<span class=bg_bpub_book_author>Сегень А.Ю.</span><br>Невская битва. Солнце земли русской

Сегень А.Ю.
Невская битва. Солнце земли русской

(14 голосов4.7 из 5)

Оглавление
След. глава

Нев­ская битва 1240, битва между рус­скими и швед­скими вой­сками на р. Неве 15 июля. Целью втор­же­ния шве­дов был захват устья р. Невы и г. Ладоги, что давало воз­мож­ность овла­деть важ­ней­шим участ­ком пути «из варяг в греки», нахо­див­шимся под кон­тро­лем Нов­го­рода Вели­кого. Полу­чив изве­стие о появ­ле­нии шве­дов под коман­дой зятя короля Эрика XI Бир­гера, нов­го­род­ский князь Алек­сандр Яро­сла­вич, не ожи­дая под­хода всех своих сил, дви­нулся вниз по р. Вол­хов и раньше шве­дов вышел к Ладоге, где к нему при­со­еди­ни­лась дру­жина ладо­жан; к этому вре­мени шведы с союз­ни­ками (нор­веж­цами и фин­нами) достигли устья р. Ижора. Вос­поль­зо­вав­шись тума­ном, рус­ские неожи­данно напали на швед­ский лагерь и раз­гро­мили врага; только наступ­ле­ние тем­ноты пре­кра­тило битву и поз­во­лило спа­стись остат­кам вой­ска Бир­гера, кото­рый был ранен Алек­сан­дром Яро­сла­ви­чем. В Нев­ской битве осо­бенно отли­чи­лись Гав­рила Олек­сич, Збыслав Яку­но­вич, Яков Поло­ча­нин и дру­гие. Князь Алек­сандр Яро­сла­вич за про­яв­лен­ное в битве пол­ко­вод­че­ское искус­ство и муже­ство был про­зван Нев­ским. Военно-поли­ти­че­ское зна­че­ние Нев­ской битвы состо­яло в предот­вра­ще­нии угрозы вра­же­ского наше­ствия с севера и в обес­пе­че­нии без­опас­но­сти гра­ниц Рос­сии со сто­роны Шве­ции. — (БСЭ. М., 1974, т. 7)

Аз худый и мно­го­греш­ный, малосъмысля,
поку­ша­юся писати житие свя­таго князя Александра,
сына Яро­славля, а внука Всеволожа.

Неиз­вест­ный автор «Жития Алек­сандра Невского»

Свет­лой памяти раба Божия Иадора —
Эду­арда Федо­ро­вича Володина

Венец первый. Свадебный

Глава первая. Благодатный огонь

Из свя­того града Иеру­са­лима, от самого живо­нос­ного камени Гроба Гос­подня шел инок-палом­ник пови­дать Алек­сандра. Два раз­ных про­ти­во­ре­чи­вых чув­ства одо­ле­вали его. Пер­вое — страш­ное, чер­но­ка­мен­ное, тяж­ким гне­том лежа­щее в груди всю эту зиму, покуда он вла­чился по Земле Рус­ской, видя ее бес­при­мер­ное и пол­ное разо­ре­ние. Но чем ближе был Торо­пец-горо­док, куда стре­мился стран­ник, тем больше охва­ты­вало его чув­ство радо­сти, что вот уж скоро встре­тится он с Яро­сла­ви­чем и пора­дует его бла­гою вестью, несо­мой от самих тех земель, где про­по­ве­до­вал и стра­дал Гос­подь наш Иисус.

Горе мрач­ное сто­яло за спи­ной инока Алек­сия, жгло ему пешие пяты, дышало огнем в заты­лок — ничего не оста­лось от оби­тели, из кото­рой два года назад отпра­вился он в свя­тые земли, никого не поща­дила смерть из мона­стыр­ской бра­тии, про­во­жав­шей его тогда в даль­нее палом­ни­че­ство. Неве­до­мое племя с востока истреб­ляло руси­чей. Бог, любя Русь, нака­зы­вал ее за мно­гие пре­гре­ше­ния, как карают того, от кого ждешь вели­ких дел. Род­ной Пере­я­с­лавль, поки­ну­тый для края чужого, встре­тил стран­ника пепе­ли­щем, по кото­рому бро­дили несчаст­ные тени.

Алек­сий родился в неболь­шом сельце на берегу Кле­щина озера[1] за два­дцать лет до Алек­сандра, рано остался без роди­те­лей, отро­ком подался в Пере­я­с­лавль, в Бори­со­глеб­скую оби­тель к игу­мену Иадору. Бра­тия была тут немно­го­чис­лен­ная, в раз­ные годы от семи до десяти ино­ков, в основ­ном все хоро­шие, покла­ди­стые и спо­кой­ные. Алек­сий средь них был самый строп­ти­вый. Но ни разу не воз­ни­кало у него жела­ния поки­нуть мона­стырь. Постригли его в осемь­сот­лет­нюю годов­щину пре­став­ле­ния пре­по­доб­ного Алек­сия, чело­века Божия, в честь кото­рого и назвали ново­ис­пе­чен­ного монаха. Но долж­ное сми­ре­ние так и не при­шло к нему, покуда не родился у князя Яро­слава Все­во­ло­до­вича вто­рой сынок.

В тот день, трид­ца­того мая два­дцать вось­мого года[2], словно доб­рое и спо­кой­ное солнце про­си­яло в душе у Алек­сия. Он бы и сам не смог тол­ком объ­яс­нить, что свя­зы­вало его с ново­рож­ден­ным кня­жи­чем, но, когда кто-либо гово­рил что-то о малень­ком Яро­сла­виче, свет­лое тепло раз­ли­ва­лось во всем суще­стве монаха, и он молился о нем — да пошлет Гос­подь Бог в лице этого ново­яв­лен­ного русича мир и спа­се­ние всей Земле Русской.

Новый Яро­сла­вич появился на свет в день пре­по­доб­ного Иса­а­кия Дал­мат­ского, игу­мена и испо­вед­ника, и Иадор тогда сказал:

— При­веди нам Бог такого в нем Иса­а­кия, кото­рый гово­рил царю Валенту, что не побьешь вар­ва­ров, докуда не вос­пы­ла­ешь любо­вью ко Хри­сту Богу.

А монах Фео­дор добавил:

— И иже ни в про­па­стях, ни в боло­тах не погиб нет.

Свя­той обряд Кре­ще­ния совер­шен был на две­на­дца­тый день по рож­де­нию. И дано было Иса­а­кию кре­стиль­ное имя Алек­сандр в честь доб­лест­ного воина и муче­ника Алек­сандра Фра­кий­ского, память коего в тот день совершалась.

Инок Алек­сий изда­лека наблю­дал за Кре­ще­нием и урыв­ком видел сей коло­бок румя­ный. И пока­за­лось ему, что мла­де­нец был при Кре­ще­нии как-то не по-мла­ден­че­ски разу­мен, словно пони­мал важ­ность про­ис­хо­дя­щего; а когда три­жды погру­зили малень­кого в купель, яркое солнце оза­рило окна храма и кня­жо­но­чек мок­рый весело рас­сме­ялся. Рас­сме­ялся и что-то про­пел душев­ное. Мно­гие уми­ли­лись, и кто-то ска­зал громко:

— Ой, какой хоро-о-ошенький!

И с той поры никто в Бори­со­глеб­ском пере­я­с­лавль­ском мона­стыре не мог нара­до­ваться на то, как в доб­рую сто­рону пере­ме­нился нрав инока Алек­сия, доселе — рети­вый и дерз­кий, отселе — хоть и немного озор­ной, но доб­ро­сер­деч­ный и послушный.

В тот год впер­вые дошли слухи о некоем новом пле­мени, подоб­ном Гогу и Магогу, кото­рое вторг­лось в Пер­сию, и слы­ша­лось в тех слу­хах нечто осо­бенно тре­вож­ное, хотя и до тех пор немало явля­лось изве­стий о раз­ных саран­чах в чело­ве­чьем обли­чье. Мно­же­ство вра­гов окру­жало Русь, да и сами русичи в меж­до­усо­бице заме­няли вра­гов друг другу, но в мон­го­лах слы­ша­лась насто­я­щая поги­бель, а не в ага­ря­нах[3] и не в нем­чуре, хотя и те и дру­гие изрядно доса­ждали. Пер­вые отни­мали Рус­ское море — на при­бре­жье, под Суро­жью, вой­ско сул­тана Ала­дина побило наших крепко. Вто­рые отни­мали Бал­тику, стро­или кре­по­сти, тес­нили нов­го­род­цев, дат­ский немец возле Колы­вани[4] ото­рвал кусок земли и поста­вил свою кре­пость Ревель. Но все сие затми­лось, когда Мсти­слав Галиц­кий, непо­бе­ди­мый витязь и сопер­ник вели­кого князя Юрия Все­во­ло­до­вича, испы­тал силу татар­скую на бере­гах реки Калки и, битый, бежал, погу­бив вой­ско и луч­ших бога­ты­рей чис­лом более семидесяти.

Тре­вога росла и по при­чине дур­ных зна­ме­ний — то целую сед­мицу в небе­сах явля­лась непо­мерно огром­ная хво­ста­тая звез­дяга, реко­мая коме­тою; то засуха все лето жгла леса и болота, так что дымом засло­няло небо и невоз­можно ста­но­ви­лось дышать; то в Кле­щине озере объ­яв­ля­лось стран­ное чудо­вище, хво­стом пере­во­ра­чи­ва­ю­щее лодки рыба­ков и по ночам истошно хохо­чу­щее. И много еще чего такого слу­ча­лось, о чем суе­вер­ные тот­час гово­рили как о при­зна­ках при­бли­жа­ю­ще­гося конца света, и на испо­ве­дях при­хо­ди­лось частенько повто­рять одно и то же — чтоб боя­лись не самого при­ше­ствия Гроз­ного Судии, а чтоб боя­лись сво­его соб­ствен­ного непри­уго­тов­ле­ния к Страш­ному Суду Божию.

Когда кня­жичу Алек­сан­дру испол­ни­лось шесть лет, его отец, Яро­слав Все­во­ло­до­вич, про­сла­вился рат­ными и душе­по­лез­ными дея­ни­ями — раз­бой­ни­ков литов­ских нака­зал в битве близ Усвята, умерт­вив их более двух тысяч, взяв в плен их гла­ва­рей и осво­бо­див наших плен­ных. Затем, о дру­гой год, ходил в Сумей­скую землю[5] на самый север­ный ее край, где жили дикари-само­еды, вра­зум­лял их и мно­гих при­вез плен­ными в Нов­го­род для оче­ло­ве­че­ния; а после того с помо­щью мно­гих свя­щен­ни­ков и без при­ме­не­ния силы в Корель­ской земле кре­стил жите­лей, уже гото­вых к при­ня­тию Хри­стова света и радостно вошед­ших в число наро­дов, познав­ших благодать.

Тогда же слу­чи­лись в один год две важ­ные смерти. В тата­рах помер их вождь Чин­гис­хан, а на Руси не стало род­ного деда Алек­сандра по матери — Мсти­слава Уда­лого, и если там, за пре­де­лами, были иные гром­кие вое­на­чаль­ники, то Земля Рус­ская про­дол­жала сла­беть в раз­до­рах. Но когда заво­ди­лись раз­го­воры об этом, у монаха Алек­сия так и рва­лось сле­теть с языка — Алек­сандр! Он меч­тал о нем как о буду­щем вели­чай­шем витязе, слава кото­рого во сто крат пре­взой­дет хвалу и удаль Мсти­слава. Жалко было ему, когда вось­ми­лет­него Яро­сла­вича увезли в Нов­го­род и поса­дили там кня­жи­чем-намест­ни­ком вкупе со стар­шим бра­том, деся­ти­лет­ним Федо­ром. Доселе Алек­сию хоть ино­гда уда­ва­лось пови­дать кня­жича-сол­нышко — то в лесу или в поле при про­гул­ках и на пер­вых охот­ни­чьих навы­ках, а то и при­ве­дут в мона­стырь перед празд­нич­ком. Теперь же только слу­хами о нем при­хо­ди­лось кор­миться. И тре­вога грызла — Яро­слав-то раз­ру­гался с нову­го­род­цами, оттого и поки­нул их, оста­вив вме­сто себя двоих недо­рос­лых на-мест­нич­ков. После Николы зим­него их вер­нули — в воль­ном граде вспых­нуло вос­ста­ние, стали бить всех при­вер­жен­ных Яро­славу, и Все­во­ло­до­вич едва успел спа­сти сыно­вей своих из огня нов­го­род­ского буйства.

Два года Алек­сандр и Федор жили в Пере­я­с­лавле среди зем­ля­ков, и Алек­сий снова частенько виды­вал того, о ком знал, что ему суж­дено стать спа­си­те­лем и сохра­ни­те­лем Земли Рус­ской. Он-то знал, но дру­гие ничего не пред­ви­дели в Алек­сан­дре. Гово­рили о нем, что излишне скро­мен, даже застен­чив, в молит­вах раде­тель, а в рат­ном воз­рас­та­нии пока не очень-то.

О тата­рах слухи стали поне­многу сти­хать. Гово­рили, что новым хага­ном у них выдви­нулся какой-то Уга­дай и что он пуще оза­бо­чен заво­е­ва­ни­ями в Синь-стране, сиречь в Китае, нежели похо­дами на Русь.

Нов­го­родцы за два года отрез­вели умом и вновь при­звали к себе кня­жить Яро­слава. Тот отпра­вился к ним с Федо­ром и Алек­сан­дром сразу после Рож­де­ства Хри­стова, а ко Кре­ще­нью вер­нулся в Пере­я­с­лавль один, опять оста­вив птен­цов в чужом гнезде на ветру.

Летом при­шли изве­стия, что голод в Нов­го­роде сви­реп­ствует люто, потому как ран­ний мороз истре­бил все ози­мые, да еще и страш­ным пожа­ром сожран весь Сла­вян­ский конец Нов­го­рода[6], люди тонули в Вол­хове, спа­са­ясь от огня, и кто не умер от глада и пожара, нахо­дил смерть в воде. Едва вновь не сва­лили всю вину на Яро­сла­ви­чей, и отцу их при­шлось ехать в Нов­го­род усми­рять смуту. Алек­сий молил Бога, чтоб Алек­сандра воз­вра­тили в Пере­я­с­лавль, но этого не слу­чи­лось, шли годы, а свет-кня­жич оста­вался на бере­гах Вол­хова, и гово­рили о нем, что он там при­жился, при­ми­рился с тамош­ним чело­ве­чьим буре­ло­мом, его полю­били никого не любя­щие жители воль­ной север­ной сто­лицы, полю­били и слу­ша­ются, хотя ему совсем мало лет. Федор не при­шелся им по сердцу, и он часто отлу­чался в раз­ные походы, лишь бы не сидеть в тени Свя­тыя Софии. По испол­не­нии пят­на­дца­ти­лет­него воз­раста Федора при­везли в Нов­го­род женить, гото­вить к сва­дьбе. Нава­рили медов до двух­сот видов, наго­то­вили куша­ний небы­ва­лое коли­че­ство, и уж при­везли неве­сту, когда несчаст­ный юноша вне­запно скон­чался от неве­до­мой ско­ро­теч­ной болезни, и, конечно же, в Пере­я­с­лавле не оста­ва­лось сомне­ва­ю­щихся в том, что ихнего доро­гого Федюшку отра­вили про­кля­тые воль­но­любцы новугородские.

Горе­мыч­ный Яро­слав, похо­ро­нив стар­шего сына и при­е­хав вскоре в род­ной Пере­я­с­лавль, при­хо­дил к Иадору на испо­ведь. Тайну испо­веди, конечно же, игу­мен не рас­крыл, но обмолвился:

— Уби­ва­ется пуще возможного.

— А как там Алек­сандр? — спро­сил Алексий.

— О нем беседы не было, — задум­чиво отве­тил Иадор и в тот же вечер за тра­пе­зой пове­лел про­честь вслух житие Бориса и Глеба, кото­рое и без того в оби­тели знали наизусть. Но, когда стали читать, оно пока­за­лось теперь небы­вало прон­зи­тель­ным, осо­бенно когда дошли до сте­на­ний Глеба по погиб­шему брату: «Лучше бы мне уме­рети с тобою, нежели жити в сем житии одному, оси­ро­тевшу без тебя. Аз думал уви­дать твое ангель­ское лице. И се, какое горе постигло мя! Лучше я желал бы уме­рети с тобою, гос­по­дин мой. А теперь что делать мне, уми­ленну и скор­бящу о твоей кра­соте и о глу­бо­ком разуме отца моего? О милый мой брате и гос­по­дине, ежели ты полу­чил дерз­но­ве­ние от Бога, моли о мне уны­лом, дабы и я спо­доб­лен был ту же смерть при­ята и жить с тобою, а не в свете сем, пре­льще­ний полном!»

Алек­сия так и про­жгло насквозь — о нет! Не дай Бог, чтобы сбы­лось с Алек­сан­дром то же, что и с Гле­бом по кон­чине Бориса; пошли ему, Гос­поди, кре­по­сти души и тела для одо­ле­ния меч­та­ний смерти.

И на сей раз сбы­лась его молитва: Алек­сандр не ушел к брату сво­ему в небес­ную оби­тель, подобно Глебу, ушед­шему сле­дом за Бори­сом. Он окреп мыш­цею, и уже не гова­ри­вали о нем, что токмо молит­вен­ник он. В дру­гой год по кон­чине брата, вес­ною, пят­на­дца­ти­лет­ний Алек­сандр Яро­сла­вич впер­вые ходил вме­сте с роди­те­лем в рат­ный поход на про­кля­того немца. Победа была одер­жана слав­ная, земли за Чуд­ским озе­ром осво­бож­дены пол­но­стью, а сами немцы заклю­чили такой мир, какого от них потре­бо­вал побе­ди­тель. О юном Алек­сан­дре гово­рили, что он даже участ­во­вал в сече, но потом эти слухи не оправдались.

Алек­сий один знал, кто насто­я­щий побе­до­но­сец, — только бла­го­даря при­сут­ствию в походе сына Яро­слав одо­лел немчуру.

В тот же год летом Яро­слав и литов­цев побил под Русой. И вновь при нем был сынок. И теперь уж мало оста­лось в Нов­го­роде недо­воль­ных ими. Тех, кто любил немца, совсем изгнали, а боль­шин­ство рети­вых нов­го­род­цев сла­вили отца и сына. Честь, ока­зан­ная им, дошла до того, что отныне нов­го­родцы при­зна­вали наслед­ное вла­де­ние Яро­сла­вом и Алек­сан­дром их горо­дом. Вот какой радо­стью вели­кой сме­ни­лось тяж­кое горе.

Сыно­вья Все­во­лода Боль­шое Гнездо, вели­кий князь Юрий и Яро­слав Все­во­ло­до­вичи, радо­ва­лись хоро­шим годам для Руси, их города цвели и бога­тели. Укра­ша­лась и Бори­со­глеб­ская оби­тель в Пере­я­с­лавле, в кото­рой монах Алек­сий усердно молился о витязе и бого­носце Алек­сан­дре, о его пол­но­кров­ном и креп­ком воз­рас­та­нии. Изредка сам Алек­сандр наве­ды­вался в род­ной свой град, где он появился на свет и про­вел самые счаст­ли­вые и без­за­бот­ные годы дет­ства. Народ любо­вался им, его созре­ва­ю­щей ста­тью и кра­со­тою воз­му­жа­ния. Вот в про­шлый раз при­ез­жал наш голуб­чик еще с лома­ю­щимся голос­ком, а нынче при­е­хал уже муж­чи­ной. И речь такая твер­дая, слово каж­дое — как меч сталь­ной, не то что было еще совсем недавно. Если в храме стоит, то под­пе­вает краше всех, а если на играх ста­нет из лука стре­лять, то всех пре­взой­дет в этом искусстве.

Одна­жды на холме над Кле­щи­ным озе­ром они встре­ти­лись — юный князь и пеку­щийся о нем монах. Алек­сандр любил бывать здесь один, видели, как он то молился, то про­сто сидел и смот­рел на про­сторы озера. Алек­сий, когда выда­вался слу­чай, тоже взби­рался сюда и сижи­вал, наде­ясь на слу­чай­ную встречу. И вот она произошла.

Он уж соби­рался вста­вать и ухо­дить, как вдруг прямо перед ним будто строй­ное деревцо выросло…

— Алек­сандр Яро­сла­вич!.. — вско­чил Алексий.

— Бла­го­слови, иноче, — скло­нил тот­час свою русую голову кня­жич, выста­вив пред собою две лодочки ладо­ней, сло­жен­ные одна на другую.

— Бла­го­слов­ляю во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, — дрог­нув­шим голо­сом про­мол­вил монах, осе­няя кня­жича Божьим бла­го­сло­ве­нием. Он хотел ска­зать ему о том, что непре­станно молится о его счаст­ли­вой уча­сти и буду­щих вели­ких подви­гах, но почему-то вме­сто этого пробормотал:

— Заси­делся я тут, про­сти, княже, поспешу в оби­тель… Храни тебя Бог, солнце ты светлое…

И, поки­нув Яро­сла­вича, поспе­шил по кру­тому склону вниз, в сто­рону Пере­я­с­лавля. Таков и остался един­ствен­ный в его жизни раз­го­вор с Алек­сан­дром. Как же он потом ругал себя за это постыд­ное бег­ство! Оправ­ды­вался перед собою, что, мол, раз уж кня­жич любит на том холме один посто­ять, то нельзя было мешать ему, но дру­гой голос гово­рил: «А и ничего бы не рух­нуло в мире, если бы хоть несколь­кими сло­вами еще пере­мол­ви­лись». Ведь не было в любви Алек­сия к Алек­сан­дру ника­кой коры­сти, ничего такого, чего сты­диться сле­до­вало. Это была любовь к рас­свету, к пению птиц, к дыха­нию трав и све­жему ветру, к бело­снеж­ным обла­кам и мороз­ной зиме, к чистым дымам над жили­щами, к лас­ко­вым очер­та­ниям крыш и купо­лов, ко всему тому, что напол­няет сердце рус­ского чело­века радо­стью о кра­соте и пол­но­цен­но­сти чело­ве­че­ского миро­зда­ния, создан­ного Твор­цом Небес­ным. И юный кня­жич в пред­став­ле­нии инока являл собою чудес­ный венец сих творений.

Недол­гое сча­стье кон­чи­лось вне­зап­ным и страш­ным пред­зна­ме­но­ва­нием. В год 6745 от Сотво­ре­ния мира[7] Пасха была на ред­кость позд­няя — аж в послед­ний апрель­ский день. Снег сошел за две недели до нее, и все уж рас­цве­тать взя­лось, как вдруг в Страст­ную пят­ницу, среди ясного сол­неч­ного дня, нале­тел вихрь, нагнал исчерна-синих, будто гни­лых, туч, на небе нагро­моз­ди­лось одно на дру­гое, уда­ри­лось и насте­лило на землю белую снеж­ную постель, а потом посы­па­лось из туч что-то чер­ное и со сту­ком стало падать поверх этого бело­сне­жья… Гля­нули и ахнули в ужасе — птицы! Пол­ным-полно мерт­вых птиц — чер­ных и серых на белой про­стыне снега. Скво­рушки и дрозды, зуйки и мел­кие дятлы, стрижи и бекасы, щеглы и сне­гири, а уж воро­бьев, сини­чек, мухо­ло­вок, пополз­ней и вся­кой про­чей чече­точ­ной мел­коты — рос­сы­пью. Даже круп­ные — галки, вороны и грачи попа­да­лись. И все сплошь — падаль…

Слу­чаи тако­вые бывали и раньше, но во вре­мена бас­но­слов­ные, и на своем веку никто еще такого ужа­са­ю­щего изум­ле­ния не пом­нил. Весь оста­ток дня тороп­ливо соби­рали мерт­вых птиц и меш­ками сно­сили в ямы, чтобы поско­рее зако­пать и не видеть. В тот же вечер игу­мен Иадор при­звал к себе инока Алек­сия и ска­зал ему, чтобы тот соби­рался сразу после Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния в даль­ний путь.

— Вот что, Але­шенька, — неожи­данно лас­ково обра­тился к иноку игу­мен, — тебя одного решил бла­го­сло­вить я на важ­ней­шее хоже­ние. Сего­дня под утро было мне виде­ние — огром­ная туча име­нем Батый надви­ну­лась на нас и все смяла, все пожгла на Рус­ской земле. И стала истреб­лять руси­чей, желая уни­что­жить всех без остатка. И лишь пас­халь­ным огнем от живо­нос­ного Гроба Гос­подня можно спа­стись. Так что сту­пай, Алеша, дойди пеш­ком до Свя­того Града, где Гос­подь наш стра­дал и вос­крес. До буду­щей Пасхи с лих­вой тебе есть время добраться. Возьми Свя­того Огня, что в Вели­кую суб­боту на Гробе Гос­под­нем сам воз­жи­га­ется, и спеши с ним назад, к нам. Воз­можно, успе­ешь спа­сти нашу землю от пол­ной погибели.

Так, по бла­го­сло­ве­нию игу­мена Иадора, инок Алек­сий стал палом­ни­ком во Свя­тую Землю, и в самый день глав­ного празд­ника, в Свет­лое Хри­стово Вос­кре­се­нье, утром, отпра­вился в неблиз­кий путь. Пятеро бра­тьев оби­тели вме­сте с насто­я­те­лем про­во­дили его до ворот мона­стыря, с каж­дым он рас­це­ло­вался и шаг­нул за ворота в новую для себя жизнь — пешую.

Снег Страст­ной пят­ницы про­дер­жался только до Пасхи, и теперь уже было сухо, почти не грязно на доро­гах. Ходко шел Алек­сий всю Свет­лую сед­мицу и в пят­ницу при­шел в град Москву, осно­ван­ную пра­де­дом Алек­сандра, кня­зем Юрием Вла­ди­ми­ро­ви­чем, про­зван­ным Дол­го­ру­ким. Тут Алек­сий ноче­вал в мона­стыре Свя­того Геор­гия, кото­рый в тот же день посе­тил глав­ный мос­ков­ский вое­вода Филипп Нянька и ска­зы­вал, что в тата­рах объ­явился новый вели­кий вождь по имени Батый, алчу­щий новых заво­е­ва­ний в Рус­ской земле.

От Москвы дни стран­ника поле­тели все быст­рее и быст­рее, потому что он уже стал при­вы­кать к своей пеше­ход­ной жизни, и ноги поутру уже сами в путь про­си­лись. Еще через пять дней он ноче­вал в Калуге, празд­ник Воз­не­се­ния справ­лял в Чер­ни­гове, здесь про­жил несколько дней в мона­стыре Миха­ила Архан­гела, недавно осно­ван­ном, помо­гал бра­тии в стро­и­тель­стве, а в самый послед­ний день там же имел беседу с посе­тив­шим мона­стырь кня­зем чер­ни­гов­ским Миха­и­лом Все­во­ло­до­ви­чем. Тот выслу­шал его рас­сказ про пти­чье зна­ме­ние и сон Иадора с вол­не­нием и ска­зал, что и ему был вещий сон — мол, при­дет зверь Атый, через кото­рого он, Михаил, жизни лишится, но обре­тет небес­ную оби­тель. Денег давал князь Алек­сию, но палом­ник взял ровно столько, чтобы не совсем с пустой мош­ной дальше двигаться.

В конце июня он при­шел в Киев и почти целую сед­мицу про­жил в Печер­ской лавре, неза­мет­ный среди мно­го­чис­лен­ной бра­тии. Затво­рялся в пеще­рах, молясь Богу об успеш­ном своем палом­ни­че­стве и об Алек­сан­дре. Видел одна­жды самого мит­ро­по­лита Иосифа. Общался больше всего с диа­ко­ном Мар­ти­рием и мона­хом Авра­амием, бесе­до­вал со стар­цами Пер­гием и Мела­дием, кото­рые тоже гово­рили о гря­ду­щем звере, только Пер­гий назвал его Атуем, а Мела­дий — Батыем.

Отпо­стив­шись с печер­скими мона­хами до Пет­рова дня, Алек­сий отпра­вился дальше и почти месяц брел до Галича, куда при­тек как раз в день памяти уби­е­ния Бориса и Глеба. Тут слу­чи­лось с ним недо­ра­зу­ме­ние, чуть было не сто­ив­шее ему сво­боды, а то и жизни. Соблаз­нился он плыть на ладье вниз по Дне­стру с латин­скими про­по­вед­ни­ками. Уж очень при­ятно каза­лось ему попла­вать по речке, к тому же и жара сто­яла неснос­ная, а под пару­сом — тень, про­хлада. Но на вто­рой день пла­ва­ния он узнал, с какой целью плы­вут в поло­вец­кую землю латины. Ока­зы­ва­ется, с недав­них пор рим­ский папа обра­зо­вал там Куман­скую епар­хию, воз­глав­ля­е­мую епи­ско­пом Тео­до­ри­ком, и сии новые мис­си­о­неры направ­ля­лись в устье Дне­стра учре­ждать като­ли­че­ские при­ходы. В общем, Алек­сий вскоре с ними раз­ру­гался, да так, что они сса­дили его на берег и оста­вили одного среди диких мест у под­но­жия Подоль­ской воз­вы­шен­но­сти. И дальше долго шагал он по без­до­ро­жью и без­лю­дью, несколько раз едва не нарвался на поло­вец­кие разъ­езды и чудом не попал к степ­ня­кам в плен или под нож, одною молит­вою ограж­ден бысть.

Уми­рая от голода, Алек­сий добрался до вала­хов и тут два­дцать дней тру­дился у одного ско­то­вода, чтобы зара­бо­тать себе на про­пи­та­ние и новую обувь. Лишь после Успе­ния Бого­ро­дицы отпра­вился он далее, пере­сек Дунай, взо­шел на горы Бал­кан­ские, побы­вал в сто­лице Бол­гар­ского госу­дар­ства, в древ­них мона­сты­рях, где всюду его при­ве­чали и хорошо уго­щали, из каж­дого ухо­дил он с запа­сом еды и крас­ного вкус­ного вина. Бол­гары, недавно объ­еди­нив­ши­еся с никей­цами про­тив лати­нян, очень полю­би­лись ему весе­лым нра­вом и хри­сто­лю­бием. При­бли­жа­лась осень, дни ста­но­ви­лись нежар­кими, идти было все легче и легче — самое время для пеше­хода, когда жара спа­дает, а холода еще не взяли власть. К празд­нику Воз­дви­же­ния Чест­ного и Живо­тво­ря­щего Кре­ста Гос­подня инок Алек­сий радостно при­бли­жался к Кон­стан­ти­но­полю и в виду Царь­града пел свой люби­мый кре­сто­воз­дви­жен­ский тро­парь, встав­ляя в него моле­ние о побе­дах Александра:

— Спаси Гос­поди люди Твоя и бла­го­слови досто­я­ние Твое, победы бла­го­вер­ному князю Алек­сан­дру Яро­сла­вичу на сопро­тив­ные даруя и Твое сохра­няя кре­стом Твоим жительство.

Царь­град встре­тил пере­я­с­лавль­ского палом­ника непри­вет­ливо, вот уж чет­вер­тый деся­ток лет здесь хозяй­ни­чали лати­няне, импе­ра­то­ром был недавно про­воз­гла­шен­ный Бал­дуин Вто­рой, и пра­во­слав­ных палом­ни­ков не жало­вали. С тру­дом он нашел себе жилье на пару дней, чтобы все же похо­дить по царе­град­ским свя­ты­ням и помо­литься Богу в обла­ти­нен­ном храме Свя­тыя Софии, став­шем про­об­ра­зом мно­гих рус­ских хра­мов, и в Киро­вой церкви, где сла­гал свои чудес­ные икосы и кондаки Роман Слад­ко­пе­вец, во Вла­хер­нах, где уже не хра­ни­лись чест­ные ризы и омо­фор Пре­свя­той Богородицы.

Пере­пра­вив­шись на дру­гой берег, он дви­нулся в Вифи­нию, туда, где теперь нахо­ди­лась сто­лица пра­во­слав­ных гре­че­ских васи­лев­сов, зна­ме­ни­тая Никея, слав­ная двумя Все­лен­скими собо­рами — Пер­вым, осу­див­шим ари­ан­скую ересь, и Вто­рым, вос­ста­но­вив­шим почи­та­ние свя­тых икон. В день тогда еще недавно уста­нов­лен­ного празд­ника Покрова Бого­ро­дицы он вошел в Никею через глав­ные врата города с пением Рома­нова кондака «Дева днесь».

В Никее Алек­сий отды­хал три дня, и дальше ему пред­стоял тяже­лый пере­ход через земли сель­д­жу­ков — Рум­ский сул­та­нат. Про них ему ска­зали так: можно легко пройти и доб­рых ага­рян встре­тить, кото­рые и пере­но­че­вать пустят, и накор­мят, и с собой в дорогу дадут, а можно и на злых нарваться, да таких, кото­рые горло пере­ре­жут за то, что ты не при­дер­жи­ва­ешься их маго­ме­тан­ской веры. Но ангел-хра­ни­тель сопут­ство­вал стран­нику, и за десять дней Алек­сий бла­го­по­лучно добрался до сто­лицы сул­та­ната, ста­рин­ного Ико­ния, а еще через пять дней он уже шел по Кили­кии, где жили армяне и власт­во­вал армян­ский госу­дарь. В послед­ние дни октября инок при­шел в Антио­хию, отме­тив пер­вые пол­года сво­его путе­ше­ствия. Отсюда до Руса­лима оста­ва­лось уже рукой подать — ска­зы­вали, две недели пешего хода, а это для него уже был сущий пустяк! Меньше, чем от Пере­я­с­лавля до Чернигова.

Здесь вла­ды­че­ство­вали франки, заво­е­вав­шие побе­ре­жье Сирии во вре­мена своих сме­лых похо­дов. С тру­дом Алек­сий нашел в Антио­хии неболь­шой пра­во­слав­ный мона­стырь Свя­того Геор­гия, в кото­ром оби­тали двое рус­ских мона­хов — Кирилл, родом из Нов­го­рода, и ряза­нец Фео­дор. Они обра­до­ва­лись появ­ле­нию сооте­че­ствен­ника и про­сили пожить подольше.

И он задер­жался в люби­мом граде еван­ге­ли­ста Луки на две недели. Места тут были пре­крас­ные, побе­ре­жье моря, куда он часто наве­ды­вался, радо­вало взгляд кра­со­тами и вели­чием видов.

Рас­ска­зы­вали про то, как тут было обре­тено копье Лон­гина, коим рим­ский воин прон­зил ребра Спа­си­теля, когда Тот испус­кал дух на кре­сте. Лишь с помо­щью этой свя­тыни рыцари-франки смогли поко­рить Антио­хий­скую твердыню.

Несколько раз ходил Алек­сий в храм Иоанна Пред­течи при­кла­ды­ваться к ков­чегу, в коем хра­ни­лась дес­ница самого Кре­сти­теля, с нее же исте­кала неко­гда кре­щен­ская вода, кото­рой Иоанн кро­пил Спа­си­теля в день Бого­яв­ле­нья. Одна­жды, видя бла­го­го­ве­ние рус­ского палом­ника, клю­чарь под­дался душев­ному порыву и открыл ков­чег, чтобы Алек­сий смог воочию уви­деть релик­вию. Взору его откры­лась иссох­шая кисть дес­ной руки, на одном из паль­цев не хва­тало фаланги, и запах от руки Пред­течи исхо­дил такой же, какой исто­чает палая листва в сол­неч­ный осен­ний денек.

С нача­лом Рож­де­ствен­ского поста палом­ник дви­нулся дальше, через два дня мино­вал Лаоди­кию хана­ан­скую и шел вдоль моря, рас­пе­вая псалмы и молитвы, икосы и кондаки, раду­ясь, что все ближе завет­ная цель. По левую руку от него вста­вали при­чуд­ли­вые очер­та­ния рыцар­ских зам­ков, и одна­жды он пере­но­че­вал в одном из них, при­над­ле­жав­шем стран­но­при­им­ному ордену рыца­рей-мона­хов Свя­того Иоанна Иеру­са­лим­ского. А когда при­шел в Тор­тозу, там нашел приют в оби­те­лях дру­гого ордена — у хра­мов­ни­ков. Стран­но­при­имцы носили оде­я­ния чер­ные с белыми кре­стами, а хра­мов­ники оде­ва­лись в белое с крас­ными кре­стами, и пока­за­лись Алек­сию куда более занос­чи­выми, чем иоанниты.

В конце ноября ветры с моря стали невы­но­симо холод­ными, и путь стран­ника пре­вра­тился в сплош­ную муку. Одна лишь горя­чая молитва и спа­сала его от про­студы и холода. Сле­до­вало бы напрячься, перейти через горы и идти за их при­кры­тием, но там можно было и заплу­тать, да к тому же в горах засели раз­бой­ники, име­ну­е­мые асса­си­нами и воз­глав­ля­е­мые каким-то таин­ствен­ным Стар­цем Горы, гнездо кото­рого рас­по­ла­га­лось где-то непо­да­леку, на горах Ливанских.

Мино­вав Три­поли и Бей­рут, Алек­сий при­шел в град Сидон, где обос­но­ва­лись гре­че­ские пра­во­слав­ные монахи, радушно встре­тив­шие его и дав­шие приют. Выйдя из Сидона, он всту­пил в область Гали­леи, страны, в кото­рой родился Гос­подь наш; и здесь впер­вые пошел снег, сна­чала роб­кий и ред­кий, а на сле­ду­ю­щий день — реши­тель­ный и мох­на­тый, совсем как у нас, на Руси. И по снегу этому легче и весе­лее стало идти, остав­ляя позади бой­кую вере­ницу сле­дов. Да и теп­лее сде­ла­лось, как водится, когда сне­жок соиз­во­лит явиться.

К Рож­де­ству Хри­стову он успел прийти в Акко — сто­лицу Иеру­са­лим­ского коро­лев­ства. Сам же град Руса­лим вот уже пять­де­сят лет при­над­ле­жал ага­ря­нам, с тех пор как его заво­е­вал слав­ный в бит­вах сул­тан Сала­дин. Алек­сий пока еще с ужа­сом думал о тех днях, когда при­дется ему идти по зем­лям сара­цин­ским. Но они все при­бли­жа­лись и при­бли­жа­лись, эти дни и эти земли. Встре­тив Рож­де­ство в так назы­ва­е­мой «вре­мен­ной» сто­лице коро­лев­ства Иеру­са­лим­ского, через два дня он поспе­шил дальше, желая успеть к празд­нику Кре­ще­ния на берега Иор­дана, чтобы в самый бого­яв­лен­ский день там и оку­нуться, где при­нял из рук Иоанна Пред­течи таин­ство Кре­ще­ния сам Спаситель.

Шел он теперь уже не бере­гом моря, поскольку от Акки дорога на Наза­рет сво­ра­чи­вала влево. Сне­жок, выпав­ший еще раз на утро после Рож­де­ства, скри­пел под ногами лег­ким мороз­цем, застав­ляя шагать бод­рее. И в пер­вый день нового, 6746 года, в пол­день, откры­лась ему гора, а на ней — Наза­рет, горо­док, в кото­ром Бого­ро­дица вына­ши­вала в своем теп­лом чреве Спа­си­теля, в Наза­рете Он рос и вос­пи­ты­вался после воз­вра­ще­ния из Египта. Здесь Алек­сия посе­лили в стран­но­при­им­ном доме Наза­рет­ского мит­ро­по­лита, при­над­ле­жа­щем гре­че­ской Церкви. К сво­ему удив­ле­нию, он встре­тил тут двух рус­ских палом­ни­ков, хотя и не мона­хов, оба они про­ис­хо­дили из Смо­лен­ского кня­же­ства, одного звали Юрием, дру­гого, одно­ру­кого, Миха­и­лом. У него отсут­ство­вала пра­вая рука, но он очень ловко при этом кре­стился оста­вав­ше­юся от нее кул­тыш­кой. Михаил и Юрий сразу же повели гостя к колодцу, из кото­рого обычно брала воду Прис­но­дева Мария. Над ним воз­вы­ша­лась цер­ковь, постро­ен­ная самой васи­лис­сой Еленой.

Потом они втроем ходили к раз­ва­ли­нам сина­гоги, здесь Гос­подь читал иудеям свои тол­ко­ва­ния Свя­щен­ного Писа­ния, и отсюда они Его выгнали, пол­ные яро­сти и жела­ния сбро­сить Хри­ста с вер­шины горы.

Дом Бого­ро­дицы теперь нахо­дился в пре­де­лах латин­ского мона­стыря, но их, рус­ских, туда пустили за неко­то­рую плату, и Алек­сий спо­до­бился посто­ять неко­то­рое время в тех скром­ных кле­тях, где Деве Марии явился Архан­гел Гав­риил. Они нахо­ди­лись под глав­ной частью Бла­го­ве­щен­ского храма, и для того чтобы войти сюда, с Алек­сия тоже хотели взять несколько монет, но их у него уже не ока­за­лось, он воз­му­тился, и его впу­стили про­сто так.

Еще они ходили в дре­во­дельню Иосифа Обруч­ника, здесь и сей­час какой-то плот­ник-ага­ря­нин, не обра­щая ни на кого вни­ма­ния, обта­чи­вал доски. Алек­сий тихонько уселся в углу и пытался пред­ста­вить себе, как малень­кий Иисус сидел тут и смот­рел на работу Иосифа. Тут Алек­сию при­шла мысль, что поскольку в те вре­мена вообще казнь на кре­сте была в оби­ходе, то и Иосиф, воз­можно, полу­чал заказы на изго­тов­ле­ние кре­стов. И малень­кому Иисусу дово­ди­лось, в таком слу­чае, видеть, как выстру­ги­ва­ется ору­дие Его буду­щей казни… Впро­чем, обстру­ги­вали ли их вообще-то, те кре­сты каз­ниль­ные?.. Ско­рее всего, ско­ла­чи­вали абы как, ведь это же не домаш­няя утварь, не корабль и не колес­ница. Лишь для нас крест стал и кораб­лем, и колес­ни­цей в жизнь вечную.

Пять дней жил Алек­сий при мит­ро­по­ли­чьем доме, без дела не сидел — помо­гал и дрова колоть, и печь рух­нув­шую пере­стра­и­вать. В один из дней Юрий и Михаил водили его на то место горы, откуда злоб­ные жидове алкали сбро­сить моло­дого Иисуса и откуда Он чудес­ным обра­зом изба­вился от про­кля­тых. Стоя тут, Алек­сий думал об Алек­сан­дре, моля Бога о том, чтобы и ему, если слу­чится попасть в пога­ные вра­жьи руки, суметь так же чудесно избе­жать гибели. Еще он думал о том, был ли снег тогда, когда иудеи хотели сбро­сить отсюда, с горы, Иисуса. Сей­час все кру­гом было покрыто сне­гом, белым, чистым, так что каза­лось, будто ты сто­ишь не среди пале­стин иудей­ских, а где-то на рус­ской сто­ро­нушке, на холме над Кле­щи­ным озером.

В ночь на шестое января, сразу, как только отслу­жили бого­яв­лен­скую службу, Алек­сий, Михаил и Юрий отпра­ви­лись к Иор­дану. Шли весело, немного под­креп­ля­ясь хмель­ным крас­ным вином, Алек­сий опья­нел, и, когда в тем­ноте про­хо­дили мимо очер­та­ний горы Фавор, ему пока­за­лось, будто на вер­шине появи­лось некое зарево, будто кто-то жжет костер и отблески оза­ряют дым. Он несколько раз потом огля­ды­вался, и вновь ему каза­лось, будто он видит там, на Фаворе, костер. А спро­сил у спут­ни­ков своих — они ничего такого не видели.

На рас­свете при­шли. Иор­дан нес свои мут­ные воды среди спя­щих пальм, зане­сен­ных сне­гом. Ока­зался он не таким широ­ким, как пред­став­лял себе Алек­сий, и совсем не таким прозрачным.

Когда они стали раз­об­ла­чаться, пошел круп­ный и влаж­ный снег. Было холодно и сыро, и пона­чалу даже как-то не очень хоте­лось лезть в воду, но, когда запели «Во Иор­дане кре­ща­ю­щуся Тебе Гос­поди…», неже­ла­ние уле­ту­чи­лось, и все трое почти одно­вре­менно вошли в ледя­ные струи Гос­под­ней реки, зашли по пояс и с кри­ками «Слава Тебе, Гос­поди Иисусе Хри­сте!» три­жды оку­ну­лись. После этого уже не хоте­лось выле­зать на берег, и одно­ру­кий Михаил пер­вым, весело хохоча, поплыл на дру­гой берег, лихо сажая одной левой, да так, что когда Юрий да Алек­сий пусти­лись за ним, то едва догнали. Доплывя до дру­гого берега, Алек­сий воскликнул:

— Боже креп­кий! Хорошо-то как!

А когда плыли назад, к своим оде­жам, остав­лен­ным на берегу, каза­лось, будто плы­вут не в зим­нем сту­де­ном потоке, а в горя­чих струях. Босыми ногами побе­жали по снегу, будто по рас­ка­лен­ному солн­цем песку. Солнце выгля­нуло из-за тучи и озо­ло­тило мок­рые и раз­го­ря­чен­ные тела троих рус­ских палом­ни­ков, зады­ха­ю­щихся от сча­стья. Боль­шим убру­сом рас­ти­рали друг друга досуха, осо­бенно власы, допи­вали остатки вина, и, когда про­ща­лись, Алек­сий снова чув­ство­вал себя пьяным.

— Ну, сту­пай себе, Алеша, — ска­зал на про­ща­нье Михаил. — Так вот вниз побре­дешь вдоль Ердана, никуда не сво­ра­чи­вая, покуда не доте­чешь до Мерт­вого моря. Отсюда до него, как гово­рят, не больше, чем от Смо­лен­ска до Вязьмы. А как дой­дешь, сво­ра­чи­вай на право, оттуда до Руса­лима совсем близко, верст эдак трид­цать или сорок.

— А ежели встре­тятся тебе ага­ряны, — доба­вил Юрий, — их не робей, а говори им: «Салям аллей­кум!», что зна­чит: «Мир вам!» Пока­зы­вай впе­ред и говори: «Аль­ко­дес», это они так наш Руса­лим назы­вают. А на себя пока­зы­вай и говори: «Русия», и еще говори им: «Алля юха­лик!», то бишь «Храни вас Бог!». Гля­дишь, и не тро­нут тебя. Ну, сту­пай с Богом, Ляксиюшко.

С тем и рас­ста­лись. Монахи пошли назад в Наза­рет, а он вдоль Иор­дана. Про­сту­диться уже не боялся. Кто ж про­сту­жа­ется после кре­щен­ского купа­нья! Разве что скры­тый нехристь. Наобо­рот — снова хоте­лось раз­деться и туда-сюда спла­вать, да только надобно было идти.

Весь день шел он, оста­нав­ли­ва­ясь лишь чтобы под­кре­пить силы кус­ком хлеба и глот­ком вина. И до самого вечера не попа­да­лось ему жилья. Только когда совсем стем­нело и он уж отча­ялся, вдруг уви­дел довольно боль­шой дом, окру­жен­ный бога­той изго­ро­дью. Подо­шел к воро­там, набрав­шись сме­ло­сти, посту­чался, но когда ему открыли — обо­млел. Гроз­ного вида ага­ря­нин взгля­нул на него и строго спро­сил о чем-то на страш­ном своем наре­чии. Алек­сий в ответ про­бор­мо­тал разом все, чему научил его Юрий:

— Салям аллей­кум, алля юха­лик, Русия, Алькодес…

Он ждал, что после этого его в луч­шем слу­чае про­го­нят, а в худ­шем убьют, но гроз­ного вида ага­ря­нин вме­сто этого вдруг низко покло­нился и зна­ком пока­зал стран­нику, что его при­гла­шают в дом. Каково же было его изум­ле­ние, когда в доме он уви­дел иконы и кре­сты, крас­но­ре­чиво сви­де­тель­ству­ю­щие о том, что хозя­ева дома — хри­сти­ане. Да, так оно и ока­за­лось. Тыча себя в грудь и повто­ряя: «Русия! Русия! Хри­сти­а­нин! Алля юха­лик!», он пока­зы­вал, что на груди у него тоже есть крест. Набе­жали домо­чадцы — жен­щины, муж­чины, юноши, девушки, — что-то лопо­тали, нако­нец уса­дили гостя за стол и стали пред­ла­гать раз­ные куша­нья. Он ел и чув­ство­вал, что про­ва­ли­ва­ется в непре­одо­ли­мый сон. Так и уснул за сто­лом, с лепеш­кою в руке.

На дру­гое утро Алек­сий проснулся рано-рано и обна­ру­жил себя в удоб­ной постели. Он встал, помо­лился впол­го­лоса, побе­жал на реку и пере­плыл туда и обратно, в точ­но­сти как вчера. Выле­зая на берег, уви­дел оби­та­те­лей дома, высы­пав­ших погла­зеть на то, как он купа­ется в ледя­ной воде. Они вос­тор­га­лись им. Повели в дом, стали снова уго­щать, а когда он собрался было в путь-дорогу, гроз­ный хозяин разо­злился и стал пока­зы­вать, что не пустит гостя. Алек­сий поду­мал, что торо­питься ему некуда, до Пасхи еще ох как далеко, и решил немного пожить у госте­при­им­ных агарян-христиан.

Днем он снова ходил купаться в Иор­дане и вече­ром тоже. Хозя­ина дома звали Бут­ро­сом, что на мест­ном наре­чии озна­чало Петр. Он пытался зна­ками объ­яс­няться с Алек­сием, и кое-какая беседа у них полу­чи­лась. Бутрос про­сил Алек­сия при­учить его сыно­вей, Фатеха и Сар­гиса, к купа­нию в холод­ной воде, и со сле­ду­ю­щего дня нача­лось учение.

Через неделю в сопро­вож­де­нии Сар­гиса и Фатеха рус­ский палом­ник отпра­вился дальше к завет­ной цели сво­его путе­ше­ствия. Спут­ники были его сверст­ни­ками, оба весе­лые и доб­ро­душ­ные, они даже при­ня­лись, в свою оче­редь, изу­чать язык сво­его гостя, и чем дальше шли, тем легче им было объ­яс­няться между собой. Их отцу Бутросу понра­ви­лась мысль, чтобы сыно­вья сле­до­вали с руси­чем тем же пешим ходом, что и он, до самого Аль­ко­деса, как назы­вали Свя­тый Град все ага­ряне. Смеш­ной был Фатех, с бель­мом в глазу, лицом чер­ный, и все время сме­ялся. Это он при­ду­мал такую шутку: что зна­чит Иеру­са­лим? Это как бы такое ага­рян­ское при­вет­ствие русичу: «Эй, рус, салям!» «Вер­нусь домой — надо будет не забыть рас­ска­зать про это», — весело поду­мал Алексий.

На тре­тий день пути дошли они до Мерт­вого моря, вода в нем была чер­ная и угрю­мая, как бы в память о Содоме и Гоморре, лежа­щих на дне этого вод­ного про­стран­ства. Пере­но­че­вав в госте­при­им­ном дворе, они рано утром пошли на запад, шли весь день, до самой тем­ноты, и ноче­вать оста­но­ви­лись у под­но­жия Мас­лич­ной горы. Ночью Алек­сий плохо спал, ему не тер­пе­лось поско­рее уви­деть Иеру­са­лим, и с пер­выми лучами солнца он отпра­вился один на гору. Под­няв­шись, пал коле­нями в снег и запла­кал, ликуя, что перед ним стены Свя­того Града, а внизу, на запад­ном склоне горы Еле­он­ской, — Геф­си­ман­ский сад, в кото­ром Гос­подь был схва­чен. Солнце все больше оза­ряло засне­жен­ные виды Иеру­са­лима, и снова каза­лось, что нахо­дишься не в южных пале­сти­нах, а где-то у себя на родине. К тому же и крест над хра­мом в Геф­си­ма­нии был пра­во­слав­ный. Спу­стив­шись туда, Алек­сий посту­чался в ворота кро­шеч­ного рус­ского Геф­си­ман­ского Вос­кре­сен­ского мона­стыря и был при­нят двумя мона­хами. Здесь он посе­лился, сюда же при­вел Фатеха и Сар­гиса. Ока­за­лось, что они не про­сто арабы, а ара­мейцы; это быстро выяс­нил инок Васи­лий, зна­ко­мый с араб­ским и ара­мей­ским наре­чи­ями. С сего дня нача­лась жизнь инока Алек­сия во Свя­той Земле.

В пер­вый месяц он ходил по свя­ты­ням Иеру­са­лима, всюду, где хоть что-нибудь было свя­зано со Спа­си­те­лем. Обста­новка в городе была мир­ная, со вре­мени войны между ага­ря­нами и латин­скими рыца­рями мно­гое изме­ни­лось; в отли­чие от сви­ре­пого Сала­дина нынеш­ний сул­тан был сла­бый, и, слу­чись новому походу фран­ков, они бы без труда воз­вра­тили Иеру­са­лим. Маго­ме­тане тер­пели при­сут­ствие в городе и армян, и фран­ков, и руси­чей, и даже евреев, неболь­шое посе­ле­ние кото­рых раз­ви­ва­лось в окрест­но­стях города, угро­жая стать большим.

Из Иеру­са­лима Алек­сий отпра­вился в Виф­леем покло­ниться местам, где родился Гос­подь. Потом слу­чи­лось ему побы­вать и в Египте, или, как он тогда назы­вался, в Мисюрь-стране. Фатех и Сар­гис дого­во­ри­лись с куп­цами, шед­шими из Дамаска, и они взяли их с собой. Пови­дал Алек­сий места, где Свя­тое Семей­ство спа­са­лось от Ирода — пещерки и колодцы, в кото­рых Иосиф, Мария и мла­де­нец Иисус пря­та­лись. В городе Алек­сан­дрии рус­ский инок молился о кня­жиче Алек­сан­дре — да пошлет ему Гос­подь вели­чие и могу­ще­ство древ­него гре­че­ского вое­воды и царя, только чтоб кон­чина рус­ского пол­ко­водца была луч­шей. И одна­жды во сне яви­лись к Алек­сию свя­тые бра­тья Борис и Глеб. Они плыли в ладье по Кле­щину озеру, лицами свет­лые и радост­ные, и говорили:

— Испо­лать[8] Алек­сан­дру Яро­сла­вичу! Мы ему все­гда сопут­ство­вать будем!

И видел Алек­сий в том сне, что монахи Бори­со­глеб­ского пере­я­с­лав­ского мона­стыря сидят с Бори­сом и Гле­бом в одной ладье, лицами столь же свет­лые и весе­лые. Только старца Иадора среди них он не видел, сколько ни вглядывался.

В Мисюрь-стране видели палом­ники мно­же­ство жидов­ских жре­цов, име­ну­е­мых рав­ви­нами. Страна евреев в те вре­мена нахо­ди­лась далеко на западе, на южном побе­ре­жье Фран­ции, но про­кля­тых Богом изгнан­ни­ков все равно тянуло назад, в края, где их племя было неко­гда счаст­ливо, истреб­ляя и грабя сосед­ние народы. Память о былых вели­ких пожи­вах влекла их вер­нуться и в Мисюрь, и в Пале­стину, и в Ливан, и в Сирию. И сул­тан про­явил сла­бость, раз­ре­шив мно­же­ству рав­ви­нов пере­се­литься из Фран­ции в Алек­сан­дрию и Каир.

К Пасхе, с теми же дамас­скими куп­цами, Алек­сий, Фатех и Сар­гис воз­вра­ти­лись в Иеру­са­лим. Насту­пил день, о кото­ром так меч­тал Алек­сий, — день, после кото­рого ему можно было воз­вра­щаться домой, в род­ную Русь. В Вели­кую суб­боту он при­сут­ство­вал при чудес­ном воз­жже­нии Свя­того Огня, еже­годно вспы­хи­ва­ю­щего в канун Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния в награду веру­ю­щим, в нази­да­ние мало­вер­ным, в укор нехри­стям. И ему достался целый пучок све­чей, горя­щих тем бла­го­дат­ным пла­ме­нем, кото­рое пона­чалу ничуть не обжи­гало, и когда Алек­сий про­во­дил тем огнем по бороде и усам, они не зажи­га­лись от него, а когда под­став­лял руку, руке не было больно, а только при­ятно и щекотно.

В Иеру­са­лиме рус­ский палом­ник при­об­рел осо­бый сосуд для хра­не­ния пла­мени, туда только нужно было посто­янно под­ли­вать мас­лица, и можно идти хоть на край света, неся с собой неуга­си­мую лам­паду. Тот­час, на Свет­лой же сед­мице, инок засо­би­рался домой. К тому же и дамас­ские купцы, очень к нему рас­по­ло­жен­ные душой, задер­жав­шись в Свя­том Граде, воз­вра­ща­лись в Дамаск и звали Алек­сия с собой. Рас­про­щав­шись с доб­рыми мона­хами Геф­си­ман­ской оби­тели, он, опять-таки с Фатехом и Сар­ги­сом, отпра­вился в путь из Иеру­са­лима. Алек­сий све­тился от сча­стья — такие места пови­дал, таким свя­ты­ням покло­нился. Пасху у Гроба Гос­подня встре­тил, а глав­ное — вез с собой в лам­паде то, за чем отправ­лял его игу­мен Иадор.

Обрат­ный путь лежал снова вдоль Иор­дана. Здесь при­шлось про­ститься с Фатехом и Сар­ги­сом. Гроз­ный отец очень обра­до­вался встрече и умо­лял Алек­сия пожить у него в доме, но инок спе­шил спа­сать Свя­тым Огнем род­ную землю. Да и кара­ван куп­цов ждать бы не стал.

Пови­дал Алек­сий и Ген­ни­са­рет­ское озеро. Отсюда дорога сво­ра­чи­вала на Дамаск, куда при­были к Анти­па­схе. Здесь при­шлось немного задер­жаться, дожи­да­ясь, покуда дви­нется дру­гой кара­ван — в Алеппо. Дру­гие купцы, дру­зья преды­ду­щих, по их просьбе брали Алек­сия с собой. Живя несколько дней в Дамаске, инок побы­вал в домике Ана­нии, где ослеп­ший апо­стол Павел при­нял хри­сти­ан­ство и где жили пер­вые хри­сти­ане. Побы­вал и на самом том месте, где Савлу в огнен­ном столпе явился Гос­подь и спро­сил, почто он гонит Его. Постоял он под той баш­ней, с кото­рой Павла спус­кали в кор­зине. Все это ему пока­зы­вали мест­ные хри­сти­ане, в основ­ном тоже ара­мейцы. Среди ага­рян они ока­за­лись наи­бо­лее рас­по­ло­жены к хри­сти­ан­ству, да и не муд­рено — ведь Гос­подь гово­рил именно на ара­мей­ском языке. Много попа­да­лось хри­стиан и среди ара­бов, но среди ара­мей­цев куда больше. Они были пер­выми хри­сти­а­нами, они и хра­нили огонь пер­вой веры, от кото­рого зажглись огни Иису­совы по всей земле.

В окрест­но­стях Дамаска Алек­сий видел пещеры и живу­щих в них отшель­ни­ков на горе Херу­вим­ской, побы­вал он и в ара­мей­ских мона­сты­рях на горе Сейд­найе, где кон­стан­ти­но­поль­скому васи­левсу Юсти­ни­ану яви­лась Бого­ро­дица, и в Маа­люле, где скры­ва­лась пер­во­хри­сти­анка Фекла и где теперь было мно­же­ство келий с мона­хами и мона­хи­нями. А он и поду­мать прежде бы не смел, что здесь, в окрест­но­стях одной из сто­лиц маго­ме­тан­ских, так без­опасно и во мно­же­стве сохра­ня­ется хри­сти­ан­ское житие.

В конце апреля, когда о снеге уже и не вспо­ми­на­лось, а кру­гом все цвело и напол­няло округу див­ными запа­хами весны, Алек­сий поки­нул Дамаск. Через три дня он был в Эмессе, где ему тоже встре­ча­лись пра­во­слав­ные сирий­ские хри­сти­ане, но непо­да­леку отсюда уже нахо­ди­лась гра­ница с Три­по­ли­тан­ским кня­же­ством, и потому маго­ме­тане не очень жало­вали тут назо­реев, как они назы­вали христиан.

В начале мая кара­ван при­был в Алеппо — север­ную сто­лицу Сирии. Отсюда Алек­сию пред­сто­яло нести неуга­си­мую лам­паду, сле­дуя пешим ходом, наде­ясь на то, что кто-нибудь по пути под­ве­зет хоть немного. Но навык ходьбы быстро вер­нулся к нему, и вскоре он уже шагал себе да радо­вался, что жив и что Свя­тый Огонь при нем.

В окрест­но­стях Алеппо палом­ник из Пере­я­с­лавля побы­вал еще в одном свя­том месте — на горе Симеона Столп­ника. Там его пора­зило вели­чие и раз­меры храма, воз­ве­ден­ного вокруг столпа, на кото­ром Свя­той Симеон про­стоял мно­же­ство лет. Сам столп уже раз­ру­шился напо­ло­вину и пред­став­лял собой обвет­шав­ший камень высо­той в три или четыре чело­ве­че­ских роста. Здесь был мона­стырь с немно­го­чис­лен­ной бра­тией, состо­я­щей из ара­мей­цев и гре­ков. Поль­зу­ясь сво­ими скуд­ными позна­ни­ями в гре­че­ском и ара­мей­ском язы­ках, он все же пове­дал им о том, что у них в Пере­я­с­лавле тоже был зна­ме­ни­тый столп­ник Никита, скон­чав­шийся не так давно — каких-нибудь пол­века тому назад. Только у него столп нахо­дился не на поверх­но­сти земли, а под зем­лей. Поки­дая мона­стырь Симеона, Алек­сий от души радо­вался — будет что рас­ска­зать бра­тии Свято-Никит­ского монастыря!

Дойдя до Антио­хии, он далее дви­гался тем же путем, что и шел в Иеру­са­лим в про­шлом году. Ничто не тре­во­жило его; каж­дое утро, про­сы­па­ясь на каком-нибудь диком ноч­леге, он пел от радо­сти сво­его суще­ство­ва­ния в мире и шел дальше, но на пол­пути от Ико­ния до Никеи на него напали разбойники-турки.

Монаха схва­тили, вырвали из рук весь его нехит­рый скарб, а глав­ное — раз­били неуга­си­мую лам­паду. Не нарочно, а по какому-то неве­ро­ят­ному слу­чаю. Один из него­дяев взял лам­паду в руки, с удив­ле­нием раз­гля­ды­вая ее и не пони­мая, дикарь, почему этот пут­ник тащит с собою зажжен­ный све­тиль­ник. И когда он рас­смат­ри­вал горя­щее кадило, оно вдруг само выскольз­нуло из его пога­ных рук, взви­лось и — а‑а-ах об камни! Пламя, белое в сере­дине и лило­вое по краям, вспых­нуло в рост чело­века так, что раз­бой­ники отпря­нули в испуге и попа­дали наземь. Только монах Алек­сий, заме­рев от горя, стоял прямо, как вко­пан­ный в землю столб. Пламя тот­час пол­но­стью погасло, а внутри у Алек­сия все так и горело — горячо и ярко. Турки под­ня­лись, отрях­ну­лись, снова скру­тили рус­ского палом­ника, и нача­лось его рабство.

В пер­вые часы он ничего не чув­ство­вал, кроме опа­ля­ю­щего все его внут­рен­но­сти огня. Отруби ему руку — он бы и бро­вью не повел. Лишь к вечеру жизнь кое-как стала воз­вра­щаться к нему.

На дру­гой день его при­вели в логово раз­бой­ни­ков и при­со­во­ку­пили к обще­ству таких же несчаст­ных, спря­тан­ных в гор­ной пещере. Потом плен­ни­ков повели дальше на север. Черст­вая лепешка и пять глот­ков воды — вот все, что они полу­чали на день. Измож­ден­ные, еле влача ноги, плен­ники нако­нец уви­дели впе­реди море. Их при­вели в град Синоп, на неволь­ни­чий рынок. Отсюда их пути рас­хо­ди­лись. Теперь все зави­село от того, в руки какого хозя­ина им пред­сто­яло попасть — доб­рого или злого, умного или дур­ного, бога­того или не очень.

Под утро перед выво­дом на торги монаху Алек­сию при­снился послав­ший его в палом­ни­че­ство игу­мен Иадор. Сон был смут­ный, Иадор стоял где-то в сто­роне и был весь в горь­ком дыму. Алек­сий лишь чув­ство­вал его при­сут­ствие и слы­шал голос:

— Девя­тый день… Когда лам­пада раз­би­лась… Сердце мне стис­нуло, и я умер… Нака­нуне при­ча­стился Свя­тых Тайн… Сего­дня — девя­тый день… Ничего не бойся… О лам­паде не печа­луйся… Не плачь о Свя­том Огне… Он уже в тебе самом… И ты доне­сешь его до Алек­сандра… Помяни меня в мой девя­тый день… Про­щай, Алешенька!..

Алек­сий проснулся и уви­дел ясное сол­неч­ное утро, пол­ное южных запа­хов, и ему впер­вые за дни плена стало легко на душе. Пламя горело в нем, но уже не обжи­гало, а было таким же лас­ко­вым, как в те мгно­ве­ния, когда его только-только подали ему в Вели­кую суб­боту от самого Живо­нос­ного Огня.

Он сидел на земле свя­зан­ный, уни­жен­ный, при­уго­тов­лен­ный к про­даже в раб­ство, и неве­домо — кому, но в сердце у него все лико­вало, как у самого счаст­ли­вого чело­века на свете; ведь он полу­чил бла­гую весть от сво­его духов­ного отца, доро­гого старца Иадора, и жизнь его отселе вновь обре­тала важ­ный смысл.

В тот же день его про­дали ста­рому турку, сле­до­вав­шему в город Тра­пезунд, рас­по­ло­жен­ный в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии от пути Алек­сия, лежа­щего через Царь­град Кон­стан­тина. Теперь же его ждали хребты Кавказские.

Все лето Алек­сий, быв­ший до сих пор лишь Божьим рабом, а отныне став­ший и рабом чело­ве­че­ским, отбы­вал вся­кие тру­до­вые повин­но­сти в хозяй­стве ста­рого турка — воро­чал камни, копал землю, рыл колодцы, тас­кал тяже­сти, уха­жи­вал за садами. При виде гос­по­дина вся­кий раб дол­жен был обра­щаться к нему «бай баш­кан», что зна­чило «госу­дарь мой». Алек­сий быстро обу­чился басур­ман­скому наре­чию. Бай баш­кан стал отме­чать его среди про­чих рабов за его ум и тру­до­лю­бие и иной раз при­сы­лал какой-нибудь съест­ной дар — недо­гло­дан­ную бара­нью кость или недо­еден­ное блюдо плова. А когда насту­пило время, име­ну­е­мое у турок «сон бахар», сиречь — осень, хотя оно никак не отлично от нашего лета, бай баш­кан решил ока­зать ему особ­ли­вую честь. Он пода­рил его сво­ему гостю, тем самым при­знав Алек­сия хоро­шим рабом и дра­го­цен­ным подар­ком, кото­рый не стыдно вру­чить любез­ному родственнику.

Про­ща­ясь с Алек­сием, бай баш­кан лас­ково махал ему рукой и мур­лы­кал свои «гюле-гюле-ель­веда», то есть «до сви­да­ния и про­щай», с таким видом, будто обла­го­де­тель­ство­вал его.

Увы, род­ствен­ник не оце­нил рус­ского раба и по при­езде в гор­ное селе­ние, рас­по­ло­жен­ное в ивер­ских горах, отпра­вился про­сить мира у него­дяя, наво­див­шего ужас на окрест­ное насе­ле­ние гра­би­тель­скими набе­гами. Рабы каза­лись ему весьма удоб­ным подар­ком, ибо не тре­бо­вали места в арбе и их можно было про­сто вести на веревке, а сдох­нет один-дру­гой — неве­лика жалость.

Гор­ный раз­бой­ник по-свой­ски встре­тил миро­про­си­теля: при­нял дары, любезно уго­стил вели­ко­леп­ным обе­дом, поскольку того тре­бует закон кав­каз­ского госте­при­им­ства, обе­щал не тре­во­жить покой окрест­ных ивер­ских жите­лей и отпу­стил гостя, ода­рив его, в свою оче­редь, хоро­шими подар­ками. А когда тот, весе­лясь и радостно напе­вая, пустился в обрат­ный путь, люди Мыш­гиза (так звали гор­ного раз­бой­ника) напали на него, ото­брали дары и пере­ре­зали глотку.

Более дикого чело­века, нежели новый хозяин Мыш­гиз, Алек­сий еще ни разу в жизни не виды­вал. Он и родом был из пле­мени, нося­щего самое раз­бой­ни­чье по самому звуку сво­ему имя — люди, состав­ля­ю­щие раз­бой­ни­чью шайку Мыш­гиза, назы­ва­лись неш­ха­ями. Еще они гово­рили о себе «ичары бор­зай», что зна­чило — «гор­ные волки». О себе они были весьма высо­кого мне­ния, веро­ятно, почи­тая себя самым глав­ным смыс­лом миро­зда­ния. Воров­ство, раз­бой да убий­ство почи­та­лись у них наи­ве­ли­чай­шими про­яв­ле­ни­ями доб­ле­сти, а самым уни­зи­тель­ным, что мог вооб­ра­зить себе их муж­чина, был труд. Если бы дето­рож­де­ние не свя­зы­ва­лось с удо­воль­ствием, то они и его отнесли бы к раз­ряду труда, и на сем бы пре­секся их род. Но чело­веку даны органы дето­род­ных насла­жде­ний, и неш­хаи счи­тали своим дол­гом исполь­зо­вать их по слу­чаю и без слу­чая. Когда не было рядом жен или рабынь, они ничуть не гну­ша­лись содом­ских мер­зо­стей. И какой-то осо­бой храб­ро­стью почи­та­лось у них изло­вить маль­чика или девочку из сосед­них селе­ний и совер­шить над ними наси­лие впя­те­ром, а то и вде­ся­те­ром, доведя жертву до поло­умия или до смерти. Сло­вом, вся­кие дья­воль­ские поступки при­вет­ство­ва­лись в их зве­ри­ной, вол­чьей стае. Впро­чем, и волки бы посты­ди­лись такого родства.

И вот у таких-то нехри­стей инок Алек­сий про­жил всю осень. Он бы мог весь оста­ток дней своих про­ве­сти у них в раб­стве и здесь сги­нуть кав­каз­ским плен­ни­ком, но, на его сча­стье, в логово раз­бой­ни­ков нагря­нул слав­ный витязь Арз из пле­мени апсуев. На этот раз неш­хаи потер­пели пора­же­ние, и сам Мыш­гиз пал в бою от дес­ницы Арза.

Каково же было изум­ле­ние и сча­стье Алек­сия, когда выяс­ни­лось, что витязь Арз, как и боль­шин­ство апсуев, был кре­щен и носил зва­ние хри­сти­а­нина под име­нем Пан­те­лей­мона. Осво­бо­див плен­ни­ков, он повез Алек­сия к берегу Рус­ского моря, в град Себасто­по­лис, где и про­жи­вал сам в той мест­но­сти, что про­сла­ви­лась про­по­ве­дями Симона Кана­нита, апо­стола от дву­на­де­сяти, наи­б­ли­жай­ших ко Хри­сту. Сто­яла зима, в этих местах мало­снеж­ная, только в горах по-над бере­гом моря белело снеж­ное покры­вало. При­бли­жа­лось Рож­де­ство, и к самому празд­нику быв­ший раб тур­ков и неш­хаев спо­до­бился при­быть в пра­во­слав­ный гре­че­ский мона­стырь, лежа­щий подле могилы свя­того апо­стола Симона. Там с гре­ками, армя­нами да с мест­ными жите­лями апсу­ями стра­да­лец и встре­тил рож­де­ние Господа.

Ото­гре­ва­лось тело инока Алек­сия, наму­чав­ше­еся в раб­стве. Душа же его не нуж­да­лась в обо­греве, поскольку неуга­си­мая лам­пада горела в ней Свя­тым Огнем. Хорошо было житье в Свято-Симо­нове, и дал он себе волю пожить тут две­на­дцать дней.

Тяже­лые слухи дохо­дили сюда с востока и полу­нощи[9]. Татар­ский вое­вода Батый с вели­ким воин­ством разо­рял Рус­ские земли, кня­же­ство Рязан­ское поко­рено им, разо­рено и сожжено, сам Вла­ди­мир, столь­ный град рус­ский, взят и уни­что­жен, а вели­кий князь Юрий Все­во­ло­до­вич пал храб­рой смер­тию в битве на реке Сити, где и все воин­ство его полегло костьми. Дру­гой истре­би­тель наро­дов, име­нем Мун­кый, раз­бив на Волге кып­ча­ков, шел со сво­ими раз­бой­ни­ками сюда, в кав­каз­ские земли, и уже дошел до Ала­нии, народ кото­рой твердо и крепко стоял в своей хри­сти­ан­ской вере и готов был весь до еди­ного погиб­нуть, но не отречься от Спасителя.

Страшно было слу­шать об истре­би­тель­ном наше­ствии пога­ных, и одно лишь уте­шало Алек­сия — если сбы­лось пред­ска­за­ние Иадора про чер­ную тучу Батыя, зна­чит, сбу­дется и дру­гое его про­ро­че­ство, про слав­ное буду­щее Алек­сандра, спа­си­теля Земли Русской.

На Кре­ще­ние Алек­сий омы­вался в мощ­ных струях водо­пада, шумя­щего непо­да­леку, в двух шагах от мона­стыря. А уж после этого про­стился с доб­рыми бра­тьями во Хри­сте и отпра­вился в путь на Русь род­ную. Шел он бере­гом моря Рус­ского, обду­ва­е­мый зим­ними вет­рами, мино­вал Пити­унт и при­шел в края, где обильно сели­лись фряги из града Генуи, лов­кие купцы и храб­рые море­ходы. На их повоз­ках, шны­ря­ю­щих вверх и вниз вдоль побе­ре­жья, он дое­хал до города Никоп­сия, при­над­ле­жа­щего пле­мени зихов, при­няв­ших Кре­ще­ние от кон­стан­ти­но­поль­ских про­по­вед­ни­ков. Здесь можно было оста­но­виться в гре­че­ском мона­стыре и пожить в нем пару день­ков, пере­жи­дая, покуда иссяк­нет осо­бенно лютый ветер с моря.

Про­стясь с госте­при­им­ными зихами, далее Алек­сий шел через земли шап­су­гов и касо­гов, а когда дошел до пре­де­лов тму­та­ра­кан­ских, тут ему доб­рые люди под­ска­зали не ходить в глав­ный город Матарху, потому что тамош­ние гену­эз­ские фрязи стыда не имеют и тор­гуют со всем Кав­ка­зом, поку­пая рабов и увозя их на неволь­ни­чьи фряж­ские рынки — в Геную, в Вене­цию, во Фло­рен­цию. Там Алек­сий в рабах еще не был, но и не очень-то ему хоте­лось, а потому до самого Дона он шел, ста­ра­тельно обходя вся­кого подо­зри­тель­ного чело­века, вся­кий разъ­езд; здесь и Вели­кий пост насту­пил, и наго­стился инок Алек­сий всласть! Как он пере­сек степи поло­вец­кие и добрел до рязан­ской укра­ины[10], одному Богу известно, да и сам палом­ник едва ли смог бы тол­ком обска­зать. Но слу­чи­лось так, что в празд­ник Сре­те­нья он встре­тил рус­ского чело­века, сооб­щив­шего ему, что он уже идет по зем­лям Рязан­ского княжества.

Дальше нача­лись для Алек­сия такие страш­ные дни, что даже само раб­ство в неш­хай­ских горах пока­за­лось ему сущим пустя­ком по срав­не­нию с ужа­сом зре­лищ, открыв­шихся его взору в разо­рен­ной Рус­ской земле. Не про­сто Вели­кий, а Вели­чай­ший пост при­шел к нам, и Русь Свя­тая стала огром­ной и страш­ной ску­дель­ни­цею, где всюду над тру­пами кру­жили враны, и некому до сих пор было убрать те трупы, обгло­дан­ные и обвет­рен­ные белые костяки человечьи…

Дойдя до сто­лицы Рязан­ского кня­же­ства, Алек­сий удо­сто­ве­рился, что сей сто­лицы более не суще­ствует. Неко­гда мощ­ный град обра­щен был в пепе­лище, явля­ю­щее собою обуг­лен­ного мерт­веца, покры­того снеж­ным сава­ном. Все, что могло спа­стись, укры­лось в рязан­ском Пере­я­с­лавле, рас­по­ло­жен­ном на Оке ближе к Коломне. Там Алек­сий нашел остатки былого рязан­ского вели­чия и услы­шал повесть о наше­ствии Батыя. Про­шлой осе­нью, когда Алек­сий брел через Сирию и при­кла­ды­вался к дес­нице Иоанна Кре­сти­теля, вой­ско Батыя при­шло на Русь, и Юрий Рязан­ский пер­вым встре­тил его, не под­дер­жан­ный дру­гими рус­скими кня­зьями, вклю­чая и самого вели­кого князя Юрия Все­во­ло­до­вича. Батый тре­бо­вал отдать ему невестку Юрия, кра­са­вицу Евпрак­сию, жену кня­жича Федора.

Во всех Рус­ских зем­лях она при­зна­ва­лась наи­пер­вей­шей кра­са­ви­цей. Сам Федор, отважно отве­чав­ший пога­ному при­шельцу, что рус­ские не пока­зы­вают жен своих зло­че­сти­вым языч­ни­кам, был убит. Евпрак­сия же, узнав об этом, бро­си­лась из окна терема на землю и раз­би­лась вме­сте с мла­ден­цем Иванушкой.

Потом была сеча, поги­бель воин­ства рязан­ского, взя­тие Рязани и истреб­ле­ние всего насе­ле­ния. Далее Батый взял и пожег Коломну и Москву, а в те дни, когда Алек­сий дошел до Иеру­са­лима, он явился под сте­нами столь­ного града Вла­ди­мира и воз­двиг­нул ставки свои напро­тив Зла­тых Врат. Готовя захват города, Батый уни­что­жил Суз­даль, истре­бив всех жите­лей, и лишь свя­щен­ство, ино­ков и мона­хинь зачем-то забрал в полон. Дво­ю­род­ный брат Алек­сандра Яро­сла­вича, Все­во­лод Юрье­вич, нахо­дясь во Вла­ди­мире, при­нял мона­ше­ский постриг вкупе с супру­гой Ага­фьей, епи­ско­пом Мит­ро­фа­ном, род­нёю и всеми при­бли­жен­ными, не наде­ясь выжить. Бла­го­чин­ный епи­скоп со сле­зами гово­рил: «Гос­поди, Боже сил, седяй на херу­ви­мех, про­стри руку свою неви­ди­мую и при­ими с миром души раб твоих!»

В мясо­пуст­ное вос­кре­се­нье про­кля­тые вороги вло­ми­лись в город и всех, кто нахо­дился в нем, пре­дали лютой смерти.

А в начале Вели­кого поста про­шлого года, сразу после взя­тия Вла­ди­мира, пога­ные нехри­сти пошли дальше, захва­ты­вая и уни­что­жая пре­крас­ные города рус­ские — Юрьев, Дмит­ров, и при­шли в род­ной град Алек­сия Переяславль.

— Что же? — с болью в сердце вопро­шал он мона­хов рязан­ского Пере­я­с­лавля, рас­ска­зы­ва­ю­щих ему о вели­ких про­шло­год­них бед­ствиях. — Неужто и Пере­я­с­лавль наш пожгли?

— Не то поща­дили! — горько ухмы­ля­лись монахи с понят­ной оби­дою — мол, нашу Рязань в рас­пыл пустили, отчего ж ваш Пере­я­с­лавль оста­вили бы! — Обы­чаю сво­ему они и тут не изме­нили. Нет нынче и вашего Пере­я­с­лавля на Кле­щине озере. Видал Рязаньку нашу? Таков нынче и твой род­ной гра­дик, брате Алек­сий! Так что при­уго­товься и ты уви­дать скорб­ное, како­вое мы тут вто­рой год наблю­даем, греш­ные сироты.

Далее Баты­ева свора, захва­тив восточ­ные земли рус­ские, устре­ми­лась во все сто­роны — на Волгу к Городцу, на север — к Костроме и костром­скому Галичу, на запад — к Твери и Нов­го­роду. Вели­кий князь Юрий с тремя тыся­чами вои­нов встре­тил их на бере­гах реки Сити за Яро­слав­лем и поло­жил главу свою на бран­ном поле к мерз­кому лико­ва­нию истре­би­теля Батыя. Ростов­ский епи­скоп Кирилл, придя из Бело­зер­ского мона­стыря на место поги­бели вели­ко­кня­же­ского вой­ска, нашел там среди груды мерт­вых тел без­го­ло­вое туло­вище Юрия Все­во­ло­до­вича, видно, голову Батый взял на память.

На западе тру­по­ядцы татар­ские взяли Волок Лам­ский, Тверь, Тор­жок, дошли до Вал­дая и лишь отсюда повер­нули вспять. Награб­лен­ного ими было уже столько, что с тяже­лой ношею не могли они тащиться дальше. Весе­лые, аки бесы в аду, тер­за­ю­щие греш­ни­ков, потекли они, пре­сы­щен­ные кро­вью и добы­чею, по краю Смо­лен­ского кня­же­ства, мимо Вязьмы, дошли до Козель­ска, где мест­ные жители, сло­жив свои головы до еди­ной, умерт­вили в битве четыре тысячи неру­сей, пола­гав­ших, что несть более на Земле Рус­ской кого-либо, кто спо­со­бен сопро­тив­ляться. Жад­ные до чужой смерти, сии нелюди впер­вые познали, каково поги­бать в боль­шом коли­че­стве от рус­ского оружия.

— Где же нахо­ди­лись о ту пору Яро­слав Все­во­ло­до­вич и сын его Алек­сандр? — нетер­пе­ливо спра­ши­вал у рязан­ских мона­хов инок Алек­сий. — Живы ли они?

— Яро­слав был в Киеве, ожи­дая, при­дет ли Батый брать сто­лицу древ­нюю нашу, — отве­чал один из рас­сказ­чи­ков, инок Иоанн. — А сын его, доб­рый Алек­сандр, соби­рался отра­жать нечисть бесов­скую в дру­гом древ­не­пре­столь­нем граде, в своем Нов­го­роде. Гос­подь Бог обоих убе­рег от уча­сти вели­кого князя Юрги Все­во­ложа и доб­лест­ного свет-Юрги Игоревича.

— Вот кабы они оба с вой­ском на Сить к Юрге Все­во­ложу при­спе­шили, гля­дишь бы, и одо­лели мон­гула про­кля­того, — про­вор­чал дру­гой инок Симон, на что Алек­сий воз­му­щенно глот­нул воздуха:

— И вме­сте со Все­во­ло­ди­чем главы свои там, на Сити, сло­жили! Нет уж, видать, и впрямь Гос­подь убе­рег их, коль, гляди, такая несмет­ная и необо­ри­мая сила была у Батыя.

Симон как стал воз­му­щаться Алек­сан­дром, так его на том словно заспичило:

— А ноне, ишь ты, жениться собрался!

— Кто?

— Алек­сандр Яро­сла­вич, кто ж. Не сам же Яро­слав. Кру­гом разор, бед­ствие, а он сва­деб­ную кашу затевает.

— На ком же он женится, роди­мый? — несмотря на Симо­ново воз­му­ще­ние, уми­лился Алек­сий женитьбе княжича.

— Сего не знаем, — отве­чал Симон, — а токмо весе­лье нонче отнюдь не уместно.

Долго заси­жи­ваться в рязан­ском Пере­я­с­лавле не хоте­лось; душа летела на горест­ных кры­льях поско­рее узнать, как там сей­час, через год после разо­ре­нья, его род­ной Пере­я­с­лавль-Залес­ский, живы ли монахи Бори­со­глеб­ской оби­тели и как они погребли старца род­нень­кого, Иадора. Бро­сив Алек­сию в котомку три прес­ных лепешки, рязан­ские иноки про­во­дили его в даль­ней­ший путь, зная о важ­но­сти его поручения.

Через три дня, дойдя до Коломны, кото­рая также лежала в пепле и лишь едва-едва начи­нала вос­ста­нав­ли­ваться, он свер­нул направо и еще десять дней шел, всюду видя лишь сожжен­ные и обез­лю­дев­шие селе­нья и ред­ких люди­шек, до сих пор скры­ва­ю­щихся в лес­ных зем­лян­ках, боясь новых набе­гов батый­ского воин­ства, послан­ного из самой гиены адской.

Нако­нец, скорбя и молясь, Алек­сий при­шел в края, зна­ко­мые с дет­ства, в Берен­деев лес и на Вол­чью гору, в Любо­дол и Тру­бежню, а там уж и Пере­я­с­лавль пока­зался на про­сто­рах Кле­щина слад­чай­шего озера. Шел месяц март, ран­няя весна рас­тап­ли­вала снега, и чав­ка­ю­щую розово-жел­тую снеж­ную кашу месили Алек­си­евы ноги, про­ша­гав­шие до Свя­того Града, до самого Мисюря, сиречь Еюпета, и обратно, оста­вив­шие длин­ную вере­ницу сле­дов по миру Божьему. В тутош­них местах эти ноги еще больше за все дет­ство и юность пона­бе­гали, пообо­шли лесов и полей, хол­мов и долин: то по грибы, то по зверя, то по рыбу, то по ягоду…

Но смот­рели его глаза, узна­вали и не хотели узна­вать нового облика страны своей. Не было уже и деся­той части цве­ту­щих неко­гда дере­вень и сел: ни Ален­кина, ни Лебя­дина, ни Тро­иц­кого, ни Крас­ного, ни Дебрина, ни Соко­лова, ни мно­гих дру­гих, где он мог бы зайти в дом и где его бы, гля­дишь, при­знали и ска­зали: «Здрав буди, Але­шенька!» Только в Гра­чах теп­ли­лось жилье и сто­яла Яро­сла­вова застава. Тут его накор­мили горя­чими пост­ными бли­нами и пове­дали о гибели и разо­ре­нии той оби­тели, из кото­рой отпра­вился он по белу свету два года назад. Узнал он и о том, как бра­тия мона­стыр­ская молила про­кля­тых убийц поща­дить старца Иадора и как татарва согла­си­лась не умертв­лять старца, но всех осталь­ных, игра­ю­чись, посекла сво­ими мечами и топорами.

Наго­ре­вав­шись о милой мона­стыр­ской бра­тии, Алек­сий вытер слезы и спро­сил о сва­дьбе Яро­сла­вича. Ока­за­лось, и впрямь Алек­сандр наме­тил жениться сразу после Пасхи и сва­деб­ную кашу тво­рить в Торопце.

— Отчего же в Торопце?

— Для того чтобы литве казать, что у нее под носом сва­деб­ствуем и весе­лимся, хотя и разо­рил нас про­кля­тый туга­рин. Литва нынче сильно рас­по­я­са­лась, видя наши бед­ствия. Да что, одна ли литва, что ли! И немец свей­ский, и немец ливон­ский, и вся­кий какой ни на есть немец неумы­тый пола­гать взялся, что теперь, опосля Батыя, нас голыми руками взять воз­можно. Яро­слав, батюшка наш люби­мый, уже под Смо­лен­ском литве по роже-то нада­вал. Та литва без­об­раз­ная, как Батый разо­рил нас, так пошла брать смо­лен­ские земельки, пожи­рая их, яко волча без­гляд­ное овчее стадо. Но Яро­слав Все­во­ло­дич им уже утер нос, а погляди, то ль еще будет!

— Кого же себе в жены берет Алек­сандр? — спро­сил Алексий.

— Понят­ное дело — Алек­сан­дру, — был ответ.

— Да чью дщерь-то?

— Понятно чью — Брячиславну.

— Се коего Бря­чи­слава? Не князя ли Полоцкого?

— Све­домо, его самого.

— Ну тогда и понятно, отчего в Торопце кашу варят, — дога­дался бори­со­глеб­ский инок. — Ведь Торо­пец как раз лежит там, где схо­дятся гра­ницы трех земель — Полоц­кой, Смо­лен­ской и Нов­го­род­ской, и полоц­кие кня­зья с нов­го­род­цами и смо­ля­ками искони за него спо­рили. А теперь этой сва­деб­ной кашей торо­пец­кую тре­щину-то и зама­жут. И хорошо! Вот хорошо-то! И Бря­чи­слав — князь, слы­хано, бога­тый, у него и Полоцк, и Витебск, и Горо­док, и мно­гие иные селе­ния небед­ные. Что ж… Не мешает мне поспе­шить побы­вать на той торо­пец­кой каше, пора­до­вать Алек­сандра. У меня для него весть благая…

Так гово­рил инок Алек­сий, торо­пясь поки­нуть заставу в Гра­чах. От заставы он при­шел в Пере­я­с­лавль и побы­вал на пепе­лище Бори­со­глеб­ского мона­стыря. Среди обуг­лен­ных стен тор­чали могиль­ные кре­сты. Здесь же и похо­ро­нили всю бра­тию, поби­тую мон­го­лами. Только ста­рец Иадор лежал поодаль, возле малень­кой кельи, в кото­рой он спа­сался после наше­ствия, един­ствен­ный выжив­ший из всего насе­ле­ния оби­тели, вое­вода без вой­ска, отец семей­ства без семьи, вождь без пле­мени. Тут-то и вспом­нился Алек­сию его сон в Мисюрь-стране. Про Бориса и Глеба, плы­ву­щих в ладье по Кле­щину озеру с бра­тией Бори­со­глеб­ской оби­тели. Ведь сие же как раз тогда было, год назад, когда и Батый на Пере­я­с­лавль нахлы­нул! И вот почему он в ладье старца Иадора не видел — ста­рец еще жив был. Стало быть, Борис да Глеб и впрямь забрали их к себе в небес­ную ладью, плы­ву­щую по небес­ному Кле­щину озеру. Теперь и Иадор там же.

Поки­дая печаль­ную ску­дель­ницу, быв­шую столь долго его зем­ным при­ста­ни­щем, Алек­сий так и све­тился послед­ней уте­ши­тель­ной мыс­лью: он ста­нет воз­рож­да­те­лем мона­стыря! Он отне­сет бла­гую весть к Алек­сан­дру, попи­рует на сва­деб­ной каше в Торопце, а потом воз­вра­тится сюда и нач­нет отстра­и­ваться. Посе­лится в опу­стев­шей келье Иадора, никуда из нее не уйдет, даже когда мона­стырь воз­ро­дится и рас­цве­тать станет.

Эта мысль так вдох­но­вила его, что, поки­нув род­ной Пере­я­с­лавль, Алек­сий почти бежал в Торо­пец, ноги его так и пели, при­вык­шие к быст­рой и дол­гой ходьбе. Его раз­ди­рало страст­ное жела­ние поспеть в Торо­пец даже не к сва­дьбе Алек­сандра, а к празд­нику Бла­го­ве­ще­ния, ведь он же нес бла­гую весть буду­щему спа­са­телю и блю­сти­телю Руси, бла­гую весть, бла­гую весть…

И уже тер­зался Алек­сий от ужаса, что никак, никак не поспе­вает он до Бла­го­ве­ще­ния в Торо­пец. В Лаза­реву суб­боту он добрался только до Твери. Город копо­шился, как мура­вей­ник, ста­ра­ясь успеть под­вос­кре­сить свой див­ный облик к Пасхе Хри­сто­вой. В отли­чие от спа­лен­ной Рязани, Тверь ожи­вала, вста­вала из обуг­лен­ного гроба. Здесь Алек­сий испо­ве­дался и отстоял службу кануна Входа Гос­подня в Иеру­са­лим. Он рас­ска­зы­вал о своем путе­ше­ствии в Свя­тый Град, и его рас­сказы, име­ю­щие осо­бый смысл в такой именно празд­ник, собрали мно­гих слушателей.

На дру­гое утро Алек­сий пустился дальше, но к вечеру дошел лишь до Лихо­славля. В Тор­жок он явился в Вели­кий поне­дель­ник, и теперь ста­но­ви­лось оче­вид­ным, что за оста­ток дней ему едва ли поспеть в Торо­пец. В этом году Бла­го­ве­ще­ние выпа­дало на Страст­ную пят­ницу, оста­ва­лось идти втор­ник, среду, чет­верг. О, если бы хоть кто-нибудь под­вез его! Но по доро­гам мча­лись всад­ники, не отя­го­щен­ные повоз­ками, про­ска­ки­вали мимо и даже не оста­нав­ли­ва­лись, чтобы под­бод­рить монаха.

Вече­ром в среду Алек­сий вышел к див­ным кра­со­там Сели­гер­ского озера; неожи­данно уда­рил мороз, и все, что было влаж­ным, застыло в при­чуд­ли­вых очер­та­ниях. Вне­зап­ным мороз­цем подер­нуло и сердце инока. Он вдруг поду­мал о том, как ему выра­зить бла­гую весть Алек­сан­дру. Ведь он только знал некий незри­мый, сокры­тый, таин­ствен­ный смысл ее, не заду­мы­ва­ясь о сло­вес­ной пере­даче глу­бин­ных обра­зов. Что же он ска­жет Алек­сан­дру? Как выра­зит суть? А глав­ное — как пере­даст Яро­сла­вичу тот неуга­си­мый, но уже незри­мый Свя­той Огонь Гос­по­день, несо­мый им от Живо­нос­ного Камня? Ведь по сло­вам Иадора, явлен­ного в сно­ви­де­нии, пламя пере­шло от раз­би­той лам­пады прямо в душу Алек­сия. И как же он вру­чит это пламя княжичу?..

В вечер под Бла­го­ве­ще­ние он все еще нахо­дился на рас­сто­я­нии полу­тора дней пути. В ужасе Алек­сий чув­ство­вал, что все рас­сы­па­ется, как порван­ные бусы. Он не успе­вает к празд­нику в Торо­пец, не знает, что ска­зать и как пере­дать пламя. Он молился Борису и Глебу, да пошлют они ему помощ­ника, молил Иадора явиться ему на мгно­ве­ние и объ­яс­нить то, что теперь стало таким необъ­яс­ни­мым… И когда в сумер­ках он уви­дел всад­ника, ска­чу­щего по дороге, то понял, что мольбы его услы­шаны, что теперь все раз­ре­шится и именно этот всад­ник помо­жет ему добраться до Торопца к Благовещению.

Глава вторая. Благовещение

Под утро, когда еще совсем темно было, Алек­сандр проснулся от чет­кого ощу­ще­ния, что кто-то про­брался в его почи­вальню и дышит громко и тяжко.

— Савка! Ты, что ль, тут? Чего тебе, дурень? — очень недо­воль­ным голо­сом про­бор­мо­тал Яро­сла­вич, пола­гая, что это его слуга-отрок[11] уду­мал какое-то оче­ред­ное озор­ство учу­дить ради празд­ничка. Только разве можно озор­ни­чать — ведь хоть и празд­ник нынче, а Вели­кий пост-то еще не кончился.

Он при­встал в постели и не сразу понял, что именно не так в его клети, а когда понял, слегка сму­тился. В почи­вальне стоял стран­ный сереб­ри­стый свет, тихий-тихий, едва замет­ный глазу. Такого он еще нико­гда не виды­вал. Лам­пада в крас­ном углу чуть теп­ли­лась, и от нее такого света быть не могло. Вдруг все в кня­жиче вздрог­нуло… — в углу стоял человек…

— Не бойся меня, князь свет­лый! — в сей же миг раз­дался голос, глу­хой и ласковый.

— Кто ты? — все еще испу­ганно спро­сил Александр.

— Я — инок… Одна­жды на горе над Кле­щи­ным озе­ром ты под­хо­дил под мое бла­го­сло­ве­ние. Должно быть, не помнишь…

— Сда­ется, помню… — про­бор­мо­тал Ярославич.

— Ничего более не говори, княже, а только вни­май мне, — уже строго мол­вил неча­ян­ный гость, вытя­нув впе­ред левую руку. — Бла­гую весть я при­нес тебе к празд­нику Бла­го­ве­ще­ния… Пом­нишь ты, как мерт­вые птицы падали с неба у нас в Пере­я­с­лавле?.. Тогда игу­мен Иадор пустил меня, аки птицу, к Живо­нос­ному Гробу Гос­подню за Свя­тым Огнем, кото­рым только и можно спа­сти нашу землю от злой поги­бели. И аз, греш­ный монах, почти два года ходил пешим ходом… Видел Кон­стан­ти­нов Царь­град и Сирию… В Иор­дане в кре­щен­ские дни омы­вался… И дошел до Руса­лима… И был в Мисюрь-стране, Еюпете… Там есть град Алек­сандра, и егда я был там, мне дано было виде­ние, будто свя­тые кня­зья Борис и Глеб плы­вут по нашему Кле­щину озеру в свет­лой ладье и гово­рят: «Испо­лать Алек­сан­дру Яро­сла­вичу, а мы ему все­гда сопут­ство­вать будем!» И се тебе пер­вая бла­гая весть!..

Монах замол­чал, будто внут­ренне боролся с чем-то, и Яро­сла­вич хотел спро­сить, какая же вто­рая весть, но гость снова заговорил:

— Не спеши и не пере­би­вай, а то у меня и так мало вре­мени… Из Мисюрь-страны я вер­нулся в Руса­лим и в Вели­кую суб­боту обрел Огнь Свя­тый от Гроба Гос­подня. И шед с ним вспять, попал в полон и раб­ство к пога­ным тур­кам. Они же раз­били лам­паду мою и зага­сили Огнь… Но, быв перед про­да­жею в раб­ство, аз видех сон про игу­мена Иадора… И ста­рец пред­рек мне, что Свя­тый Огнь во мне и что я неот­вра­тимо при­несу его тебе… И се тебе, Алек­сан­дре-княже, вто­рая бла­гая весть! Сей­час я зажгу Свя­тый Огнь Гос­по­ден, а ты смотри же, береги его пуще глаза, только с ним побе­диши любого ворога, любую нерусь и нехристь, какая только ни выпа­дет тебе на веку. И никого не бойся, посему мно­га­жды много сулит тебе славы твоя судьба. И хотя век твой будет не долог, быть тебе избран­ным вое­во­дою и спа­си­те­лем Земли Рус­ской… А теперь мне пора… Сильно я спе­шил к тебе, боясь не поспеть к Бла­го­ве­ще­нию, и не поспел бы… Да вот на пол­пути от Сели­гера до Торопца помогли мне… Лихой чело­век убил меня ради забавы, и только так я успел к тебе, свете мой свет­лый. Звали же меня Алек­сием… В честь чело­века Божия… Про­щай, Алек­сандр Яро­сла­вич, вот тебе мое вто­рое и про­щаль­ное бла­го­сло­ве­ние. А все сие не рци никому же!..

Ска­зав это, инок на шаг при­бли­зился к оне­мев­шему от ужаса Алек­сан­дру и осе­нил его крест­ным зна­ме­нием. Тот­час повер­нулся, быстро про­шел через сто­я­щую свечу и исчез, а на свеч­ном вителе повисла кро­шеч­ная капелька света, того самого, сереб­ри­стого, кото­рый доселе напол­нял почи­вальню кня­жича, а теперь про­пал вме­сте с исчез­но­ве­нием инока. Капелька задро­жала, будто боясь погас­нуть, пустила слезу-искру, на миг и впрямь погасла, но уже в сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние роди­лась заново, теперь уже силь­ная и боль­шая, по краям баг­ря­ная, а внутри ярко-белая. Боком взо­бра­лась наверх вителя и усе­лась на нем, как вель­мож­ный всад­ник. Брыз­нула еще двумя искрами, раз­го­ре­лась, взо­шла и заня­лась высоко и властно, радостно и тор­же­ственно, оза­ряя покои кня­жича незем­ным светом.

Алек­сандр зача­ро­ванно смот­рел на ее рож­де­ние, боясь даже вдох­нуть и выдох­нуть. Ужас перед при­шель­цем с того света более не ско­вы­вал его сердце. Ему хоте­лось лететь пти­цею, ска­кать на коне во всю прыть, и откуда-то явился конь, и Алек­сандр уже мчался на нем по долине, пус­кая стрелу в оленя, и хлы­нул теп­лый лет­ний дождь, рокот­нул в отда­ле­нии тихий и незлоб­ный гром, а олень все мчался, и стрела летела у него над голо­вой, не умея обо­гнать стре­ми­тель­ного зверя…

Яро­сла­вич проснулся, стрях­нул с себя нава­жде­ние сна… Бывает же, что при­снится такое! Инок Алек­сий… Что-то такое пом­ни­лось, как некий рас­те­ряв­шийся монах робко бла­го­сло­вил его на холме над Кле­щи­ным озе­ром… А как чудно он про­шел сквозь свечу…

Юный князь встал и погля­дел на стол. Он думал, что уже рас­свет, а это на вителе свечи, поту­шен­ной вчера перед сном, весе­ли­лось чудес­ное пламя.

— Бог ты мой… — испу­ганно про­шеп­тал Алек­сандр. Но в сле­ду­ю­щий миг испуг сме­нился вос­тор­гом и радо­стью — в сердце юноши кро­шеч­ной капель­кой роди­лось и зани­ма­лось точно такое же вос­тор­жен­ное пламя, какое горело све­чою, сто­я­щей на сто­леш­нице под образами.

Он глу­боко вдох­нул, дав сер­деч­ному пла­мени больше воз­духа, чтобы оно могло заняться еще более. Ему стало весело и так легко, что, каза­лось, только вскочи и рас­про­кинь руки — непре­менно поле­тишь!.. И Алек­сандр вско­чил, но не рас­ки­нул, а при­жал руки к груди и мет­нулся к обра­зам. И сер­деч­ная молитва пти­цею вырва­лась из уст Яро­сла­вича. Горячо потекла к ико­нам, к пла­мени свечи и к огоньку лам­пады, кото­рый как будто взбод­рился при виде свеч­ного огня, обретя друга, вырос и тоже стал радост­ным и торжественным.

Не заме­тив как, Алек­сандр уже стоял на коле­нях, и две счаст­ли­вые слезы сладко сте­кали по его щекам.

Он вдруг испу­гался, что слиш­ком ярко раз­го­ре­лось пламя свечи, оза­ряя образа уже желто-жар­ким све­том, золо­ти­стым, весен­ним… А ока­зы­ва­ется, это рас­свет при­шел в оконце, по-гос­под­ски властно и небрежно сту­пив в Алек­сан­дрову горницу.

Чижики и щеглы весело попис­ки­вали в своих кле­точ­ках, раду­ясь наступ­ле­нию нового дня.

Луче­зар­ный Яро­сла­вич вско­чил с колен, но молитв он знал много, и они не кон­ча­лись, живыми пти­цами изле­тая из уст его, тесня одна дру­гую, спеша рас­пря­мить кры­лья и выпорх­нуть. Ибо нет смерти, а есть веч­ная весна Господня!

Но вот уже и послед­ние пташки выле­тели из клети Алек­сан­дро­вой груди, и все остатки слез давно высохли, князь глу­боко вздох­нул и напо­сле­док еще раз про­пел празд­нич­ный тро­парь «Днесь спа­се­ния нашего…» и, целуя руку Бого­ро­дицы на иконе, еще раз повторил:

— Радуйся, бла­го­дат­ная. Гос­подь с тобою!

Потом он собрал несколько име­ю­щихся в опо­чи­вальне лам­па­док, доба­вил в них масла, рас­пра­вил ви-тели и осто­рожно ода­рил каж­дую лам­падку огнем от свечи, зажжен­ным бла­го­вест­ни­ком Алек­сием. Он уже нисколько не сомне­вался в под­лин­но­сти пред­рас­свет­ного явления.

А когда лам­падки ожили, Алек­сандр рас­ста­вил их по всей гор­нице и стал оде­ваться — намо­тал на ноги чулки, сме­нил соро­чицу, под­по­я­сался новым ремеш­ком, выгля­нул из опо­чи­вальни и громко воскликнул:

— Савка! На голубятню!

Глава третья. Птичий праздник

А я‑то уже и не спал. Тот­час вско­чил и про­вор­чал: — Кому Савка, а кому — Савва Юрье­вич. Но на самом деле-то мне стало очень весело. Я все­гда ворчу на него, чтобы он тоже не очень раз­ба­ло­вался, но, вообще, когда он появ­ля­ется, тут уж, братцы, такой свет свет­лый, что знай гляди во все глаза!

На голу­бятню! С пре­ве­ли­ким удо­воль­ствием. Быстро оделся, шепча «Отче наш» и «Ангеле Божий». Три­жды пере­кре­стился на образа Бого­ро­дицы и Саввы Стра­ти­лата и громко спросил:

— Сла­вич! Кого-нибудь еще возь­мем с собою?

— Бысю буди, — ото­звался князь из-за своей двери.

— Чего меня будить? Я уже встал, — появился тут как тут Сбыславка, уже оде­тый и весе­лый, как мы. «Пию-пи, чет-чет», — возясь, вос­кли­цали чечетки в клетке, кото­рую он нес. Я взял свою клетку, в кото­рой нетер­пе­ливо чече­кали славки и пере­го­ва­ри­ва­лись синички, стал их пере­лав­ли­вать и пере­са­жи­вать в Бысину, к его чечет­кам. Пере­пу­ган­ные пташки даже зате­яли между собой битву, но не смертоносную.

Тут и Алек­сандр нако­нец вышел из опо­чи­вальни со своей кле­точ­кой, там у него вози­лись щеглы и чижики, кото­рых я тоже пере­сы­пал в общий садок.

— Ну, с празд­ни­ком, Сла­вич, — ска­зал я, кла­ня­ясь князю, — с Бла­го­ве­стью тебя! Как спалось-то?

— Бла­го­вестно, — отве­тил, а сам так и све­тится улыб­кой. Так мы втроем и отпра­ви­лись на двор­цо­вые верха, где у нас была устро­ена голу­бятня с пти­цами десяти раз­ных пород. Однако же, и под­мо­ро­зило за ночь, солнце теперь боро­лось с холо­дом, но в одних соро­чи­цах нам было не жарко. Хла­до­стой­кие голуби сидели нахох­лив­шись, а теп­ло­лю­би­вые, заве­зен­ные из Фря­зей колум­бики, были при­пря­таны в осо­бой теп­лой гор­нице у лов­чего Якова.

Ох и хорошо же сверху смот­реть на город, осо­бенно в такое утро! Снег так и свер­кал, будто озеро от края до края. Недолго ему оста­ва­лось, еще немного — и пой­дет сок! А тут еще скоро уж Пасха, а за Пас­хой — сва­дьба. Хорошо!

— Кем нач­нем? — спро­сил Быся.

— Зага­даем, — пред­ло­жил князь. — Кто щегла выта­щит, тому всю жизнь пред­стоит в акса­ми­тах щего­лять. Кто славку доста­нет, тому славы много достать.

— А кто синицу? — спро­сил я.

— Тому дома сидеть, синицу в руке дер­жать, — засме­ятся князь.

— А кто чечетку?

— Тому только бол­тать без дела, а дела не делать.

— Ну а чижика?

— Тому чижиться, — зага­дочно отве­тил Ярославич.

— Это как же? — пере­спро­сил Быся.

— А и уви­дим опосля, — еще зага­доч­нее ска­зал Алек­сандр. — Ну, давай мне садок, я пер­вый буду брать.

Он взял у Быси пти­чий садок и, не глядя, сунул туда руку, схва­тил из пер­на­того кол­го­та­нья одну тре­пе­туху и выта­щил ее. Чуть при­от­крыл пальцы узнать, какого она зва­ния. Ока­за­лась сла­вочка. Она воз­му­щенно мол­вила: «Чек-чек!» Алек­сандр рас­сме­ялся и выпу­стил птицу, осе­нив ее вдо­гонку крест­ным знамением.

— Кому ж еще славы достать, как не тебе, Сла­вич! — ска­зал я, чуя, что мне попа­дется что-нибудь непу­те­вое. Только бы не синица — кому охота дома сидеть!

— Теперь ты, Сбыслав, — велел князь.

Быся со вздо­хом залез в садок и выта­щил дру­гую славку. Ох и удач­ли­вый нов­го­ро­дец. Кинул ее в небо и при­свист­нул вслед лихо. Настала моя оче­редь. Сла­вок там еще оста­ва­лось три. Ну дай Бог и мне! Я запу­стил руку в кле­точку, в пальцы меня клю­нуло сразу несколько клю­ви­ков, перья щекотно отмах­нули запястье. Схва­тил, будь кто будет, и выта­щил тре­пе­щу­щее тельце. Хоть бы славка, только бы не синичка!

— Чижик! — весело вос­клик­нул князь, когда я раз­жал два пальца. Так и есть — чижище окаянное!

— Ну и лети себе, — отпу­стил я птаху без бла­го­сло­ве­ния и без сви­ста. — Стало быть, что ж, мне всю жизнь теперь чижиться? — спро­сил чуть не плача. — Хоть бы ты, Сла­вич, рас­тол­ко­вал, что сие означает.

— А вот по тому, как ты будешь жить на свете, мы и узнаем, что сие зна­чит — чижиться, — лукаво под­ми­ги­вая Бысе, про­дол­жал поте­шаться надо мною Алек­сандр. Я хотел было рас­сер­диться, но тут внизу на пло­щади уви­дел белые плащи с чер­ными лап­ча­тыми кре­стами — вче­раш­них немец­ких рито­рей, при­е­хав­ших погля­деть на моло­дого князя Алек­сандра из своей Ливо­нии. Сами наду­тые, а глаза так и бегают туда-сюда, где бы над ними потехи не сде­лали. И гово­рят так надменно…

— Гляньте! — ска­зал Сбыслав, тоже заме­тив нем­цев и ука­зуя на них. — Ливонцы давешние.

— А я их пер­вый заме­тил, — толк­нул я Бысю, да чуть не спих­нул вниз с голубятни.

— Ну немцы и немцы, что ж такого, — мол­вил Алек­сандр, вычер­пы­вая из садка про­чих птиц и под­бра­сы­вая их в небо ради свет­лого праздничка.

— И то правда, — под­дак­нул Сбыс, беря из рук Алек­сандра кле­точку и тоже попол­няя небо пти­чьим отро­дьем. — Одно слово: папежники.

— Это ты хоро­шее слово при­ду­мал, — понра­ви­лось князю. — Папеж­ники! Так и будем звать их.

— А правду гово­рят, что они в два Свя­тых Духа веруют? — спро­сил я, пыта­ясь отнять садок у Сбыслава.

— Почти правда, — отве­чал уче­ный князь наш. — По их пра­вилу веры Дух Свя­тый исхо­дит и от Отца, и от Сына. На том мы с ними и спор начали, потому что они свое­нравно нару­шили уста­нов­ле­ния свя­тых отцов все­лен­ских соборов.

Я нако­нец отнял у Сбыся клетку с остат­ками пер­на­той дру­жины и тоже поучаст­во­вал в раз­бра­сы­ва­нии бла­го­ве­щен­ских гон­цов — пусть при­не­сут весну, да поско­рее. Тут мне почему-то при­пом­нился Пере­я­с­лавль, и я сказал:

— А пом­нишь, Сла­вич, как у нас мерт­вые птицы с небес сыпа­лись? В то самое лето, когда Баты­евы змеель­тяне потом на Русь при­текли. Нака­нуне о Вели­ком посте, что ли…

— Помню, точно, о Страст­ной пят­нице то было, — ска­зал князь. — Ты, вот что, Савушка, после церкви отправ­ляйся в сто­рону Сели­гер­ского озера, по дороге, и поищи там мерт­вое тело монаха. Авось, сыщется тако­вое. И аще най­дешь, вези его по моему при­казу сюда в Торопец.

— С чего бы ему там ока­заться, мерт­вому монасю? — уди­вился я.

— Ты не спра­ши­вай, а делай, как я велел. Если най­дешь, я тебя вознагражу.

— Коли так, то поеду… Только я ведь не для наград служу тебе, Славич…

О дру­гой же миг снизу, с пло­щади раз­дался дикий посвист, како­вым может у нас сви­стеть один только лов­чий князя Алек­сандра, поло­ча­нин Яков. Сей свист его зело зна­ме­нит по всей Сло­вен­ской, и по всей Залес­ской, и по всей Ниж­ней, и по всей Рус­ской земле[12].

Про­шлым летом при­ез­жали в Полоцк спо­рить с Яко­вом трое. Из Галича некто Рости­слав, из Киева Димиша по про­звищу Шеп­тун, да мой бра­тан из Вла­ди­мира, Ели­сей Ветер. Да куды там! Ни один из них и в пол­сви­ста не оси­лили про­тиву того, как полоц­кий лов­чий засви­стать умеет. А когда мы поехали в Полоцк сва­тать Бря­чи­славну, то сразу после того, как раз­ру­шили сыры, Бря­чи­слав Изя­с­ла­вич рас­щед­рился и говорит:

— Проси, князь Алек­сандр, чего хочешь в подарок.

А наш умница Сла­вич возьми да и сразу ему:

— А отдай мне в услу­же­ние сво­его лов­чего Якова. Мне такого лов­чего зело не хва­тает. А коли не понра­вится ему у меня — обе­щаю обратно в Полоцк отпустить.

Так Яков ока­зался в нашей дру­жине и покуда не помыш­лял о воз­вра­ще­нии в Полоцк.

В сей же миг тем посви­стом с пло­щади Яков хотел при­влечь князя к себе — стало быть, люди не све­дали, где Александр.

— Что сви­щеши мене? — ото­звался своим зыч­ным, труб­ным голо­сом князь.

Но тот­час на голу­бятне объ­явился нов­го­род­ский слуга кня­жий Ратмир:

— Свит Леско Сла­вич! — со сме­хом обра­тился он к Алек­сан­дру со своим нов­го­род­ским выго­во­ром: вме­сто «свет» — «свит». — Там от запад­ныя страны гость тебя погля­деть желает. Важ­ного чина — сам дид­ман­ли­вон­ских рит­та­ров. Име­нем — Анд­рияш… Не то Вель­вель, не то Вен­вен… Успи­ешь при­нять сию нерусь прежде церквы?

— Успи-и-ию, — пере­драз­ни­вая Рат­мирку, отве­чал Яро­сла­вич. Он был вельми весел и, спус­ка­ясь с голу­бятни, еще пошу­тил: — Ишь ты, погля­деть желает! Будто я царь Соло­мон, а он — царица южичская.

— Южич­ская, это какая? — спро­сил я, любо­пыт­ствуя. — У кото­рой ноги гуся­чьи оказалися?

— Она самая, — отве­тил Яро­сла­вич. — Иначе реко­мая сав­ской. Твоя, стало быть. Это ж ты у нас — Савва…

Глава четвертая. Незваные гости

Андреас фон Вель­вен взял на себя сме­лость, назвав­шись маги­стром Тев­тон­ского ордена. Впро­чем, частично он имел на то право, ибо гросс­мей­стер Гер­ман фон Зальца счи­тал его своим пре­ем­ни­ком и даже назы­вал юнг­мей­сте­ром — малым маги­стром. К тому же Ливон­ская ком­ту­рия ордена была сей­час одна из самых могу­ще­ствен­ных, луч­шие рыцари устрем­ля­лись в Ливо­нию в жажде заво­е­ва­ний на восточ­ных землях.

Еще в про­шлом году Гер­ман при­е­хал к Андре­асу в Ригу, и они вме­сте стали стро­ить боль­шие планы в отно­ше­нии восточ­ных земель. Время насту­пало самое под­хо­дя­щее — обес­си­лен­ные и истом­лен­ные татар­скими гра­бе­жами рус­ские кня­зья сей­час не могли ока­зы­вать силь­ного сопро­тив­ле­ния натиску гер­ман­ского духа и гер­ман­ской мышцы. Гар­да­рика[13] сто­нала от наше­ствия Батыя.

Вскоре после Рож­де­ства гросс­мей­стер стал сильно хво­рать — с каж­дым днем теряя и теряя жизнь из сво­его изну­рен­ного похо­дами и путе­ше­стви­ями, постами и пир­ше­ствами тела. Теперь, узнав о пред­сто­я­щей сва­дьбе князя Алек­сандра, Гер­ман отпра­вил Андре­аса в Нов­го­род, чтобы тот мог соб­ствен­ными гла­зами уви­деть, каковы дела в Гар­да­рике и можно ли начи­нать рас­ши­ре­ние ордена на восток.

Помимо соб­ствен­ной свиты, юнг­мей­стера сопро­вож­дали шестеро заме­ча­тель­ных рыца­рей. Трое давно уже при­над­ле­жали к бла­го­сло­вен­ному Тев­тон­скому ордену Пре­свя­той Девы Марии — Эрих фон Вин­тер­ха­у­зен, Габ­ри­эль фон Тротт и Йор­ген фон Кюц-Фор­туна. Трое дру­гих лишь в про­шлом году всту­пили в брат­ство Гер­мана фон Зальца. До этого они были чле­нами брат­ства Меча и Кре­ста, шверт­бру­де­рами, как они себя име­но­вали — бра­тьями по мечу, или мече­нос­цами. Но их орден, про­су­ще­ство­вав трид­цать пять лет, потер­пел сокру­ши­тель­ное пора­же­ние от литов­цев и зем­гал­лов, и его немно­го­чис­лен­ные остатки вынуж­дены были при­со­еди­ниться к глав­ному гер­ман­скому ордену.

Этим троим Андреас не очень-то дове­рял, но гросс­мей­стер при­ка­зал взять их с собой, чтобы в путе­ше­ствии про­ве­рить, дей­стви­тельно ли они верны Мариен-ордену.

О Гар­да­рике Андреас знал много, но не вполне доста­точно. Мно­гим тев­то­нам нра­ви­лось рас­пус­кать слухи о том, что там живут дикари, пита­ю­щи­еся чело­ве­чи­ной. Но на самом деле все знали, что русы вполне обра­зо­ванны, рьяно испо­ве­дуют хри­сти­ан­скую веру, хотя и столь же рьяно сопро­тив­ля­ются вхож­де­нию под покров пап­ской вла­сти. Впро­чем, и сами гер­манцы неко­гда яростно вое­вали с пап­ством во вре­мена импе­ра­тора Ген­риха IV, не желая под­чи­няться. Но с тех пор про­шло немало вре­мени, заво­е­ва­ние свя­тых земель Пале­стины и Сирии при­ми­рило тев­то­нов с вла­стью папы.

Нов­го­род вос­хи­тил тев­тон­ских рыца­рей своим вели­ко­ле­пием и мощью. Зарос­шие шер­стью людо­еды им нигде не попа­да­лись, храмы пол­ни­лись веру­ю­щими, и даже встре­ча­лись люди, весьма сносно вла­де­ю­щие гер­ман­ской речью. О раз­ви­то­сти нов­го­род­ского обще­ства сви­де­тель­ство­вала и его мно­го­слой­ность — Андреас насчи­тал до два­дцати раз­ных сосло­вий, чего ему нигде доселе не дово­ди­лось наблюдать.

В Нов­го­роде князя Алек­сандра путе­ше­ствен­ники уже не застали и напра­вили копыта своих лоша­дей дальше на юг — в кре­пость Торо­пец, рас­по­ло­жен­ную в точке схода гра­ниц Нов­го­род­ской земли, Смо­лен­ского и Полоц­кого кня­жеств. Здесь и должна была состо­яться свадьба.

Пер­вые впе­чат­ле­ния юнг­мей­стера не уте­шали — запад­ная, или сло­вен­ская, Гар­да­рика, по кото­рой он путе­ше­ство­вал со своим креп­ким отря­дом, пред­став­ляла собой цве­ту­щий и бога­тый край, насе­ле­ние кото­рого явно спо­собно было отсто­ять свое богат­ство и бла­го­по­лу­чие. Рыца­рей всюду при­ве­чали, щедро кор­мили и поили, беря весьма неболь­шую мзду. За неделю езды они потра­тили столько, сколько в Европе им хва­тило бы дня на два. Русичи пости­лись строже, чем евро­пейцы, но по просьбе тев­тон­цев без сму­ще­ния при­но­сили им рыб­ное и молоч­ное. А в ско­ром вре­мени ожи­да­лось окон­ча­ние Вели­кого поста и обиль­ное раз­го­ве­ние, о кото­ром рыцари только и гово­рили в послед­ние дни.

В Торо­пец они при­были в канун Бла­го­ве­ще­ния, обо­зна­чили свое при­бы­тие и раз­ме­сти­лись в одном из стран­но­при­им­ных домов с весьма обшир­ными жилыми поме­ще­ни­ями. На дру­гой день ни свет ни заря хозя­ева раз­бу­дили их гром­кими восклицаниями:

— Гав­риил! Гав­рила идет! Гав­рилу встречайте!

Ока­за­лось, именно так тут поло­жено было начи­нать этот празд­ник. С шумом русы вно­сили клетки с пти­цами, и этих птиц сле­до­вало выпус­кать на волю, на что Йор­ген фон Кюц-Фор­туна, будучи пти­це­ве­дом, про­вор­чал, что при таком морозе мало кто выжи­вет из выпу­щен­ных птиц, при­вык­ших за зиму к домаш­нему теплу. Но спо­рить с мест­ными жите­лями тев­тонцы не стали и охотно вовлек­лись в общий настрой празд­ника. К тому же двое рыца­рей ока­за­лись «Гав­ри­лами» — Габ­ри­эль фон Тротт и быв­ший шверт­бру­дер Габ­ри­эль фон Леер­берг. За это им в волосы воткнули перышки и пушинки и пер­выми раз­ре­шили выпу­стить птиц на волю. Впро­чем, вскоре появился свя­щен­ник, кото­рый, строго при­крик­нув на преж­де­вре­менно празд­ну­ю­щих, ска­зал, что птиц сле­дует выпус­кать не до, а после празд­нич­ной литургии.

И все же с утра у рыца­рей было при­под­ня­тое настро­е­ние, с коим они и отпра­ви­лись на прием к Алек­сан­дру. Об этом рус­ском князе ходили слухи, что вся­кий, кто хоть раз его уви­дит, уже не может потом забыть, настолько он хорош собою, умен, кре­пок и могуч. Даже при­ви­рали, будто от него исхо­дит некое сия­ние, и что мно­гие, уви­дев Алек­сандра, навсе­гда оста­ются при нем служить.

Когда при­шли ко кня­жьему двору, Андре­аса постигло неболь­шое разо­ча­ро­ва­ние. Выяс­ни­лось, что Алек­сандр, стоя на крыше дворца, в эти утрен­ние мгно­ве­ния зани­ма­ется нечем иным, как раз­бра­сы­ва­нием птиц по небу. То есть тем же самым, чем и про­сто­лю­дины. И это при том, что даже их свя­щен­ник пори­цал доли­тур­ги­че­ское пти­це­бро­са­ние. Это уже как-то не вяза­лось с обра­зом рев­ност­ного хри­сти­а­нина, како­вым сплет­ники рисо­вали Алек­сандра. К тому же некий моло­дой муж весьма неучтиво пытался при­влечь к себе вни­ма­ние рус­ского князя оглу­ши­тель­ней­шим сви­стом. Дово­ди­лось Андре­асу слы­хи­вать моло­дец­кие посви­сты, но чтоб такой громкости…

Далее гостей повели в про­стор­ную палату, где неко­то­рое время при­шлось ждать стоя и где им подали лишь по бокалу воды, едва раз­бав­лен­ной вином. Лег­кое празд­нич­ное настро­е­ние заметно поуба­ви­лось, и теперь Андре­аса раз­дра­жали перышки и пушинки, так и остав­ши­еся в воло­сах у Леер­берга. Вот ведь, дру­гой «Гав­рила», Кюц-Фор­туна, тот вовремя убрал эту чепуху с головы и теперь выгля­дел чинно, как и подо­бает насто­я­щему тев­тон­скому рыцарю.

— Вы бы убрали это из своих волос, — сде­лал юнг-мей­стер заме­ча­ние быв­шему швертбрудеру.

— Зачем?.. — бес­печно отмах­нулся тот.

В сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние в палату летя­щим шагом вошел тот, о кото­ром не зря гово­рили, что вид его вызы­вает вос­хи­ще­ние. Андреас фон Вель­вен невольно ахнул и вынуж­ден был тот­час сде­лать вид, будто закашлялся.

Пред тев­тон­цами яви­лось истин­ное чудо при­роды — это был очень высо­кий и строй­ный чело­век с лицом пре­крас­ного юноши, но с посад­кой и повад­ками зре­лого и могу­чего льва. Одет он был в неяр­кие, но доро­гие одежды — на нем был плот­ный льня­ной каф­тан, шитый по верху и на рука­вах золо­тыми бегу­щими в раз­ные сто­роны хво­ста­тыми кре­сти­ками, поверх каф­тана — темно-крас­ный плащ из очень доро­гого акса­мита, на ногах — крас­ные сапожки, голову вен­чала зла­то­тка­ная шапочка, ото­ро­чен­ная куньим мехом. Трид­ца­ти­лет­ний юнг­мей­стер знал, что Алек­сандр на один­на­дцать лет моложе его, и сна­чала даже хотел заго­во­рить с ним как с маль­чи­ком, кото­рого взрос­лые хотят пред­ста­вить взрос­лым. Но с пер­вых же слов раз­го­вора Андреас стал сму­щаться, как будто раз­го­ва­ри­вал с Гер­ма­ном фон Зальца или даже с самим императором.

Алек­сандр заго­во­рил кра­си­вым муже­ствен­ным голо­сом, в кото­ром любез­ность одно­вре­менно соче­та­лась с мило­сти­вым снис­хож­де­нием, и это нельзя было не почув­ство­вать. Даже сама сло­вен­ская речь не зву­чала в его устах дико. Напро­тив, только теперь фон Вель­вен услы­шал, насколько она мело­дична и величественна.

Быть тол­ма­чом вызвался дру­гой быв­ший мече­но­сец Миха­эль фон Каль­тен­вальд, пре­вос­ходно вла­дев­ший рус­ским наречием:

— Алек­сандр гово­рит, что весьма рад видеть бра­тьев во Хри­сте Боге и даже не сер­дится на нас за то, что мы не при­ез­жали к нему в гости раньше.

— Каково! Не сер­дится!.. — воз­му­тился юнг­мей­стер. — Пере­дай ему, что и мы не сер­димся за то, что он до сих пор не при­знал власть папы и не всту­пил в наш слав­ный орден Пре­свя­той Девы Марии.

Алек­сандр, когда ему пере­вели, улыб­нулся так, как взрос­лый улы­ба­ется ребенку, если ребе­нок ска­жет некую глу­пость, желая про­из­не­сти что-то умное. Он заго­во­рил еще лас­ко­вее. Каль­тен­вальд переводил:

— Он гово­рит, что оплош­ность легко попра­вить. Для этого доста­точно папе всту­пить в истин­ную Хри­стову Цер­ковь, а после того ордену Пре­свя­той Девы Марии прийти на службу к нему, то бишь Алек­сан­дру, и вме­сте про­ти­во­бор­ство­вать наси­лию ино­вер­ных изма­иль­тян, коих вое­на­чаль­ник Батый.

Андреас вспых­нул от воз­му­ще­ния — да он дер­зок и излишне само­уве­рен, сей юноша!.. Чуть было не выпа­лил это, да пом­нил про слухи о том, что русы спо­собны к язы­кам и мно­гие могут знать тев­тон­скую речь.

— Пере­веди ему, герр Миха­эль, что мы под­чи­ня­емся одному только Гос­поду и оттого носим гор­дое зва­ние Божьих рыца­рей. Таков наш устав, осно­ван­ный еще в те слав­ные вре­мена, когда наши предки сра­жа­лись с сара­ци­нами, отво­е­вы­вая у них Гроб Гос­по­день, на кото­ром зажи­га­ется Свя­тый Огнь.

Не успел он домол­вить это, а Каль­тен­вальд не успел начать пере­во­дить, как лицо Алек­сандра оза­ри­лось стран­ным све­том, кото­рый нельзя было не заме­тить даже раз­дра­жен­ному на рус­ского князя рыцарю Андре­асу фон Вель­вену. Таким сия­нием све­тится верх горя­щей свечи, а у чело­века его можно наблю­дать лишь в самые тор­же­ствен­ные мгно­ве­ния — в луч­шие мгно­ве­ния битвы, в пыла­нии любви или в духов­ном молит­вен­ном вос­торге. Без сомне­ния, Алек­сандр пони­мал тев­тон­скую речь, но скры­вал это. Выслу­шав пере­вод, он легонько покло­нился Андре­асу и ответил:

— Он в вос­торге от ска­зан­ного млад­шим маги­стром, — пере­во­дил Каль­тен­вальд. — При этом он утвер­ждает, что Гроб Гос­по­день дол­жен быть в душе каж­дого из нас, чтобы Хри­стос мог воз­жи­гать Свя­той Огнь в серд­цах наших. Еще Алек­сандр гово­рит, что желал бы видеть всех нас на своем сва­деб­ном тор­же­стве. И добав­ляет, что выска­зан­ное им при­гла­ше­ние слу­жить в его вой­ске оста­ется в силе.

Как ни желал Андреас испы­ты­вать к Алек­сан­дру пре­зри­тель­ные чув­ства, он уже совсем не нахо­дил их в себе, видя перед собой чело­века поис­тине луче­зар­ного, испол­нен­ного вели­чай­шей духов­ной силы. Он даже пой­мал себя на мысли, что и впрямь не прочь был бы перейти к нему на службу, если бы… Если бы не обе­ща­ние Гер­мана фон Зальца, что сле­ду­ю­щим после него гросс­мей­сте­ром ордена ста­нет он.

— Я бла­го­дарю князя Алек­сандра за все его любез­ные пред­ло­же­ния. Увы, сам я едва ли смогу надолго задер­жаться в Торопце, ибо долг вынуж­дает меня дви­гаться далее в Киев, но если кто-то из сопро­вож­да­ю­щих меня рыца­рей захо­чет остаться на сва­дьбу, то я не стану их отго­ва­ри­вать. На обрат­ном пути я заберу их в Новгороде.

Когда Каль­тен­вальд пере­вел, Андреас поз­во­лил нако­нец изоб­ра­зить на своем лице некое подо­бие улыбки и спросил:

— Пого­ва­ри­вают, что князь Алек­сандр пре­красно вла­деет и латы­нью, и франк­ским наре­чием, и нашим, тев­тон­ским. Так ли это?

Не дожи­да­ясь пере­вода, Алек­сандр с улыб­кой отве­тил по-тевтонски:

— Эти слухи верны, мой брат во Хри­сте Андреас.

— В таком слу­чае, зачем же мы застав­ляли утруж­даться нашего тол­мача? — уди­вился Вельвен.

Алек­сандр улыб­нулся, но вмиг при­оса­нился, улыбка сбе­жала с его лица, и он снова заго­во­рил по-русски:

— Князь гово­рит сле­ду­ю­щее, — снова стал пере­во­дить Каль­тен­вальд. — Да, он изу­чал тев­тон­скую речь и может раз­го­ва­ри­вать с нами по-нашему, но он рус­ский госу­дарь, и народ­ное досто­ин­ство велит ему гово­рить с гостями по-рус­ски, тем более в при­сут­ствии своих под­дан­ных. Наш язык вос­хи­щает его своим муже­ствен­ным и вели­че­ствен­ным зву­ча­нием, но он гово­рит, что для него нет слаще соб­ствен­ной бла­го­звуч­ной речи. Теперь же Алек­сандр спе­шит на празд­нич­ную мессу, про­сит изви­не­ния за то, что не может про­дол­жить при­ят­ную беседу и при­гла­шает нас посто­ять в храме, но не при­бли­жаться к алтарю и не сму­щать при­хо­жан ино­сто­рон­ним нало­же­нием крест­ного зна­ме­ния. После совер­ше­ния мессы он при­гла­шает нас на празд­нич­ную тра­пезу. Правда, он изви­ня­ется, что сего­дня Бла­го­ве­ще­ние сов­пало со Страст­ной пят­ни­цей и тра­пеза будет скудная.

На том и окон­чи­лась встреча юнг­мей­стера Андре­аса с кня­зем Алек­сан­дром. Выходя из палаты, Вель­вен внут­ренне боролся сам с собою. Его пере­пол­няло постыд­ное чув­ство вос­хи­ще­ния перед этим рус­ским схиз­ма­ти­ком, ему никуда не хоте­лось уез­жать отсюда, а хоте­лось навсе­гда остаться при Алек­сан­дре. И он изо всех сил ста­рался убе­дить себя, что сей моло­дой нахал не заслу­жи­вает даже чести подер­жаться за стремя, помо­гая сесть в седло гросс­мей­стеру Герману.

Покуда тев­тоны дви­га­лись к храму, сле­дуя за Алек­сан­дром и его при­бли­жен­ными, Каль­тен­вальд обра­тился к Андре­асу с прось­бой, кото­рая окон­ча­тельно повергла юнг­мей­стера в уныние:

— Если слова досто­по­чтен­ного герра Андре­аса о том, что неко­то­рые из нас могут остаться на сва­дьбе, не были лишь данью веж­ли­во­сти, то мы хотели бы обра­титься с просьбой.

— Что такое?

— Мы хотели бы соста­вить неболь­шой кру­жок тех, кто из при­род­ного тев­тон­ского любо­пыт­ства хотел бы остаться и изу­чить сва­деб­ные обы­чаи жите­лей Гар­да­рики. Обы­чаи поз­во­ляют лучше познать харак­тер народа и под­ме­тить сла­бые и силь­ные сто­роны воз­мож­ного буду­щего противника.

— Мы — это кто? — раз­дра­женно спро­сил Вельвен.

— Мы — это я, Габ­ри­эль фон Леер­берг и Авгу­стин фон Рад­шау. Нас трое.

— Быв­шие рыцари-мече­носцы в пол­ном составе, — горько усмех­нулся Андреас. — Ну что ж, если вы и впрямь полу­чите необ­хо­ди­мые све­де­ния о харак­тере нашего воз­мож­ного буду­щего про­тив­ника, то я не воз­ра­жаю. Оста­вай­тесь. А после сва­дьбы дожи­дай­тесь меня в Нов­го­роде. Наде­юсь, осталь­ные рыцари будут сопро­вож­дать меня?

— Да, мей­стер Андреас, оста­немся только мы втроем. И через неко­то­рое время перед ними откры­лись двери храма Свя­того Геор­гия, куда тев­тоны вошли сле­дом за кня­зем Алек­сан­дром и его свитой.

Глава пятая. Саночка

Ниче­го­шеньки не ела вчера, потому что хоть и празд­ник Бла­го­ве­ще­ния, а пят­ница-то Страст­ная, страш­ная, когда сам Гос­подь во ад спу­стился, а нечисть волю взяла на земле.

Пти­чек только поутру выпус­кала в попут­ном селе на берегу Невель-озера, потом опять ехали, до самых Вели­ких Лук ехали, все ехали и ехали, и есть очень хоте­лось, но она твердо дала себе зарок до самой Пасочки ничего не вку­шать. Когда Алек­сандр при­ез­жал в Полоцк сва­таться, озор­ной дух одо­ле­вал ее, она только и думала, что о рез­вых играх, бес­при­чинно сме­я­лась и слиш­ком бес­печно вос­при­ни­мала про­ис­хо­дя­щее. Потом только усты­ди­лась и испу­га­лась, какого взгляда на нее остался буду­щий жених. Сам-то ведь он извест­ный молит­вен­ник и пост­ник. И теперь ей хоте­лось во что бы то ни стало пред­стать пред ним в ином, ангель­ском образе. Нянька Аннушка сердилась:

— И напрасно ты, Саночка, от брашна[14] отре­ка­ешься. Уви­дит тебя князь Алек­сандр Яро­сла­вич зеле­ную и не полю­бит. А ты — зеле­ная, как есть блед­ный лист с изво­роту. Съешь-то ты хоть пиро­жок с луко­вым гри­боч­ком, пост­нее некуда.

— Ничего я и не зеле­ная, — сер­ди­лась на нее княжна Алек­сандра Бря­чи­сла­вовна, пока­чи­ва­ясь в санях и пряча носик в собо­лий мех паво­локи[15], потому что моро­зец слегка пощипывал.

Это было вчера, а сего­дня, под утро, сни­лось княжне, будто лисьи шкуры ожили и бегают вокруг нее, так и кру­жатся, так и сту­ко­чат ког­тями по дере­вян­ному полу. Просну­лась, а это капель за окном коло­тится звонко и настой­чиво, капли с крыши про­били себе во льду лунки и бьют в них со всего маху. А на столе блюдо с пост­ными пиро­гами, пах­нет так, что все внутри пере­во­ра­чи­ва­ется. Ничего не можно с собою поде­лать. Вско­чила, под­бе­жала к столу, схва­тила пирог, треть еди­ным махом отку­сила и, жуя, запла­кала — не смогла до самой Пасхи допо­ститься в строгости!

Не видать Алек­сан­дру своей неве­сты в крот­ком ангель­ском образе, снова встре­тит он озор­ную балов­ницу, люби­мицу отца, коей все все­гда про­ща­лось… Но как поду­мать с дру­гой сто­роны — ангелы-то ведь не женятся, брач­ного ложа с женою не делят и дети­шек не пло­дят. Эта мысль и уте­шала княжну, и рас­па­ляла изнутри тай­ными тягу­чими жела­ни­ями. Он хоть и ангел, а при том вельми стат­ный и силь­ный моло­дой муж, насто­я­щий кметь[16], о каких сла­гают слав­ные воин­ские песни.

Где один пирог, там и два. Тем более что хит­рая нянька уже успела заме­тить, лежит и улыбается.

— Ну сего­дня же не самый стро­гий пост! — со сле­зою в голосе мол­вила Алек­сандра и даже при­топ­нула ножкой.

— И правда, — заки­вала Аннушка. — Ска­зы­вают, будто во граде Руса­лиме сего­дня от Гос­пода Свя­тый Огнь на Гробе воз­го­ра­ется. И сей Огнь неопа­ли­мый есть. Токмо чело­ве­че­скую душу опа­ляет пла­ме­нем креп­кой веры.

— Что же все раз­ле­жи­ва­ются, — воз­му­ти­лась Алек­сандра. — Давно уж пора вста­вать да в путь тро­гаться. Эдак и сего­дня к Торопцу не поспеем!

До самого вечера мед­ленно доби­ра­лись до Торопца. День ока­зался слиш­ком теп­лый, дороги так рас­та­яли, что местами обра­зо­ва­лись чер­ные зем­ля­ные про­пле­шины, и кня­же­ский поезд, воз­глав­ля­е­мый повоз­кой самого князя Бря­чи­слава Изя­с­ла­вича Полоц­кого, полз по рас­кис­шей колее на брюхе, будто кот, высле­жи­ва­ю­щий добычу.

Но све­тило солнце, от тепла просну­лись вол­шеб­ные весен­ние запахи, в обоч­ных лесах сви­ри­стели птицы, весе­лясь так, будто и у них закан­чи­вался Вели­кий пост. И на душе у княжны тоже все пело и бла­го­ухало от пред­вку­ше­ния начала новой и пре­крас­ной жизни, ибо ее отда­вали за самого луч­шего жениха на всей Руси Великой.

Солнце уже кло­ни­лось к закату, когда впе­реди нако­нец пока­за­лись зуб­ча­тые башни и стены мощ­ной Торо­пец­кой кре­по­сти. Не зря хищ­ная литва так жаж­дала захва­тить сию твер­дыню и посто­янно пыта­лась совер­шать сюда набеги. Алек­сандра вспом­нила слова отца, что отсюда лит­ви­нам очень спод­ручно было бы ходить с гра­бе­жами и пако­стями и на полу­ночь — к Нов­го­роду и Пскову, и на запад — в смо­лен­ские края, и на пол­день — в пре­делы род­ного Полоц­кого кня­же­ства. Но не видать им Торопца, и сего ради Алек­сандр тут ста­нет вен­чаться с Александрою!..

А недавно княжна слы­шала, как отец ска­зал такое одно страш­ное. Все про неве­сто­чье шли раз­го­воры, сколько чего еще доба­вить к при­да­ному. Стали гово­рить, что хва­тит, мол, итак уж боль­шое неве­сто­чье полу­ча­ется, а Бря­чи­слав Изя­с­ла­вич рас­сер­дился и мол­вил: «Каб моло­дой Яро­сла­вич только на моей дочери женился… Ведь он себе в жены еще и войну полу­чает. Войну с лит­вою. Вот каково наше невесточье!»

Ох, ужель и впрямь войне быть? И когда? Успеет ли она налю­биться с моло­дым мужем-то?..

С дороги Алек­сан­дру взяла уста­лость, одо­лела зевота, аж до слез. И снова есть хоте­лось нев­мо­готу. Но когда въе­хали в кре­пость, сразу напра­ви­лись к Геор­ги­ев­скому храму, ибо там уже начи­на­лись часы перед Вели­кой пас­халь­ной службой.

Нянька Аннушка и люби­мая подруга Евпрак­сия, дочь боярина Димит­рия Раз­дал, взяли Алек­сан­дру под руки с двух сто­рон, отец высту­пал впе­реди, засло­няя дочь своей спи­ною. Вдруг пред ними встал седой епи­скоп во всем обла­че­нии, с тяже­лым взгля­дом. Кто-то сзади выдох­нул в заты­лок княжне:

— Мер­ку­рий! Смо­лен­ский епископ…

Отец, нянька и Евпрак­сия бла­го­сло­ви­лись под его дес­ни­цей, и он при­сту­пил к Алек­сан­дре. Тут тяже­лый взгляд его заиг­рал и смяг­чился. Бла­го­сло­вив княжну, он весело спросил:

— Сию, стало быть, куничку доста­вили нашему охот­нику? Готова ли ко испо­веди? Как под­зову — подой­дешь, я тебя, дево, испо­ве­дую. И потом причастишься.

А «куничке» вдруг при­пом­ни­лись рас­сказы о про­шло­год­нем наше­ствии Батыя на Смо­ленск, и пока­за­лось непо­нят­ным, как сей ста­рый епи­скоп мог сра­зиться с татар­ским кме­тем, одо­леть его и убить… Пого­дите-ка, да ведь он же потом уснул, и пога­ные отру­били ему голову… Жаль, что за боро­ди­щей не видно шеи…

— Так ты, батюшка, зна­чит, живой остался? — не утер­пев, спро­сила Алек­сандра. — А мол­вили, что тебе тара­та­рин главу отсек…

Епи­скоп недо­уменно вски­нул брови, еще раз пере­кре­стил Бря­чи­славну и сказал:

— Гос­подь с тобой, дево!

И отпра­вился пер­вым в храм, рас­сту­пая толпу, словно заросли. А отец лас­ково рассмеялся:

— Ох ты же и смеш­ная у меня, Саночка! Двух Мер­ку­риев пере­пу­тала! Тот Мер­ку­рий был бла­го­род­ный кметь и по про­ис­хож­де­нию рым­ля­нин. Се ему главу отсекли, а мощи ныне под спу­дом в Успен­ском соборе в Смо­лен­ске почи­вают. А сей Мер­ку­рий — епи­скоп. Он же и обру­че­ние с вен­ча­нием тво­рить будет. Вели­кий иерарх!

В храме раз­бре­лись по обе сто­роны. Муж­чины — вправо, жен­щины — влево. Алек­сандра, Евпрак­сия и нянька встали подле осы­пан­ного жем­чу­гами образа Пре­свя­той Бого­ро­дицы. Вскоре епи­скопу Мер­ку­рию поста­вили тут непо­да­леку раз­ногу с кре­стом и Еван­ге­лием, и он подо­звал к себе княжну на испо­ведь. Подойдя к нему, она сразу во всем при­зна­лась, как утром сего­дня пироги ела, как не о Боге думала, а только о женихе своем и буду­щей жизни, пове­дала и о тай­ных жела­ниях, кото­рые все-то отвле­кают ее от молитв и созер­ца­ния Божьего вели­чия и мило­сти, и о мно­гом дру­гом, что сидело на сердце, как слез­ная капля на кон­чике носа. И чем больше выкла­ды­вала о себе, тем, каза­лось ей, больше и больше оста­ется недо­ска­зан­ного, недо­рас­ка­ян­ного, недо­ис­по­ве­дан­ного. И некое полу­за­бы­тье вдруг охва­тило Алек­сан­дру, и, сама не зная как, она уже очу­ти­лась сто­я­щею на колен­ках и покры­тою епи­скоп­ской епи­тра­хи­лью[17]. Мер­ку­рьево двое­пер­стие кре­стом про­шло по ее темени, а голос опо­ве­стил, что отпус­кает ей все грехи. Тре­пет­ными губами Алек­сандра при­ло­жи­лась ко кре­сту и книге и, роняя слезу, вер­ну­лась в свое окру­же­ние. Чте­ние «Апо­стола» только что завер­ши­лось и начи­на­лась полунощница…

Вдруг в храме воз­никло ожив­ле­ние, народ заше­ве­лился и зао­гля­ды­вался, а Евпрак­сия больно ткнула Алек­сан­дру под бок боль­шим паль­цем и почти воскликнула:

— Вон твой!

Тот­час Алек­сандра Бря­чи­сла­вовна уви­дела сво­его жениха. Он вхо­дил в храм сле­дом за вели­ким кня­зем Яро­сла­вом в окру­же­нии своих бра­та­ни­чей и стрыев[18], но их она не видела, она смот­рела только на сво­его суже­ного. Он шел и искал ее взгля­дом, потому что сей­час в первую оче­редь и ему хоте­лось видеть только свою суже­ную. Взор его взвол­но­ванно ска­кал по жен­ской поло­вине храма, покуда не встре­тился с гла­зами княжны, и тут их взгляды сли­лись в еди­ное пламя. Алек­сандра узна­вала и не узна­вала сво­его жениха. Это был он, тот самый, кото­рого она видела в Полоцке, но он был еще лучше, во много раз лучше, он так и све­тился зем­ной и небес­ной любо­вью, и когда княжна встре­ти­лась с ним взгля­дом, она почув­ство­вала, как в животе у нее что-то заше­ве­ли­лось — все ее буду­щие ребеночки.

И князь Алек­сандр улыб­нулся ей и кив­нул, прежде чем пере­ве­сти взгляд на епи­скопа Мер­ку­рия, высту­пив­шего из алтаря и осе­нив­шего весь клир широ­ким крест­ным зна­ме­нием. Она же не могла отве­сти взгляда, не могла не смот­реть на Алек­сандра и знала, что только ей одной дано видеть, как он све­тится, будто луч­шая свеча из всех, что сияли в празд­нично оза­рен­ном храме Свя­того Геор­гия Победоносца.

— Ты так и при­липла к нему очами, Саня! — сер­дито шеп­нула ей в самое ухо Евпраксия.

— Тебе-то что за туга, Пракса! — еще сер­ди­тее про­ши­пела в ответ Алек­сандра. Лицо ее горело, от былой уста­ло­сти не сохра­ня­лось и следа, сер­дечко коло­ти­лось, как у тех птах, кото­рых вчера поутру она выпус­кала на волю в честь празд­ника Бла­го­ве­ще­ния на берегу Невель-озера.

Под пение ирмоса[19] девя­той песни канона в алтарь понесли Пла­ща­ницу, и князь Алек­сандр нес ее вме­сте с тремя сыно­вьями Все­во­лода Боль­шое Гнездо — своим отцом Яро­сла­вом и двумя стры­ями, Бори­сом и Гле­бом. И Алек­сан­дре каза­лось, что сей­час про­изой­дет чудо — Хри­стос вста­нет из Пла­ща­ницы и бла­го­сло­вит пре­крас­ного Яро­сла­вича. И ей до того живо вооб­ра­зи­лось сие неве­ро­ят­ное, что и впрямь поме­ре­щи­лось, будто луч света от Пла­ща­ницы на мгно­ве­ние оза­рил висок и щеку князя Александра.

Потом настал тор­же­ствен­ный миг, когда во всем храме воца­ри­лась бла­го­го­вей­ная тишина, все тихо выстро­и­лись к крест­ному ходу, и у мно­гих в руках ока­за­лись иконы, в том числе и у княжны Алек­сан­дры — неболь­шой образ Бла­го­ве­ще­ния Божьей Матери. Она видела, как Алек­сандр изго­то­вился с тяже­лен­ной зла-щеной хоруг­вью Вос­кре­се­ния Хри­стова, кото­рую дер­жал одной своей дес­ни­цею так, будто это лег­кое перье­вое опа­хало… Вдруг со звон­ницы доле­тел удар коло­кола — один, дру­гой, и на тре­тий удар млад­ший брат Алек­сандра, деся­ти­лет­ний кня­жич Михаил, реши­тельно шаг­нул впе­ред, бояз­ливо держа пред собою све­тя­ще­еся кан­дило[20].

— Вос­кре­се­ние Твое, Хри­сте Спа-асе… — разом гря­нули епи­скоп и хор.

— …ангели поют на небе­сех… — с вели­кой радо­стью под­хва­тили все люди.

За Миха­и­лом дви­ну­лись с пудо­выми хоруг­вями Яро­слав Все­во­ло­до­вич и Алек­сандр Ярославич.

— …и нас на земли сподо-о-оби…

За вели­ким кня­зем и его сыном шел дру­гой брат Алек­сандра — восем­на­дца­ти­лет­ний Андрей — с огром­ной ико­ной в руках. Такую бы икону и такую хоругвь Алек­сан­дре вдвоем с Евпрак­сией и не оси­лить бы под­нять, а они несли их беззаботно.

— …чи-и-истым серд­цем… За Андреем уже шел сам епи­скоп Мер­ку­рий, и золо­тое кадило[21] в его жили­стой руке кача­лось на цепях, раз­да­вая всему миру куд­ря­вые завитки куря­ще­гося аро­мат­ного дыма.

— … Тебе-е‑е славити!

Мед­ленно исте­кало наружу из храма радост­ное чело­ве­че­ство, и вот уже дошла оче­редь до княжны Алек­сан­дры выйти в чер­ное сия­ние ночи и счаст­ливо вдох­нуть в себя упо­и­тель­ного весен­него воз­духа. Она чув­ство­вала, что всем серд­цем влюб­лена в сво­его жениха.

И у нее закру­жи­лась голова от вос­торга… Ах! — чуть не упала она навз­ничь на руки Евпрак­сии и тот­час от души рас­сме­я­лась, прежде чем под­хва­тить дальше милую сер­деч­ную сти­хиру крест­ного хода, кото­рую уже пели в чет­вер­тый раз. Тут ей в голову заско­чила шаль­ная мыс­лишка: зага­дать, сколько раз споют «Вос­кре­се­ние Твое, Хри­сте Спасе…», покуда воз­вра­тятся в храм, столько у нее будет от князь Алек­сандра сыни­шек. Е‑ди-и-и-ин… Два-а-а‑а… Три-и-и-и‑и… Четы-ы-ы-ыре… Уже хорошо! А еще только поло­вину храма обо­шли. Пя-а-а-ать… Ше-е-е-есть… Се-е-е-едмь… О‑о-о-о-о-смь… Ух ты! Как у Все­во­лода Боль­шое Гнездо. Ну, еще больше! Де-е-е-евять…

Столько родила на свет ее буду­щая све­кро­вина, двоих, правда, уж нет на свете, но зато еще один ожи­да­ется, ради кото­рого Фео­до­сия Мсти­сла­вовна не может на сва­дьбу сына в Торо­пец при­е­хать, сидит в Нов­го­роде, бережется.

Де-е-е-есять… Еди­нона-а-а-аде­сять… Двана-а-а-а-аде­сять… Ну хва­тит же, достаточно!

— Вос­кре­се­ние… — начал было в оче­ред­ной раз запе­вать иду­щий впе­реди Михаил своим милым, еще дет­ским голо­сом, — ух, так бы и рас­це­ло­вать его! — но епи­скоп зна­ками пока­зал, что хва­тит. Крест­ный ход вошел в при­твор, к закры­тым две­рям храма, и оста­но­вился. Епи­скоп воз­гла­сил «Слава свя­тей…» Начи­на­лась пас­халь­ная утреня. Тут уже пели «Хри­стос вос­кресе из мертвых».

Два­на­де­сять, зна­чит. Хорошо-то как!

Княжна тот­час спо­хва­ти­лась и покрас­нела от стыда — ведь гадать и зага­ды­вать грех! Да еще на таком зага­ды­вать — на пас­халь­ной сти­хире!.. И ведь только что испо­ве­до­ва­лась. Как же теперь при­ча­щаться? Надо снова каяться…

Князь Алек­сандр как дер­жал хоругвь одною дес­ни­цей, так и посей­час про­дол­жал дер­жать. Ох и силушка в нем! Этак он и ее, жену свою, на одной руке дер­жать смо­жет? Надо будет попро­сить его потом. Боже ты мой, неужели она ему женой ста­нет? И верится и не верится. За что же сча­стье такое? Ей, зага­ды­валь­щице, греш­нице, кото­рую и к при­ча­стию нельзя допу­стить, а не то что… Но, думая так о себе, княжна Алек­сандра где-то в глу­бине души ничуть уже не сомне­ва­лась в том, что ей, и только ей назна­чено судь­бою быть самой счаст­ли­вой неве­стою и суж­дено дать сча­стье самому глав­ному жениху на всей Руси Великой.

Глава шестая. Христос Воскресе!

Он все время погля­ды­вал в ее сто­рону, и вся­кий раз весе­лое вол­не­ние охва­ты­вало его — хороша, очень хороша! Нигде не сыс­кать лучше девушки, чем высва­тан­ная им Саночка. И когда он нес тяже­лую хоругвь, то зага­дал себе, что если не уста­нет дес­ница, не потре­бует помощи дру­гой руки, зна­чит — по всей жизни про­не­сет он любовь свою к буду­щей жене. Что такое любовь, он пони­мал смутно, но разве это посто­ян­ное и необо­ри­мое жела­ние все­гда смот­реть в ее сто­рону не есть любовь? Еще ему хоте­лось, чтобы она встала нож­ками ему на ладонь, а он вытя­нул впе­ред руку и нес ее так. Разве это не любовь?

Когда вхо­дили в храм, ему уже очень тяжело было дер­жать в руке хоругвь, но он вытер­пел и донес ее до самой ячеи, в кото­рую она встав­ля­лась древ­ком и оста­ва­лась там до сле­ду­ю­щего Крест­ного хода. Он тот­час хотел пере­кре­ститься, но дес­ница затекла и уже не слу­ша­лась. Он даже рас­сме­ялся от непри­выч­ного ощу­ще­ния — нико­гда такого не бывало, чтоб рука да не стала слу­шаться. Взгля­нул снова на княжну Алек­сан­дру и вновь встре­тился с нею тре­пет­ным взо­ром. А ведь еще целая сед­мица до свадьбы!

— Хри­стос вос­кресе! — воз­гла­шали с амвона епи­скоп и дру­гие служители.

— Воис­тину вос­кресе! — спе­шило, как можно громче, ото­зваться все чело­ве­че­ство в храме, как можно бод­рее и радост­нее. И Алек­сан­дру каза­лось, что в этом еди­но­душ­ном все­об­щем воз­гласе, в кото­ром все голоса сли­ва­ются воедино, ему уда­ется услы­шать тонень­кий голо­сок полоц­кой княжны, при­ве­зен­ной ему в наи­луч­ший пода­рок к Свет­лому Хри­стову Вос­кре­се­нию. И это ее тро­га­тель­ное «и» — «вои-истину» — одно­вре­менно и дет­ское и очень жен­ствен­ное — вол­но­вало его до такой сте­пени, что он даже испу­гался — как же так, Пасха Хри­стова, а я не о Гос­поде думаю и вос­тор­га­юсь, а об этой девочке, кото­рую лишь вто­рой раз в жизни вижу. Про­сти меня, Иисусе Хри­сте! Ты был со мною со дня моего рож­де­ния, лас­ково забо­тясь обо мне и обе­ре­гая меня с помо­щью ангела-хра­ни­теля, а я вме­сто того, чтобы думать только о тебе, думаю о ней, о моей Саночке…

— Хри­стос вос­кресе! — в кото­рый уж раз вос­кли­цали на амвоне, и Алек­сандр Яро­сла­вич спе­шил загла­дить свою вину перед Гос­по­дом, всю душу вкла­ды­вая в изъ­яв­ле­ние вели­кой пре­дан­но­сти и любви к Нему:

— Воис­тину воскресе!

И две сле­зинки, как искорки из бушу­ю­щего костра, высвер­ки­ва­лись из глаз Алек­сандра, мгно­венно высы­хая, настолько были горячи. Он попы­тался заста­вить себя больше не думать о неве­сте, пол­но­стью сосре­до­то­чив­шись на самой глав­ной в году цер­ков­ной службе, что сто­ило ему нема­лого труда: все рас­сы­па­лось, когда шея сама собой пово­ра­чи­ва­лась, а взгляд невольно пус­кал стрелу свою в завет­ную цель и без­оши­бочно нахо­дил ее — вон она — необык­но­вен­ная — глаза, как бирю­зо­вое пламя, рот полу­от­кры­тый, да неужто можно утер­петь до сва­деб­ного дня?!.

А надо тер­петь. Время долго тянется, да быстро про­ле­тает. Гля­дишь, и дождешься ты, влюб­лен­ный юноша, завет­ного часа. Смотри-ка, ведь еще недавно кру­гом церкви с Крест­ным ходом шли, а вот уж и Слово огла­си­тель­ное Иоанна Зла­то­уста епи­скоп Мер­ку­рий читает. Скоро литур­гия нач­нется, потом и вся ночь Вели­кая минует, да так и вся Свет­лая сед­мица в празд­нич­ных радо­стях проскачет.

И снова, ста­ра­ясь не думать о Саночке, он тихо шеп­тал вме­сте с епи­ско­пом вол­шеб­ное Зла­то­устово Слово о Пасхе, давно уж наизусть знаемое:

— Ад, где твоя победа? Смерть, где твое жало?

Во время литур­гии ему уда­лось побо­роть себя и думать больше о вос­кре­се­нии Хри­сто­вом, он смот­рел на икону, и, как часто с ним бывало, Гос­подь стал казаться ему живым, а не изображенным.

Нако­нец нача­лось при­ча­стие. Алек­сандр, как все­гда, с тре­пе­том при­бли­зился к чаше.

— При­ча­ща­ется раб Божий Алек­сандр во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, — про­из­нес Мер­ку­рий и внес лжицу в уста Яро­сла­вича. В сей миг все внутри у князя взыг­рало, свя­тое тепло раз­ли­лось по груди, он при­ло­жился губами к под­но­жию чаши и ото­шел к сто­лику с теп­ло­той[22] и просфо­рами — самым вкус­ным, что есть на свете. Стал есть хле­бец, запи­вая теп­ло­той, заме­шан­ной на слад­ком крас­ном вине. И потом так и остался сто­ять возле этого сто­лика в ожи­да­нии своей неве­сты. Нако­нец и она вку­сила Свя­тых Тайн и подо­шла сюда. Он любо­вался, как она пре­ло­мила просфору сво­ими тон­кими паль­цами, как погру­зила ее в неж­ные уста, как стала жевать, запи­вая теп­ло­той из золо­той чашечки, глядя на Алек­сандра с любо­вью. И дождав­шись, покуда она закон­чит, жених подо­шел к ней и радостно сказал:

— Хри­стос вос­кресе, Саночка!

— Воис­тину вос­кресе! — тихо и зача­ро­ванно ото­зва­лась Алек­сандра, и он, при­об­няв ее, трое­кратно поце­ло­вал, ста­ра­ясь попасть губами как можно ближе к ее губам. Она вос­хи­ти­тельно бла­го­ухала, как пах­нет све­жее, покры­тое росой поле. В миг пас­халь­ного поце­луя глаза ее зака­ти­лись, и она едва не упала в обмо­рок, а когда он отпу­стил ее, шат­ну­лась в сто­рону, но усто­яла и нетвер­дой поход­кой вер­ну­лась туда, где про­сто­яла всю службу.

У него самого в голове закру­жи­лось, будто он выпил доб­рый кубок хмель­ного пива. А уже под­хо­дили к нему хри­сто­со­ваться — отец и бра­тья, дру­гие род­ствен­ники, гости-кня­зья, сорат­ники в боях, вот подо­шел и буду­щий тесть:

— Хри­стос вос­кресе, Алек­сан­дре Ярославичу!

— Воис­тину вос­кресе, Бря­чи­славе Изяславичу!

— А я тебе таких соко­ли­ков и яст­ре­бов в пода­рок при­вез, что все зудит, нев­тер­пеж пока­зать! — выпа­лил князь Полоц­кий, и видно было, что он не хотел гово­рить этого, а само не утер­пе­лось и сорва­лось с уст.

Алек­сандр рас­сме­ялся, и ему тоже нев­тер­пеж стало погля­деть на лов­чих птиц, до кото­рых он был страст­ный любитель.

— А прямо сей­час, после кре­сто­це­ло­ва­ния, можно?

— Конечно, можно! — радостно вос­клик­нул буду­щий тесть. — Я прямо сей­час повелю отне­сти их всех к тебе в хоромы, а тот­час след за кре­сто­це­ло­ва­нием мы туда и отправимся!

В сей миг Алек­сан­дру пока­за­лось, будто между ними нет или почти нет раз­ницы в воз­расте — таким юно­ше­ским вооду­шев­ле­нием пылало лицо соро­ка­лет­него Бря­чи­слава. И с того мига все его мысли стали вер­теться вокруг соко­ли­ков и яст­ре­бов, каковы там они, непре­менно должны быть очень хороши, раз Бря­чи­славу так не можется их поско­рее предъявить.

— Гос­поди поми­луй. Гос­поди поми­луй. Гос­поди поми­луй… — пытался он по нау­ще­нию писа­ний Вла­ди­мира Моно­маха ото­гнать от себя сует­ные меч­та­ния, но думы о лов­чих пти­цах назой­ливо тер­зали его душу, не давая бед­ной про­рваться к боже­ствен­ному. Эти мечты меша­лись с меч­тами о неве­сте, наде­ляя образ Саночки наряд­ным кре­че­то­вым опе­ре­нием — бело­снеж­ным с пест­ри­нами, пуши­стым и тре­пет­ным. И уж каза­лось, кре­сто­це­ло­ва­ние не насту­пит вовеки.

Но нако­нец насту­пил и этот про­щаль­ный час пас­халь­ной ночи, когда чело­ве­че­ство потя­ну­лось к зна­ме­ни­тому кре­сту епи­скопа Мер­ку­рия, кото­рый почи­тался чудо­дей­ствен­ным — зря­чим. В концы его были залиты частички свя­тых мощей апо­стола Андрея Пер­во­зван­ного, Сло­вен­ских учи­те­лей Кирилла и Мефо­дия, а также свя­той Анны, супруги Яро­слава Муд­рого. И когда кто-либо под­хо­дил к этому кре­сту для цело­ва­ния, епи­скоп Мер­ку­рий сквозь крест видел, какую болезнь сле­дует исце­лять или какой недо­ста­ток исправ­лять в чело­веке сем. Алек­сандр раньше только слы­хи­вал о чуде­сах епи­скопа Смо­лен­ского и теперь очень вол­но­вался, что ска­жет Мер­ку­рий, про­све­тив его с помо­щью зря­чего кре­ста. А Мер­ку­рий уже накла­ды­вал крест на под­хо­дя­щих к нему людей, гово­рил им что-то, а неко­то­рых даже поби­вал легонько кон­цами кре­ста по голове, по рукам или по груди, а то и по животу. Впе­реди Алек­сандра шли два его стрыя, Борис и Глеб Все­во­ло­до­вичи, отец очу­тился далеко перед ними, и Алек­сандр видел только, как Мер­ку­рий посту­чал отцу по голове кре­стом, а что ска­зал при этом, не слышно было. Вот подо­шел стрый Борис, встал перед зря­чим кре­стом, и Мер­ку­рий мол­вил ему:

— Ушами лиш­нее слы­шишь. Такое, чего и нету.

И посту­чал кон­цом кре­ста по ушам Бориса Все­во­ло­до­вича, после чего дал при­ло­житься. Сле­ду­ю­щим встал Глеб. Ему было ска­зано так:

— Чреву поменьше уго­ждай. Печень-то взду­лась! И посту­чал Глеба Все­во­ло­до­вича по печени. Настала оче­редь Алек­сандра, у кото­рого вол­не­ние пере­хле­сты­вало через край. Мер­ку­рий заме­тил это и слегка усмехнулся:

— Полно тебе, Яро­сла­вич! Все хорошо. Рас­прав­ляй кры­лья да лети! — И, про­из­неся сие, Смо­лен­ский епи­скоп тяже­лым и твер­дым кон­цом зря­чего кре­ста сво­его больно уклю­нул Алек­сандра Яро­сла­вича сперва в пра­вое, потом в левое плечо. У князя аж дыха­ние пере­хва­тило от боли — в самые плеч­ные косточки попал Мер­ку­рий. Он при­ло­жился губами к холод­ному серебру кре­ста и ото­шел прочь.

Боль быстро про­шла, а вос­торг остался и рос, будто из ушиб­лен­ных кре­стом плеч и впрямь стали расти кры­лья. Отойдя в сто­рону, он теперь хотел посмот­реть, как обой­дется зря­чий крест сего неве­стою. Вот подо­шел Бря­чи­слав. Мер­ку­рий нахму­рился и стал много чего-то гово­рить буду­щему Алек­сан­дрову тестю и по мно­гим местам его посту­ки­вать: и по лбу, и по груди, и по животу. Потом еще долго шли люди, пока не иссяк муже­ский поток, затем пошли жены и девы. И еще долго при­шлось ждать, пока не подо­шла ко кре­сту Алек­сандра Бря­чи­сла­вовна. Яро­сла­вич замер в ожи­да­нии, но Мер­ку­рий лишь усмех­нулся, ничего не ска­зал Саночке, ни по чему ее не при­стук­нул, а сразу подал крест к целованию.

— Вот и слава Богу, чиста, ничего в ней нет для зря­чего рас­пя­тия, — весело про­из­нес сто­я­щий уже побли­зо­сти от Алек­сандра князь Бря­чи­слав. — Ну что же, свет-Яро­сла­вич, идем ли мои кры­ла­тые подарки глядеть?

Глава седьмая. Крылатые подарки

Нашел я того монаха, искать кото­рого напра­вил меня Яро­сла­вич. За три дня мы с Яко­вом все изъ­ез­дили от торо­пец­ких окраин до Сели­гер­ского озера, по пять раз одно и то же место истоп­тали копы­тами своих коней, а все же не зря я с собой при­хва­тил Якова с его нюхом. Днем в Вели­кую суб­боту он учуял по запаху и отыс­кал мерт­вое тело в овраге. Звери ему уже успели лицо съесть и шею, про­чее же тело было нетро­нуто пло­то­яд­ными, но все исты­кано колю­щим ору­жием и пол­но­стью обес­кров­лено. Лютый зверь-чело­век наиз­де­вался над ним как только мог и бро­сил на пожи­ра­ние лес­ным зве­рям. Мы его, мерт­вого монаха, завер­нули в рогожу, при­вя­зали к порож­нему коню и повезли в суб­боту вече­ром в Торопец.

Когда ехали, все во мне так и пере­во­ра­чи­ва­лось — в гла­зах так и сто­яло обгло­дан­ное лицо монаха с пустыми глаз­ни­цами. И весь насту­па­ю­щий празд­ник оттого был мне не в радость. Нако­нец при­е­хали мы в Торо­пец, а там весь люд уже в церкви, насту­пила пора встре­чать Хри­ста вос­крес­шего. Ну, я сперва пошел пере­оделся в све­жую белую полот­ня­ную сорочку и в хол­що­вые синие испод­ницы, надел празд­нич­ные крас­ные сапожки, а поверху — новую свою темно-синюю ферязь. От пере­оде­ва­ния настро­е­ние мое улуч­ши­лось, и я, братцы, уже гораздо весе­лее отпра­вился к народу в храм Божий. Хотя объ­еден­ное лицо все еще так и сто­яло перед моим взо­ром. Неча­сто мне дово­ди­лось виды­вать тако­вые зре­лища, не обвык я еще к образу страш­ныя смерти. Вот и резало это меня прямо по душе наживо.

К крест­ному ходу я попал уже только к окон­ча­нию, когда иду­щие впе­реди к при­твору под­хо­дили. Так что «Вос­кре­се­ние Твое» только и успел пару раз про­петь. Но потом сумел встать невда­леке от Яро­сла­вича и видел, как он и княжна Полоц­кая друг друга взо­рами обстре­ли­вали. Меня такие завидки взяли, что и я нашел себе в жен­ской сто­роне хоро­шень­кое личико, с кото­рым тоже стал пере­гля­ды­ваться. Одно только плохо — смотрю, смотрю, да вдруг опять мерт­вое лицо в голове выска­ки­вает, и тот­час мысль дур­ная идет — вот, мол, хороша ты, девушка, а если тебя так же мерт­вую в овраге на съе­де­ние оста­вить… И злюсь на себя, что такое в мысли допус­каю, а ничего не могу поделать.

Если бы Алек­сандр спро­сил меня о моих поис­ках, я бы и доло­жился, но ему до меня и дела нету, смот­рит да смот­рит на полоц­кую при­ве­зе­ночку. Даже потом, когда хри­сто­со­ва­лись, и то ни о чем не спро­сил меня. Совсем забыл про сво­его монаха. А меня любо­пыт­ство разъ­едало — откуда он про него знал. Ну, допу­стим, он ждал его при­хода, но как он мог знать о его смерти? Вот уж провидец!

Все мы не без Божьего дара. Яша сви­стать умеет как никто и нюхать умеет далеко, а еще у него слух вост­рый — он может землю слу­шать и уга­ды­вать, кто по ней идет — кабан ли, елень ли, волк или пар­дус[23] какой-нибудь, тако же и зайца, и лису, и птицу раз­ную услы­шит и отли­чит. Сего ради и почи­та­ется он на Руси у нас наи­луч­шим лов­чим. Рат­мир вдаль на целое поприще[24] видеть может, Миша кула­ком что хочешь разо­бьет, Быся топоры так мечет, что в любую цель попа­дет. У меня тоже есть любовь к топору, но в дру­гом весе­лье — я могу одним топо­ри­ным уда­ром древо сру­бить. Ну если и не одним, то с двух-трех раз запро­сто сру­баю. Меня дере­вья боятся. Ну и девушки тоже. Мне доста­точно заго­во­рить с какой-нибудь, и она уже моя. Яро­сла­вич гово­рит, грех это и надо мне поско­рее жениться, но мне почему-то не хочется. Вот он — женится и пус­кай. Он для семьи создан, а мне в мои осьм­на­дцать лет еще хочется котом пожить. Ну почто и спе­шить-то, братцы! Ведь куда ни при­е­дешь, везде воз­можно найти такую кра­со­точку, с кото­рой и без женитьбы уго­во­риться про­сто, осо­бенно мне, с моим греш­ным даром, про­сти Гос­поди! Он, конечно, не то что у лов­чего Якова, но, гля­дишь, тоже когда-нибудь пригодится.

У Алек­сандра же — вели­кое мно­же­ство даро­ва­ний. Он и стрелу пустит точ­нее дру­гих, и силач, почти как я да Миша-нов­го­ро­дец, и зор­кий, и быст­ро­лет­ный, но глав­ное — дан ему дар Божий все зара­нее преду­га­ды­вать. Бывало, заду­ма­ется и ска­жет: «Сей­час Рат­мир в двери вой­дет». Глядь — и впрямь Рат­мирка вхо­дит, а ждали его не ранее чем зав­тра, допу­стим. Или в дру­гой раз мол­вит: «Чую, зав­тра снег пой­дет». Откуда бы снегу взяться — тепло еще, осень только-только настала, солнце листья золо­тит на дере­вьях… А на зав­тра вдруг почер­неет все кру­гом, холод­ное дыха­ние и из чер­ных туч — белое кру­жево… Теперь вот он уга­дал про убий­ство монаха… А когда к нему подо­шел Бря­чи­слав хри­сто­со­ваться, я непо­да­леку стоял и сразу, как только зашла речь про лов­чую птицу, навост­рил ушки. У меня, как и у Яро­сла­вича, осо­бая любовь к соко­ли­ным и яст­ре­би­ным ловам. И сразу все внутри заче­са­лось, до того захо­те­лось поско­рее погля­деть на полоц­кие подарки. Но до этого еще сле­до­вало пройти через зря­чий крест епи­скопа Мер­ку­рия. Вот уж и впрямь — испы­та­ние! Я, конечно, зара­нее знал, что он мне ска­жет. Ну, так и полу­чи­лось. Посмот­рел он на меня с вели­кой уко­риз­ной и сказал:

— Гляди! Бог нака­жет — без­дет­ным останешься!

И прямо под дых мне кре­стом как дви­нул!.. У меня в гла­зах потем­нело. От боли сло­жился, а Мер­ку­рий под губы крест под­ста­вил, я при­ло­жился, и боль вмиг исчезла. Слава Богу, не раз­верз­лась земля подо мною и не пожрала меня адская без­дна! Теперь можно было и на пти­чек посмотреть.

Я ста­рался не упу­стить, когда Алек­сандр со своим буду­щим тестем поки­нут храм, но Яро­сла­вичу любо­пытно было еще посмот­реть, как его неве­сту зря­чим кре­стом будут про­све­чи­вать. Там ничего осо­бен­ного не при­клю­чи­лось. И только после этого нако­нец мы отпра­ви­лись в Алек­сан­дров дом, куда слуги Бря­чи­слава уже отнесли пода­роч­ных яст­ре­бов и соко­лов. Когда шли от церкви до дома, уже начало све­тать, до вос­хода солнца оста­ва­лось не так долго. Алек­сандр, как водится, на рас­свете нач­нет раз­гов­ляться и до самого полу­ден­ного крест­ного хода спать ложиться не ста­нет, а мне страсть как хоте­лось еще попасть сего­дня к ижо­рянке Фев­ро­нии. С нею я спо­знался еще в пер­вый самый день, как мы при­были сюда, в Торо­пец. Еще когда въез­жали, я стал при­гля­ды­ваться к хоро­шень­ким личи­кам и выгля­дел себе ее по всем при­ме­там, како­вые мне вельми известны. С виду ей было лет трид­цать, и взгля­дом она, как и я, нас пере­би­рала, будто ловец на ловах. Я тот­час с нею и забе­се­до­вал и сразу спро­сил, где она меня будет ожи­дать. Она, не долго пре­пи­ра­ясь, назна­чила мне встречу у себя на дому. Грех, конечно, ибо Вели­кий пост…

Ока­за­лось, что она хоть и зва­лась всеми ижо­рян­кою, но тако­вой была лишь по сво­ему мужу-ижорцу, некре­ще­ному дикарю. Сама же она была родом наша и кре­ще­ная во Хри­сте Боге. Муж ее был бога­тый рыб­ный купец, возив­ший соле­ную рыбу по всей Сло­вен­ской Руси и далее до Киева. Но только он о про­шлом годе стал лаять, так что его, дурака, при­шлось дер­жать вза­перти. Чего ж не кре­стился-то? Вот и лай теперь! И бед­ная моя Фев­ро­ния оста­лась вдо­вой при живом муже. Делать нечего. Стала вме­сто него вести тор­говлю, ездить с рыбами, что у нее зала­ди­лось куда лучше, нежели у мужа. В Торопце даже купила себе домик, потому что здесь у нее хорошо товар про­да­вался. Вот и жила тут, чего греха таить, не по-вдов­ски. Но если кто ска­жет, что она в своем доме блу­до­кор­чем­ницу устро­ила, того я своим луч­шим топо­ром надвое повдоль разрублю.

Сло­вом, меня тянуло к Фев­ро­нии, хотя и смотр кры­ла­тых даров рас­па­лял мое любопытство.

И вот мы при­шли в дом и начали смотр. Ну, тут уж, братцы, знай гляди во все глаза! До того важ­ных птиц при­вез нам князь Полоц­кий, что загля­де­нье, да и только. Начали с самых мень­ших — с соко­ли­ков. Их было трое. Все в акса­ми­то­вых кло­буч­ках с раз­но­цвет­ными перыш­ками, а на ногах сереб­ря­ные звонцы. Бря­чи­слав всех наименовывал:

— Се — самый стар­ший сокол, Патрок­лос. Улов­лен три года назад, будучи слет­ком. Прав­лен на вся­кую утку, кулика, куро­патку. Ставку делает так, что едва его уви­дишь в небе.

— Сего ради у нас Рат­мир име­ется, все уви­дит, хоть на земле, хоть на небе, — похва­стался Алек­сандр своим кме­тем. — А это, должно быть, соколица?

— Так и есть, — под­твер­дил Бря­чи­слав. — Ей кличка — Кня­гиня. Особ­ливо хороша. Тоже двух­ле­точка, но гнез­дарка. Не было слу­чая, чтобы не взяла Утку, да норо­вит самую жир­ную. Сильна птица! Моглабы и зайца брать, да на зайца не правлена.

— Сокол зайца не берет… — встрял тут я и полу­чил гнев­ный взор от Яро­сла­вича. И вправду, что меня тянет встревать?..

— Знамо дело, — про­вор­чал наш буду­щий тесть и пере­шел к зна­ком­ству со сле­ду­ю­щим соко­ли­ком: — Тре­тий еще совсем юноша, про­шло­го­док. Тоже сле­ток. Прав­лен только на кулика. Но при­но­сит их без меры. Сколько будешь пус­кать, столько и при­не­сет, раз­бой­ник. Я его назвал Местер. Очень на рим­ских месте­ров[25] похож, тако же кичлив.

Тут Бря­чи­слав поко­сился, не при­шли ли сюда ливон­ские немцы. В храме-то они сто­яли, подоб­ные белым неясы­тям в своих полот­ня­ных пла­щах с чер­ными лап­ча­тыми кре­стами. Но, как и запо­ве­дал им Алек­сандр, дер­жа­лись неруси в сто­ронке, не кре­сти­лись и не хри­сто­со­ва­лись, не при­ча­ща­лись и ко кре­сту не под­хо­дили, а токмо гла­зели себе тихо. Ну а сюда их, ясное дело, никто не звал.

Далее стали смот­реть кре­че­тов. Этих было чет­веро, двое серых и двое белых.

— Сей двух­го­док зовется Льстец, — гово­рил Бря­чи­слав. — Уж очень льстив. Сними-ка клобучок.

Соколь­ник снял с Льстеца покрышку, кре­чет встре­пе­нулся, несколько раз пере­сту­пил с ноги на ногу и вдруг стал тереться голо­вой о палец пер­чатки, на кото­ром стоял. Вот смеху-то, ну чисто кошка! Все рас­сме­я­лись, а Бря­чи­слав сей же миг похва­лил птицу:

— Но не гляди, что льсти­вый. На лету заме­ча­тельно бьет кого хочешь — голубя ли, ворону. Слав­ный ловец. Я его сам с гнезда сни­мал. А эта девица — Бело­бока. Ей уже три года, отменно прав­лена, но лучше всего ловит гор­но­стая. Дру­гое дело — сия сле­точка. Полов­чанка име­нем. Она у нас самая мощ­ная, зайцу от нее не уйти. Хорошо на зайца прав­лена. Да у нас в Полоцке плохо пра­вить и не умеют. Кроме зайца, запро­сто бьет сыча и сову. Ну а это — Саноч­кин любим­чик, име­нем Стол­бик. В ловах не самый луч­ший, но в полете кра­сив — загля­де­нье. Вверх и вниз устрем­ля­ется, аки стрела.

— Видать, княжне не сами ловы, а кра­сота больше по сердцу, — ска­зал Алек­сандр и поко­сился на Алек­сан­дру, а та сей же миг и зали­лась румян­цем. Уж очень хороша, в самый раз нашему белому кре­чету Яро­сла­вичу, а уж нам-то такую кра­соту вовсе не обязательно.

Яст­ре­бов тоже было чет­веро. И тоже — два челига и две яст­ре­бицы. Все — гнез­дари-двух­летки. Осо­бенно кра­сив был сереб­ри­стый тете­ре­вят­ник по кличке Кле­вец, вот уж, если бы дали мне на выбор одну из птиц, при­ве­зен­ных Бря­чи­сла­вом, я бы его взял. Грудь широ­кая, мощ­ная, в узор­ной коль­чуге. Дру­гой яст­ре­бок был пере­пе­лят­ник по кличке Индрик, про него Бря­чи­слав ска­зал, что он может до трид­цати пере­пе­лов за день нало­вить. Тут я снова не утер­пел и ляпнул:

— А у нас во Вла­ди­мире был яст­реб Живо­губ, так тот до семи­де­сяти пере­пе­лов бил за день!

И чего меня дер­нуло? Ведь не было такого. О Живо­губе я и впрямь в дет­стве слы­хи­вал, но про семь­де­сят пере­пе­лов у меня само при­ду­ма­лось. И снова Алек­сандр погля­дел на меня с уко­риз­ной. Но у меня была защита — я ведь нашел монаха.

Тут, как часто бывает, меня про­шибла жалост­ная мысль о том, что мы насла­жда­емся видом наи­луч­шей лов­чей птицы, а тому монаху уже нико­гда яст­ре­бами да соко­лами не полю­бо­ваться. И очи-то у него зверь отнял…

Про моего зави­раль­ного Живо­губа сразу и забыли, потому что Бря­чи­слав взялся тут осо­бенно рас­хва­ли­вать яст­ре­биху по про­звищу Львица. О ней он ска­зал, что по силе нету ей рав­ных и якобы она даже может юного кабан­чика сца­пать и при­не­сти, не говоря уж о тете­ре­вах, зай­цах и лиси­цах. В лов­чей пользе она, по сло­вам Бря­чи­слава, рав­ня­лась всем осталь­ным пода­роч­ным пти­цам. Дру­гая же яст­ре­бица была ей подру­гой. Мол, только пред нею Львица любит хоро­хо­риться и бить круп­ного зверя и птицу, а если ее в оди­ночку пус­кать, обиль­ного лова не будет. Тут все опять рас­сме­я­лись и стали под­шу­чи­вать над пер­на­тыми подру­гами, кра­су­ю­щи­мися одна перед дру­гою, вме­сто того чтоб состя­заться перед сво­ими женихами-челигами.

Вскоре смотр закон­чился при­гла­ше­нием Алек­сандра раз­де­лить с ним празд­нич­ную тра­пезу, и все мы отпра­ви­лись в пир­ную палату. Там на сто­лах уже воз­вы­ша­лись разно укра­шен­ные сыр­ные гол­гофы, пол­ные шеп­та­лами[26] да суше­ным вино­гра­дом, и све­же­ис­пе­чен­ные бла­го­уха­ю­щие куличи, обильно мурав­лен­ные бело­снеж­ной сахар­ной поли­вою, и раз­но­цвет­ные горки кра­ше­ных яиц, и раз­ное иное, необ­хо­ди­мое для раз­гов­ле­ния. Крав­чие тот­час стали раз­но­сить меды и вина. Я нарочно уселся поодаль от Алек­сандра, ибо ору­же­но­сец был ему в сей час ни к чему, а я уже навост­рился побыст­рее удалиться.

Явив­шийся Смо­лен­ский епи­скоп бла­го­сло­вил тра­пезу, трое­кратно спели тро­парь и начали раз­гов­ляться. Жених и неве­ста, как и поло­жено до сва­дьбы, сидели по раз­ным углам стола и непре­станно взи­рали друг на друга, ода­ри­вая он ее, а она его лас­ко­выми взгля­дами, и все за сто­лом тоже смот­рели то на Алек­сандра, то на Алек­сан­дру, так что и хорошо — никто не заме­тил, как я набрал пол­ную кош­ницу[27] пас­халь­ных яиц и все­воз­мож­ных сла­до­стей ради уго­ще­ния моей любез­ной Фев­ро­нюшки, при­хва­тил с собой кув­шин слад­кого вен­гер­ского вина, вме­ща­ю­щий в себя доб­рое ведро, и с такими помин­ками поспе­шил из Алек­сан­дрова дома в купе­че­ский конец Торопца.

Но удачи мне хва­тило нена­долго. Уж слиш­ком все как по маслу скла­ды­ва­лось. И Фев­ро­нюшка ока­за­лась у себя, и ждала меня с нетер­пе­нием, и при­но­ше­нью моему воз­ра­до­ва­лась, аки дитя малое, но только мы улег­лись, как раз­дался гром­кий стук в дверь и про­зву­чал тре­бо­ва­тель­ный голос:

— Фев­ро­ниа!

А за ним и дру­гой, не менее властный:

— Сустре­кай гостей праздничных!

— Ах ты, мальпа неумы­тая! — в силь­ной горе­сти вос­клик­нула моя нена­гляд­ная. — Да ведь то муж мой, а с ним брат его Пель­гуй! Вот уж беда, Сав­вушка! Беги через тай­ную дверь. Вон туда.

Ах вы, батыи неждан­ные! Ну, мне-то, братцы, одно бы удо­воль­ствие было схва­титься с ижо­рями некре­ще­ными, да жалко стало Фев­рошку, и аз, мно­го­греш­ный и любо­ду­ше­ство­ван­ный, схва­тил все свое портно да нау­тек через тай­ную дверь. Тут еще смех при­слу­чился — дверь-то на засове ока­за­лась, я ее хряп­нул на себя да мед­ное двер­ное ухо с кор­нями и вырвал. Потом только засов ото­дви­нул и наружу выско­чил. Там быстро оделся, не пони­мая, что мне так мешает, и лишь когда готов был, понял — ухо двер­ное так у меня в руке и оста­лось. С ним я и пошел восво­яси, взяв его себе на память. Хорошо, что не на коне, а пеший явился к Фев­роньке, да хорошо, что теп­лынь настала, и я был в лег­кой ферязи[28], а не в шубе какой. Иду и сме­юсь, а самому хоть на стенку лезь, ибо навострен­ный топор мой изны­вал без дела. Но при всех моих гре­сех, я не блу­до­дей, чтобы искать замену, и к Фев­ру­нюшке у меня на сердце лежала любовь. Сего ради понес я свою печаль и двер­ное ухо назад в пир­ную палату Алек­сан­дрова дома.

Глава восьмая. На Светлой седмице

Рыцарь Тев­тон­ского ордена Авгу­стин фон Рад­шау насла­ждался жиз­нью в дере­вян­ном рус­ском замке Торо­пец точно так же, как и двое дру­гих быв­ших чле­нов ордена мече­нос­цев — Миха­эль фон Каль­тен­вальд и Габ­ри­эль фон Леер­берг. Ему нра­ви­лось все — уют­ное и бога­тое жилье, стро­го­сти вели­ко­пост­ных дней и заме­ча­тель­ные яства, коими стали пот­че­ваться русы с наступ­ле­нием Свет­лой сед­мицы после Пасхи; ему при­шлись по сердцу цер­ков­ные обряды, в кото­рых отсут­ствие орган­ной музыки с лих­вой вос­пол­ня­лось необы­чайно кра­си­вым и строй­ным кли­рос­ным пением. И в русах он видел гораздо больше не показ­ной, а истин­ной, исхо­дя­щей из глу­бины сердца, веры в Хри­ста. С рус­ским про­сто­ду­шием трудно скрыть, веришь ты или не веришь.

Князь Алек­сандр вызы­вал вос­хи­ще­ние. Таких свет­лых госу­да­рей Авгу­стину еще не дово­ди­лось встре­чать в свои трид­цать лет. Пона­чалу он объ­яс­нял это тем, что Алек­сандр гото­вится к сва­дьбе и потому так вооду­шев­лен, но вскоре фон Рад­шау не мог не при­знать, что радост­ный свет стру­ится из рус­ского князя сам собою, неза­ви­симо от обсто­я­тельств его жития. И уже никак не хоте­лось воз­вра­щаться на службу к маги­страм ордена Девы Марии, кото­рые, как ни крути, нико­гда не смо­гут отно­ситься к раз­гром­лен­ным литов­цами мече­нос­цам как к рав­ным. А хорошо ли все время чув­ство­вать себя битым, уни­жен­ным, второстепенным?..

Уже в среду Свет­лой сед­мицы он объ­явил двум своим соратникам:

— Досто­по­чтен­ные Габ­ри­эль и Миха­эль, я счи­таю своим дол­гом поста­вить вас в извест­ность, что при­нял твер­дое реше­ние вста­вить ногу в новое стремя — вос­поль­зо­ваться при­гла­ше­нием князя Алек­сандра и перейти к нему на службу. Я обос­но­вы­ваю это свое наме­ре­ние прежде всего тем, что горю жела­нием ото­мстить литов­цам за уни­что­же­ние нашего ордена мече­нос­цев. Нахо­дясь на службе у Гер­мана фон Зальца и Андре­аса фон Вель­вена, мы не можем рас­счи­ты­вать на бли­жай­шее начало воен­ных дей­ствий про­тив литов­ских пле­мен. Князь Алек­сандр и отец его Яро­слав, напро­тив того, уже дра­лись с враж­деб­ными Хри­сту лит­ви­нами и наме­рены вое­вать с ними в бли­жай­шем буду­щем. Что вы можете ска­зать мне в ответ?

Габ­ри­эль и Миха­эль угрюмо пере­гля­ну­лись друг с дру­гом, и Авгу­стин понял, что сей­час между ним и ими раз­го­рится ссора. Пер­вым после дол­гого и изну­ри­тель­ного мол­ча­ния заго­во­рил Миха­эль фон Кальтенвальд:

— Воз­можно, доро­гой друг наш Авгу­стин фон Рад­шау решился на боль­шее и готов даже перейти в рус­ское вероисповедание?

Этого вопроса он ждал. Но отве­тить на него он не был готов и замялся:

— Я не могу твердо отве­тить… Пока я бы хотел остаться в лоне пап­ской Церкви…

— Пока?.. — еще более грозно нахму­рился Кальтенвальд.

— Он ска­зал «пока»! — воз­му­щенно фырк­нул Леерберг.

— Да, я ска­зал «пока», — заго­во­рил Рад­шау, соби­рая в кулак всю свою рыцар­скую реши­тель­ность и бес­стра­шие, — потому что сей­час мне еще не хва­тает род­ных цер­ков­ных обря­дов, но мне по сердцу и обря­до­вость русов, ведь предки мои были рус­скими, и если я буду слу­жить при Алек­сан­дре долго, то со вре­ме­нем перейду в испо­ве­да­ние Хри­сто­вой веры по их образцу.

— Ах вот как! — вско­чил с кресла и стал ходить по про­стор­ной гор­нице Каль­тен­вальд. — Это воз­му­ти­тельно!.. Поз­вольте вам заме­тить, ува­жа­е­мый Авгу­стин, что, во-пер­вых, нам, тев­тон­цам, негоже изме­нять своим обы­чаям, во-вто­рых, мы обя­заны оста­ваться вер­ными сво­ему языку, в‑третьих, нам сле­дует хра­нить при­вя­зан­ность к сво­ему веро­ис­по­ве­да­нию, а в‑четвертых…

Тут в лице бла­го­род­ного рыцаря про­изо­шло некое видо­из­ме­не­ние, будто по лицу этому, как по густому лесу, про­шел силь­ный порыв ветра. Миха­эль фон Каль­тен­вальд, соро­ка­лет­ний вла­де­лец каких-то почти не суще­ству­ю­щих поме­стий и уго­дий где-то в Прус­сии, вдруг под­бо­че­нился и закон­чил еще более грозно:

— А в‑четвертых, доро­гой наш фон Рад­шау, если Уж пере­хо­дить в рус­ское веро­ис­по­ве­да­ние, то сле­дует делать это как можно ско­рее, до того, как нам при­дется давать ответ Андре­асу фон Вель­вену, хотим ли мы дальше слу­жить под его знаменами.

Авгу­стин даже не сразу и понял смысла слов, только что произнесенных.

— То есть… — про­бор­мо­тал он и удив­ленно уста­вился сна­чала на Каль­тен­вальда, а потом на Леер­берга, про­дол­жив­шего разговор:

— А то и есть, доро­гой Авгу­стин, что если мы при­мем рус­ское веро­ис­по­ве­да­ние до того, как снова встре­тимся с юнг­мей­сте­ром Андре­а­сом, то у него уже не будет вес­ких дово­дов про­тив нашего пере­хода на службу к Алек­сан­дру и нам легче будет убе­дить его в том, что и под львами Алек­сан­дро­вых зна­мен мы смо­жем столь же рев­ностно слу­жить хри­сти­ан­ской вере, как и под штан­дар­тами Тев­тон­ского ордена.

Столь судь­бо­нос­ная беседа про­ис­хо­дила в среду, а уже на дру­гой день, в чет­верг, трое тев­тон­ских рыца­рей стали сви­де­те­лями обряда Кре­ще­ния, что им, ввиду их послед­них реше­ний, было весьма любо­пытно. Тем более что у этого Кре­ще­ния была зани­ма­тель­ная предыстория.

Кре­стили одного ингер­манца, при­е­хав­шего в Торо­пец искать свою жену. Этот ингер­ма­нец был бога­тым рыб­ным тор­гов­цем, но с недав­них пор залаял, то есть стал стра­дать неким стран­ным неду­гом соба­ко­ла­я­ния, осо­бым поме­ша­тель­ством, воз­можно, свой­ствен­ным народу, насе­ля­ю­щему Ингер­ман­лан­дию. Сам он доселе пре­бы­вал в дико­сти и мраке язы­че­ства, в то время как супруга его, родом рус­ская, была кре­щена, а с тех пор, как муж стал лаять и не мог более зани­маться тор­го­выми делами, она взва­лила купе­че­скую долю на себя.

При том, что весьма важно, род­ной брат лаю­щего ингер­манца, не то Пель­гуй, не то Пель­гу­сий, был избран вождем сво­его народа. Желая укре­пить доб­рые отно­ше­ния с нов­го­род­цами, под чьим гос­под­ством и покро­ви­тель­ством нахо­ди­лась Ингер­ман­лан­дия, перед нача­лом Вели­кого поста он при­нял в Нов­го­роде свя­тое Кре­ще­ние под име­нем Филиппа в честь апа­мей­ского муче­ника. К тому же, как он сам сви­де­тель­ство­вал, к нему яви­лось нечто, грозно ска­зав­шее ему: «Аль не хочешь лаять, подобно брату, то прими свя­тое Крещение».

Ново­кре­щен­ный Филипп сильно уве­ро­вал в Бога, стал усерд­ней­шим хри­сти­а­ни­ном, а перед Пас­хой, во время горя­чей молитвы, он слы­шал снова голос, ска­зав­ший ему: «Аль не хочешь, чтобы брат твой лаял, иди и кре­сти брата да обвен­чай его с женой, Фев­ро­нией хри­сти­ан­кой, кото­рая ныне в Торопце обретается».

На Пасху быв­ший Пель­гуй явился в Торо­пец со своим лаю­щим бра­том, кото­рого должны были кре­стить, а затем и бра­ко­вен­чать с женой.

Обряд про­хо­дил в Геор­ги­ев­ском соборе, куда веру­ю­щие русичи, Алек­сандр и все кня­зья, а с ними и тев­тоны, еже­дневно при­хо­дили для воз­да­я­ния молитв и сла­во­сло­вий вос­крес­шему Хри­сту. После окон­ча­ния утрен­ней службы епи­скоп Мер­ку­рий изго­то­вился при­нять огла­шен­ного ингер­манца в бап­ти­сте­рии, име­ну­е­мом у русов кре­сти­ли­щем. Сюда же после­до­вали не очень мно­гие, в том числе и князь Алек­сандр, а с ним напро­си­лись и тев­тон­ские рыцари, открыв­шись ему, что вскоре, быть может, тоже вос­при­и­мут рус­ское вероисповедание.

Кре­стиль­ную купель укра­сили тремя горя­щими све­чами. Все пре­ис­пол­ни­лись бла­го­го­ве­ния. Ввели обу­ре­ва­е­мого. Он был бле­ден и смот­рел себе под ноги. Епи­скоп воз­гла­сил бла­гое слово, начался обряд. Покуда все шло хорошо, екте­ньи и молитвы… но едва Мер­ку­рий стал совер­шать елео­по­ма­за­ние и только под­нес ко лбу кре­ща­е­мого кисточку, как тот вдруг под­нял на него стра­даль­че­ские глаза и громко залаял. Когда опу­стил глаза, лай мед­ленно угас и прекратился.

Все так и вздрог­нули. Епи­скоп казался ничуть не оро­бев­шим. Отста­вив до поры кисточку с елеем, он отдал какое-то приказание.

— Что он ска­зал? — спро­сил Авгу­стин фон Рад­шау у Каль­тен­вальда, зна­ю­щего рус­скую речь.

— Велел при­не­сти какую-то воду, — пожал пле­чами тот. — Какую-то август­ную воду…

При­несли гли­ня­ный сосуд, епи­скоп отку­по­рил его и стал поли­вать на голову кре­ща­е­мого прямо из гор­лышка. Ингер­ма­нец заме­тался, князь Алек­сандр и Пель­гуй Филипп схва­тили его, а епи­скоп про­дол­жал обли­вать этою «август­ною» водой, обли­ва­е­мый бился и лаял, но вдруг затих, и Авгу­стину фон Рад­шау, чело­веку вполне трез­во­мыс­ля­щему, поме­ре­щи­лось, будто малень­кая, обтре­пан­ная и очень злая соба­чонка про­ско­чила мимо него от ингер­манца к две­рям кре­сти­лища и там исчезла.

Все, что про­ис­хо­дило дальше, родило в душе тев­тона целую бурю вос­тор­гов. Ингер­ма­нец вдруг про­свет­лел и, встав перед свя­щен­ни­ком, покорно отдался елео­по­ма­за­нию. Затем его ввели в глу­бо­кую купель и три­жды погру­зили в воду — «Во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Свя­таго Духа, аминь». И вид у кре­ща­е­мого был в эти мгно­ве­ния самый счаст­ли­вый, какой только можно себе вооб­ра­зить, а Авгу­стину захо­те­лось быть кре­ща­е­мым и погру­жа­е­мым в кре­стиль­ную купель.

А когда ингер­манца, уже наре­чен­ного Ипа­тием, епи­скоп стал миро­по­ма­зы­вать, во всем кре­сти­лище стало будто еще свет­лее, и будто птицы захло­пали кры­льями, и все запели, и что самое уди­ви­тель­ное, Авгу­стин вме­сте со всеми, по-русски:

— Елицы во Хри­ста кре­сти­стеся, во Хри­ста обле­ко­стеся, аллилуйя!

Три­жды про­пели, а ему каза­лось, что много раз. И откуда-то изда­лека доле­тело до него пение органа, слегка сму­тило душу и унес­лось. А когда все закон­чи­лось, ему каза­лось, что чудо про­дол­жится, и точно так же, как пел, он ста­нет легко и сво­бодно гово­рить по-рус­ски. Увы, ничего подоб­ного не про­изо­шло. Язык его не хотел воро­чать незна­е­мые камни рус­ских слов.

Весь день потом он, да и оба его сопле­мен­ника ходили под впе­чат­ле­нием чудес таин­ства свя­того Кре­ще­ния. И решили, что в суб­боту Свет­лой сед­мицы, на кото­рую было назна­чено обру­че­ние Алек­сандра, пред­ше­ству­ю­щее бра­ко­вен­ча­нию, все трое перей­дут в рус­ское вероисповедание.

Глава девятая. Обручение

С самого утра суб­боты Алек­сандра рыдала. Так было поло­жено перед обру­че­нием. С нею были подруги — Евпрак­сия, Пела­гея и Мела­ния, а если проще — Апракса, Палаша и Малаша. Они пели печаль­ную песню про то, что больше не бегать им со своею рез­вою подруж­кой, у кото­рой теперь будет две косы, а у них оста­нется по одной, покуда и их не сосва­тают. И княжне под эту песню пла­ка­лось еще лучше, а вообще-то, слез ей было не зани­мать, прежде всего потому, что все эти дни она сильно стра­дала. Все ее суще­ство пере­пол­няли страст­ные жела­ния поско­рее стать женой пре­крас­ного князя Алек­сандра Яро­сла­вича, так сильно пере­пол­няли, что плохо спа­лось по ночам и все время хоте­лось есть, но еда не успо­ка­и­вала ее.

Свет­лая сед­мица к тому же выда­лась до того весен­няя, до того пере­пол­нен­ная упо­и­тель­ными и вол­ну­ю­щими запа­хами, что стра­да­ния юной княжны ста­но­ви­лись совсем уж невы­но­си­мыми. Она уже даже зли­лась на сво­его жениха за то, что он такой пра­виль­ный и не может похи­тить ее. Недавно ей вслух читали повесть про Дев­ге­ни­ево дея­ние, и вот какая роди­лась у нее тут, в Торопце, дерз­но­вен­ная мечта — напи­сать Алек­сан­дру гра­моту напо­до­бие той, кото­рую сочи­нила Дев­ге­нию влюб­лен­ная Стра­ти­говна: «Аще имаши любовь ко мне велику, то ныне мя исхыти!» Далее мечта княжны Алек­сан­дры обре­тала некие рас­плыв­ча­тые очер­та­ния, и, тем не менее, это вол­но­вало ее куда больше, чем ежели бы у нее было что-то осо­знан­ное и про­ду­ман­ное. Ска­чет конь, на коне Алек­сандр везет ее, похи­щен­ную, неве­домо куда, через дре­му­чий лес, по бес­край­ним полям, отби­ва­ется от вра­гов и пре­сле­до­ва­те­лей, все мель­кает, конь хра­пит… Хорошо!..

Но ника­кой гра­моты Бря­чи­славна сво­ему жениху так и не отпра­вила, и это ее ужасно огор­чало, что не будет ника­кого умы­ка­ния и до вожде­лен­ного часа их сопря­же­ния еще ох как далеко! Даже сего­дня пред­стоит лишь обру­че­ние, а вен­ча­ние и сва­дьба — только зав­тра, потому что до окон­ча­ния Свет­лой сед­мицы ника­ких сва­деб не совер­ша­ется, вся­кое супру­же­ство воспрещено.

— Ты, Саночка, и впрямь так пла­чешь, будто ни в какое заму­же­ство не хочешь, а гово­рила, что тебе Яро­сла­вич смерть до чего люб, — закон­чив песню, ска­зала Малаша.

— Так она оттого и рыдает, что он ей люб, а сва­дьба токмо зав­тра, — рас­сме­я­лась смет­ли­вая Апракса. — Что? Попала я?

— Попала… — выти­ра­ясь полот­ня­ной ширин­кою, про­вор­чала княжна. — Спойте теперь про Алко­но­ста[29]. Запе­вай, Апракса!

И Евпрак­сия Дмит­ри­евна затя­нула новую песню:

К Алко­но­сту стер­кови[30] при­ле­тали… Малаша и Палаша подхватили:

С самого Ксан­фона[31] — реки. Они вра­нов и галиц одолели…

Но дальше они спеть не смогли, потому что за две­рью раз­дался шум, встре­во­жив­ший Алек­сан­дру и ее подру­жек так, что все чет­веро разом вско­чили на ноги. Шум все нарас­тал, и вот уж дверь рас­пах­ну­лась и тор­же­ствен­ный отец воз­ник на пороге:

— Жених, Саночка! С подар­ками к обру­че­нию!.. Он тот­час встал лицом к двери в ожи­да­нии, но не утер­пел и, повер­нув­шись впол­обо­рота, похвастал:

— Каких жереб­цов мне при­вел в пода­рок!.. Снова воз­зрился на дверь и, поскольку гости где-то замеш­ка­лись, еще раз похвалился:

— А седла на них золо­че­ные, узор­ные, эх!.. А уздечки…

Тут пред ним появи­лись сам вели­кий князь Яро­слав Все­во­ло­до­вич и двое его бра­тьев — Борис и Глеб, все трое в наряд­ных феря­зях из наи­луч­шего акса­мита, в черв­ле­ных сапож­ках да в шап­ках, ото­ро­чен­ных собо­лем и гор­но­стаем. Лица у них были наиг­ранно оза­бо­чен­ные. Пер­вым заго­во­рил Глеб Всеволодович:

— Испо­лати, хозя­ева! Дол­гая лета и здравия!

— И вам здрав­ство­вать до вто­рого при­ше­ствия! — весело отве­чал князь Полоц­кий. — Что неве­селы, гости дорогие?

— Лоша­душка у нас поте­ря­лась, не при­ска­кала ли к вам? — спро­сил стар­ший из двух Алек­сан­дро­вых стрыев, Борис.

— Слы­шали звон копыт, да мимо про­ле­тела про­пажа ваша, — раз­вел руками Брячислав.

— Так у нас еще и лодушка отвя­за­лась и по реке уплыла, — про­дол­жал Глеб. — Не заплыла ли в ваши пристани?

— Слы­шали плеск, да мимо про­плыла вто­рая про­пажа ваша, — улыб­нулся Брячислав.

— Ну, стало быть, про­щайте, — ска­зал Борис, все трое покло­ни­лись, повер­ну­лись, чтобы ухо­дить, но тут Яро­слав, словно бы невзна­чай, обер­нулся и спросил:

— А еще у нас ладушка поте­ря­лась, убе­жала сво­ими сахар­ными нож­ками и не можем сыс­кать. Не у вас ли в пала­тах пря­чется княжна моло­дая, нашему князю суженая?

— А как звать-то ее?

— Васи­ли­сой Микулишной.

— Несть такой.

— Вас­сой Патрикеевной.

— И такой не знаем.

— Алек­сан­дрой Брячиславной.

— Я это! — не выдер­жав этого зануд­ного торга, под­ско­чила княжна, раз­ве­се­лив всех так, что гром­кий смех огла­сил горницу.

— Так вот же и князь твой за тобой явился, всюду обыс­кался! — про­воз­гла­сил Яро­слав, и тут пред нею вырос он, высо­чен­ный, ростом выше отца и стрыев своих, низко накло­нился, входя в невы­со­кую дверь, а сам весь све­тится, глаза, как дра­го­цен­ные исма­рагды[32], русые борода и усы гладко причесаны…

— Здрав­ствуй, ладушка, Алек­сандра Бря­чи­славна! Вот тебе от меня дары…

И про­тя­ги­вает ей на одной руке воль­ный ящик из черно-зеле­ного мед­ного камня[33], изу­кра­шен­ный золо­том, а на дру­гой руке — сереб­ря­ное блюдо с синими вин­ными яго­дами и хло­пу­шей[34] с набор­ной бисер­ной рукояткой.

— Спаси, Хри­сте Боже, — покло­ни­лась Алек­сандра, взяла сна­чала ящик и, как поло­жено, открыла его. В укладке лежали иглы, нити, шел­ко­вый и хол­стя­ной свитки, наперстки и нож­ницы, пяльцы и вере­тено, шильце и мыльце, гре­бешки и румяна, а также сереб­ря­ное зер­кальце. Взяв его, она под­несла к лицу, посмот­ре­лась, уви­дела себя рас­те­рян­ную и взвол­но­ван­ную и дала Алек­сан­дру, чтобы он поды­шал на ее отра­же­ние. Спря­тав зер­кальце обратно в укладку, пере­дала ящик Апраксе. Затем отло­мила от кисти одну вин­ную ягоду и съела. Вку­сив сла­до­сти, должна была вку­сить и стро­го­сти, взяла хло­пушу и про­тя­нула ее Алек­сан­дру. Жених взял сей шелех за руко­ятку и три­жды хлоп­нул неве­сту по пле­чам. Хоть и не больно, а немного обидно, но ничего не поде­ла­ешь — отныне он будет ее гос­по­дин и в сла­до­сти, и в строгости.

Оста­ва­лось лишь поце­ло­вать хло­пушу, поло­жить ее поверх вин­ных ягод и отдать дру­гой подружке. Теперь Алек­сан­дру подали лам­падку с зажжен­ным витель­ком. Лицо жениха стало сте­пен­ным и торжественным.

— Вру­чаю тебе огнь души моей, доро­гая моя неве­ста, — мол­вил князь. — Береги его, и покуда лам­падка сия будет неуга­сима, то и душа моя будет при­над­ле­жать тебе, Саночка.

Она взяла из рук его лам­паду и испу­га­лась, что неча­ян­ным дви­же­нием вдруг сей же час и уга­сит ее. Сама бережно отнесла в угол, поста­вила под иконы и три­жды пере­кре­сти­лась. Обер­нув­шись, уви­дела, как Алек­сан­дровы отроки вно­сят в гор­ницу доро­гие наряды из алта­баса[35], вся­кие укра­ше­ния из серебра и злата, усы­пан­ные дра­го­цен­ными каме­ньями, жем­чуж­ные оже­ре­лья, низан­ные рефи­дью[36] и рясою[37], в скизку[38] и в сетку.

— Это все сра­бо­тано самим Комом, — ска­зал Яро­слав Все­во­ло­до­вич, с боль­шой важ­но­стью назы­вая имя зна­ме­ни­того по всей Руси обра­бот­чика дра­го­цен­ных камней.

В голове у Алек­сан­дры закру­жи­лось, она чуть не упала и пошла к Алек­сан­дру, чтобы он под­хва­тил ее, но вме­сто жениха ее с двух сто­рон под­дер­жали подруги. С этого мгно­ве­ния весь мир стал словно покрыт лег­ким полу­про­зрач­ным воз­ду­хом и перед гла­зами княжны так и тре­пе­тало пламя неуга­си­мой лам­пады — души Александра.

На плечи ее легла отде­лан­ная лисич­ками епанча, и вот уже она вне дома, ее ведут в храм, и уже — в храме перед ана­лоем — рядом с ней жених, и плы­вет по оза­рен­ному храму боже­ствен­ная литур­гия… И долго, долго, долго еще до обру­че­ния, кажется, нико­гда не насту­пит ожи­да­е­мый час… Но вот он все же настает, и епи­скоп Мер­ку­рий гово­рит им:

— Хотя­щие спря­га­тися, пред­станьте пред свя­тыми дверьми! И она подо­шла обок с жени­хом к цар­ским вра­там и уви­дела, как свер­кают на свя­той тра­пезе[39] обру­чаль­ные перстни — золо­той малень­кий и сереб­ря­ный боль­шой. И две зажжен­ные свечи им дали в руки — Алек­сан­дру малень­кую, а Алек­сан­дре боль­шую. Кадя кре­сто­видно, Мер­ку­рий взял в свою руку две ладони «хотя­щих спря­га­тися» и стал водить их по храму:

— Бла­го­сло­вен. Бог наш ныне и присно и во веки веков!

— А‑а-а-аминь! — отклик­нулся на его при­зыв весь лик, сто­я­щий в храме. Дья­кон стал воз­гла­шать ектенью:

— Миром Гос­поду помо­лимся. О свыш­нем мире и о спа­се­нии его Гос­поду помо­лимся. О мире всего мирa, бла­го­сто­я­нии церк­вей Гос­поду помо­лимся. О свя­тем храме сем, и с верою Гос­поду помо­лимся. О вели­ком гос­по­дине и отце нашем Кирилле высо­ко­прео­свя­щен­ней­шем мит­ро­по­лите Киев­ском и всея Руси Гос­поду помо­лимся. О бого­хра­ни­мой стране нашей Рус­ской Гос­поду помо­лимся. О рабе Божий Алек­сан­дре и рабе Божией Алек­сан­дре, ныне обру­ча­ю­щихся друг другу, и о спа­се­нии их Гос­поду помо­лимся. Еже пода­тися им чадом в при­я­тие рода, и о всем яже ко спа­се­нию про­ше­нием Гос­поду помо­лимся. О еже нис­по­слати им любви совер­шен­ней, мир­ней, и помощи Гос­поду помо­лимся. О еже сохра­ни­тися им в еди­но­мыс­лии и твер­дей вере Гос­поду помо­лимся. О еже бла­го­сло­ви­тися им в непо­роч­нем житель­стве Гос­поду помо­лимся. Яко да Гос­подь Бог наш дарует им брак честен и ложе несквер­ное Гос­поду помо­лимся. О изба­ви­тися нам от вся­кия скорби, гнева и нужды Гос­поду помолимся…

Посте­пенно, пока шло после­до­ва­ние, созна­ние неве­сты про­яс­ни­лось, она то и дело погля­ды­вала сбоку на жениха, видела его неж­ную юно­ше­скую щеку, едва порос­шую золо­ти­стыми воло­сами бороду, думала о том, как, должно быть, при­ятно цело­вать эту щеку, а внутри у нее все успо­ка­и­ва­лось, и уже не хоте­лось, чтобы все про­изо­шло поско­рее, а пусть будет долго, сте­пенно, тор­же­ственно, ибо ожи­да­ние близ­кого сча­стья уже есть сча­стье великое.

И вот уж епи­скоп взял с тра­пезы перстни и стал тво­рить крест­ные зна­ме­ния над голо­вами обручающихся:

— Обру­ча­ется раб Божий Алек­сандр рабе Божией Алек­сан­дре во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, аминь.

Он надел жениху золо­той пер­сте­нек на мизинец.

— Обру­ча­ется раба Божия Алек­сандра рабу Божию Алек­сан­дру во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, аминь.

А ей надел сереб­ря­ный пер­стень, да он так велик ока­зался, что сразу на два пальца налез — на обру­чаль­ный и мизи­нец. Княжна чуть не рас­сме­я­лась, до того ей сие забавно показалось.

Потом Мер­ку­рий поме­нял перстни. Неве­сте — золо­той, жениху — сереб­ря­ный и снова повто­рил «Обру­ча­ется…». И в тре­тий раз то же самое, и Алек­сан­дров пер­стень вновь ока­зался на двух паль­цах у Алек­сан­дры. И снова Саночка едва не прыс­нула со смеху. Теперь епи­скоп раз­вер­нул обру­чен­ных, и встав­ший пред ними вели­кий князь вла­ди­мир­ский Яро­слав Все­во­ло­до­вич сам снял перстни и поме­нял их местами: золо­той — на палец Алек­сан­дры, сереб­ря­ный — на перст Алек­сандра. Обру­че­ние состо­я­лось. Епи­скоп стал воз­гла­шать бла­го­сло­вен­ную молитву о перст­нях. Бря­чи­славна уви­дела лицо отца сво­его, весе­лое и со сле­зин­кой. Он под­миг­нул дочери сразу двумя гла­зами, обод­ряя и поздрав­ляя свою люби­мицу, свою нена­гляд­ную Саночку.

Обрывки дет­ских вос­по­ми­на­ний про­нес­лись в ее голове — испуг при виде мед­ведя в лесу, когда Саночку чуть не съел сей лес­ной вое­вода, и не мень­ший испуг при виде мыши, залез­шей к ней на постель, и обида на матушку за то, что она так рано ушла в рай свет­лый… С оби­дой вспом­нился и князь Данила Рома­но­вич, как он все спра­ши­вал: «Пой­дешь за меня замуж, Саночка, когда под­рас­тешь?» А потом она как-то вспом­нила про него, про его хоро­шие подарки, спро­сила у отца, а отец ска­зал: «Ищи-свищи сво­его Данилу! Он теперь в Угорь­ских зем­лях[40] себе неве­сту ищет, а про тебя забыл, дще­нюшка!» И что там может быть хоро­шее в Угорь­ских зем­лях? Ей все­гда каза­лось, что они так потому назы­ва­ются, что там глав­ное горе живет, а угорцы — у горя. Вино, правда, оттуда при­во­зили вкус­ное, слад­кое, суше­ную вин­ную ягоду…

— … и дес­ница раб Твоих бла­го­сло­вится сло­вом Твоим дер­жав­ным и мыш­цею Твою высо­кою. Сам убо и ныне, Вла­дыко, бла­го­слови перст­ней поло­же­ние сие бла­го­сло­ве­нием небес­ным; и ангел Твой да при­и­дет пред ними вся дни живота их… — воз­гла­шал епи­скоп Меркурий.

И вдруг Алек­сандра уви­дела князя Данилу, о кото­ром только что вспом­нила. Он стоял поодаль в храме и улы­бался ей. Кра­си­вый, высо­кий, стат­ный, борода густая, ровно при­че­сан­ная, глаза дерз­кие… Того и гляди, подой­дет и ска­жет: «Что же ты, Саночка, за дру­гого выхо­дишь? Ведь мне обе­щала руку свою отдать!» С него станется.

Но поздно, Данило Рома­но­вич, зело поздно ты явился! И она при­оса­ни­лась и вски­нула бровь — вот, мол, гляди, за какого жениха я выхожу, не чета тебе! Женись на своих угрян­ках… Фу! Они про­тив­ные, как чер­вя­чок-угрь, личинка овода, что заво­дится в шкуре у коня или коровы, гадость! Скольз­кие, изви­ва­ются… Женись на таких! А я — вот кому доста­юсь, вот мой жених, свет пре­свет­лый Алек­сандр Ярославич.

И она с любо­вью и долго стала смот­реть в глаза жениху сво­ему. Обру­че­ние под­хо­дило к концу.

Глава десятая. Ночь перед свадьбой

Всю ночь нака­нуне сва­дьбы Алек­сандр спал плохо. Проснется и думает подолгу, взды­хает. При­езд князя Галиц­кого не давал ему покоя — зачем он явился сюда в Торо­пец? Разве ж кто-то звал его? А если он решил похи­тить Саночку?..

Алек­сандр знал про то, как Даниил Рома­но­вич заиг­ры­вал с его неве­стой, когда той было лет две­на­дцать, и даже обе­щал жениться на ней. Потом он ездил к уграм сва­таться, да сва­тов­ство не сла­ди­лось. И вот теперь он здесь, в Торопце!..

Много славы и бес­сла­вья доста­лось Дани­илу Рома­но­вичу, и все шло ему в пользу, вся Рус­ская земля пол­ни­лась слу­хами о его жизни и подви­гах. Воз­рас­том он был намного старше Алек­сандра, Бря­чи­славу Полоц­кому под­хо­дил почти в ровес­ники — всего на несколько лет помо­ложе. Малень­ким его изгнали бояре из род­ного Галича, вырос и воз­му­жал Даниил в Эстер­гоме да в Кра­кове, в ляхах да в уграх, но ничего у них не сыс­кал, потому что по при­роде своей оста­вался руси­чем. И не мири­лось его сердце с тем, что в Галиче заправ­лял угор­ский коро­ле­вич Коло­ман. И когда Мсти­слав Уда­лой изгнал угров из Галича, Даниил с вели­кой радо­стью стал при нем луч­шим вое­во­дою, а заодно и женился на дочке Мсти­слава. Угры не успо­ко­и­лись и наслали на Галич сво­его самого доб­лест­ного вое­на­чаль­ника Филь­ния, кото­рого на Руси больше знали под про­зви­щем «Филя Пре­гор­дый». Сра­же­ние с уграми про­сла­вило сем­на­дца­ти­лет­него Дани­ила — вме­сте с воин­ством сво­его храб­рого тестя он пол­но­стью раз­гро­мил отряды Фили Прегордого.

Алек­сандр Яро­сла­вич в год славы Дани­ила еще только посе­лился в чреве матери и не мог знать о зна­ме­ни­том осво­бож­де­нии Галича от угров, но зато, как только он появился на свет и стал что-то пони­мать, с самого ран­него дет­ства он пом­нил, как частенько гова­ри­вали ему:

— Расти, Сашенька, силь­ным и сме­лым, будешь таким же, как Мсти­слав Уда­лой и бес­страш­ный Даниил Волынский.

К этому вре­мени Даниил Рома­но­вич уже был вла­де­тель­ным волын­ским князем.

На дру­гой день после того как Алек­сан­дру испол­ни­лось три года, рус­ские вой­ска под рукою Мсти­слава и Дани­ила, в един­стве с полов­цами, встали про­тив неве­до­мых захват­чи­ков, при­шед­ших с востока. Их назы­вали по-раз­ному — кто туга­рами, кто таур­ме­нами, а кто изма­иль­тя­нами, и полу­ча­лось — змеель­тяне, отро­дья зме­и­ные. Пер­вая битва с ними слу­чи­лась на реке Калке, и полегло в той битве несмет­ное воин­ство рус­ское и поло­вец­кое, а кня­зья Мсти­слав и Даниил чудом смогли уйти от пре­сле­до­ва­ния и спастись.

В том году княжна Алек­сандра Бря­чи­славна еще только-только на свет появи­лась. Взрос­лея, она много слы­шала о несрав­нен­ной храб­ро­сти князя Дани­ила Рома­но­вича, кото­рый со змеель­тя­нами, от самого Змия Горы­ныча при­шед­шими, не боялся биться, а потом на запад­ных рубе­жах Оте­че­ства бес­по­щадно бил и угров, и ляхов, и даже весьма воин­ствен­ных и в боях искус­ных тевтонов.

— Вот вырас­тешь, Саночка, и доста­нется тебе в мужья такой же храб­рей­ший пар­дус, — гова­ри­вал ей отец.

Потом Даниил раз­ру­гался со своим тестем, кото­рый зад­ру­жился с уграми и сперва отдал за угрин­ского коро­ле­вича Андрея дру­гую свою дочь, а затем и Галич усту­пил Андрею-угрину. Дальше несколько лет Даниил вое­вал с уграми, а Мсти­слав зами­рялся с ними, Даниил осво­бож­дал Галич, а тесть снова отда­вал его.

Мужая, Алек­сандр посто­янно слы­шал о Дани­иле, меч­тал быть таким же, как он, храб­рым и неуступ­чи­вым, осо­бенно по отно­ше­нию к заво­е­ва­те­лям с востока и с запада. Нако­нец ему испол­ни­лось пят­на­дцать, и он вме­сте с отцом отпра­вился на войну с тев­то­нами, коим мало было того, что они крепко усе­лись в Ливо­нии, пода­вай им все новые и новые земли рус­ские. И так уж побе­ре­жье Ала­тырь­ского моря[41] при­брали к рукам все­воз­мож­ные рим­ляне[42]: тев­тоны в Ливо­нии, свей[43] — в Ижо­рах, дат­чане исконно рус­ский град Колы­вань своим сде­лали и теперь назы­вали Реве­лем. Но и побе­ре­жья стало им не хва­тать — полезли дальше захва­ты­вать при­над­ле­жа­щие нам чуд­ские земли. Град Юрьев, две­сти лет тому назад зало­жен­ный вели­ким кня­зем Яро­сла­вом Муд­рым в озна­ме­но­ва­ние пол­ного под­чи­не­ния нам чухны[44], отныне был захва­чен тев­то­нами и пере­име­но­ван в Дерпт[45].

За это сле­до­вало их про­учить, и князь Яро­слав, взяв с собой сво­его пят­на­дца­ти­лет­него сына, при­вел вой­ско на дру­гой берег Чуд­ского озера и пошел по замерз­шему руслу реки Омо­вжи[46], покуда не повстре­чал зако­ван­ную в броню рать тев­то­нов, сопро­вож­да­е­мую тол­пой диких и без­об­раз­ных чухон­цев. Эти-то и под­вели тев­то­нов, сво­ими бес­смыс­лен­ными пере­дви­же­ни­ями сме­ши­вая их порядки. Под тяже­стью доспе­хов рыцари про­ва­ли­ва­лись под лед, мно­гие же оста­лись лежать на льду уби­тыми среди бес­чис­лен­ного мно­же­ства чухни.

Алек­сан­дру радостно было вспо­ми­нать ту первую в его жизни битву, как он метко пус­кал стрелы из лука, как сбил копьем одного тев­тона с коня, как не дрог­нула его рука в сабель­ном поединке с дру­гим рита­рем, коего, впро­чем, сбил тяже­лой шеле­пу­гой[47] самый силь­ный нов­го­ро­дец Мече­слав, любовно име­ну­е­мый в народе Мишей. Поло­вина чухон­ской толпы обя­зана была той шеле­пуге своею преж­де­вре­мен­ной кончиною.

А глав­ное, чем гор­дился Алек­сандр Яро­сла­вич тогда, что на два года раньше, чем у Дани­ила, нача­лась его слав­ная рат­ная жизнь. Тот в сем­на­дцать лет про­сла­вился, а он в пят­на­дцать впер­вые глот­нул бран­ного сча­стья. С той битвы на Омо­вже под гра­дом Юрье­вым пошла его слава. А в шест­на­дцать лет он уже гро­мил под Дуб­ров­ной литов­цев, огра­бив­ших Ста­рую Руссу.

Хорошо, конечно, было вспо­ми­нать сие в ночь нака­нуне сва­дьбы, но надобно было бы и спать, а спать не моглось ему. Вста­нет, помо­лится под обра­зами, ляжет и вроде бы даже уснет… ан нет, снова лезет и лезет в голову про­кля­тый вопрос — зачем Даниил при­е­хал в Торопец?

Когда Мсти­слав Уда­лой умер, через какое-то время скон­ча­лась и его дочь, жена Дани­ила. Остав­шись вдов­цом, он стал подыс­ки­вать себе иную неве­сту, и гово­рили, будто ко мно­гим юным княж­нам запад­ной Руси под­ка­ты­вался он. Осо­бенно же ему нра­ви­лась дочурка Бря­чи­слава Полоц­кого. Только ждал, пока она под­рас­тет. Но когда нача­лось наше­ствие Батыя, Даниил Рома­но­вич вдруг обра­тился к тем, про­тив кого так долго вое­вал. Опа­са­ясь, что злые тугаре дой­дут и до дне­стров­ских вер­хо­вий, он стал искать союз­ни­ков в уграх и даже посва­тался к коро­лев­ской дочери. Там он и про­па­дал до послед­него вре­мени, весьма вредя своей накоп­лен­ной славе, поползли слухи, будто не тот он стал, что прежде, боится вое­вать с лютыми змеель­тя­нами, да и вообще стал ценить свою жизнь пуще чести.

И вот он тут… Зачем?.. Неужто и впрямь замыс­лил украсть Бря­чи­славну? Это после обру­че­ния-то?.. После всего, что уже было между Алек­сан­дром и Алек­сан­дрой. А было уже немало. Взгляды, пере­гляды, сколько в них всего! Взгляды, от кото­рых так томно и горячо в груди! Каса­ния рук, сто­я­ние рядом перед алта­рем, обмен перст­нями… Их имена уже свя­заны в узел во время обру­че­ния. «Обру­ча­ется раб Божий Алек­сандр рабе Божией Алек­сан­дре…» — разве этого мало?.. Нет, никак невоз­можно умы­кать обрученную!

А душа… Ведь он ей давеча утром ого­нек души своей отдал на сохра­не­ние — неуга­си­мую лам­паду. Свя­тый Огнь, при­не­сен­ный мона­хом Алек­сием из Руса­лима. Нет, напрасно он тер­за­ется — не убе­жит она с Дани­и­лом, не может убе­жать. Ведь они уже так любят друг друга, они обру­чены, Алек­сандр и Алек­сандра. Они сидели рядом, впер­вые сидели рядом за сто­лом, не по раз­ные концы, а бок о бок, и он дер­жал ее ручку в своей руке, будто тре­пет­ную птичку, одну из тех, кото­рых он выпус­кал в бла­го­ве­щен­ское утро. Но эту он не выпу­стит, нет!

Ведь они уже и неж­ные имена друг другу гово­рили. Он ей шептал:

— До чего же ты при­гожа, Саночка! Как же мила ты мне!

А она ему в ответ еще неж­нее, назы­вая Лес­ком, как его лас­ково име­но­вали в Новгороде:

— Свет мой свет­лый! И ты мне люб, Леско ненаглядный!

Разве можно после такого сбе­жать с дру­гим, даже если ты в дев­чон­ках будучи была влюб­лена в него? Да и шутка ли ска­зать — Даниил ведь почти ровес­ник Бря­чи­славу! Все равно, что с соб­ствен­ным млад­шим стрыем слюбиться.

Так, шепча что-то, он задре­мы­вал, но вдруг снова про­сы­пался, на сей раз вспо­ми­ная лицо монаха Алек­сия, тело кото­рого Яков и Савва нашли на сели­гер­ской дороге, точ­нее — в овраге. Вече­ром в пас­халь­ную суб­боту они его пока­зали Алек­сан­дру. Лицо было съе­дено хищ­ни­ками, но когда Алек­сандр при­бли­зился к нему, оно вдруг на мгно­ве­ние пре­об­ра­зи­лось, обретя преж­ние черты. И Алек­сандр узнал его, обла­дая на лица изу­ми­тель­ной памя­тью, — если он кого-то хоть раз видел, обя­за­тельно вспом­нит, сколько бы лет ни прошло.

И он понял, что никому, кроме него, не дано видеть как бы ледо­вое лицо мерт­вого монаха, только ему доступно это чуд­ное виде­ние. Оно же и рас­та­яло, как лед, очень быстро.

Монаха отпели и погребли подле Геор­ги­ев­ского собора в Свя­тую среду. Но отблеск его души про­дол­жал гореть на вительке лам­пады, в том же огоньке, в коем жила отныне и частица души Алек­сандра Яро­сла­вича. И он смот­рел и смот­рел на этот ого­нек, и не мог заснуть, и все же засы­пал, засы­пал, засыпал…

— Ах ты! — вдруг вска­ки­вал в тревоге.

Что если он спит, а Даниил Рома­но­вич уже уво­ро­вы­вает его обруч­ницу Саночку?..

И что же делать?.. Ведь не пой­дешь же в тот дом, где оста­но­ви­лись на постой все поло­чане. Что они поду­мают? Что он не верит чест­ным сло­вам и кре­по­сти совер­шен­ного обру­че­ния? Нехо­рошо… Но ведь мука-то какая!.. Надо о чем-то дру­гом, о хоро­шем поду­мать. Вот хотя бы о папеж­ни­ках давеш­них, кото­рые не поехали со своим месте­ром Анд­ри­я­шем в Киев, а оста­лись в Торопце. Пожили всего неделю и вдруг наду­мали в нашу веру перейти. И вот вчера, сразу после обру­че­ния, Мер­ку­рий еще и их окорм­лял, пере­кре­щи­вал на рус­ский лад. Были они Миха­эль, Габ­ри­эль и Авгу­стин, а стали Миха­и­лом, Гав­ри­и­лом и Поли­кар­пом. Все при этом при­сут­ство­вали и очень поте­ша­лись, как немцы пере­учи­ва­лись кре­ститься — не слева направо по латин­скому обы­чаю, а справа налево. А вообще-то, хоро­шие немцы ока­за­лись, только по-рус­ски один гово­рит, а двое дру­гих только кое-как ква­кают. Важ­ные такие и счаст­ли­вые… Хорошо о них думать, да вот ведь и Даниил хохо­тал, на них глядя, боро­дища густая, брови суро­вые, и все жены и девы на него погля­ды­вали, любу­ясь. А Саночка не погля­ды­вала. Может, боя­лась? Посмот­рит, забьется сер­дечко и вспом­нит, как о нем когда-то меч­тала, о слав­ном витязе. И ска­жет: «Не могу про­тив сердца…»

Ох, глу­по­сти какие в голову лезут! Кон­чится ли мука сия?!.

Так он про­ма­ялся до самого утра, покуда за окном не зачи­ри­кали пташки. Только тогда сон одо­лел его. И сни­лось ему, будто огром­ный меч лежит по всему миру и он идет по лез­вию этого меча далеко-далеко, а куда — не знает. И так скользко и остро под ногами, что нев­мо­готу. Каж­дый шаг дается с вели­чай­шим тру­дом. А идти надо. Там, впе­реди — враги Рус­ской земли. Палят города, мучают людей рус­ских, гра­бят, наси­луют. И если он, Алек­сандр, со своей дру­жи­ною не при­дет и не спа­сет их, то и некому засту­питься будет.

Очень спе­шил Алек­сандр и поскольз­нулся, поехал вниз по сталь­ной грани меча, а там — ад, чер­ное пламя, жар. Отрок Савва успел схва­тить его за руку и тянет на себя. Тянет и зачем-то тря­сет, при­го­ва­ри­вая со смехом:

— Ну Сла­вич, ну род­нень­кий! Да что же с тобой такое? Нико­гда такого не слу­ча­лось, чтобы я тебя будил, а все-то ты меня будишь. Сла­вич! Жених пре­свет­лый! Да ведь и вина не пил ты намедни. Душа-Алек­сандр! Леско Сла­вич! Встава-а-ай! Тебе ж жениться сегодня!

Глава одиннадцатая. Свадьба Александра и Александры

Насилу рас­тол­кал его, ей-богу. Да оно и понятно, отчего он с утра так разо­спался, ведь поди всю ночь не спал, раз­ду­мы­вая о Дани­иле Рома­но­виче. Да и любой бы не уснул на его месте, зная, что рядом сопер­ник пасется. И каким это вет­ром занесло князя галиц­кого в наше торо­пец­кое сиде­ние!.. Не было печали.

Сам я в то утро проснулся ни свет ни заря. Темно еще было. Горь­кие мысли о моей Фев­роше взбе­ре­дили сон, выныр­нули изнутри и раз­бу­дили меня. Воро­чался, воро­чался — никак уж не спится. Встал, оделся и пошел про­гу­ляться по пред­рас­свет­ной кре­по­сти. И на сча­стье застал, как Данила Рома­но­вич с людьми поки­дал свое вре­мен­ное здеш­нее при­ста­нище, уез­жал, голуб­чик. Видно, не состо­я­лись замыслы, а какие — о том только гадать.

И вот теперь, когда я поды­мал со сна Алек­сандра, было у меня чем его обрадовать:

— Да вста­вай же ты, солнце наше! Съе­хал он.

— Кто?.. О чем ты?.. — из дре­му­чих нетей спро­сил Славич.

— Да кто ж как не князь Данила. Вестимо, о чем-то тут умыш­лял, да сорва­лась рыбка. Утек еще до рас­света, яко тать.

Тут появи­лись сам вели­кий князь с бра­тьями Бори­сом и Гле­бом, а с ними и млад­ший Сла­вич — Андрюша, мой ровес­ник, тоже осьм­на­дцати лет от роду. Борис был назна­чен на иду­щую сва­дьбу друж­кой, Андрюша — под­дру­жьем, а Глеб — сва­том. В руках Бориса сияла неве­стина деви­чья тесма[48] из доро­гого алого шелка, шитая золо­тыми лефандами[49], конями, раз­но­об­раз­ными пти­цами и цветами.

— С празд­ни­ком тебя, сынок Сашенька! — громко объ­явил Яро­слав Все­во­ло­до­вич. — Вста­вай, ясно­гла­зик мой, неве­ста твоя уже давно в мыленке банится, твоим мылом с себя преж­нюю жизнь смы­вает да в послед­ний раз деви­чью косу заплетает.

— А вот ее деви­чья полоса, в коей Алек­сан­дре более не кра­со­ваться. — Борис Все­во­ло­до­вич поло­жил перед жени­хом нашим неве­стину тесму. — Пора и тебе, доро­гой мой пле­мян­ни­чек, в мыльню. Думали, ты уж давно встал.

— Там, Сашка, уже такое кипит! — не утер­пел вне­сти свой голос Андрюша. — На буду­щий год я тоже оженюсь.

— Поса­же­ные отец и мать вчера ночью при­е­хали, крест­ные твои, — изве­стил Глеб. — Сей­час отпра­ви­лись вам брач­ное ложе изготавливать.

Бед­ный Сла­вич только теперь истинно рас­пах­нул свои ясные, как у сокола, очи и встре­пе­нулся. Я, братцы, тогда забо­ялся за него — не уснет ли в час вен­ча­ния? Дободр­ствует ли до пер­вой своей брач­ной ночи? И что он потом с неве­стой будет делать, такой сонный?

В мыльне я его банил тремя вени­ками, но недолго, чтоб его пуще преж­него не раз­мо­рило. Ста­рался расшевелить:

— Смы­вай, смы­вай с себя, Сла­вич, всю свою греш­ную жизнь пре­жде­брач­ную. И почто Алек­сандра тебе сво­его мыльца не пере­дала? Почему только жених неве­сте мыло дарит? Да не зевай ты, а то всю сва­дьбу свою прозеваешь!

И лишь когда мы с Бори­сом Все­во­ло­до­ви­чем пятью уша­тами ледя­ной воды ока­тили его, взбод­рился кня­зек наш, из бани вышел иным чело­ве­ком — таким, каким мы и знали его постоянно.

Румя­ный, при­че­сан­ный, чистый, наряд­ный, в луч­шем своем каф­тане из виш­не­вого акса­мита, тонко ото­ро­чен­ном гор­но­стаем, а поверх покры­том алта­бас­ным корз­ном[50], в крас­ных, куп­лен­ных в Торжке хзо­вых[51] сапо­гах и в собо­льей шапке сел он на сво­его люби­мого золо­ти­сто-була­ного кип­чака[52] Аера, я осед­лал сво­его чер­ного ромея[53] Воронца и при­стро­ился непо­да­леку от жениха в сва­деб­ном поезде. И так мы тро­ну­лись в неда­ле­кий путь к дому неве­сты. День стоял яркий, сол­неч­ный, на небе — ни облачка, в акса­мит­ных каф­та­нах было жар­ко­вато. Все­во­ло­до­вичи и Яро­сла­вичи пари­лись в них, а я насла­ждался тем, что мне необя­за­тельно было щего­лять акса­ми­том и на мне сидел лег­кий каф­тан из голу­бой объяри.

Про­ез­жая мимо дома Фев­ро­ньи, я уви­дел ее краем глаза, и все во мне пере­вер­ну­лось. Тут к нашему поезду, почти в самый его конец, при­стро­и­лись на своих лоша­дях ижор­ский вое­вода Филипп Пель­гуй и брат его, Фев­ро­шин муже­нек, недавно кре­щен­ный тут, в Торопце, и наре­чен­ный Ипа­тием. Видеть его мне было досадно, но что поде­лать — сам Алек­сандр послу­жил ему при Кре­ще­нии вос­при­ем­ни­ком, и отныне сия неумы­тая ижо­рва ста­но­ви­лась в ряды нашей Алек­сан­дро­вой дру­жины. Глаза б мои не глядели!

Ста­ра­ясь о том не думать, я гла­зел по сто­ро­нам, как повсюду раз­го­ра­лось сва­деб­ное весе­лье. Не соврал Андрюша — все кру­гом кипело: девушки водили хоро­воды и громко пели сме­лые песни, парни заиг­ры­вали с ними и от души ряго­тали, весе­лясь сол­нышку и ярой весне, толпы народу тес­ни­лись вдоль дороги, спеша уви­деть, как вели­кий князь Яро­слав везет женить сво­его сына, и швы­ряли в сва­деб­ный наш поезд при­горш­нями зерна и хмель. Эх, братцы, как же мне хоте­лось быть теперь среди весе­ля­щихся пар­ней да найти себе поско­рее замену моей сер­деч­ной занозе!..

Возле дома неве­сты нача­лась война с охра­ной. Дружка Борис, под­бо­че­нясь на своем чалом жеребце, подъ­е­хал к ним один и рявкнул:

— А ну! Дай дорогу! А не то угощу булавою-то!

И пока­зал им свою булаву аспид­ного камня, тяже­лую и гроз­ную. Меж ним и неве­сти­ной заста­вой нача­лась пере­палка. Те не усту­пали в угро­зах, являя храб­рость, у меня аж руки заче­са­лись подраться, хотя всяк пони­мал, что все сие пона­рошку. Нако­нец дружка с тяже­лым вздо­хом слез со сво­его фаря[54] и напра­вился к заставе дого­ва­ри­ваться доб­ром. Туда вскоре пошли подарки. За жени­хово место Алек­сандр послал игре­не­вого жере­бенка — ливон­ской тяже­ло­воз­ной породы. Только тогда нас впу­стили поси­деть на дорожку за неве­сти­ным сто­лом. Подружки у неве­сты очень мне при­гля­ну­лись, осо­бенно одна по имени Апрак­сия. А когда она запела вме­сте с Алек­сан­дрой про­щаль­ную песню, так у меня и вовсе легло к ней сердце. Эх ты, серд­чишко мое неуем­ное, так тебя да разэтак!

Но и право слово, братцы мои, до чего же хорошо пели поло­ча­ночки! С дет­ства я пуще всего обо­жаю сва­деб­ные пес­но­пе­ния. И во Вла­ди­мире, колы­бель­ном моем граде, хорошо рас­пе­вают, и в Пере­я­с­лавле, став­шем моим вто­рым род­ным местом, не хуже, да и в Нов­го­роде, к коему тоже при­пек­лась душа моя, отменно девушки петь могут, но поло­чанки, скажу вам от чистого сердца, до слез душевно изли­вали песню:

Отво­ри­лись воро­течки на ветру, на ветру.
Алек­сандр едет с мило­стию, с милостию.
Вое­вода слав­ный с поез­дом, с поездом.
Алек­сандр едет с моло­дой, с молодой.
С моло­дой Алек­сан­дрою Брячиславною.
Живи, живи, батюшка, век без меня, век без меня.
Без моло­дой Алек­сан­дры Брячиславовны.
Храни тя Боже, батюшка, батюшка-свет.
Свет доро­гой батюшка Бря­чи­слав Изяславич!

И, глядь, рас­пла­кался Бря­чи­слав Изя­с­ла­во­вич, хотя еще и ничего не выпито было, за сто­лом только лег­кого пива при­гу­били. Раз­ма­зал по лицу сво­ему слезы и крик­нул, при­топ­нув ногой:

— Добро-хва­тит! Рви, Санька, скатерть!

А неве­ста только того и ждала — хвать своей руч­кой угол кам­чат­ной[55] ска­терти да как рва­нет в сто­рону, сто­ло­вая утварь так и посы­па­лась на пол, а не вся — какие-то ста­каны и блюдца по голой сто­леш­нице попля­сали да и оста­лись. И чьи оста­лись, тем, стало быть, сча­стье в нынеш­нем году обе­ща­лось — девуш­кам замуж выйти, брач­ным дети­шек родить, ста­ри­кам вну­ков получить.

Бря­чи­слав под­сту­пил к моло­дым со свя­тым обра­зом Бого­ро­дицы, бла­го­сло­вил их на дол­гую житей­скую дорогу. Дал дочери новые оле­ньи полу­са­пожки, а у нее взял себе навсе­гда ее чере­вики, при­жал их к сво­ему сердцу и снова едва не всплак­нул. Видать, слез­лив был князь Полоц­кий, оттого и одних доче­рей его жена на свет выпрастывала.

Под пение подру­жек отпра­ви­лись вон из неве­стина дома в цер­ковь. Я ста­рался дер­жаться поближе к под­не­вест­нице Апраксе и хоть мало, да заго­во­рить с ней. А она знай себе пела:

Подру­женька, красна девка,
Не стой ты обок дорожки,
Не то понай­дут чужи люди,
Подру­женька, возь­мут тебя,
Поса­дят тебя в золоту повозку,
Подру­женька, пове­зут тебя,
Подру­женька, про­да­дут тебя,
Подру­женька, за три гривны,
Моло­дому князю Александру.

И так пере­ли­вался ее голос, так играл, как играет бегу­щий по камуш­кам ручей, как пере­ли­ва­ется баг­ря­ница, оза­рен­ная ярким весен­ним солн­цем. Знай только во все уши заслушивайся.

До Геор­ги­ева храма неда­леко было, дошли пешие, всту­пили внутрь, нача­лось вен­ча­нье. В храме я Апраксу плохо видел — много людей наби­лось. Да я и Сла­вича с его неве­стуш­кой едва раз­ли­чал за спи­нами стрыев его, Бориса и Глеба, встав­ших за вен­ча­ю­щи­мися ради дер­жа­ния вен­цов над ними, когда при­дет пора.

Вот спели сла­во­бо­жие, вот Мер­ку­рий изгла­го­лал поучи­тель­ное слово о супру­же­стве и при­сту­пает испытывать:

— Имаши ли, Алек­сан­дре, про­из­во­ле­ние бла­гое и непри­нуж­ден­ное и креп­кую мысль пояти себе в жену сию Алек­сан­дру, юже зде пред собою видиши.

— Имам, чест­ный отче, — про­зву­чал в ответ чистый и гром­кий голос Ярославича.

— Не обе­щался ли еси иной невесте?

— Не обе­щался, чест­ный отче.

Теперь епи­скоп стал пытать невесту:

— Имаши ли про­из­во­ле­ние бла­гое и непри­нуж­ден­ное и твер­дую мысль пояти себе в мужа сего Алек­сандра, его же пред собою зде видиши?

— Имам, чест­ный отче, — звонко, как новень­кая монетка, про­зве­нел голо­сок невесты.

— Не обе­ща­лася ли еси иному мужу?

Тут я аж почуял, как все напряг­лись — вдруг да чирик­нет Бря­чи­славна, что обе­ща­лась Даниле…

— Не обе­ща­лась, чест­ный отче, — ко все­об­щему облег­че­нию отве­тила княжна Полоцкая.

Диа­кон воз­гла­сил, и пока­ти­лась екте­нья. Корот­ким мигом я пере­хва­тил взор Апраксы, стрель­нув­ший в меня с жен­ской поло­вины, но и того хва­тило мне убе­диться, что она тоже думает обо мне и ищет меня взглядом.

В храме было жарко, даже мне в моем лег­ком каф­тане, а уж каково было всем и Сла­вичу в их тяже­лых празд­нич­ных наря­дах! Каково было епи­скопу Смо­лен­скому в его наряд­ной плот­ной фелони[56] из небесно-лазур­ного алта­баса… Он читал союз­ные молитвы, и каза­лось, им конца и края не будет. Но ничто не вечно в мире сем, даже молитвы, и вот уж золо­тые венцы обра­зо­ва­лись в руках у епископа:

— Вен­ча­ется раб Божий Алек­сандр рабе Божией Алек­сан­дре, во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, аминь.

Борис Все­во­ло­до­вич пере­хва­тил тяже­лый венец Алек­сандра и стал дер­жать его над голо­вой Славича.

— Вен­ча­ется раба Божия Алек­сандра рабу Божию Алек­сан­дру во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, аминь.

Теперь настала оче­редь Глеба — он дер­жал венец поменьше над голо­вой Брячиславны.

— Гос­поди Боже наш, сла­вою и честию вен­чай я!

Снова нача­лось дли­тель­ное гром­кое чте­ние — из Апо­стола и Еван­ге­лия. Свеча в моей руке потекла сильно, заля­пала низ каф­тана вос­ком. Фев­ро­нья ска­зы­вала, что умеет легко воск с одежды сни­мать, спо­соб знает, да только где теперь та Фев­ро­нья… Огля­нув­шись, я разыс­кал гла­зами Пель­гуя и брата его, ново­кре­щен­ного Ипа­тия. Стоит, ижора, и не лает про­кля­тый… Хотя, что же, разве век мне было с Фев­ро­ньей спо­зна­ваться? Рано или поздно надобно было бы ее бро­сать да неве­сту себе ловить. И жалко было бы Фев­рошу доб­рую. А так — Бог сам раз­лу­чил нас.

— Эх!.. — про­сто­нал томя­щийся непо­да­леку от меня млад­ший брат жениха Андрюша. Пона­чалу он гля­дел во все глаза на совер­ша­е­мое таин­ство вен­ча­ния, но жарко — и он стал изнывать.

Тут подо­шло общее «Отче наш», а зна­чит, недолго уж оста­ва­лось томиться. Про­пев, все в храме взбод­ри­лись, закря­кали, пред­вку­шая ско­рое окон­ча­ние после­до­ва­ния и буду­щий вели­ко­кня­жий сва­деб­ный пир. Вошла общая чаша, Мер­ку­рий бла­го­сло­вил ею всех, про­чел молитву и стал пода­вать пить: жениху — неве­сте — жениху — неве­сте — жениху, кото­рый с тре­тьего раза допил чашу их жизни до конца. Затем вен­ча­е­мых про­вели три­жды вокруг ана­лоя под гро­мо­глас­ное пение «Исайе, ликуй». Кон­чено вен­ча­ние, ушли венцы из рук Алек­сан­дро­вых стрыев в руки епи­скопа и далее — в алтарь. Послед­ние молитвы уже не томили, а летели по храму, хло­пая кры­льями. И уле­тели, и вот уж потекли люди поздрав­лять обвен­чан­ных, отныне — мужа и жену. Каково же было мое удо­воль­ствие, когда моя оче­редь дошла вме­сте с Апрак­сою, я справа, а она слева при­бли­зи­лись к Алек­сан­дру и Алек­сан­дре, чтобы с покло­ном поже­лать им мно­го­ле­тия и мно­го­ча­дия. А отходя прочь, я успел на миг ухва­тить сво­ими паль­цами самые кон­чики Апрак­си­ных паль­чи­ков, как бы невзна­чай, но тот­час огля­нулся на нее со зна­че­нием, про­чтя отчет­ливо в ее гла­зах, что отныне крепко завла­дел ее мыслями.

Мер­ку­рий начал читать отпуст, ближе к паперти созда­лось ожив­ле­ние — кое-кто выхо­дил наружу.

— …и спа­сет нас, яко благ и чело­ве­ко­люб-б-бец-ц‑ц! — могу­чим басом про­пел послед­нее слово отпу­ста Смо­лен­ский епи­скоп. Сва­дьба пошла из храма в мир.

На паперти неве­сту ждала наряд­ная кика с золо­тым узор­ным налоб­ни­ком, дву­ро­гая, укра­шен­ная мехо­выми шари­ками. И у меня в голове само собой взбрык­ну­лось: «О то — тако­вую же надобно будет и Апраксе». И я и сам испу­гался такой само­рож­ден­ной мысли, ибо доселе и думать не думал о женитьбе на под­не­вест­нице. Да и отда­дут ли ее за меня? Жених я вид­ный, мно­гие б не заду­ма­лись пойти за меня, да вот родом, поди, не так зна­тен, как она, Евпрак­сия Дмит­ри­евна, дочь извест­ного боярина Раздал.

Прежде чем взять кику, кото­рую зав­тра утром он наде­нет на голову своей жены, Алек­сандр дол­жен был выпить чарку креп­кого меда, кото­рую я налил и подал дружке Борису, а тот уже — Сла­вичу. Глеб пере­дал чарку слад­кого угор­ского вина невесте.

— Здра­вия тебе, жена моя, Алек­сандра Бря­чи­славна, — про­из­нес жених. — Отныне жизнь твоя не тебе при­над­ле­жит, а мне, и мою соб­ствен­ность обя­зана ты беречь, Саночка.

— И тебе здра­вия, муж мой, Алек­сандр Яро­сла­вич, — отве­чала неве­ста. — Отныне жизнь моя зави­сит от тво­его здра­вия, и если любишь меня, то и здрав будешь, Леско милый.

С этим они выпили свои чарки и ски­нули их через левое плечо назад, и я успел под­хва­тить Алек­сан­дрову, а Евпрак­сия — Алек­сандрину. И вновь мы пере­гля­ну­лись, теперь весело и игриво, яркий румя­нец покры­вал лицо подневестницы.

— Будешь моею? — жарко шеп­нул я ей в ухо.

— О Боже… — аж задох­ну­лась она от такой дер­зо­сти. Из храма вышли в яркий сол­неч­ный день, рас­пах­ну­тый на все небес­ные окна и двери, огром­ный, лазо­ре­вый, как фелонь Мер­ку­рия. И теперь, когда все уса­жи­ва­лись, кто на верхи коней, а кто, как жених и неве­ста, в повозки, настала наша оче­редь петь. Пер­вым гря­нул дружка Борис, и все тот­час под­хва­тили, а я вме­сте со всеми:

Моло­дой, моло­день­кий соколик
От земли вверх возносился.
Ой, лели-лели-лели!
От земли вверх возносился.
Он от земли возносился,
В емях нес свою емину[57].
Ой, лели-лели-лели!
Моло­дую голубину.
Моло­де­шеньку голубку,
Бело­снежну Александру.
Ой, лели-лели-лели!
Алек­сан­дру Брячиславну.

Я пел и ста­рался, чтоб моя Апракса слы­шала, какой у меня кра­си­вый голос и как я умею вла­деть им, под­ны­ри­вая под основ­ной строй голо­сов, а затем вос­па­ряя над ними. Рат­мирка, шед­ший рядом, злил меня — он, как все­гда, пел несрав­ненно лучше.

Вели­кий князь пер­вым вско­чил на сво­его белого угра[58] и поска­кал, чтобы встре­тить сва­деб­ный поезд на подъ­езде сво­его дома, где ждал нас пыш­ный пир. Про­дол­жая петь дол­гую завен­чаль­ную, мы тоже тро­ну­лись не спеша. Я ехал рядом с повоз­кой моло­дых, в ней, кроме Алек­сандра и Алек­сан­дры, сидели дружка Борис, сват Глеб и две под­не­вест­ницы — Мела­ния и Евпрак­сия, кото­рая взя­лась ожив­ленно бесе­до­вать с Гле­бом Все­во­ло­до­ви­чем, а я уже рев­но­вал ее и сердился.

Глава двенадцатая. Ясноглазик

Сердце вели­кого князя Яро­слава ска­кало в лад лег­ким копы­там его белого Ветерка. Он мчался к дому, в кото­ром они про­жили тут, в Торопце, всю Страст­ную сед­мицу и всю Свет­лую, и где теперь все было готово для весе­лого пира.

До чего ж быстро про­мельк­нули его годы! Вот уж ему и за сорок, вот уж сын обвен­чался только что, сынок Сашенька, его ясно­гла­зик. Еще ладони пом­нят округ­лость его лысень­кой головки, когда он только-только родился, румя­ный здо­ро­выш, весель­чак и забав­ник. Еще зве­нит в ушах его звон­кий дет­ский голо­сок и тре­пе­щут кры­лыш­ками его пер­вые милые сло­вечки. Вот ему пода­рили задор­ный тим­пан — хоро­шей выделки бубен с гром­кими звонцами:

— Матушка! Я меч­тал о таком бубене, еще когда сидел у тебя в животе!

— Без сомне­ния, — сме­я­лась в ответ Фео­до­сия. — То-то ты в чреве у меня так бры­кался — о тим­пане мечтал!

Вспом­ни­лось, как впер­вые назвал его лас­ково ясно­гла­зи­ком, лет пять Сашеньке было:

— Ты мой сын люби­мый, ясно­гла­зик мой.

— Отченька! Я всю свою жизнь ждал, когда же кто-нибудь назо­вет меня ясноглазиком!

А Фео­до­сия вос­хи­ща­лась его ушами. Вроде бы уши как уши, а она счи­тала их самыми кра­си­выми в мире:

— Ты мой милоухий!

У пер­венца Феди точно такие же уши, а она почему-то выде­ляла именно Сашины… Хотя Федю любила ничуть не меньше.

Нет, меньше. Странно как-то, но Саша еще с мла­ден­че­ства отли­чался от дру­гих детей. И был все­об­щим любим­чи­ком. Яро­слав сильно опа­сался, как бы это не испор­тило сынка, но чудо — его ничто не могло испор­тить, что бы ни слу­ча­лось, он оста­вался все таким же чудес­ным мальчиком.

Потом, когда Федя вне­запно и непо­сти­жимо умер, не дожив несколько дней до своей женитьбы, Фео­до­сия корила себя за то, что была всю жизнь любез­нее с Алек­сан­дром, нежели со своим пер­вен­цем, и покля­лась никуда не отлу­чаться из Нов­го­рода, не поки­дать Федеч­кину могилку.

Страшно было и теперь, в Торопце — как бы это не злая судьба. Божье нака­за­ние, уго­то­ван­ное всем сыно­вьям Яро­слава, — уми­рать нака­нуне сва­дьбы. Вто­рой такой смерти ни Фео­до­сия, ни Яро­слав не пере­жили бы. Послед­ние дни вели­кий князь был сам не свой, по ночам вска­ки­вал, потому что слы­ша­лись ему тре­вож­ные шаги — несут ему страш­ную весть о том, что Сашенька… Нет! Нет! — взры­вался он в своей постели и потом долго не мог уснуть. И лишь в послед­нюю ночь перед сва­дьбой, после того как свер­ши­лось обру­че­ние, могу­чий сон одо­лел Яро­слава, и князь бла­го­по­лучно про­спал от вечера до утра. И вот теперь свер­ши­лось — женился Сашенька, не сбы­лось пред­чув­ствие! Какое счастье!

Яро­слав под­ска­кал к крыльцу и легко сле­тел с седла, рас­сте­ги­вая жуко­вину и сбра­сы­вая с плеч корзно, — жарко! С исподу взо­прел. Ему подали блюдо с зер­ном и хме­лем, он взял, подер­жал его и воз­вра­тил — куцы! еще поезд-то во-о-о‑н где. Бор­зенько Вете­рок доска­кал. Хорошо было сто­ять на крыльце и ждать сва­деб­ный поезд. И он испы­ты­вал вели­чай­шее насла­жде­ние, вды­хая весен­ний сла­дост­ный воз­дух. Чего еще было желать? Сыны рас­тут, стар­ший только что обвен­чался, год-дру­гой и вну­ков даст, жена в Нов­го­роде снова в ожи­да­нии, гля­дишь, еще один сынок будет. А между этим, кото­рый еще в чреве, и Алек­сан­дром — дру­гие пятеро. Андрея на буду­щий год тоже женить пора. Кон­стан­тину шест­на­дцать лет, умный моло­дец, рас­су­ди­тель­ный. Афа­на­сий и Данила под­рас­тают. Вот только Михаил огор­чает — тру­со­ват маленько, перед кури­цей и то тре­пе­щет. Бра­тья драз­нят его — Мишка-Зай­чишка. Куда сие годится! А и его жалко, он доб­рый, как Алек­сандр, а вот храб­ро­сти не хва­тает. Каб воз­можно было куда-нибудь послать куп­цов, чтоб при­везли такую воду, от кото­рой люди сме­лыми ста­но­вятся, ника­кую цену запла­тить не жалко.

Сва­деб­ный поезд при­бли­жался. Род­ствен­ники уже сто­яли вокруг вели­кого князя, тоже ожи­дая, когда можно будет сыпать на моло­дых зерно и хмель. Блюдо вновь вер­ну­лось в руки Яро­слава Все­во­ло­до­вича. И вот повозка с моло­дыми встала пред ним, бра­тья вышли из нее пер­выми, затем вывели жениха и неве­сту, Борис — Алек­сандра, Глеб — Алек­сан­дру. Удачно все же полу­чи­лось, что у них и имена оди­на­ко­вые, только свя­тые раз­ные: у него — Алек­сандр Воин, у нее — Алек­сандра Царица.

Можно ли забыть тот пред­по­след­ний день мая, свет­лый, сол­неч­ный и бла­го­ухан­ный, когда Сашенька в Пере­я­с­лавле на свет появился. Отме­ча­лась память Иса­а­кия, игу­мена Дал­мат­ской оби­тели, и родиль­ное имя вто­рому сыну Яро­слава дано было — Иса­а­кий. Смешно и упом­нить сие… «Как там Исашка?» — спра­ши­вал Яро­слав у жены. «Ну что, Иса­шенька? Будешь креп­ким кня­зем на Руси?» — вопро­шал он улыб­чи­вого и бодрого мла­денца, любив­шего сме­яться, осо­бенно во сне, но, когда начи­нал его о чем-то рас­спра­ши­вать, личико дела­лось вдум­чи­вым, будто он и впрямь пытался понять смысл вопроса и раз­мыш­лял над тем, как достой­нее ответить.

На две­на­дца­тый день, деся­того июня — было жарко — понесли голуб­чика кре­стить. С утра уже он весь извер­телся, издер­гался, и между Яро­сла­вом и Фео­до­сией спор вышел. Яро­слав уве­рял, что это малыша бесики кру­тят, не хотят, чтобы кре­стился. А Фео­до­сия воз­ра­жала, уве­ряя, что это ему про­сто не тер­пится поско­рее вку­сить хри­сти­ан­ского света.

— Вот уви­дишь, Слава, се вели­кий пра­вед­ник на Руси будет.

— Да откуда же ты знаешь?

— Много анге­лов к нему во сне при­хо­дят. Спит, а во сне все играет с ними, играет, весе­лится, гугу­кает с ангелами.

И кре­стили его в честь хоро­шего свя­того. Перед совер­ше­нием таин­ства чита­лась про­по­ведь о житии Алек­сандра, кото­рый был вои­ном у нече­сти­вого Фиста, пра­ви­теля Фра­кии. Сей Фист жестоко мучил хри­сти­ан­скую деву Анто­нину, тре­буя от нее, чтобы она стала жри­цей капища Арте­миды и одно­вре­менно его налож­ни­цей. Затем ангел Гос­по­день явился к воину Алек­сан­дру и пове­лел ему идти на выручку к Анто­нине. Алек­сандр чис­лился в вой­ске у Фиста среди самых храб­рых и доб­лест­ных вои­нов. Не раз он отли­чался в боях и все­гда побеж­дал вра­гов. Явив­шись к Фисту, он ска­зал, что уго­во­рит Анто­нину поко­риться его воле. «Сту­пай и делай с ней все, что захо­чешь», — ска­зал Фист. Но, спу­стив­шись в мрач­ное узи­лище, в коем была заклю­чена дева, Алек­сандр уго­во­рил ее поме­няться с ним одеж­дами и бежать из тем­ницы, скры­ва­ясь под его пла­щом. «Мне же ничего за то не сде­лают, ибо я нахо­жусь у Фиста в боль­шом почете», — уве­рял ее он. Анто­нина согла­си­лась и, скры­ва­ясь под одеж­дами Алек­сандра, поки­нула узи­лище. На дру­гой день под­мена обна­ру­жи­лась, и раз­гне­ван­ный Фист при­ка­зал мучить Алек­сандра, при­жи­гать ему ребра горя­щими све­чами. Узнав об этом, Анто­нина при­шла назад и стала уго­ва­ри­вать жесто­кого пра­ви­теля отпу­стить Алек­сандра, а ее взять вме­сто него на муче­нье. Но Фист пове­лел заму­чить обоих, потом сжечь без остатка, а пепел зако­пать в глу­бо­кой яме. Вскоре после совер­ше­ния страш­ной казни на изверга напал жесто­кий недуг, так что он не мог ни есть, ни пить, ни гово­рить и семь дней кор­чился в ужас­ных судо­ро­гах, покуда не исторг­нул свою нече­сти­вую душу. И после этого вся­кие гоне­ния на хри­стиан в той мест­но­сти прекратились.

Вот в честь какого свя­того нарекли мла­денца Иса­а­кия Алек­сан­дром. И разве не диво, что был он от рож­де­ния Иса­шень­кой, а после кре­ще­нья стал Сашенькой!

А теперь он женился, вос­хо­дит на крыльцо с моло­дой кра­са­ви­цей-женой, все осы­пают их сереб­ря­ными моне­тами, зер­нами и хме­лем. Ох, до чего же высок! Яро­славу сие уди­ви­тельно — как полу­ча­ется, что сын вырас­тает выше, нежели отец? Сам Яро­слав высок ростом, но все же не таков вер­зила. Отец Яро­слава, Все­во­лод Юрье­вич, еще ниже ростом был. Дед, Юрги[59] Вла­ди­ми­ро­вич, про­зва­ньем Дол­го­ру­кий, сла­вился мно­гим, но только не высо­тою — был он коро­тень­кий, можно даже ска­зать, махонь­кий. Гово­рят, кое-кто за глаза его даже назы­вал обид­ным про­зви­щем Вер­шок. Однако сей вер­шок далеко рас­про­стер свои вла­де­ния, оттого и заслу­жил иное про­звище — более знаменитое.

Так что не в росте дело, хотя и при­ятно видеть сына, выде­ля­ю­ще­гося среди всех кра­со­тою и статью.

Встали сын и невестка перед вели­ким кня­зем, низко покло­ни­лись ему, до самой земли. Тут отроки забрали из рук Яро­слава блюдо, а вме­сто него дали икону для благословения.

— Живите крепко, дети мои, — осе­няя свя­тым обра­зом скло­нен­ные головы моло­дых, про­из­нес вели­кий князь громко. — Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа. Поздрав­ляю тебя, ясно­гла­зик ты мой! Жду внуч­ков поско­рее. Сто­роне нашей теперь мно­гое мно­же­ство новых людей пона­до­бится, боль­шой урон понесли, а впе­реди еще неве­домо, какие нас ждут ущербы. Хорошо бы сего­дня тебе, неве­стушка, да и поне­сти, ей-богу! — Он лас­ково улыб­нулся Алек­сан­дре. Милое лицо у нее, а глаза такие же ясные, как у сына. Даст Бог, такое же боль­шое гнездо насе­лит, как и они с Фео­до­сией, как и отец Яро­слава, у коего и про­звище крас­но­ре­чи­вое — Все­во­лод Боль­шое Гнездо.

— Поста­ра­юсь испол­нить, — тихо, робея, отве­тила Брячиславна.

— Вот и славно, а теперь прошу всех к сва­деб­ной каше, — при­гла­сил Яро­слав Все­во­ло­до­вич. — Там наши при­спеш­ники-повара чего только не наго­то­вили — и гуси, и лебеди, и куры, и голуби, и тетери, и зайцы, и елени… Сло­вом, приглашаем!

Надо ли гово­рить о том, как в пир­ной палате столы ломи­лись от яств и напит­ков. Уса­див жениха и неве­сту на почет­ное место, по бокам от них сели отцы, и Яро­слав сразу же задорно воскликнул:

— А ну-ка, князь Полоц­кий, дави их! И с двух сто­рон стали жать моло­дых друг к дружке боками, да так крепко, что у тех косточки хрустнули.

— Ну же! — воз­му­ти­лась Александра.

— А как же! — захо­хо­тал Бря­чи­слав. — Чтоб меж вами ветер не проскочил.

— Чтоб всю жизнь так-то тесно друг ко дружке жались, — доба­вил вели­кий князь и пер­вым под­нял чару с креп­ким медом: — Выпьем, гости доро­гие, за жениха и неве­сту, а то ведь скоро они поки­нут нас, и уж не уви­дим их до зав­тра, хе-хе! Ну, сынок мой, береги ее. И желаю тебе, Леско, катиться на этой Саночке всю жизнь да по лег­кому насту!

И сам дово­лен остался, какое хоро­шее слово под­вер­ну­лось. Жених и неве­ста, по обы­чаю, вме­сто вина должны были пот­че­ваться поце­луем. Они встали и при­го­лу­би­лись для пер­вого раза легонько.

— О‑о-о! — про­ка­ти­лось по палате, и пир начался. Не успели осу­шить по пер­вой хмель­ной чарке, как Бря­чи­слав вто­рую поднял:

— И ты береги сво­его мужа, доченька. Луч­ший сокол тебе достался. И желаю тебе, Саночка, чтобы при этом Леске ты всю жизнь жила так, словно в лет­нем леске, в коем пол­ным-полно и гри­бов, и ягод, и вся­кой жив­но­сти! А ну-ка, крепче поцелуйтеся!

Для вто­рого раза моло­дые поце­луй ото­брали покруп­нее, так что сле­ду­ю­щий воз­глас был уже «о‑о-о-о-о‑о!». И заше­ве­лился пир, шибче пошли в ход закуски, загу­дели пер­вые одоб­ри­тель­ные раз­го­воры. Моло­дым подали жаре­ного лебедя, кото­рого поло­жено им было не резать, а рвать руками и есть поско­рее, покуда не про­изо­шел тре­тий, послед­ний застоль­ный поце­луй. И дружка Борис Все­во­ло­до­вич, коему оче­редь была гово­рить сле­ду­ю­щее слово, не спе­шил под­ни­мать чашу свою, выжи­дая, покуда жених и неве­ста под­кре­пят силы души­стой лебе­дя­ти­ной. Но вот уже они стали ути­рать с губ и рук своих жир, и он поз­во­лил себе встать:

— А теперь — за пред­ков наших. За племя свя­того Вла­ди­мира Свя­то­сла­вича, оза­рив­шего Оте­че­ство наше све­том Пра­во­сла­вия. За сына его, Яро­слава Вла­ди­ми­ро­вича, про­зван­ного Муд­рым. За внука его, Все­во­лода Яро-сла­вича. За пра­внука его, Вла­ди­мира Все­во­ло­до­вича, про­зван­ного Моно­ма­хом. За пра­пра­внука его, Юрги Вла­ди­ми­ро­вича, про­зван­ного Дол­го­ру­ким. За пра­пра­пра­внука его, Все­во­лода Юрье­вича, про­зван­ного Боль­шим Гнез­дом. За птенца гнезда сего боль­шого — за нашего князя Яро­слава, о свя­том кре­ще­нии Федора Все­во­ложа. И за нашего моло­дого князя, Алек­сандра Яро­сла­вича. И за всех тех, коим от нынеш­него брака родиться суж­дено Богом, и коих имен мы доселе не знаем, но при­дет время — узнаем их! И сего ради — нероб­кого поцелуя!

Жених и неве­ста встали, чтобы уж более не садиться за свой сва­деб­ный стол, и стали цело­ваться долго и нежно, так долго, что по пир­ной палате про­ка­ти­лось «о‑о-о‑о», очень дол­гое «о‑о-о-о-о-о‑о».

— И‑эх! — крик­нул Алек­сан­дров отрок Савва, когда губы жениха и неве­сты нако­нец разъ­ялись. — Пора идти сто­ро­жить их!

Ему, как глав­ному Алек­сан­дрову слуге и ору­же­носцу, пред­сто­яло сидеть под две­рью супру­же­ской спальни моло­до­же­нов до тех пор, покуда Алек­сандр не вый­дет назав­тра оттуда.

Вели­кий князь и князь Полоц­кий встали из-за стола и вывели на сво­бод­ное место детей своих для сва­деб­ной пляски. И все заше­ве­ли­лось пуще преж­него, заго­мо­нило, захло­пало в ладоши, выби­вая быст­рый пля­со­вой лад. И, не ожи­дая ничьих при­зы­вов, Алек­сандр Яро­сла­вич бодро, будто пус­ка­ясь в бой на врага, запел:

Хожу я по горенке — не нахожуся.
О‑ой, не нахожуся!
Гляжу я на милую — девка хороша!
О‑ой, Саночка-душа!
О‑о-очи мои, о‑очи,
Очи Александры!
Не даете, очи, из дому мне выйти,
Не даете, не даете — все к себе манете!

Сам он при этом высту­пал, при­пля­сы­вая, перед неве­стою, кото­рая весело сме­я­лась, гото­вясь к ответу, и тот­час подхватила:

Хожу я по горенке, не нахожуся.
О‑ой, не нахожуся!
Гляжу я на милого — не нагляжуся.
О‑ой, не нагляжуся!
Бро-ови мои, бро-ови,
Брови Александровы!
Не даете, брови, ни о чем помыслить,
Не даете, не даете — всю меня берете!

И сама стала пля­сать плавно, кру­жась около сво­его жениха и в послед­ний раз хле­стая вокруг своей длин­ной и тол­стой деви­чьей косой. Недолго косе оста­ва­лось быть такою — вскоре Алек­сандр рас­пле­тет ее, а зав­тра утром уже ста­нут запле­тать Алек­сан­дре вме­сто одной две косы, как и поло­жено замуж­ней женщине.

И шумно запля­сали все гости, при­то­пы­вая и при­хлопы­вая, посви­сты­вая и покри­ки­вая, хмель заше­ве­лился в голо­вах и душах, у всех настало то радост­ное пер­вохмель­ное мгно­ве­нье, когда на сердце — сол­неч­ное май­ское утро. И громко все замы­чали свое «о‑о-о‑о!», когда поса­же­ные отец и мать сперва увели неве­сту, а после, дав жениху попля­сать еще немного с дру­зьями дет­ства и юно­сти, туда же спро­ва­дили и его, сер­деч­ного. Вели­кий князь шел за сыном сле­дом, под­тал­ки­вая его в спину и приговаривая:

— Но пошел! Давай-дава-ай! Но, милый! Да чтобы шагом-шагом, а потом рысью-рысью, а после метью-метью[60], а уж потом — во всю прыть!

Довел до самых две­рей спальни, и тут отрок Савва пере­го­ро­дил ему путь:

— Эт-т-то куда! Не поло­жено! К моло­дой царице токмо моло­дого царя пус­кать доз­во­ля­ется! Сту­пай себе, вели­кий княже, пируй с Богом. Коли надобно будет — позовем.

И закры­лись двери Алек­сан­дро­вой неже­на­той юно­сти. Там, скры­тый от всех глаз, остав­шись наедине со своей неве­стою, ста­нет он рас­пле­тать ее деви­чью косу.

Делать нечего — при­хо­ди­лось воз­вра­щаться в пир-ную палату, где весе­лье шло уже не шагом-шагом, а рысью-рысью, гото­вое перейти на меть-меть… И был пир долог, до самого часа ноч­ного. Сме­ня­лись блюда с яст­вами, сме­ня­лись вина, сме­ня­лись песни — то весело-весело-весело, а то вдруг для раз­но­об­ра­зия груст­ную затя­нут. Пля­сали тако же — то буйно, лихо, до отши­ба­ния каб­лу­ков, а то вели­чаво, чин­ной посту­пью похо­дят-похо­дят, да и опять к столу за новой чарою. И пили-пили, под­ни­мая одну за дру­гой здравицы.

Вспом­нили про Мер­ку­рия — а где же он? Отчего до сих пор не явился на пир? Ока­зы­ва­ется, отбыл епи­скоп Смоленский.

— Как отбыл? Куда?

— В Киев подался. «Ныне отпу­ща­еши, вла­дыко…» — мол­вил и уехал. Ска­зы­вал, что после того, как он Алек­сандра обвен­чал и уви­дел, теперь может спо­койно к смерти при­уго­то­виться. Мол, есть у Руси заступник.

— Ай-ай-ай! — качал хмель­ною голо­вой Яро­слав Все­во­ло­до­вич. — Уви­дел, стало быть, в ясно­гла­зике моем заступ­ника! Да как же нам еще раз не под­нять кубки наши за епи­скопа Мер­ку­рия? Дай Бог ему здра­вия, а коль наме­тил уми­рать — бла­жен­ного успе­ния и доб­рого ответа на судище Христовом.

И сколько бы ни пили, а все рож­да­лись и рож­да­лись новые здра­вицы, кото­рые нельзя было как-либо мино­вать, не осу­шив доб­рого кубка. Чество­вали бра­тьев Яро­сла­во­вых, да каж­дого по оче­реди. Хва­лили и Фео­до­сию, желая ей еще одного сынка родить, хотя можно и дочку, ибо и без того они, Яро­слав и Фео­до­сия, свой урок по сынам выпол­нили. А то вдруг взя­лись вос­пе­вать недав­них нехри­стей, огульно име­нуя их быв­шими лопа­рями — и ижор­цев Пель­гуя с бра­том, и трех тев­то­нов, неча­янно зане­сен­ных в Торо­пец попут­ным вет­ром, да так тут, у нас, на Руси, и при­гнез­див­шихся. Эти от все­об­щих ласк до того упи­лись без­брежно, что двоих унесли, а тре­тий сле­дом на чет­ве­рень­ках сам выбрался, изоб­ра­жая раньше вре­мени вос­став­шего от спячки мед­ведя. Сло­вом, такая пошла кру­го­верть, какой и поло­жено про­ис­хо­дить на сва­дьбе. Не обо­шлось и без драки. Нов­го­ро­дец Мече­слав, любовно име­ну­е­мый в народе Мишею, пере­брав лиш­него, вдруг кинулся бить одного из бояр торо­пец­ких с криком:

— Мар­кольт! Бейте его! Это Мар­кольт — вель­можа князь Данилы!

Очень ему пока­за­лось подо­зри­тель­ным, что Данила Галиц­кий сам сбе­жал от сва­дьбы, а вель­можу сво­его Мар­кольта тут оста­вил с каким-то недоб­рым умыс­лом. Насилу пере­убе­дили Мишу, что не Мар­кольт это. Однако побить успели немало гли­ня­ной сто­ло­вой утвари, так что, когда вновь пля­сали, под ногами хрупало.

Проснулся Яро­слав Все­во­ло­до­вич раным-рано. Как ухо­дил от сва­деб­ного стола, он пом­нил, но смутно. Глав­ное, что никто его не вел под руки, ибо как бы ни напился, а вели­кий князь лица не терял и все­гда поки­дал весе­лое засто­лье на соб­ствен­ных ножень­ках. Тот­час раз­дался шепот вели­кня­же­ского отрока Игнатия:

— Чего тебе, гос­по­дине мой? Кваску ли, пива ли аль меду?

— Сперва — пер­вое, вто­рым — вто­рое, а тре­тьим — тре­тье, — весело, вспо­ми­ная еди­ным махом все вче­раш­нее, отве­чал Яро­слав. Он попил ледя­ного квасу и встал со сво­его ложа. Кратко помо­лился Гос­поду, стоя в сорочке пред стро­гими, но мило­сти­выми ликами. Теперь попил такого же холод­ного мут­ного пива. Стал умы­ваться холод­ной водою, глу­боко вды­хая и шумно выды­хая из себя воз­дух души­стого весен­него утра.

— Хорошо, Игнаша! — кряк­нул он, еще более взбадриваясь.

— И совсем неплохо, — под­твер­дил слуга.

— Каковы доне­се­ния о минув­ших бит­вах? — игриво спро­сил вели­кий князь, кивая в ту сто­рону, где при­мерно нахо­ди­лась спальня молодых.

— Доне­се­ния оттуль посту­пают доб­рые, — отве­чал отрок, слу­жив­ший у князя уже лет десять, не менее. — Отрок Савва всю ночь под две­рью бодр­ство­вал… «Я, — гово­рит, — неусыпно чижи­ко­вал». И ска­зы­вает, что вое­вода наш одер­жал пол­ные победы.

— А посему теперь мне еще пол­кубка сред­ней сто­я­ло­сти меда подай, — с удо­воль­ствием выслу­шав доне­се­ние, при­ка­зал Яро­слав. Он выпил и затем велел при­не­сти ему лов­чий каф­тан и сапоги, поскольку люто нетер­пе­лось ему поско­рее испы­тать одного или двух соко­ли­ков, при­ве­зен­ных из Полоцка в пода­рок. Спро­сил про Бря­чи­слава, уехал ли он вчера на свое жилье или тут ноче­вать остался. Ока­за­лось, в пол­ночь отбыл. Послано было за Алек­сан­дро­вым лов­чим Яко­вом, уро­жен­цем Полоцка, кото­рый и теперь-то, в юные годы, был одним из луч­ших на Руси Сло­вен­ской, а в буду­щем обе­щал быть на всей Руси непре­взой­ден­ным ловчим.

В сей час за окнами еще только-только начи­нало све­тать. Наря­див­шись, вели­кий князь немного поел вче­раш­ней дивно при­го­тов­лен­ной журав­ля­тины, выпил еще немного меду и вышел из своей гор­ницы. Каково же было его вос­хи­щен­ное удив­ле­ние, когда навстречу ему вышел его сын Алек­сандр в сопро­вож­де­нии отрока Саввы, лов­чего Якова, нов­го­родца Сбыслава и двух соколь­ни­ков — Андрея Сумя­нина по про­звищу Вар­лап и Мефо­дия Михай­лова, кото­рого ради его юного воз­раста и мел­ко­ва­то­сти звали Нефе­ди­ком. Все они, как и Яро­слав, были обря­жены в подо­ба­ю­щие ловам одежды.

— Испо­лать тебе, вели­кий князь, — покло­нился Алек­сандр, а с ним и вся его свита.

— И тебе мно­гая лета, — со сме­хом отве­чал Яро­слав. — Вот уж не ожи­дал видеть тебя после пер­вой гнез­до­вой ночки с утра пораньше! Отчего не милу­ешься со своей любез­ной? Может, что не так? Не по-твоему?

— Не тре­вожься, батюшка, — рас­сме­ялся в ответ Алек­сандр. — Все так и все сла­ди­лось. Луч­шего и быть не может. Только вот Саночка моя спит сладко, а я… Ты сам зна­ешь… Яко учил нас твой пра­дед, а мой пра­пра­дед Моно­мах: «Да не заста­нет вас солнце в постели. Заут­рен­нюю отдавше Богови хвалу, и потом — солнцу вос­хо­дящу и, узревши солнце, про­сла­вити Бога с радостию!»

— И, стало быть, ты решил поутру раз­мяться соко­ли­ной охо­той? — обни­мая сына, ска­зал Яро­слав и три­жды поце­ло­вал его све­жее лицо.

— Смерть как хочется тестевы подарки в деле испро­бо­вать! — отве­чал Ярославич.

Спу­стя неко­то­рое время они уже ска­кали по полю в окрест­но­стях Торо­пец­кой кре­по­сти, держа на своих рука­ви­цах кто соко­лика, кто кре­чета, а кто и яст­ребка. Яро­слав нес Патрок­лоса, а Алек­сандр — Стол­бика, про кото­рого, пом­нится, было ска­зано Бря­чи­сла­вом, что он в ловах не шибко силен, зато в полете необы­чайно кра­сив, а к тому же — любим­чик Александры.

Впе­реди всех ска­кал Алек­сандр, бод­рый и ожив­лен­ный, словно не его вчера с тру­дом под­няли, обвен­чали, будто не у него только что состо­я­лась и сла­ди­лась пер­вая брач­ная ночь. Он ска­кал на своем золо­ти­сто-була­ном Аере, тон­ком, как луч рас­света, вста­вав­шего впе­реди, шел­ко­вое корзно огнем тре­пе­тало за спи­ной Яро­сла­вича, но рука, дер­жа­щая на пер­чатке птицу, оста­ва­лась непо­движ­ной, так что Стол­бику не достав­ля­лось ника­кого бес­по­кой­ства, и он мог оправ­ды­вать свою кличку, сидя на Алек­сан­дро­вой руке прямо, аки столбик.

И Яро­слав любо­вался своим пре­крас­ным сыном, с неж­но­стью думая: «Ишь ты, ясно­гла­зик мой… Моно­ма­ховы поуче­ния чтит…» И ска­кал моло­дой Алек­сандр на рез­вом коне, с соко­ли­ком на левой руке, а впе­реди него брыз­нуло и рас­пах­ну­лось утрен­нее весен­нее зарево, золо­ти­сто-була­ное, как Аер, и такое же лету­чее. Да не заста­нет вас солнце в постели!

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки