• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Лимонарь, сиречь: Луг Духовный — А.М. Ремизов Автор: Ремизов Алексей Михайлович

Лимонарь, сиречь: Луг Духовный — А.М. Ремизов

(1 голос: 5 из 5)

Ударила крыльями белогрудая райская птица, пробудила ангелов.
Спохватились ангелы, полетели печальные на четыре стороны, во все семьдесят и две страны понесли весть.

 

 

 

О безумии Иродиадином, как на земле зародился вихорь

В. В. Перемиловскому

Ударила крыльями белогрудая райская птица, пробудила ангелов.

Спохватились ангелы, полетели печальные на четыре стороны, во все семьдесят и две страны понесли весть.

Белые цветы!

В этот вечер — святой вечер Христос на земле родился, воссиял нощному миру мир и свет.

Белые цветы!

Непробудным сном спали волхвы в теплой просторной избе. Три золотые короны — золотые лампады теплились на вещих серебряных головах.

Разморило старые кости — долог был путь и труден весьма; золото, ладан и смирна оттянули мудрецам все руки; ходко шла звезда, как вела их к вертепу, едва поспевали.

И снились мудрым чудесные вещи.

В сонном видении предстали три пламенных ангела.

Сказали три пламенных ангела:

— Идите, идите, волхвы, на свою гору Аравию, не возвращайтесь к царю Ироду: не добро в сердце цареви, хочет царь извести Младенца. Идите, идите, волхвы!

Мигом слетел сон, будто спать не ложились. Поднялись волхвы, помолились звезде, поняньчали Младенца, еще раз поклонились Младенцу, пастухов пожурили и с путеводной золотой по скользким тропам отошли иным путем на гору Аравию в страну свою персидскую.

И там сели мудрые в столпы каменны и сидят до днесь, питаясь славословием — усердно хваля Всевышнего.

Вошел гнев в сердце, разлился по сердцу Ирода.

Обманутый и осмеянный.

Тоска, тревога, страх медяницей жалят сердце.

Тоска, тревога, страх вороном клюют царское сердце, ибо народился царь Иудейский.

И помрачилась смущенная душа: посылает царь перебить всех младенцев от двух лет и ниже, ибо народился царь Иудейский.

Замутились непролазные туманы по нагорью.

Тутнет нагорное царство.

Ясные звезды и темные со звездами и полузвездами затмили свой светло-яркий свет.

Держали дороги, путали перепутья — не всплыла святая луна.

Рогоногий встал месяц на ее месте, и от востока до запада, от земли до неба стон стал.

О, безумие, и омрачение нечестивых царей! Нет меры и конца жестокости.

Колыбели — гробы. Не скрипят, не качаются липовые.

Нет младенца живого. Не погулить, не пикнуть бездыханному.

И плачет мать, Рахиль неутешная, не хочет утешиться, ибо дом ее пуст, и нет детей.

Твердо, как камень, молоко, а сосцы ее — железо, а сердце — ад.

Одна Божия Мать не горюет: к ее девичьей груди приливает теплое молоко; не тужит. И увлажняются глаза непорочные радостью обрадованной кормящей матери.

Один жив младенец свят — один Иисус Христос.

У седого Корочуна — укрыл Корочун странников, на том свете старому стократы зачтется! — у седого деда в хлеву лежит в яслях Младенец.

Конь подъел под ним сено, топает ногой, как топал, когда белый ангел зажег звезду над вертепом.

Сонно жуют волы жвачку, не мукнут, не шевельнутся, — не чета вороному.

Укоряет коня Богородица: зачем съел все сено! — и стелет солому, повивает Сына.

Белые цветы!

* * *

На черной горе, на семидесяти столбах златоверхие три белых терема. Вокруг теремов железный тын. На каждой тынинке по маковке. На всякой маковке по черепу.

Не подойти злой ведьме, не подступиться к теремам и на семь верст: не любы ей медные ворота да железный тын, — заворожены.

В медных сапогах, в железной одежде Ирод царь.

Празднует поганый козар новолетие — жатвенный пир.

На царском дворе запалили костры, на царском дворе кипят котлы: пшеничное вино, червоное пиво, сладкие меды.

Полон дворец гостьми, не сосчитать ликом, битком набиты три терема.

Веселые люди, потешники — и гусли гудут; скоморохи, глумцы и кукольники, и ловка и вертка Береза-Коза в лентах бренчит погремушками; удоноши, зачерненные сажей, игрецы и косматые хари — кони, волки, кобылы, лисицы, старухи, козлы, турицы, аисты, туры, павлины, журавли, петухи; там пляшут со слепой рыжей сучкой, вертятся вкруг чучелы с льняной бородой, там обвитые мокрым полотном рукопаш борятся с лютым зверем, там безволосые прыгают с обезьянкой через жерди; разносят утыканные серебром яблоки — пожеланья, визг, драка, возня и подачки — осыпают, осевают зернами, кличут Плугу, гадают, и на сивой свинке выезжает сам Усень — овсеневые песни — Заря-Усень — Таусень! Таусень! — бьют в заслонки, решета, тазы, сковородки; и бродят мартыны безобразные да медведчики с мохнатыми плясовыми медведи.

Непозванные садятся за стол, беззапретно ковыряют свиную морду, навально ломают из чистого жита калач, объедаются румяным пирогом, лопают пышки и лепешки, непрошенные пьют чашу.

Ого-го коза, — переминается с ноги на ногу, поворачивается на копыточках на серебряных и вдруг дрожит серая, что осиновый лист, дрожит и ни с места.

Завизжали собаки.

Заметались медведи, громыхают цепями, рвут кольца, на дыбы, толстопятые.

То не бубны бьют, не сопели сопят, не бузинные дуды дуют, не домра и сурна дудит, не волынка, не гусли, тимпаны —

Красная панна Иродиада, дочь царя, пляшет.

Белая тополь, белая лебедь, красная панна.

Стелют волной, золотые волнуются волосы — так в грозу колосятся колосья белоярой пшеницы.

И стелют волной, золотые подымаются косы, сплетаясь вершинами, сходятся, — две высокие ветви высокой и дивной яблони.

А на ветвях в бело-алых цветах горят светочи, и горят и жгучим оловом слезы капают.

А руки ее — реки текут. Из мира мировые, из прозрачных вод — бело-алые.

А сердце ее — криница, полная вина красного и пьяного.

А в сердце ее — один — Он один —

Он один, Он в пустыне, Он в пустыне оленем рыщет.

Белая тополь, белая лебедь, красная панна.

Он один, Он в пустыне, Он в пустыне оленем рыщет.

А руки ее — реки текут. Из мира — мировые, из прозрачных вод — бело-алые.

А сердце ее — криница, полная вина красного и пьяного.

И восходит над миром навстречу солнце пустыни, раскаленной пригоршней взрывает песчаные нивы, — и идут лучи через долины и горы, через долины и горы по курганам, по могилам, по могильным холмам, по могильникам — — Закидывает солнце лучи через железный тын в белый терем.

Быстры, как стрелы, и остры глаза царевны, — она проникает в пустыню.

Он в пустыне, облеченный в верблюжью кожу, Он крестит небо и землю, солнце и месяц, горы и воды —

Белая тополь, белая лебедь, красная панна.

Он в пустыне. Он крестит небо и землю, солнце и месяц, — красную панну.

Он крестит в кринице, ее сердце — криница — красная, пьяная, и кипит и просит —

Не надо ей царей, королей, королевичей, Он — единственный жених ее, она — невеста.

И сердце ее отвергнуто.

Осень. Осенины. Синие вечеры.

Синим вечером одна тайком, одна тайком из терема она на Иордане.

Во Иордане крестилась, там полюбила.

И сердце ее отвергнуто.

Не надо Ему дворцов, золота, царской дочери. Не надо сердца сердцу обрученному со Христом — женихом небесным.

И вопленницы не станут причитать над ней, не посетует плачея, не заголосит певуля, не завопит вытница.

Осень. Осенины. Синие вечеры.

Ой рано, рано —

— птицы из Ирья по небу плывут —

Ой рано, рано —

Таусень! Таусень!

Красная панна Иродиада, дочь царя, пляшет.

И пляшет неистово, быстро и бешено — панна стрела.

Пляшет метелицу, пляшет завейницу.

Навечерие — свят-вечер, ночи сквозь, ночь.

И встал царь.

Не дуют дуды, не кличут Плугу, замолкли сурны, домры; зачерненные сажей жутко шмыгают удоноши; сопят медведи.

Сказал царь:

— Чего ты хочешь, Иродиада, — и клянется, — чего ни попросишь, я все тебе дам.

Прожорливо пламя — огнь желаний, тоска — тоска любви неутоленной, неутолимой жжет…

— Хочу, чтобы ты дал мне голову Ивана Крестителя.

И опечалился царь, опечалился белый златоверхий терем.

Зачерненные сажей жутко шмыгают удоноши; сопят медведи.

Зажурилась черная гора.

Тутнет нагорное царство.

Повелением царя усечена голова Ивана Крестителя.

Нагорное царство — туда ветер круглый год не заходит — на черной горе и кручинится.

Белая порошица выпала, белая кроет — порошит кручину да черную гору.

Белые цветы!

Звонче меди, крепче железа царская власть.

О, безумие и омрачение нечестивых царей. Нет меры и конца жестокости.

Он не рыщет в пустыне сивым оленем, не крестит в реке во Иордане.

Пророк Божий, Предтеча в темнице.

Его тело одеяно кровию — гроздию.

И в село до села не пройдет его голос.

Белые цветы!

В прогалинах белой порошицы в ночи показалась луна.

В зеленых долинах на круторогой Магдалина прядет свою пряжу — осеннюю паутину — Богородичны нити.

Тихий ангел из терема залетел на луну к Магдалине.

— О чем ты плачешь, тихий ангел?

— Как мне не плакать, — говорит тихий ангел, — моя панна Иродиада свои дни считает.

Белые цветы!

На серебряном блюде, полотенцем окрытая, с тяжелой золотой царской вышивкой, голова Ивана Крестителя.

Зарная змейка с лютым жалом в ручках царевны.

Острая вспыхивает в ручках царевны.

И красная из проколотых оленьих глаз по белому кровь потекла и не канет, течет ей на белую грудь прямо в сердце, в ее сердце, — ее сердце — криница, не вином — огнем напоена.

Красна — свеча венчальная — Иродиада над головой Крестителя.

Она даст Ему последнее в первый раз; первое в последний раз — целование.

Стучит сердце, колотится.

Раскрыты губы к мертвым, горячие — к любимым устам, — тоска, тоска любви неутоленной, неутолимой —

Стучит сердце, колотится.

Отвергнутое сердце.

И очервнелись мертвые, зашевелились холодные губы и вдруг, отшатнувшись от поцелуя, дыхнули исступленным дыхом пустыни —

Задрожала гора, вздрогнул терем, выбило кровлю, согнулся железный тын, подломились ворота.

Попадали чаши и гости.

Кто куда, как попало: царь, царица, глумцы, скоморохи, кони, волки, кобылы, лисицы, старухи, козлы, турицы, аисты, туры, павлины, журавли, петухи и Береза-Коза и медведи —

Пусто место — !

Злая ведьма, а с ней ее сестры, одна другой злее, без зазора, без запрета ринулись по черной горе прямо в терем.

И другие червями ползли по черной горе прямо в терем.

Там заиграли волынку — чертов пляс.

Шипели полосатые черви, растекались, подползали, чтобы живьем заесть поганого козара — царя Ирода.

Слышен их свист за семь верст.

В вихре вихрем унесло Иродиаду.

Красная панна Иродиада —

Несется неудержимо, навек обращенная в вихорь — буйный вихорь — плясавица проклятая и пляшет по пустыне, вдоль долины, вверх горы, — над лесами, по рекам, по озерам, по курганам, по могилам, по могильным холмам, по могильникам — и раздирает черную гору, сокрушает нагорное царство, нагоняет на небо сильные тучи, потемняет свет, крутит ветры, вирит волны, вал на вал — пляшет плясея проклятая.

Белая тополь, белая лебедь —

И тесно ей, теснит грудь, и красный знак вокруг шеи красной огненной ниткой жжет, но пляшет — не может стать, не знает покоя, вся сотрясаясь, все сотрясая.

Так вечно на вечно, до скончания века, на веки бесконечные.

О месяце и звездах и откуда они такие. Христова повесть

Модесту Гофману

Ты видишь те зеленые луга, зеленые с белыми цветами. Не от цветов белеют луга, белеют от чистых риз Господних.

По весеннему полю в потаенный час вечера шел Христос, а с ним тростинка-девочка, Мария Египетская.

Поспешала девочка, цеплялась пальцами за чистые ризы, засматривала вечеровыми глазками в глаза Спасителя.

Допрашивала, пытала святая у Господа Бога:

— Господи Милостивый, отчего это месяц такой, и сверкают звезды?

Говорил ей Господь:

— Непонятливая ты, недогадливая девочка, хочешь испытать меня. А как был я маленьким, сосал себе палец. С сосунком и спать укладывался. Отучала меня Богородица. А я знай сосу себе. Вот раз она и говорит мне: «Не будешь трогать пальчика, сотку тебе к празднику золотую рубашку». Бросил я пальчик, послушался, всего раз только притронулся и прыгал от радости: будет у меня золотая рубашка! Торными дорогами отправилась Богородица на зеленую тропку к вратам рая, где стоит цвет солнца, творя суд над цветами, и стала там прясти золотые нити. Откуда ни возьмись, налетели соколы, похитили красные золотую пряжу. Нечего делать. Позвала Богородица Ивана Крестителя: Креститель разыщет соколиное гнездо и принесет ей, а соколят возьмет себе. Пошел Иван Креститель искать пропажу, да не долго путешествовал, скоро вернулся. «Не могу, — говорит, — я это сделать, сил моих нету: унесли соколы золотую нить высоко под небеса, свили из золотой нити гнездо — золотой месяц, а соколят негде взять: понаделали из них дробные звезды». Вот отчего месяц такой, и сверкают звезды.

— Господи, дай мне одну золотую нитку! — пристала тростинка-девочка, Мария Египетская, и тянет за ризу, засматривает вечеровыми глазками в глаза Спасителя.

— А зачем тебе золотая нитка?

— А я в коску вплету.

И, подумав мало, прорицая судьбу святой, сказал Господь:

— Будет тебе золотая нитка.

Блестел золотой месяц, сверкали дробные звезды.

Ты видишь те серые горы, не по себе они серые, серы от дел человеческих.

Там ангелы, приставленные к людям, столпились на Западе. Так и всякий день по захождении солнца они идут к Богу на поклонение и несут дела людей, совершенные от утра до вечера, злые и добрые.

Гнев Ильи Пророка, от него же сокрыл Господь день памяти его

М. А. Кузмину

Необъятен в ширь и в даль подлунный мир — пропастна́я глубина, высота поднебесная.

Много непроходимых лесов, непролазных трущоб и болот, много непроплывных рек, бездонно-бурных морей, много диких горбатых гор громоздится под облаки.

Страшны бестропные поприща, — труден путь.

Но труднее самого трудного тесный, усеянный колючим тернием путь осуждения — в пагубу.

На четвертом разжженно-синем небе за гибкоствольным зверным вязом с тремя враждующими зверями: гордым орлом, лающей выдрой и желтой змеей, за бушующей рекой Окияном, через мутную долину семи тяжелых мытарств к многолистной высокой вербе и, дальше по вербному перепутью, к развесистой яблоне, где течет источник забвенья, — там раздел дороги.

Под беловерхой яблоней с книгой Богородица и святой апостол Петр с ключами райскими. Записывает Богородица в книгу живых и мертвых; указуя путь странствующим, отрешенным от тела, опечаленным душам.

Весела и радостна прекрасная цветущая равнина, словно огненный поток, в васильках.

И другая печальная в темных печальных цветах — без возвращения.

Не весело лето в преисподней.

Скорбь и скрежет зубовный поедают грешников во тьме кромешной. И кровь замученных, исстрадавших от мира свою земную жизнь, кровь мучеников проступает — приходит во тьму — в эту ночь, как тать. Нежданная и забытая точит укором, непоправимостью, точит червем неусыпаемым.

В бездне бездн геенны зашевелился Зверь. Злой и лютый угрызает от лютости свою конскую пяту; содрогаясь от боли, выпускает из чрева огненную реку.

Идет река — огонь, идет, шумя и воя, устрашая ад, несет свою волну все истребить. И огонь разливается, широколапый перебирает смертоносными лапами, пожирая все.

Некуда бежать, негде схорониться. Нет дома. Нет матери.

Изгорают виновные души. Припадают истерзанные запекшимися губами к льдистым камням, лижут в исступлении ледяные заостренные голыши, лишь бы охладить воспаленные внутренности.

Архангел Грозный — — явился не облегчить муки, Грозный — — сносить свой неугасимый огонь, зажигает ледяные камни — последнее утоление.

Загораются камни.

Тают последние надежды.

И отыняют кольцом, извиваются, свистят свирепые холодные змеи, обвивают холодным удавом, источая на изрезанные огнем, рассеченные камнем рты свой яд горький.

Земля!
Ты будь мне матерью. Не торопись обратить меня в прах!

* * *

Вышел Иуда из врат адовых.

Кинутый Богом в преисподнюю — осужден навсегда торчать у самого пекла — неизменно видеть одни и те же страдания — безнадежно — презренный — забытый Богом Иуда.

Не обживешься. Прогоркло. Берет тоска. И дьявольски скучно.

Слепой старичок привратник позеленевшими губами жевал ржавую христопродавку, смачивал огненной слюной разрезные листья проклятой прострел-травы.

Иуда подвигался по тернистому пути. Темные цветы печальные томили Божий день. Не попадалось новичков. Безлюдье. Какие-то два черта без спины с оголенными раздувающимися синими легкими, дурачась, стегали друг дружку крапивой по живым местам. И опять некошные: бес да бесиха. Больше никого.

Странно! У яблони, где вечно толпами сходятся души и стоит шум, было тихо. Три несчастные заморыша, подперев кулаками скулы, на корточках, наболевшими глазами с лиловыми подтеками от мытарских щипков застывше смотрели куда-то в ползучий отворотный корень яблони, уходящий в глубь — в бушующую реку Окиян. Да сухопарая, не попавшая ни в ад, ни в рай, зевала душа равнодушно уставшим зевать квёлым ртом.

Склоненная пречистым ликом над книгой живота и смерти опочивала утомленная Богородица, а об руку, окунув натрудившиеся ноги в источник забвения, спал святой апостол Петр блаженным сном крепко.

Свесившиеся на боку на золотой цепочке золотые ключи сияли бесподобным светом, — глаз больно.

Ни ангела, ни архангела, — как в воду канули. Купаться пошли бесплотные, отдыхали ли в благоухании или разом все улетели к широколистной вербе на вербное перепутье, чтобы там задержать из мытарств странников — не беспокоить Богородицу, — Бог их ведает.

Походил Иуда по жемчужной дорожке вокруг Богородицы, заглянул в раскрытую тяжелую книгу, хотел дерзновенный от источника умыться, но свернулась под его рукой, не поддалась голубая вода, — очернила ему кончики пальцев.

Отошел ни с чем.

Повзирал на яблоню. Сшиб себе яблоко. Покатилось яблоко к ногам Петра. Полез доставать. Ухватил наливное-райское, не удержался зломудренный — заодно и ключи ухватил.

С золотыми ключами теперь Иуде всюду дорога.

Всякий теперь за Петра примет.

Легко прошел Иуда васильковый путь; подшвыривал яблоко, подхватывал другой рукой, гремел ключами.

Так добрался злонравный до райских врат.

И запели золотые ключи, — пели райские, отворяли врата.

Дело сделано.

Забрал Иуда солнце, месяц, утреннюю зарю, престол Господа, купель Христову, райские цветы, Крест и Миро, да с ношей в охапку тем же порядком прямо в ад — преисподнюю.

И наступила в раю такая тьма, хоть глаз выколи, ничего не видать.

А в аду такой свет, так ясно и светло, даже неловко.

Вылез из бездны бездн геенский Зверь, засел на престол Господа, вывалил окаянный свои срамные вещи, разложил богомерзкие по древу Честного Креста.

Из Христовой купели пищал паршивый бесенок, тужился как можно больше нагадить.

Плясали черти в венках из райских цветов, умащались миром, покатывались горохом от хохота. Щелкали черти райские орехи, заводили, богохульные, свои вражьи песни.

Плясали с ними грешники: лакомы, лжецы, завистники, гневные, чревобесные, убийцы, сквернословы, ябедники, грабители; плясуны, сребролюбцы, обидчивые, лицемеры, пьяницы, тати, разбойники, душегубцы, богоотступники, еретики, гордые, немилостивые, кощунники, сластолюбцы, клеветники, блудники, блудницы, чародеи и судии непра­ведные, цари нечестивые, архиереи, диаконы, начальники, скотоложцы, скотоложницы, рыболожцы, рыболожницы, птицеложцы, птицеложницы и всякий женский пол, бесчинно убеляющий лицо свое.

И плеща друг друга по ладоням, плясали все семьдесят семь недугов и все сорок болезней с хворью, хилью, немочью, повальные, падучие, трясучие — резь, грызь, ломота, колотье.

Плясали черти, грешники, перевивались с холерой, чумой, моровой язвой, с болячкой, нарывом, огневиком, мозолью, килой, опухолью, и с вередом и с чирьями, перевиваясь, топали да подпрыгивали.

Сама Смерть кувыркалась бессмертная.

Распалялся Зверь. Трещал Крест под пудовыми богомерзкими вещами. Здоровые, как кость, распухали срамные вещи. Вставая, мерзили.

И творилось бесование, лихое дело.

Темь. Ни зги. В поле сива коня не увидишь. Ночь на небесах.

Пробудилась Богородица. Проснулся святой апостол Петр. Не может Богородица ни книгу чести, ни в книгу записывать. Нет у апостола ключей райских.

Плутают души, взывают потерянные.

Шалыми летают ангелы, натыкаются, божии, теряют перья пречистые, разбивают свои серебряные венчики.

Лезут черти. Забираются на яблоню, шелушат золотые яблоки, топчут копытами заливной луг, оставляют следы по жемчугу, напускают нечистого духа в Фимиам кадильницы, пакостят на ризы и крылья ангелам, наставляют рожки непорочным женам, приделывают хвосты святым угодникам.

И сошлись со всех райских обителей и прохладных кущ все святители и угодники, чудотворцы, святые мученики, великомученики, блаженные, присноблаженные, печальники, страстотерпцы, заступники усердные, лики праведных жен, лики царей милостивых, благоразумные разбойники и пророки и апостолы.

Спрашивает Господь:

— Кто возьмется из вас, преподобных, принести мне похищенное?

Молчат угодники и все святители. Повесили носы: страшен всем Иуда, держащий ключи райские, неохота преподобным платиться боками — люты козни дьявольские.

Лишь один вызывается Илья Пророк.

Ожесточено сердце Пророка.

Лживым наветом некогда увлек Диавол Илью к убийству отца и матери.

Ожесточено сердце Пророка, хочет мстить.

— Дай мне, Господи, гром Твой и молнию, я достану похищенное, я истреблю в конец род бесовский.

— Молод ты и не силен, — говорит Господь, — не по тебе такое оружие.

И воскликнул Илья:

— Господи, я от моря поднял облако, сделал небо мрачным от туч и ветра, низвел большой дождь; я словом останавливал росу, я насылал засуху и голод, устрашая царя Ахава, сына Амврия. Я на горе Кармил перед лицом четырехсот пятидесяти пророков Вааловых и четырехсот дубровных гордой Иезавели, посрамляя Ваала, низвел на тельца огонь, — и огонь пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду во рву. И еще раз я свел огонь и попалил пятидесятников царя Охозии, сына Ахава, посрамляя Веельзевула, идола аккаронского. Господи, не Ты ли в пустыне у горы Хорива звал меня, и не в ветре, не в землетрясении, не в огне, но в веянии тихого ветра я слышал Тебя? И в пустыню к Иордану Ты послал за мной огненную колесницу и коней огненных, Ты меня взял к себе — —

Молчат угодники и все святители. Дуют в ус.

Милосерд владыка Господь — не попустит Он раба своего.

Дает Господь Илье Пророку гром и молнию.

* * *

Грохочет гром, трещат нещадные стрелы, гремит преисподняя.

Испепелен ад, разгромлен Иуда, скован цепями.

Отнята добыча. Погас в аду свет. Прикончилась пляска. Скрючились черти. Ночь.

На небесах солнце, на небесах месяц и утренняя заря, престол Господа, купель Христова, Крест и Миро.

Грохочет гром, трещат нещадные стрелы, гремит преисподняя.

Громом стучат колеса, — на летучих огненных конях от края в край бороздит колесница.

Хлопает, бьет бич, стучит молот, скользят, колют копья, колотит каменная палка.

Мстит ожесточенное сердце.

Подбитые, подстреленные низвергаются диаволы, падают черти.

И корчится небо от огней, как корчится в огне береста.

Горит огненным шаром — перебрасывается красная шапка; встает крыльями, прорезает твердь огненная мантия; кровавым парусом носится огненная рубаха; сверкают огненные очи; неотвратимыми стрелами развевается синяя борода, и сечет и сечет синий пламенный меч.

Обвивается небо пламенным змием.

Трещат небесные своды, лопается небо.

Мстит ожесточенное сердце.

Злыми щенками мчатся за колесницей души детей, рожденных по смерти отца, и, воя и кусая, грызут попавшихся диаволов.

И души цыган не успевают мастерить из снега свой зернистый град; мерами рассыпаются острые градины.

Травит Илья окаянных.

Хлопает, бьет бич, стучит молот, скользят, колют копья, колотит каменная палка.

Падают черти на землю, прячутся в гадов, в змеев, за спины людей, в кошек, собак, под шляпки яруек.

Встают ветры; веет злое поветрие.

Гонятся дикие молнии.

Обезумели тучи, бегут за ветром. И другие безумные прут против ветра.

Загорелись амбары. Горят. Сжигаются нивы, побиваются градом поля, разоряются пастбища, — скотина вразброд, побежали, ревут, все смешалось: телята, быки и коровы, овцы, козы, бараны, ягнята, козлы.

Хлещут ливни, валят копну за копной, захлещут до корня.

У старых дубов открылись ключи, — текут рекой. Разливаются реки, сплываются озера, мутнеют, прогорчаются воды, — угрожают потопом.

Гонятся дикие молнии.

Сорвались, летят снесенные вихрем вершины гор, давят долины.

— ад — преисподняя — тартар —
— тартарары —

Содрогнулись стены, рушатся церковные купола.

И крестом распростертая в алтаре у престола черная — убита громом Баба-Яга.

Ты глододавец,
Ты наделяющий,
Ты унимаешь руду-кровь —

Уйми, удержи грозу, положи печать на облаки, отврати огонь громовый, отклони, не направляй на нас, прости нам стрелы Твои!

Не погуби —
Помилуй —
Пощади мир!

Оставь житницы наши, рожь и пшеницу, овес и просо!

Не погуби —
Помилуй —
Пощади мир!

— тартар — тартарары —
Валится лес.

Две белые лани из леса — — падают мертвыми.

Хлопает, бьет бич, стучит молот, скользят, колют копья, колотит каменная палка.

Задавлены пчелы, замочен рой. Без листьев деревья. Голо орешенье. Задушены птицы. Побит скот. Ни шерстинки. Поломан горох. Помята капуста.

Пожжены амбары. Спалило избы.

Тает змеиная свечка.

Тают вражьи наветы, напуски, чары, призоры.

Нет нового хлеба, нет обнов. Погибла крупа. Погиб солод. Не будет ни каши, ни квасу. Нет житья-бытья, нет богатства, нет густой ужинистой ржи.

Мстит ожесточенное сердце, мстит без жалости, без милости, беспощадно.

На четвертом разжженно-синем небе забушевала неслыханная буря.

Гнется гибкоствольный ветвистый зверной вяз, исцарапались звери. Гнутся ветви, еле переносят убитых на своих зеленых плечах.

И тянутся, тянутся, не провитав близ земного жилья сорока положенных дней, через мытарства до вербы, по вербному перепутью к яблоне сонмы покаранных душ.

Запружают убитую стопами равнину.

Толчея. Некуда яблоку упасть.

Не успевает Богородица в книгу записывать; иступилось перо. И весы кажут неверно, согнулись резные стрелки.

Шершавый пастушенка Елька ни с того, ни с чего толчется у яблони, зарится на золотые яблоки.

И две белые лани нежные. И Баба-Яга. Скаредный дух. Скот бессловесный.

Приступает Богородица к Сыну — к Спасу Господу.

Говорит Богородица:

— Сыне мой возлюбленный, Иисусе Христе, пощади мир, уйми Илью: убьет он всех.

И бросают ангелы миро варить, бросают архангелы чистить Христову купель, — пускаются ангелы и архангелы во все концы, летают за колесницей, ловят Илью.

Поймать не могут.

Прытки кони, шибко мчатся с края на край.

Сбилась красная шапка, изодрана огненная мантия.

Наступает Архангел. Настигает Архангел.

И поражает Грозный Грозного — Илью в десницу.

Грохочет гром, трещат нещадные стрелы, гремит мир, клокочет ад, зыком потрясается поднебесье, зашатались райские обители.

Свертывались звезды, как листья, чернели, падали в темь.

И потащились к престолу Господню со всех райских обителей и прохладных кущ все святители и угодники, чудотворцы, святые мученики, великомученики, блаженные, присноблаженные, печальники, страстотерпцы, заступники усердные, лики праведных жен, лики царей милостивых, благоразумные разбойники и пророки, и апостолы.

Восплакались преподобные:

— Господи, никакого покою нет, обуздай Илью, разрушит он землю и небо, погубить весь свет, и нам не сдобровать!

Прослезилась Богородица:

— Уйми Илью!

И внял Всевышний мольбам праведных, послушался Пресвятыя Богородицы.

Порешил Всемогущий: огненную колесницу и коней, стрелы, бич, копья, меч и каменную палку оставить навсегда у Ильи, навсегда сделать его властителем молний и подателем дождя, на голову же возложить Пророку камень в сорок десятин, десницу его онегодить и навеки не открывать день памяти его.

И была великая брань на небеси и на земле.

* * *

Смраден час, невозможный.

Глубокими, как пропасти, устами глотал ад жертвы погибели и вскипал смрадом.

В бездне бездн, где родится и плавится огонь, в геенне — серебряный столб, в столбе золотое кольцо; там к золотому кольцу прикован на цепи Иуда.

Так и будет прикован на цепи, и с петлей на шее до последнего суда не тронется ни на единую пядь из ужасного пекла.

Бесятся бесы — завивают, лохматые, винтом свой острый кабаний хвост и с налета, визжа, сверлят волосатую блудливую душу.

Зацепили за пуп плясуна и волынщика, поддернули на железное гвоздье, пустили качаться над раскаленными каменными плитами.

Качался плясун и волынщик.

Влеплялись стрелы в изъеденный коростой язык балагура.

Грыз диавол — веревкин черт — заячье сердце и лукавое.

Один черт без спины с оголенными раздувающимися синими легкими пилит руку охальному писцу.

Железное дерево с огненной листвой трепетало, осыпались огненные листья; из темной реки подымался вопль, клич и визг; змеи сосали лицо; черви точили раны; двуглавые птицы, крича, кружились, выклевывали глаза; диаволы разжигали железные роги и проницали сквозь тело.

Пламя грозит, душит дым, падает горящая смола.

Писк, скаканьё, сатанинские песни.

Там плач неутешный.

Мука вечная и бесконечная.

Земля!
Ты будь мне матерью. Не торопись обратить меня в прах!

Отчего нечистый без пят и о сотворении волка. Слово Егория волчьего пастыря Николе Угоднику

Во время оно, в странствии по земле шли однажды лесом Егорий да Никола Угодник и заблудились.

А ночь была темная, студеная: ни светляка на кусте, ни звезды на небе; и укрыться некуда: шатался по лесу Лесной Ох, перекувыркивал все, путал непутевый.

И порешили святые заночевать, где Бог привел.

Собрали себе хвороста и веток палых, развели костер, да помолившись сели у огонька ночь коротать до белой зари.

Так, греясь, сидели святые, гуторя о промысле Божием и о кознях Нечистого.

И три волка поджарых ютились с ними у костра, караулили; один волк Самоглот святым варил кашу.

Обратился тут Никола Угодник к Егорию:

— Расскажи, Егорий, ты — Волчий Пастырь, почему Нечистый твоих волков боится?

И рассказал Егорий Николе, почему Нечистый волков боится, и откуда сия вся причина.

В четвертый день помысли Сатана: сотворю себе престол и буду равен Богу.

И очутился в бездне.

И два дня, две ночи, как в гробе, пробыл Сатана в бездне.

Черен, что сажа, почернели от злобы светлые крылья, и сзади вылез черный осклизлый хвост, и от черных дум злые пробились сквозь череп рога, и все злое, нечистое, чему в грядущих временах суждено прожечь всю вселенную и растлить мир человеческий и скончать свет, выжглось на сердце, и сатанинское сердце обросло колючей щетиной и в необуйной гордыне положило мстить Творцу за позор свой до последней погибели.

А над бездной на тверди ходило великое светило — солнце — и, вечером затмившись, пряталось в дому своем за море, и другое ему на смену меньшее — луна — плавало по ночи и с утренней звездой скрывалось в дому своем за горы.

На третьей утренней заре встал Сатана из бездны.

Был день седьмой, — почил Бог от дел своих, благословил сей день и отдыхал.

И вот из бездны встал Сатана посреди Рая и, обозрев творение, уязвился сердцем — пожелал самому творцом быть.

Адам по воле Бога давал в тот час имена деревьям, траве и всякому злаку и зверям полевым и скоту и всем птицам небесным, и которые парами, которые гнездами, а которые кустом отходили от него в места свои плодиться и множиться.

И посмеялся Сатана Адаму, что он один и без помощника, подобного ему.

Сказал Сатана: сотворю себе человека — Адаму жену.

И взяв глины, начал лепить из глины человека — Адаму жену, ибо уже и в те времена искал он, нечистый, через жену погубить человека.

Мечтал Сатана сотворить себе человека по образу и по подобию Божиему, а сердце вложить свое, и тот человек с его сердцем совратит Адама и тварь всю и ангелов, которые соблазнятся о нем, и тогда все попадет в царство тьмы, и один он тогда над всем миром и Богом будет господствовать.

Заносясь так в гордыне своей, вылепил Сатана нечто ни на что не подобное: ни в дверь пролезть, ни в каком ином строении уставиться.

И пришлось поправлять ему сделанное, а то хоть брось и заново лепи. Пошел Сатана стругать неподобное, — полетели стружки во все стороны, и всякая стружка вылетала из-под его нечистой длани мухами, комарами, шершнями, оводами и прочим иным насекомым, которое сосет, пиявит и точит, и ничем от него не отобьешься, никуда не схоронишься, — докучная погань, гнусь — творение сатанинское.

Между тем, остругав достаточно и найдя рост примерным, принялся Сатана вдыхать в глину дух жизни и дул до изнеможения, — и глина поддалась под его дыханием: кости наполнились мозгом, в жилах брызнула кровь, и зашевелились члены.

Тут, видя ухищрения Сатаны и сострадая смятению, какое явилось всему Раю от мухи, комара, шершня и овода, пресек Бог дело погибельное.

Взял Бог жезл и, наметив, ударил сатанинский вытвор жезлом по боку.

И тотчас сорвался из глины волк, бросился на Сатану, Сатана от него — хотел Нечистый взлезть на дерево, но догнал его волк, схватил за ноги и откусил ему пяты.

Так и поныне Сатана и все его воинство без пят, а волк на всю жизнь заклятый их враг; от Божьего жезла вон и теперь перехват цел.

И боятся их нечистые пуще креста, и гонятся волки за нечистыми, не дают им пощады.

Кабы не они да не гром Ильин, расплодилось бы беспятых видимо-невидимо, и все сокрушилось бы до последнего основания.

Вещица, имен которой двенадцать с половиною. Изъявление

В Гадояде, в стране стеклянной царствовал некогда сильный и могучий царь по имени Гог с царицей Магогой. Родила ему царица шестерых сынов и таких красавцев — загляденье.

Славно царство Гогово, не сосчитать в нем богатств, золотой казны и скота и тучных нив.

Привольны поля хоть туда, хоть сюда, хоть инаково — не окинет глаз; там пахали железной сохой до самого моря, вышина борозды — целая сажень. А лес, что в небо дыра, ни одного деревца кривого в лесу. Завернулись золотые бережки по рекам и по светлым озерам.

Дивности исполнена стеклянная страна, только было б все поживу, подобру да поздорову.

Так и было все поживу, подобру да поздорову: ели, пили, кручины над собой не ведали.

И вот в некое время, как снег на голову, нашло на царство страшное войско комариное, ввалилось в Гадояд, пошло по́топтом: хочет голодное крови пососать.

Скликнул царь князей, бояр, дружину и всяких людей, ударил всей силой и одолел войско комариное, так что ни капельки крови не попало в голодную глотку, а старого комара, начальника комариного, в темницу посадил заключенную, в яму глубокую.

И взмолился из темницы старый комар, говорит царю:

— Дай мне твоей крови пососать, а то запечется тело твое, что еловая кора, погибнешь сам, и все твое царство погибнет, дай мне твоей крови пососать.

Слыша такие слова и угрозы, разгневался царь, шлет палачей, велит казнить комара немилостиво.

И день казнят и другой казнят, — выломали руки, выломали ноги, порют грудь по живот, — три дня казнят, не могут извести; на третьей вечерней заре извели комара, — погиб комар.

На третьей вечерней заре из-за холодных гор показалась Вещица:

— Эй, Гог, выведи детей своих к холодным горам, зарежь детей, нацеди горячей крови их, помажь голову старому комару, эй царь!

Посмеялся царь словам Вещицы, устроил пир на весь мир и пировал всю ночь.

А наутро не стало царских детей.

Схватился наутро царь, посылает в погоню гонцов. И вернулись гонцы, не вернули царских сынов.

С той поры всякой ночью — на молоду и под полн, на перекрое и на исходе месяца — показывалась Вещица из-за холодных гор.

И горе тому, на кого упадал ее глаз: она смыкала уздою уста, высасывала душу и только одни оставляла глаза на немилый свет, на постылую землю.

И горе тому, кто отзывался на ее оклик: она входила и ложилась в сердце и щемила сердце неведомой тоской, недознаемой грустью, недосказанной кручиной, и тот кручинный с утра до вечера кидма кидался из дверей в дверь, из ворот в ворота, из села до села — на погост.

И горе тому, кто в напущенном сне любился с ней: бросалась она в голову, в тыл, в лик, в очи, в уста, в сердце, в ум, в волю, в хотенье, во все тело и кровь, во все кости и жилы. И думать тому не задумать, спать не заспать, есть не заесть, пить не запить. Тот нигде пробыть уж не мог и мыкался всю свою жизнь, ровно бы червь в ореховом свище.

Стало все с толку сбиваться, настало лихолетье, задряхлело царство Гогово, расползался Гадояд: в коробах да амбарах заводились мертвые мыши, не рожалось младенцев, — подкатывала рожаницам порча под сердце и лежала там, как пирог.

Призывал царь колдунов.

Страшные колдуны водились в стеклянной стране: знали они порчи временные, и вечные; временные, которые отговариваются заговором, и вечные, которые остаются до конца жизни. Знали они, как занимать чертей, — посылали чертей вить веревки из воды и песку, перегонять тучи из одной земли в другую, срывать горы, засыпать моря, дразнить слонов, которые поддерживают землю, но на такое не могли пойти — не могли осилить Вещицы, вернуть царских сынов.

Ходил царь по указу колдунов пешком в Окаменелое царство ко Скат-горе, ел там царь пену с заклятых гробов, силы набирался богатырской, да только попусту.

Всякой ночью — на молоду и под полн, на перекрое и на исходе месяца — клала Вещица тело под ступу и летала бесхвостой сорокой, спускалась в трубы, похищала детей из утробы, а на место их клала головню либо голик либо краюшку. Сама разведет огонек на шестке, там дите и сожрет.

И, до зари налетавшись бесхвостой сорокой, на заре одевала Вещица тело и за зарю до белого дня плескалась в море, пела свои вещие песни. Кто ее слышал, навеки становился негодным.

Сидел царь с царицей в золотом дворце на двойных запорах, за крепкими стенами да глубоким, вострыми торчами утыканным рвом, ночи не спали — не собилось — горькую думу думали, тужили о потерянных сынах своих да молили Бога, чтоб дал им еще дите последнее — наследника царству всему. И услышал Господь молитву их, исполнил царскую просьбу: в одну из ночей понесла царица.

Не успел царь от радости опомниться, не успел пир отпраздновать, не допил турий рог сладкого меда, как из-за холодных гор показалась Вещица.

— Эй, Гог, выведи живьем мне к холодным горам царицу твою, эй, царь!

Помертвел царь, невмочь опомниться.

А над дворцом, напырщив перья, красный птичищ каркал черным граем.

Собрались тут князья, бояре, дружина и всяких людей многое множество; вот они шушу-шушу и решили: поналечь всей силой, а не дать в обиду страну — поправиться с Вещицей.

И в одну ночь построили вдали от жилья башню из мрамора, оковали ее гвоздием железным и залили оловом, так что ни снаружи, ни изнутри невозможно проникнуть.

В этой башне затворилась царица с одной старой старухой, которая должна за печками глаз держать и закрывала б печки каждый вечер с молитвой и плотно, чтобы, как ненароком, не залетел в трубу Нечистый Дух.

И все шло хорошо, лучше и не надо в это страшное лихолетье.

Когда пришло время рожать, и родила Магога царевича, — Сисиний, родной брат Магоги, великий воин, побивший много побоищев, победитель Пора, царя индейского, возвращаясь в Гадояд, вздумал в ту пору навестить сестру, подъехал ночью к башне и просится пустить его.

Не хотела Магога пускать брата, боялась, не стряслось бы беды, но Сисиний повторял свою просьбу и молил царицу.

Бурная ночь была, всколыбалась сильная вода, сек дождь до кости, просвистывал ветер все уши, и молния, бреча, клевала землю.

И вот, когда отворились двери, поднялась из бури Вещица, вошла в горло коню, проникла с конем в башню, и в полночь похитила сына Магоги, умчалась за холодные горы.

Так и не стало царевича.

Растужилась, раскручинилась царица, плакала Магога, жаловалась на брата Сисиния. Крепкой тугой ущемленное, сердце неуимчивое проклинало. Сотрясалась башня от вопля и проклятия.

И снова черным граем каркал красный птичищ.

Ужа́хнулись Гог и Сисиний.

Поднявши руки к небу, стали просить у Бога дать им власть над Нечистою, поймать ее; и по молитве, сев на коней своих, погнали через пропасти за холодные горы.

Вот они гонят три зари без устали, — взмылены кони, не напоены; на третьей заре напал на Сисиния глубокий сон. И едут они врознь: Гог впереди, Сисиний за ним в глубоком сне.

Шагом проехали много длинных верст, стало уж солнце за лес заходить, стала туманами ночь заволакивать пустынный путь, и взбесился вдруг конь под царем, бьет копытом, дрожит, нейдет, и чем дальше, тем бешеней.

И видит царь сквозь туманы бабу на болоте, бултыхается баба, молит о спасении.

Ударил Гог коня, направил прямо на болото, хвать бабу, и вытащил.

А баба вдруг и говорит:

— Я не баба, я Смерть, прощайся с кем хочешь.

И стал царь просить и молить Смерть пощадить его:

— Было у меня царство и обилье всего, жил я, не тужил, — все прахом пошло, было у меня шесть сынов, в одну ночь погибли все, народился последний сын — царству наследник, и его не стало…

Не приняла Смерть моленья пустынного, ничего не ответила.

Слез царь с коня, стал перед конем на колени. И конь на колени стал.

Тут надоело Смерти ждать, скосила она голову царю и, взвыв, пошла по болоту в поле-поляну к шелому окатному в свои чертоги.

Проснулся Сисиний, кличет царя, а царь мертв, не может подать голоса, и царский конь в болоте по губы, не может выдраться.

Повздыхал Сисиний, чудным образом помолился и, боднув коня, поскакал один в путь.

Путь полунощный — путь на девять зорь по трем тропам за холодные горы.

За холодными горами под травой красной, белой и черной, под мозгами детей — бесное гнездо Вещицы.

Так проехал Сисиний без отдыха на своем наступчитовом коне три зари и видит, идет по пустыне некая женщина: она шла по пустыне, блеща огнем, длинные до пят волосы крыльями горели за ней, и от всего тела ее пыхало пламенем…

— Кто ты, откуда, и как имена твои? — крикнул Сисиний Диаволу.

— Я крыло Сатанино, я — Вещица, — и, захлебнув глазами Сисиния, прожгла его насквозь, так что золото расплавилось на нем.

Тогда Сисиний, вздернув коня, схватил ее со всего плеча за волосы и, сбив в мяч, стал бить и колоть ее, требуя выдать царских сынов.

Она же завопила гласом великим, прося отпустить бить ее, но Сисиний наносил ей удар за ударом и с каждым ударом давал ей по три тысячи ран.

— Я пожрала их, — воскликнула Вещица.

— Так изрыгни.

— Изрыгни сперва на ладонь матернее молоко, которое ты сосал.

И, помолившись, Сисиний исполнил: изрыгнул на ладонь матернее молоко.

Тогда, пораженная чудом, сдалась Вещица, — изрыгнула всех семерых царевичей, сказала Сисинию:

— Клянусь тебе, святый Божий, кто напишет двенадцать с половиною имен моих и будет при себе носить, тот избавится от меня, и не войду я в дом того человека, ни к жене его, ни к детям его, пока будет стоять небо и земля во веки. Аминь.

— Скажи же, проклятая, имена твои!

— А имена мои суть: Мора, Ахоха, Авиза, Пладница, Лекта, Нерадостна, Смутница, Бесица, Преображеница, Изъедущая, Полобляющая, Негрызущая, Голяда. — —

Тут сия история конец восприяла.

О страстях Господних. Тридневен во гробе

На Голгофе, на эдемской могиле Адама, водрузили древо Познания, и пуста голова — первая человечья кость легла в основание под крест Сына человеческого.

Посеянное рукой Сатанаила, когда Бог насаждал рай на земле, открывшее глаза человеку на добро и зло в грехопадении, увенчавшее веткой мертвое чело Адамово, выросло оно древом Спасения — Крестом Спасителя.

Распяли Его на кресте леванитовом, прибивали Его по пятам и ладоням гвоздями железными, одевали в рубашку зеленую из зеленой крапивы, опоясывали поясом из боярышника, перевязывали хмелем и ожиною, пробивали копием ребро Его, забивали под ногти иву — согрешившее дерево, а на голову клали венок из шипов и терниев.

Где гвозди вбивали, там текла кровь, где вязали поясом, там лился пот, где клали венок, там сыпались слезы.

Проходившие мимо, покивая головами, злословили:

— Разрушающий храм и в три дня созидающий! спаси себя. Если ты сын Божий, сойди со креста.

— Других спасал, а себя самого не может спасти. Если он царь Израилев, пусть теперь сойдет со креста, и уверуем в него.

— Уповал на Бога, пусть теперь Бог избавит его, если он угоден Ему. Ибо он сказал: я — Божий сын.

— Радуйся Царь Иудейский!

Несметные полки демонов и полчища темных бесов собирались с полдня и полночи, слетались с восхода и заката солнечного на Палач-гору Голгофскую ко Христу распятому.

Белый, как белый снег, плакал месяц, и в слезах омраченное закрывалось солнце, и от темных демонских крыльев погасал на земле белый свет.

И была тьма по всей земле от шестого часа до часа девятого.

Искривленными кровавыми очами смотрели демоны в измученный лик Христа, держали в руках огромные свитки — исписанные хартии грехом человеческим от первого дня до последнего, и отвивали их, и конца им не было.

Заслышав столь тяжкие кровавые преступления, явились со всех концов страшные немилосердные ангелы: лица искаженные от ярости, зубы выше рта, глаза, как звезды, а из уст пламя. Это ангелы, которые приходят за душами неверных людей, чтобы вести их на муки превечные. Этих ангелов была тьма тем, ибо грехи были неисчислимые, все — от начала мира и до конца его.

Разбойники, распятые со Христом по правую сторону и по левую, не вынося муки крестной и не чая спасения, поносили Его, как обманщика.

А у подножия, у залитой кровью головы Адамовой, гремело оружие: мытарские мечи, ножи, пилы, серпы, стрелы, сечива кознодействовали. Они расторгали составы изможденного тела, отсекали ноги, потом руки, и, вновь оживив, пригвождали, и выдергивали маковые листочки с кровавых ран и дьявольским соленым языком облизывали истерзанные раны.

Один гуселапый безшерстной свиньей поднялся демон к самому лику и, поднеся великую чашу полную горечи, дал Ему пить.

И, выпив чашу до дна, возопил Иисус громким голосом:

— Боже мой, Боже мой! для чего Ты оставил меня?

Тогда от облацев северьских на зов Покинутого, Принявшего грехи мира, поднялся с престола в девятый час Сатанаил — князь тьмы, и сокол — кологривый конь, как ветер, как гром, как молния, умчал Его ко кресту Сына Божьего.

Сворохнувшись, взвихнули вихри — орлы, помахом подняли прах по путям, затряслись горы, заметались глубины, оболелеялись волны вод, улились изливы, не уходиться — не уполошатся, и небеса, свившись как свиток прорезались адовым пламенем и, всколыбнувшись, горела земля, как железо.

— Радуйся Царь Иудейский!

Стал Сатанаил перед Крестом и смотрел на Христа, и со Креста, подняв тяжелые веки, смотрел на Сатанаила Христос.

Друг против друга, как царь и раб, как брат и враг, как царь и царь, как брат и брат, как враг и враг, как спаситель и покинутый, перекрещивались глаза их.

И вся поднебесная повергнулась ниц от ужаса и трепета в этот грозный час.

А Она, скорая, шла от синего моря, от земли незнаемой, шла по полю, зеленой траве, по бродучему следу, зяблым овсам, через ржаные нивы молодая жена — Смерть прекрасная.

Не просилась, потихоньку раздвинула железную тынь, не оступилась; Она взошла на Палач-гору Голгофскую ко Христу распятому, обняла его голову:

— Помяни мя Господи, егда приидеши во Царствие Твое!

И, преклонив голову, Иисус предал дух.

* * *

Вечером того же дня пришел к Пилату некий богатый человек из Аримофеи, именем Иосиф, и другой, Никодим — оба тайные ученики Христовы, и просили Пилата взять тело Иисусово. Пилат позволил.

И, взяв тело и обвив чистою плащаницей с благовониями, положили Его в саду в новом гробе и, привалив большой камень к двери гроба, удалились.

Когда замерли последние человечьи шаги, и воины, перебившие голени у распятых разбойников, покинули Голгофу, и мертвые, восставшие из гробов, разбрелись по улицам в бессонную ночь, — гогот, гвал, грем, стук, скок, свар потрясли мир неистовством, и сад обратился в бездну бездн геенскую, ибо сам Сатанаил — князь тьмы пребывал там с великим своим воинством.

Демонской силой Он отвел глаза человекам и всей подлунной, погрузил души их в бесовский сон, и темный бесной сон сковал вселенную ужасными видениями.

Вскликнулись, взбросились бесы, совлекли со Христа плащаницу, разделили пречистое тело: плоть — земле, кровь — огню, кости — камню, дыхание — ветру, глаза — цветам, жилы — траве, помыслы — облакам, пот — росе, слезы — соленому морю, и, развеяв благовонные масти, растлили останки. Звучало, бучило злое море дьяволов. Кишели, тешились ехидные, свирепые — сила несметная из темных ям — шелудяки, поползни, боробрющи, уродье, горбоногие и творили беззаконство, топча и лягая, насильничая и надругиваясь.

Куски бездушного мяса, прогноившись, смрадом наполнили гроб.

И вот в полночь с шумом открылось все небо, и воспылало над землею ярое солнце, какого никогда не бывало.

Выволокли демоны тело Христово из нового гроба и, убрав Его в дорогие царские одежды, вознесли на высочайшую гору на престол славы.

И там на вершине у подножия престола встал Сатанаил и, указуя народам подлунной — всем бывшим и грядущим в веках — на ужасный труп в царской одежде, возвестил громким голосом:

— Се Царь ваш!

А с престола на метущиеся волны голов и простертые руки смотрели оловянные огромные очи бездушного разложившегося тела. И в ярком свете — в этот внезапный ясный день, яснее и светлее всех дней, видно было, как распадались составы, и под одеждой колебалось затхнувшее мясо и, вместо ответа на мольбы и вопли, лебедями гоготала забродившая гниль раздувшейся утробы.

Отчаяние стягивало пространства и казалось, мера земле — четыре шага.

Из страны в страну, из земли в землю, выметывая раздолья, сквозь поля и луга, по городам, прорезая толпы всех времен и народов и царств, неслась на борзых конях колесница, и в колеснице — скелет в терновом венце.

— Се Царь ваш!

И замглились светлые одежды народов, смех перелился в плач, падали люди, умирая друг с другом, и охватившись брат с братом, и дитя умирало на коленях матери, а мать охватившись с дочерью.

От крика и стенания погнулась земля, расселись неплодные камни, разверзлись великие пропасти, и восплакалось море, и реки, и вся глубина и преисподняя.

Тогда высоко, в удольнем месте над ярым солнцем, в ярких лучах последним обетованием возник на небеси Крест, а на Кресте пригвожден безобразный истерзанный труп.

Восседая на крыльях ветряных, Сатанаил дунул в Крест — и Крест с трупом обратились в прах.

— Се Царь ваш!

И не осталось вольного воздуха, иссякли источники, деревья от смрада сбросили листья, солнце померкло, и злоба изъела земную кору.

Так два дня, две ночи безумствовал Сатанаил, вселяясь на сердца, на тайные, зажигая мятеж, отравляя сердца отчаянием.

* * *

Жестокий сумрак безлунный безмолвием облек город. Мертвые бродили по дворам, стучались в двери и, как в дни мора, люди не смели выходить из домов, а на безлюдных улицах являлись всадники, и лица их не были видны, и кони их не были видны, лишь мелькали копыта коней. И по безлюдью с пустынной Голгофы от Креста разносился по миру плач Богородицы.

Сердце у матери ужаснуло, — трепещется, голова вкруг обходит, язык мешается, и очима не можно ей на свет глядеть.

— Встань, проснись, вскинь свои очи, промолви… Крепко спишь, не проснешься. Ты скрепил свое сердце крепче горючего камня, нигде тебя не завижу… Трудно мне — возьми меня!

А рядом с Богородицей на Палач-горе Голгофской, поклонив ко Кресту голову — молодая жена, и до рассвета третьего дня, как встать заре и взойти воскресшему солнцу и Ангелу явиться отвалить от гроба камень — настать Христову дню — Пасхе, Она не отходила от Креста — неутолимая Смерть прекрасная.

— Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствие Твое!

Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: