<span class=bg_bpub_book_author>А.М. Ремизов</span><br>Лимонарь, сиречь: Луг Духовный

А.М. Ремизов
Лимонарь, сиречь: Луг Духовный

(5 голосов3.8 из 5)

Оглавление

О безумии Иродиадином, как на земле зародился вихорь

В. В. Перемиловскому

Уда­рила кры­льями бело­гру­дая рай­ская птица, про­бу­дила ангелов.

Спо­хва­ти­лись ангелы, поле­тели печаль­ные на четыре сто­роны, во все семь­де­сят и две страны понесли весть.

Белые цветы!

В этот вечер — свя­той вечер Хри­стос на земле родился, вос­сиял нощ­ному миру мир и свет.

Белые цветы!

Непро­буд­ным сном спали волхвы в теп­лой про­стор­ной избе. Три золо­тые короны — золо­тые лам­пады теп­ли­лись на вещих сереб­ря­ных головах.

Раз­мо­рило ста­рые кости — долог был путь и тру­ден весьма; золото, ладан и смирна оття­нули муд­ре­цам все руки; ходко шла звезда, как вела их к вер­тепу, едва поспевали.

И сни­лись муд­рым чудес­ные вещи.

В сон­ном виде­нии пред­стали три пла­мен­ных ангела.

Ска­зали три пла­мен­ных ангела:

— Идите, идите, волхвы, на свою гору Ара­вию, не воз­вра­щай­тесь к царю Ироду: не добро в сердце цареви, хочет царь изве­сти Мла­денца. Идите, идите, волхвы!

Мигом сле­тел сон, будто спать не ложи­лись. Под­ня­лись волхвы, помо­ли­лись звезде, понянь­чали Мла­денца, еще раз покло­ни­лись Мла­денцу, пас­ту­хов пожу­рили и с путе­вод­ной золо­той по скольз­ким тро­пам ото­шли иным путем на гору Ара­вию в страну свою персидскую.

И там сели муд­рые в столпы каменны и сидят до днесь, пита­ясь сла­во­сло­вием — усердно хваля Всевышнего.

Вошел гнев в сердце, раз­лился по сердцу Ирода.

Обма­ну­тый и осмеянный.

Тоска, тре­вога, страх медя­ни­цей жалят сердце.

Тоска, тре­вога, страх воро­ном клюют цар­ское сердце, ибо наро­дился царь Иудейский.

И помра­чи­лась сму­щен­ная душа: посы­лает царь пере­бить всех мла­ден­цев от двух лет и ниже, ибо наро­дился царь Иудейский.

Заму­ти­лись непро­лаз­ные туманы по нагорью.

Тут­нет нагор­ное царство.

Ясные звезды и тем­ные со звез­дами и полу­звез­дами затмили свой светло-яркий свет.

Дер­жали дороги, путали пере­пу­тья — не всплыла свя­тая луна.

Рого­но­гий встал месяц на ее месте, и от востока до запада, от земли до неба стон стал.

О, безу­мие, и омра­че­ние нече­сти­вых царей! Нет меры и конца жестокости.

Колы­бели — гробы. Не скри­пят, не кача­ются липовые.

Нет мла­денца живого. Не погу­лить, не пик­нуть бездыханному.

И пла­чет мать, Рахиль неутеш­ная, не хочет уте­шиться, ибо дом ее пуст, и нет детей.

Твердо, как камень, молоко, а сосцы ее — железо, а сердце — ад.

Одна Божия Мать не горюет: к ее деви­чьей груди при­ли­вает теп­лое молоко; не тужит. И увлаж­ня­ются глаза непо­роч­ные радо­стью обра­до­ван­ной кор­мя­щей матери.

Один жив мла­де­нец свят — один Иисус Христос.

У седого Коро­чуна — укрыл Коро­чун стран­ни­ков, на том свете ста­рому сто­краты зачтется! — у седого деда в хлеву лежит в яслях Младенец.

Конь подъел под ним сено, топает ногой, как топал, когда белый ангел зажег звезду над вертепом.

Сонно жуют волы жвачку, не мук­нут, не шевель­нутся, — не чета вороному.

Уко­ряет коня Бого­ро­дица: зачем съел все сено! — и сте­лет солому, пови­вает Сына.

Белые цветы!

* * *

На чер­ной горе, на семи­де­сяти стол­бах зла­то­вер­хие три белых терема. Вокруг тере­мов желез­ный тын. На каж­дой тынинке по маковке. На вся­кой маковке по черепу.

Не подойти злой ведьме, не под­сту­питься к тере­мам и на семь верст: не любы ей мед­ные ворота да желез­ный тын, — заворожены.

В мед­ных сапо­гах, в желез­ной одежде Ирод царь.

Празд­нует пога­ный козар ново­ле­тие — жат­вен­ный пир.

На цар­ском дворе запа­лили костры, на цар­ском дворе кипят котлы: пше­нич­ное вино, чер­во­ное пиво, слад­кие меды.

Полон дво­рец гостьми, не сосчи­тать ликом, бит­ком набиты три терема.

Весе­лые люди, потеш­ники — и гусли гудут; ско­мо­рохи, глумцы и куколь­ники, и ловка и вертка Береза-Коза в лен­тах брен­чит погре­муш­ками; удо­ноши, зачер­нен­ные сажей, игрецы и кос­ма­тые хари — кони, волки, кобылы, лисицы, ста­рухи, козлы, турицы, аисты, туры, пав­лины, журавли, петухи; там пля­шут со сле­пой рыжей суч­кой, вер­тятся вкруг чучелы с льня­ной боро­дой, там обви­тые мок­рым полот­ном руко­паш борятся с лютым зве­рем, там без­во­ло­сые пры­гают с обе­зьян­кой через жерди; раз­но­сят уты­кан­ные сереб­ром яблоки — поже­ла­нья, визг, драка, возня и подачки — осы­пают, осе­вают зер­нами, кли­чут Плугу, гадают, и на сивой свинке выез­жает сам Усень — овсе­не­вые песни — Заря-Усень — Тау­сень! Тау­сень! — бьют в заслонки, решета, тазы, ско­во­родки; и бро­дят мар­тыны без­об­раз­ные да мед­вед­чики с мох­на­тыми пля­со­выми медведи.

Непо­зван­ные садятся за стол, без­за­претно ковы­ряют сви­ную морду, навально ломают из чистого жита калач, объ­еда­ются румя­ным пиро­гом, лопают пышки и лепешки, непро­шен­ные пьют чашу.

Ого-го коза, — пере­ми­на­ется с ноги на ногу, пово­ра­чи­ва­ется на копы­точ­ках на сереб­ря­ных и вдруг дро­жит серая, что оси­но­вый лист, дро­жит и ни с места.

Завиз­жали собаки.

Заме­та­лись мед­веди, гро­мы­хают цепями, рвут кольца, на дыбы, толстопятые.

То не бубны бьют, не сопели сопят, не бузин­ные дуды дуют, не домра и сурна дудит, не волынка, не гусли, тимпаны —

Крас­ная панна Иро­ди­ада, дочь царя, пляшет.

Белая тополь, белая лебедь, крас­ная панна.

Сте­лют вол­ной, золо­тые вол­ну­ются волосы — так в грозу коло­сятся коло­сья бело­я­рой пшеницы.

И сте­лют вол­ной, золо­тые поды­ма­ются косы, спле­та­ясь вер­ши­нами, схо­дятся, — две высо­кие ветви высо­кой и див­ной яблони.

А на вет­вях в бело-алых цве­тах горят све­точи, и горят и жгу­чим оло­вом слезы капают.

А руки ее — реки текут. Из мира миро­вые, из про­зрач­ных вод — бело-алые.

А сердце ее — кри­ница, пол­ная вина крас­ного и пьяного.

А в сердце ее — один — Он один —

Он один, Он в пустыне, Он в пустыне оле­нем рыщет.

Белая тополь, белая лебедь, крас­ная панна.

Он один, Он в пустыне, Он в пустыне оле­нем рыщет.

А руки ее — реки текут. Из мира — миро­вые, из про­зрач­ных вод — бело-алые.

А сердце ее — кри­ница, пол­ная вина крас­ного и пьяного.

И вос­хо­дит над миром навстречу солнце пустыни, рас­ка­лен­ной при­горш­ней взры­вает пес­ча­ные нивы, — и идут лучи через долины и горы, через долины и горы по кур­га­нам, по моги­лам, по могиль­ным хол­мам, по могиль­ни­кам — — Заки­ды­вает солнце лучи через желез­ный тын в белый терем.

Быстры, как стрелы, и остры глаза царевны, — она про­ни­кает в пустыню.

Он в пустыне, обле­чен­ный в вер­блю­жью кожу, Он кре­стит небо и землю, солнце и месяц, горы и воды —

Белая тополь, белая лебедь, крас­ная панна.

Он в пустыне. Он кре­стит небо и землю, солнце и месяц, — крас­ную панну.

Он кре­стит в кри­нице, ее сердце — кри­ница — крас­ная, пья­ная, и кипит и просит —

Не надо ей царей, коро­лей, коро­ле­ви­чей, Он — един­ствен­ный жених ее, она — невеста.

И сердце ее отвергнуто.

Осень. Осе­нины. Синие вечеры.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки