чего просит выдать ему денег для лечения в Швейцарии. В следующих письмах речь идет об обстоятельствах, связанных с заведением на Г. Калиновского уголовного дела по обвинению в убийстве крестьянина, в результате чего с него был снят сан. В дальнейшем он служил офицером на фронте, а после революции читал в Москве лекции в качестве «бывшего священнослужителя».

Важно отметить, что дочь писателя, А. Л. Толстая, в 1912 г. крайне негативно отреагировала на известие о тайном отпевании своего отца: в письме В. Ф. Булгакову она назвала этот акт «мерзостью, святотатством, надругательством над памятью и телом Льва Николаевича»[23].

Эти слова ярко свидетельствуют о том, что сама возможность совершения на могиле писателя каких-либо заупокойных обрядов «толстовцами» категорически отвергалась. К сожалению, этой своеобразной «трезвости» не хватает некоторым современным почитателям таланта Толстого, далеким от Церкви, но по конъюнктурным соображениям требующим снять с писателя отлучение и совершить над ним обряд отпевания.

Проанализированные материалы показывают, что синодальное определение 1901 г. было не результатом сепаратной деятельности группы архиереев, оно было принято всей полнотой Церкви. Хотя отдельные ее члены и могли говорить о несвоевременности этого определения или критиковать те или иные его стороны, в целом священнослужители положительно восприняли главную мысль документа: констатацию того факта, что всемирно известный писатель Л. Н. Толстой членом Церкви больше не является.

В то же время вывод, который можно сделать на основе анализа переписки и встреч Л. Н. Толстого (а также членов его семьи) с теми или иными священнослужителями, свидетельствует, что последними в их действиях руководили не посторонние мотивы, связанные со стремлением любой ценой добиться от писателя публичного покаяния и тем засвидетельствовать о великой победе Церкви, а желание вразумить писателя перед смертью, спасти от злой участи, которая, по слову святитителя Феофана Затворника, «проклята апостольским проклятием»[24].

В сущности, несмотря на неизбежные жесткие формулировки и грозные предупреждения, настоящая любовь к Л. Н. Толстому продолжала жить именно в Церкви и только в Церкви. В этом смысле показательна судьба выдающегося борца за Православие, мученика М. А. Новоселова. Известный церковный деятель был долгое время одним из самых преданных учеников писателя, письма М. А. Новоселова Л. Толстому показывают, до какой степени первый находился под влиянием толстовского учения во второй половине 1880-х годов. В дальнейшем их пути коренным образом расходятся. Уже вернувшись в Церковь, М. А. Новоселов пишет Л. Толстому замечательное письмо, в котором есть такие слова: «верьте, что люблю Вас, люблю нередко с мучением и ежедневно почти молюсь о Вас и семье Вашей»[25]. После опубликования «Ответа Синоду» Л. Н. Толстого М. А. Новоселов уже «не мог молчать» и просто был вынужден выступить с умным и глубоким обличительным документом – «Открытым письмом графу Л. Н. Толстому от бывшего его единомышленника по поводу ответа на постановление Святейшего Синода», в котором, как мне кажется, сумел убедительно показать внутреннюю противоречивость аргументов Л. Н. Толстого в полемике с высшей церковной властью.

Это замечание относится и к переписке с Л. Н. Толстым другого его бывшего последователя, князя Д. А. Хилкова. Интересно, что Хилков уже после своего возвращения в Православие указывал, что Л. Толстой долгое время был его кумиром «не учением своим, а искренностью, правдивостью и отвагой»[26]. Однако в конце 1890-х гг. их разногласия становятся уже ощутимыми. На опыте своей собственной жизни Хилков убеждается в существовании мистических, духовных реальностей – веры, связанной с догматическим учением Церкви, и молитвы. Эти расхождения были зафиксированы в письме Д. А. Хилкова Л. Н. Толстому от 30 января 1901 г. Получив ответ писателя, Хилков сообщил своим корреспондентам, что «этот ответ убил у меня интерес к толстовству»[27]. Далее в этом письме Хилков сообщает, что желал и надеялся, что писатель признает свою неправоту, ибо верил в силу Толстого. Но, к сожалению, этого не произошло. Хилкову стала понятна простая, но зловещая истина: «Любовь к ближнему, как она проповедуется Толстым, ничего общего с духовной любовью не имеет»[28]. К сожалению, в переписке с кн. Д. А. Хилковым проявляется характерное для Л. Толстого нежелание серьезно обсуждать свои собственные взгляды, некий страх, основанный на неприязни.

Сочетание этих двух мотивов – твердая отповедь агрессивной антицерковной пропаганде Л. Н. Толстого и молитва о его заблудшей душе – вот что составляло суть церковного подхода к его жизни.

XIX Ежегодная богословская конференция ПСТГУ: Материалы. Том I

 

См. также: Проклятье, которого не было. Церковь и Толстой: история отношений

Примечания

[1] Ссылки на произведения и письма Л. Н. Толстого даются по Полному собранию сочинений писателя: Толстой Л. Н. ПСС (юбилейное издание). М.: Гослитиздат. 1928–1958. При этом в тексте статьи в скобках указываются через запятую номер тома и страницы. Если это специально не оговаривается, текст, выделенный курсивом, всегда принадлежит цитируемому автору.

[2] Ореханов Г., свящ. К вопросу об отлучении Л. Н. Толстого от Церкви. Из фондов Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. 1901 г. // Исторический архив. 2005. № 3. С. 169.

[3] Там же. С. 169–170.

[4] Стародуб А. Лев Толстой и епископ Парфений (Левицкий).

[5] Точнее, публицистические антицерковные сочинения. В марте 1909 г. Л. Толстой обдумывал замысел повести «Иеромонах Илиодор», сюжет которой был связан с идеей отречения от монашеских обетов, а в октябре 1909 г. – рассказа «Записки священника», главная идея которого – поведать о жизни священника, разуверившегося во всем, чем он жил и что проповедовал. Прежний путь его заставляет продолжать только семья (см.: Литературное наследство. Лев Толстой. Кн. I. Т. 69. М., 1961. С. 443).

[6] Цит. по: Духовная трагедия Льва Толстого. М., 1995. С. 190.

[7] Там же. С. 52-53.

[8] Цит. по: Зайцев К. И. Толстой как явление религиозное // Русские мыслители о Льве Толстом: Сб. статей. Ясная Поляна, 2002. С. 520.

[9] Иоанн Кронштадский. Христианская философия: Избранные работы. М., 2004. С. 406–407.

[10] Ильяшенко Ф., диакон. Лев Николаевич Толстой и святой праведный Иоанн Кронштадтский: некоторые аспекты восприятия конфликта современниками // Яснополянский сборник. 2008. Тула, 2008. С. 432. Очень характерно, что такие разные люди, как гр. С. Д. Шереметьев и гр. А. А. Толстая, называют, помимо самого императора Александра III, именно Л. Толстого и протоиерея Иоанна Кронштадтского «самыми замечательными и популярными людьми в России» (Захарьин (Якунин) И. Графиня А. А. Толстая. Личные впечатления и воспоминания // Вестник Европы. 1905. Апрель. С. 617).

[11] Иоанн Кронштадский, св. прав. Предсмертный дневник. 1908. Май-ноябрь. СПб., 2003. С. 58.

[12] Арсений (Жадановский), архим. Граф Толстой и наше неверие. М.: Изд. Чудова монастыря, 1911. С. 8.

[13] РГАЛИ. Ф. 508 (Толстовское собрание). Оп. 4. Д. 3. Л. 78 об – 80.

[14] Троицкий Д., прот. Православно-пастырское увещание графа Л. Н. Толстого. Сергиев Посад, 1913. С. 7.

[15] Троицкий Д., прот. Православно-пастырское увещание графа Л. Н. Толстого. С. 16.

[16] Там же. С. 17.

[17] [Сергеенко А. П.] Последние сюжеты. Из воспоминаний А. П. Сергеенко // Лев Толстой. М., 1961. Кн. 1–2. (Лит. наследство. Т. 69). Кн. 2. С. 288, 290.

[18] Как известно, возмущенная синодальным определением 1901 г., С. А. Толстая писала митр. Антонию, что найдет священника, который, вопреки воле своего церковного священноначалия, совершит акт отпевания либо по своей порядочности, либо за деньги.

[19] Чисников В. Н. Тайное отпевание на могиле Л. Н. Толстого 12 декабря 1912 года // Нева. 2008. № 9. С. 220. См. также другие материалы по этому эпизоду: Бронзов А. «Отпевание» графа Толстого // Христианское чтение. СПб., 1913. № 2; «Священник, помолившийся о грешной душе раба Божия Льва» / Публ. В. Н. Чисникова // Новый журнал. СПб., 1993. № 1.

[20] Чисников В. Н. Тайное отпевание на могиле Л. Н. Толстого 12 декабря 1912 года. С. 220–221.

[21] Там же. С. 222.

[22] Там же. С. 223.

[23] Абросимова В. Н., Краснов Г. В. Младшая дочь Л. Н. Толстого и его последний секретарь: из переписки А. Л. Толстой и В. Ф. Булгакова // Яснополянский сборник. Тула, 2004. С. 271.

[24] Духовная трагедия Льва Толстого. М., 1995. С. 106.

[25] Письма М. А. Новоселова к Л. Н. Толстому / Публикация Е. С. Полещука // Минувшее. Исторический альманах. М.; СПб., 1994. С. 422.

[26] Ершова О. Е. Д. А. Хилков – православный оппонент Л. Н. Толстого (по материалам переписки) // Толстовский ежегодник, 2001. Государственный музей Толстого. М., 2001. С. 291.

[27] Там же. С. 296.

[28] Там же. С. 298.

Оставить комментарий » 1 Комментарий
  • Кирилл, 11.06.2014

    Вопрос о том, почему Православная Церковь отлучила Льва Толстого, не требует никаких особых пояснений – просто потому, что Лев Толстой сам себя отлучил от Церкви, на протяжении многих лет открыто проповедуя учение, несовместимое с основами христианского мировоззрения. Он не просто “заблуждался” в понимании христианства, выдавая свои взгляды за “православные” – он хорошо знал христианство и отрицал его как учение в целом.
    http://arkadiy-maler.livejournal.com/434517.html

    Ответить »
Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: