<span class=bg_bpub_book_author>Крупин В.Н.</span><br>Незакатный свет

Крупин В.Н.
Незакатный свет

(12 голосов5.0 из 5)

Оглавление

Незакатный свет

Мне не вери­лось, что когда-то побы­ваю на Свя­той земле. И теперь, когда уже два­жды был на ней, не верится, что сво­ими ногами сту­пал по сле­дам Спа­си­теля. Все как при­сни­лось: и в этом див­ном сия­нии луче­зар­ного сна вновь и вновь, уже совер­шенно бес­плотно, иду по доли­нам и горам Пале­стины. Гос­поди Боже мой, это я, греш­ный, под­ни­мался на Фавор, это мое греш­ное тело погру­жа­лось в целеб­ные струи Иор­дана, мои глаза видели Мерт­вое море и долину Иоса­фата, мои руки каса­лись мра­мора и гра­нита Гол­гофы и Виф­ле­ема. И это я пил из источ­ника Бла­го­ве­ще­ния Пре­свя­той Бого­ро­дицы в Наза­рете. Я, греш­ный, стоял на раз­ва­ли­нах дворца царя Ирода, откуда был отдан при­каз убить виф­ле­ем­ских мла­ден­цев. Четыр­на­дцать тысяч ангель­ских душ воз­ле­тели, славя Гос­пода, к пре­столу Все­выш­него, а еще через трид­цать три года в страш­ную пят­ницу эти ангелы божии рыдали у рас­пя­тия Хри­ста, а в вос­кре­се­нье вме­сте со всеми небес­ными силами сла­вили его воскресение.

Все, что только можно, про­чел я о Свя­той земле. Эти опи­са­ния очень раз­ные. Схо­дятся они в одном: все авторы гово­рят о бес­си­лии выра­зить сло­вами впе­чат­ле­ние от Свя­той земли.

Молит­вен­ность — вот слово, кото­рое посто­янно зву­чит в памяти слуха, когда уно­сишься в вет­хо­за­вет­ные и ново­за­вет­ные вре­мена Свя­той земли. Все здесь молит­венно: мед­лен­ные, ред­кие облака над Хев­ро­ном, зеле­ное и золо­тое сия­ние хол­ми­стых бере­гов Тиве­ри­ад­ского моря, синее и сереб­ри­стое мер­ца­ние его поверх­но­сти, по кото­рой «яко по суху» ходил Иисус Хри­стос, тем­ная зелень и выго­ра­ю­щая трава горы Бла­женств, тихое шеле­сте­ние ветра в листьях дере­вьев Фавора, жар­кое дыха­ние рас­ка­лен­ных серо-корич­не­вых скло­нов Соро­ка­днев­ной горы, лас­ко­вое про­хлад­ное тече­ние хру­сталь­ных вод Иор­дана… все-все гово­рит нам о свя­то­сти и веч­но­сти. И о том, что именно здесь свер­ши­лась победа над смер­тью, именно здесь Гос­подь открыл тайну спа­се­ния души. Она легка: не надо гре­шить. И она тяжела: не гре­шить трудно.

Мы стре­мимся к Свя­той земле, потому что чаем спасения.

Нет ни одной цер­ков­ной службы, ни одного празд­ника, кото­рые бы не соеди­няли нас с Пале­сти­ной. Рас­кройте Еван­ге­лие на любом месте — и вы уже уно­си­тесь серд­цем и мыс­лями на пути и тропы, прой­ден­ные Иису­сом Хри­стом, Его Пре­чи­стой мате­рью и Его учениками.

Но тот, кто был в Пале­стине, знает этот мучи­тель­ный, неот­ступ­ный вопрос: если я был в Иеру­са­лиме и не стал лучше, зачем же я тогда ездил? И разве нам, немощ­ным, достичь хотя капли той свя­то­сти, о кото­рой я слы­шал от одной из мона­хинь Гор­нен­ского рус­ского мона­стыря? Некий чело­век так воз­лю­бил Хри­ста, что всю жизнь посвя­тил Ему. И все­гда стре­мился в Иеру­са­лим. Но, счи­тая себя недо­стой­ным, все молился и молился. Нако­нец пошел пеш­ком. И все-таки, уже подойдя к сте­нам Иеру­са­лима, чело­век ска­зал себе: «Нет, я недо­стоин войти в город Спа­си­теля. Я только возьму три камня от его стен и пойду обратно». Так и сде­лал. В это время старцы иеру­са­лим­ские ска­зали: «Надо догнать этого чело­века и отнять у него два камня, иначе он уне­сет всю бла­го­дать Веч­ного города».

И мы, греш­ные, тоже ста­ра­емся увезти с собою хоть кро­шечки бла­го­дати. В гости­нице Виф­ле­ема, где я жил пер­вый раз, я спро­сил у пале­стинца-адми­ни­стра­тора Дауда (Давида), он гово­рил, по-моему, на всех языках:

— Дауд, скажи, чем рус­ские палом­ники отли­ча­ются от дру­гих: от аме­ри­кан­цев, фран­цу­зов, англи­чан, немцев?

Дауд прямо весь оза­рился и заулыбался:

— О, очень про­сто: у всех чемо­даны, чемо­даны, чемо­даны, а у вас цветы, листья, камни, вода.

Помню, про­во­жали нашу группу. Я уви­дел жен­щину в годах, кото­рая еле-еле тащила две сумки. Я кинулся ей помочь, пере­хва­тил их и чуть не надорвался:

— Матушка, да ведь ты, навер­ное, весь Иор­дан увозишь?

— Ой, милень­кий, — отве­чала она, — ведь меня так ждут, так ждут. И в дет­дом надо буты­лочку, и в боль­ницу, и в тюрьму. А подру­жек-то у меня, а родни!

— Но ведь это такая тяжесть.

— Милень­кий, мне только до Казан­ского вок­зала, а там уж поезд дове­зет. Из Сара­това я.

И ведь дове­зет. И уже довезла.

Может быть, про­мыс­ли­тельно Свя­тая земля так далеко от Рос­сии и так труд­но­до­ступна. Нельзя при­вы­кать к свя­тыне. И та неделя, те десять дней палом­ни­че­ства, про­жи­тые в свя­тых местах, потом пре­вра­ща­ются в дол­гое счаст­ли­вое время вос­по­ми­на­ний. Гос­поди Боже мой, я в Виф­ле­еме жил десять дней. Как же я любил и люблю его. И какое прон­зи­тель­ное, почти отча­ян­ное чув­ство стра­да­ния я испы­тал, когда во вто­рой раз нас завезли в Виф­леем еле-еле на два часа. Да еще и под­тал­ки­вали в заты­лок: ско­рей, ско­рей. Как же уле­тало мое сердце по всем направ­ле­ниям от пло­щади храма Рож­де­ства Спа­си­теля. Ведь не оста­лось улочки, по кото­рой бы не про­шел. Помню то сча­стье, когда я вер­нулся из поездки и уже было поздно. И помню, как вдруг что-то позвало и я выско­чил из гости­ницы под звезд­ное небо. Ведь это то небо, по кото­рому шла звезда к Виф­ле­ему. Вот там, не видно, но знаю, там Бет-сахур, дом пас­ту­хов. На месте, где ангелы сошли, вос­пе­вая: «Слава в выш­них Богу, на земли мир, в чело­ве­цех бла­го­во­ле­ние», стоит храм. Отсюда пас­тухи шли в Бет-лехем, в «город хлеба» (так пере­во­дится с араб­ского Виф­леем). Не было этих домов, машин, этой музыки улич­ных ресто­ра­нов. Но звезды, но ветер, но горы все те же.

Как пред­ста­вить, что звезда идет по небу? А как пред­ста­вить, что в послед­ние вре­мена солнце померк­нет, луна не даст света и звезды сме­стятся? Я стоял в тем­ноте пале­стин­ской ночи, запро­ки­ды­вал голову, и мне на лицо радост­ным дождем сыпа­лись звезды. Пред­став­ля­лись ясли, сухое души­стое сено, доб­рые морды коров и овец, и эти пас­тухи, сразу пове­рив­шие бес­хит­рост­ными серд­цами, что в мир при­шел Спа­си­тель. И умные звез­до­четы, и купцы, и золото, и ладан, и смирна. Как вме­стить, как понять вели­кую Божию милость, его любовь и тер­пе­ние и спа­се­ние нас, греш­ных, посла­нием в мир сво­его сына. Это было здесь, здесь, в городе Дави­до­вом. И за что мне такая неиз­ре­чен­ная радость? Чем отбла­го­да­рить за нее?

И еще, и еще были звезд­ные сухие ночи и жар­кие дни на Свя­той земле, но не видел я, чтобы звезды меняли уста­нов­лен­ный Твор­цом поря­док. А вот то, что солнце может ходить в небе­сах, сме­ща­ясь с орбиты, это я видел, и об этом рас­скажу. И сер­дечно винюсь в том, что рас­сказ мой будет слаб и невы­ра­зи­те­лен по срав­не­нию с тем, что я видел, что пере­жила моя душа и что теперь уже на веки веч­ные в памяти сердца.

Долго рас­ска­зы­вать и не надо, как я попал в страст­ную суб­боту в храм Гроба Гос­подня. Мне же надо было пере­браться из пале­стин­ской тер­ри­то­рии на изра­иль­скую. В начале седь­мого утра я был у ворот Веч­ного города, вошел в них, дошел до храма, но… но уже всюду были вой­ска, поли­ция, в храм не пус­кали. В храме, я знал, были те из палом­ни­ков, кото­рые при­шли в него чуть ли не за сутки до двух часов сле­ду­ю­щего дня, то есть до того вре­мени, когда на Гроб Гос­по­день нис­хо­дит небес­ный Бла­го­дат­ный огонь. Схож­де­ние огня — это глав­ное собы­тие жизни Земли, это пла­не­тар­ное потря­се­ние, кото­рое про­дле­вает суще­ство­ва­ние рода чело­ве­че­ского еще на год.

У меня зара­нее, еще в Виф­ле­еме, в храме Рож­де­ства были куп­лены пучки све­чей, в каж­дом трид­цать три свечи, по числу зем­ных лет Спа­си­теля. Я уте­шал себя тем, что выне­сут же огонь и на пло­щадь, и на улицы, что я все равно же обо­жгу свои свечи бла­го­дат­ным огнем. Если он будет.

Узень­кие улицы были пусты, только мель­кали на пере­крест­ках поли­цей­ские да внутри лаво­чек, за закры­тыми став­нями, что-то скреб­лось и сту­чало. Тут Гос­подь мне послал рабу Божию Евти­хию. Она сама подо­шла, видя, что я ози­ра­юсь и читаю таблички.

— Вы ищете Скорб­ный путь?

— Да, конечно, да.

— Идемте.

И Евти­хия про­вела меня по Крест­ному пути Спа­си­теля, по виа Доло­розе. Сколько раз я мыс­ленно шел по нему и вот — наяву. Потом я сопо­став­лял свои пред­став­ле­ния с реаль­но­стью, все сов­пало. Только я пред­став­лял путь более кру­тым и пря­мым, а он поло­гий и извилистый.

Исто­рия Евти­хии была про­ста: ее дочь вышла замуж за изра­иль­тя­нина. Потом они уго­во­рили мать при­е­хать к ним жить.

— Гово­рили, что навсе­гда. Я все про­дала, пере­вела в дол­лары, при­везла. А ока­за­лась, нужна была только как нянька. Вынян­чила внучку и стала не нужна. Уеду уми­рать к сыну. Вот еще попро­сила зятя сво­зить на Синай. И все. И уеду. Сын при­мет и без денег.

Евти­хия шла на утрен­нюю службу к гроб­нице Божией матери, я пошел с нею. Вышли из Ста­рого города, пере­шли Кед­рон. По-преж­нему было пустынно. Евти­хия пока­зала Геф­си­ман­ский сад, цер­ковь Марии Маг­да­лины на склоне Еле­он­ской горы, и мы, покло­нясь друг другу, простились.

На сту­пе­нях гроб­ницы по бокам горели свечи. Внизу, под гир­лян­дами лам­пад, греки начи­нали слу­жить литур­гию. Подойдя, насколько было можно, к гроб­нице, я упал на колени и молился Той, чьим Домом стала Рос­сия, под Чьим покро­вом мы спа­са­емся. И как вспом­нил ака­фист Ее Покрову и то, как в нашем ака­де­ми­че­ском храме поют «Радуйся, Радо­сте наша, покрый нас от вся­кого зла чест­ным Твоим омо­фо­ром», как вспом­нил рас­пев молитвы «Царице моя Пре­б­ла­гая», как зазву­чали в памяти высо­кие молит­вен­ные звуки 13-го кондака ака­фи­ста «О, Все­пе­тая Мати» так стало сладко и отрадно, что я пра­во­слав­ный, рус­ский, что мне не стыдно за свое Оте­че­ство, не забыв­шее Божию матерь.

Взял на память белых све­чей и пошел в Геф­си­ман­ский сад. Мас­лины, низ­кие, огром­ной тол­щины, коря­вые, были зелены. Лишь та, у кото­рой, по пре­да­нию, Иуда лоб­за­нием своим пре­дал Хри­ста, была мертва, суха, в коро­стах жел­той пле­сени. А место, где пове­сился Иуда, тоже было неда­леко, но я туда не пошел.

В като­ли­че­ском храме у Геф­си­ман­ского сада тоже шел… моле­бен, хотел я напи­сать, но моле­бен ли это был? Моля­ща­яся… но опять же моля­ща­яся ли моло­дежь была? Ско­рее пою­щая моло­дежь. Сидели они в откры­том алтаре… алтаре ли? Бря­кали на гита­рах и пели. Слава Богу, и здесь было на что пере­кре­ститься, было рас­пя­тие. Я вышел, обо­шел, молясь, сад, подо­брал несколько про­дол­го­ва­тых листоч­ков, при­шел к закры­тым воро­там храма Марии Маг­да­лины, про­чел молитвы, покло­нился праху пре­по­доб­но­му­че­ницы Ели­за­веты и ино­кини Варвары.

И вер­нулся через Геф­си­ман­ские ворота к храму свя­той Анны, к Пре­то­рии, откуда начался крест­ный путь Спа­си­теля. И… ничего не узна­вал. Как, ведь только что, часа пол­тора назад, мне все пока­зала Евти­хия, я все запом­нил, хотел в оди­ночку пройти весь Крест­ный путь. Но где он? Все кру­гом кипело, кри­чало, тор­го­вало, про­да­вало и поку­пало. Нес­лись маль­чишки с под­но­сами, про­ди­ра­лись тележки с това­рами, ехали вело­си­педы с боль­шими багаж­ни­ками или же с при­це­пами. Меня хва­тали за руки, совали прямо в лицо раз­ную мелочь. Без­оши­бочно узна­вали во мне рус­ского. А ведь только рус­ских и можно обма­нуть. Тор­го­ваться мы не умеем и не любим, это наше досто­ин­ство на Ближ­нем востоке при­ни­ма­ется за недо­ста­ток. Араб или еврей, я их плохо раз­ли­чаю, тряс связ­кой четок и кри­чал: «Гор­ба­чев — один дол­лар, Ель­цин — один дол­лар, Рос­сия — мил­лион дол­ла­ров, четки — десять долларов».

Скорб­ный путь опи­сан сто­кратно, он такой и есть, как на фото­гра­фиях; вот дом Веро­ники, вот тут схва­тили Симона Кири­ни­я­нина, заста­вили нести крест. Симон ехал с сыно­вьями на поле. Он понес крест, а сыно­вья поехали дальше. Тут Анто­ни­ева башня. В этот пере­улок можно свер­нуть, выйти к мечети Омара, там стена иудей­ского плача, а подальше мечеть Аль-Акса. Отпо­ли­ро­ван­ные камни улицы холо­дили босые подошвы. Вот след руки Спа­си­теля. Изне­мо­гая, Он при­сло­нился к стене. У следа Его ладони фото­гра­фи­ро­ва­лись, при­ме­ряя к впа­дине свои ладони и обсуж­дая раз­мер, какие-то евро­пейцы. Я ощу­тил в себе под­пи­ра­ю­щую к горлу печаль: да что ж это я такой бес­чув­ствен­ный, я же на Скорб­ном пути, я же не турист — ходить по схе­мам бук­ле­тов. Я пытался найти хотя бы какой угол, где бы мог стать один, чтоб не тол­кали, чтоб помо­литься. Но если и был какой выступ, он не защи­щал от шума и крика тор­гов­цев. Сам вино­ват, думал я. Чего поехал, если не достиг той сте­пени спо­кой­ствия души, когда она открыта только для Бога и закрыта для остального?

Вот рез­кий пово­рот налево, вот вскоре еще более рез­кий направо, и я уперся в плот­ную цепь пат­ру­лей. Цепь эту пре­одо­ле­вали или по про­пус­кам, или за деньги. Деньги брали открыто и хлад­но­кровно. Ни денег, ни про­пуска у меня не было.

Совер­шенно рас­стро­ен­ный, пошел вниз, снова к Геф­си­ман­ским воро­там, вер­нулся, снова уперся в еще более уси­лив­ши­еся цепи охраны. Между тем солнце под­ня­лось и про­ни­кало даже в тес­ные улочки. Время пере­шло один­на­дца­тый час. Страст­ная суб­бота. В это время над Спа­си­те­лем были сомкну­тые своды камен­ной пещеры, огром­ный камень при­кры­вал вход. У входа сидели сол­даты, обсуж­дали вче­раш­нюю казнь. При­хо­дили и любо­пыт­ные иудеи, радо­ва­лись, что Мес­сия ока­зался про­стым смерт­ным. И какой это мес­сия, он не дал иудеям ни вла­сти, ни денег, изгнал из храма тор­гов­цев, гово­рил о бес­по­лез­но­сти соби­ра­ния зем­ного богат­ства. Нет, к иудеям при­дет их, насто­я­щий мес­сия, даст власть над людьми и про­стран­ствами. Все будут рабы бого­из­бран­ного народа. Уче­ники Хри­ста разо­шлись, боя­лись даже встре­чаться друг с дру­гом взгля­дами. Уже думали после погре­бе­ния вер­нуться в Гали­лею к сво­ему рыбац­кому про­мыслу. Суб­бота после страш­ной пят­ницы, день скорби, день плача, день отчаяния…

Вдруг раз­да­лись гром­кие звуки оркест­ров, бара­баны, крики. Толпа хлы­нула на их зов. Меня понесло вме­сте с тол­пой к Новым воро­там. Но что-то вдруг — и с этого момента я уже не руко­во­дил сво­ими дей­стви­ями, — что-то вдруг повер­нуло в одну из уло­чек, и я выско­чил из Ста­рого города через Яфф­ские ворота. Потом я пытался понять, как же я все-таки смог попасть в храм Гроба Гос­подня? Только Божией мило­стью. Как я про­шел три плот­ные стены оцеп­ле­ния, как потом про­ник через три кор­дона охраны, не знаю. Я стоял на тро­туаре, в кори­дор, про­де­лан­ный в толпе поли­цией, вхо­дили… как ска­зать, деле­га­ции? вхо­дили, лучше ска­зать, пред­ста­ви­тели раз­лич­ных кон­фес­сий: армяне, копты, греки, с гре­ками шли наши. Очень похо­дило на откры­тие олим­пий­ских игр. Оркестры ная­ри­вали вовсю. Хоругви и иконы, несо­мые как на митинг, под­бра­сы­вали и кру­тили, на ходу пля­сали. Может, они под­ра­жали царю Давиду, пля­сав­шему пред Ковчегом?

Кто, в какой момент толк­нул меня в спину, как я совер­шенно спо­койно про­шел охран­ни­ков, не знаю. Бог весть. Как потом про­шел еще три кор­дона, на кото­рых совер­шенно без­жа­лостно вышвы­ри­вали из рядов не чле­нов деле­га­ций, не знаю. Послед­ний кор­дон был осо­бенно жест­ким филь­тром. В грудь мне уперся здо­ро­вен­ный поли­цей­ский, а так как поли­ция в Иеру­са­лиме вся рус­ско­го­во­ря­щая, то он и спро­сил по-рус­ски: «А ты куда?» Почему, не знаю, я ска­зал совер­шенно неожи­данно для себя: «Я батюш­кам помо­гаю» — и, помню, ска­зал с такой уве­рен­но­стью и силой, что поли­цей­ский отсту­пил, ска­зав: «Верю, верю». Я еще успел даже кинуться на колени и при­ло­житься к колонне, из кото­рой вышел бла­го­дат­ный огонь именно для пра­во­слав­ных, когда одна­жды их оттес­нили от Гроба Гос­подня армяне.

Как раз именно с армя­нами я и про­шел в храм. Меня воз­несло общим дви­же­нием на вто­рой ярус, рядом с часов­ней Гроба, с Куву­к­лией. Теперь, когда гляжу на фото­гра­фии внут­рен­него вида храма, то вижу слева от часовни на вто­ром ярусе тот про­лет, ту арку, в кото­рой был в ту страст­ную суб­боту. Народа было в храме набито бит­ком. И все при­бы­вало и при­бы­вало. Поли­цей­ские не цере­мо­ни­лись, рас­чи­щали дорогу вокруг часовни. Упорно не желав­ших поки­нуть место у часовни про­сто оттас­ки­вали. И даже били дубин­ками. Кра­си­вая девушка в поли­цей­ской форме хлад­но­кровно, будто на молотьбе, лупила дубин­кой по голове и спи­нам. Изгнав непо­слуш­ного, она вновь что-то про­дол­жала рас­ска­зы­вать дру­зьям по работе. Сол­даты, в кас­ках и с раци­ями, сто­яли куч­ками в раз­ных местах.

И что-то нево­об­ра­зи­мое тво­ри­лось во всем храме, осо­бенно у алтаря часовни. Моло­дежь кри­чала, пела, пля­сала. Девицы в брю­ках пры­гали на шею креп­ким юно­шам, и юноши пля­сали вме­сте со своим живым гру­зом. Коло­тили в бубны, тру­били в трубы. Арабы как дети, они счи­тают, что если не будут кри­чать, то Гос­подь их не заме­тит. Такой мен­та­ли­тет. Ино­гда они начи­нали враз сви­стеть. Я впер­вые ощу­тил физи­че­скую ося­за­е­мость сви­ста. В это время воз­дух в храме ста­но­вился будто стеклянным.

В тес­ноте и пест­роте про­бив­шихся в храм сразу были раз­ли­чимы лица и пра­во­слав­ных палом­ни­ков. Наших я узна­вал сразу. По выра­же­нию лиц, осо­бенно глаз. Губы шеп­тали молитвы. Если бы не спо­кой­ствие и молит­вен­ность пра­во­слав­ных, что же бы тогда окон­ча­тельно было в храме? Я потря­сенно думал, оглох­ший от кри­ков и сви­ста, ужа­са­ю­щийся тому, как били и вышвы­ри­вали людей, да мало того, у поли­цей­ских был еще и такой прием: чтобы кого-то обра­зу­мить, они направ­ляли на него рупор мега­фона и резко кри­чали. Мно­го­кратно уси­лен­ный звук, видимо, ломал бара­бан­ные ушные пере­понки и вво­дил чело­века в шок. Его, бес­чув­ствен­ного, утас­ки­вали. И вот я думал: не может быть, чтобы вот сюда, этим людям, нам, таким греш­ным, Гос­подь низ­вел с небес огонь. За что? Да впору под нами раз­вер­заться земле, погло­щать нас в без­дну, чтобы очи­стить место под небе­сами для дру­гих, достойных.

Мало того, нача­лась драка. В храм ворва­лись креп­кие парни лет между трид­ца­тью и сорока. В белых фут­бол­ках, с крас­ными пла­точ­ками на шее, будто с гал­сту­ками. Это чтобы в драке видеть своих. Дра­лись копты и армяне. Дра­лись до крови. Появ­ле­ние крови вызвало крики лико­ва­ния. Поли­ция рабо­тала дубин­ками все­рьез, драку пода­вили. Ране­ного увели. Бара­баны и бубны, трубы и свист уси­ли­лись. Из-за чего они дра­лись? Гово­рят — тра­ди­ция. При­мерно к часу поли­ция вновь рас­ши­рила кори­дор вокруг часовни. Вхо­дили свя­щен­но­слу­жи­тели, вно­сили пат­ри­арха Иеру­са­лим­ского Дио­дора. Его при­несли на носил­ках. Сла­бой рукой, невы­соко ее под­ни­мая, он бла­го­слов­лял… моля­щихся или, лучше ска­зать, собрав­шихся. Его обнесли один раз, он слез с носи­лок у входа в Гроб Гос­по­день и стоял, а осталь­ные свя­щен­ники обо­шли часовню еще два раза. В шуме не было слышно слов молитвы, но мы знаем, что в это время поется вос­крес­ная сти­хира шестого гласа: «Вос­кре­се­ние Твое, Хри­сте Спасе, ангели поют на небе­сех; и нас на земли спо­доби чистым серд­цем Тебе славити».

При­не­сен­ные в храм иконы и хоругви выстро­и­лись по сто­ро­нам входа в Гроб Гос­по­день. На воз­вы­ше­нии с пат­ри­арха сни­мали верх­ние обла­че­ния. Он остался в под­риз­нике. Арабы в форме турец­ких сол­дат демон­стра­тивно обыс­кали Пат­ри­арха. Потом была снята печать и дверь, оли­це­тво­ря­ю­щая камень, закры­вав­ший пещеру, отворилась.

И вот нако­нец-то, около двух часов дня, в храме стало все тише и тише — и стало так тихо, что сле­пому пока­за­лось бы, что он один в этом огром­ном про­стран­стве. Здесь насту­пили такие щемя­щие минуты ожи­да­ния, так, уве­рен, все моли­лись о нис­по­сла­нии огня, и, думаю, все так искренне кая­лись, что именно по его гре­хам огонь мед­лит сойти, что вот тут-то все были еди­но­мыс­ленны и еди­но­мо­лит­венны. В эти минуты все осо­бенно остро пони­мали, что огонь от Гос­пода схо­дит с небес только на пра­во­слав­ную Пасху.

И вот здесь я воочию уви­дел то, что нико­гда не пойму и не объ­ясню своим сла­бым умом. Луч солнца, пада­ю­щий с небес от купола, как раз с моей сто­роны, стал… ходить по часовне. Я думал, у меня что-то с голо­вой. Ведь для того чтобы луч солнца дви­гался вправо и влево, нужно было бы одно из двух: или что весь храм дви­жется туда и сюда, или что солнце рас­ка­ча­лось на своей орбите. В это же время сла­бые то белые, то голу­бо­ва­тые вспо­лохи огонь­ков стали появ­ляться в раз­ных местах храма: то они сбегли струй­кой по колон­нам, то вспы­хи­вали вверху или прямо над голо­вами. О, тут уже все поняли, что это идет Бла­го­дат­ный огонь, тут уже такой крик под­нялся! Кто пла­кал, кто хва­тал в объ­я­тия соседа. Из окна часовни Пат­ри­арх подал горя­щие свечи. Но уже огонь был всюду. Потом гово­рили, что у одного нашего дья­кона в руках заго­ре­лись свечи, хотя он был далеко от Гроба. Я, греш­ный, этого не удо­сто­ился. Но у монашки, сто­яв­шей рядом, заго­ре­лись. Я от них зажег свои. Пламя было силь­ным, светло-голу­бым и лас­ко­вым, теп­лым. У меня было четыр­на­дцать пуч­ков. Прямо костер пылал у меня в руках, и я оку­нал в этот костер свое мокрое лицо.

Всюду были огни. И уже я не слы­шал кри­ков, будто эти огни выжгли все пло­хое в храме и вокруг, оста­вив только лико­ва­ние. Горя­щими све­чами кре­сти­лись, водили огнем по лицу, погру­жали в огонь руки, дышали огнем, кото­рый не жег.

Но уже бежали поли­цей­ские и тре­бо­вали гасить свечи: много дыма под­ни­ма­лось от них и запол­няло про­стран­ство. Тут снова я был сви­де­те­лем чудес: весь храм стал небесно-голу­бым, и запах от горе­ния явно не вос­ко­вых, не медо­вых све­чей стал вдруг ладан­ным, бла­го­уха­ю­щим. Вскоре — как вскоре, не знаю — голу­бое, небес­ное сия­ние сме­ни­лось вне­запно утренне-розо­вым. А лучи солнца и при голу­бом, и при розо­вом были золотыми.

У выхода из храма, у камня пома­за­ния, нача­лась давка, вновь ощу­ти­лись крики, это поли­цей­ские рас­швы­ри­вали людей, чтобы дать дорогу носил­кам с пат­ри­ар­хом Дио­до­ром. Совер­шенно блед­ный, изму­чен­ный, он улы­бался и бла­го­слов­лял на обе сто­роны. Носилки вынесли, давка уси­ли­лась, будто люди полу­чили раз­ре­ше­ние еще на год давить и попи­рать друг друга. В толпе кри­чали на жен­щину с боль­шим жестя­ным фона­рем. От него отска­ки­вали. Внутри фонаря горели три тол­стые свечи. Конечно, это была пра­во­слав­ная. По при­меру рус­ских палом­ни­ков преж­него вре­мени она воз­на­ме­ри­лась увезти на родину бла­го­дат­ный огонь. Я пере­хва­тил у нее фонарь и под­нял его выше голов. Нас раз­несло в раз­ные сто­роны. И только на пло­щади перед хра­мом встре­ти­лись. Она, вся запла­кан­ная, под­бе­жала и только спра­ши­вала: «Как тебя зовут, как тебя зовут?» «А тебя как?» — улы­ба­ясь, отда­вая ей рас­ка­лен­ный фонарь, спро­сил я. «Да я‑то что, я‑то Эмилия».

Глав­ное впе­чат­ле­ние от Свя­той земли — это наши палом­ники. Для мно­гих дру­гих (я не в осуж­де­ние говорю, а делюсь наблю­де­ни­ями) Свя­тая земля, в основ­ном — объ­ект туризма. Бес­чис­лен­ные группы обве­шан­ных кино- и фото­ап­па­ра­ту­рой ино­стран­цев всюду, куда ни при­е­дешь. Изра­иль доро­жит биз­не­сом туризма. Удоб­ные, про­хлад­ные, часто двух­этаж­ные авто­бусы с туа­ле­тами и теле­ви­зо­рами пере­во­зят группы от объ­екта к объ­екту. Среди объ­ек­тов в первую оче­редь мага­зины алмаз­ной биржи, мага­зины суве­ни­ров, свя­тые же места такие авто­бусы не очень жалуют, стоят в них помалу, а у ресто­ра­нов подолгу. Опять же я не осуж­даю: и есть, и пить надо — но невольно срав­ни­ваю две поездки с двумя про­во­жа­тыми: одна с изра­иль­ским гидом Зитой, дру­гая с мона­хи­ней Фео­до­сией. Зита явно, Бог ей судья, не любила пале­стин­цев. «Смот­рите, какой кон­траст! вос­кли­цала она, когда мы въез­жали на пале­стин­скую тер­ри­то­рию. — Мусор метут с одной сто­роны улицы на дру­гую». Рас­ска­зы­вала, что пале­стин­ские маль­чишки бро­сают кам­нями в изра­иль­ские машины. Ска­зать же, что пале­стинцы для изра­иль­тян — люди вто­рого сорта, она не захо­тела. Но ведь факт, что в Иеру­са­лим пале­стинцы не могут въе­хать или войти, что у них дру­гие номера на маши­нах, дру­гие пас­порта, что изра­иль­ские пат­рули оста­нав­ли­вают и бес­це­ре­монно их обыс­ки­вают. Помню, как нашу машину оста­нав­ли­вали и у гроб­ницы Рахили, и при подъ­езде к лавре Саввы Освященного.

Но и это еще что. Зита умуд­ри­лась гово­рить о Хри­сте как о мифе, как о легенде. Кстати тут ска­зать, что подоб­ных тек­стов я наслу­шался, когда жил в Виф­ле­еме и каж­дую сво­бод­ную минуту бежал в храм Рож­де­ства Хри­стова. Греки уже меня узна­вали. Слава Богу, я много свя­тых минут был один-оди­не­ше­нек у Виф­ле­ем­ской звезды, у ясе­лек, куда поло­жили спе­ле­ну­того Богом­ла­денца. Так вот, рус­ско­го­во­ря­щие гиды Изра­иля могли гово­рить своей группе: «Здесь, согласно ска­за­нию, родился якобы (!) Сын Божий». Или: «Из этой мра­мор­ной колонны видите пять отвер­стий? — из них якобы выле­тели пчелы, кото­рые стали жалить турец­кую кон­ницу», во что ваш покор­ный слуга не верит. Или: «Этот порт­рет (так они, Бог им про­сти, назы­вали образ Спа­си­теля), кото­рый нахо­дится над вхо­дом в пещеру, якобы (!) откры­вает глаза по осо­бым молит­вам». Но эта икона Хри­ста над сту­пе­нями в пещеру дей­стви­тельно чудо­дей­ственна. Я, греш­ный, видел устрем­лен­ные на меня глаза Спа­си­теля. А так, обычно, они закрыты.

Когда Зита поняла, что группа ей доста­лась не новых рус­ских, что биржи нам неин­те­ресны, то начала уси­ленно рас­ска­зы­вать о дости­же­ниях пере­до­вой науки и тех­ники Изра­иля. «Наша обе­то­ван­ная земля очень скудна и каме­ни­ста, мы стали сами делать землю. У нас есть заводы по созда­нию почвы. Соби­ра­ются необ­хо­ди­мые ком­по­ненты, и созда­ется земля. В ней нет чер­вей, но на ней все хорошо рас­тет». Это ужас — пред­ста­вить искус­ствен­ную землю, в кото­рой не живут необ­хо­ди­мые ей черви. То есть это не земля, а син­те­тика. Дальше — больше. «По иудей­ским зако­нам мы не едим сви­нину, и сви­ньи не могут сту­пить на землю Изра­иля. Но сви­нина — выгод­ный про­дукт экс­порта, поэтому мы выра­щи­ваем сви­ней на осо­бых помо­стах, под­ня­тых над зем­лей на пят­на­дцать сан­ти­мет­ров». Дальше еще страш­ней: «Посмот­рите налево, видите, это наши еврей­ские коровы. У каж­дой на ноге элек­трон­ный счет­чик. Пас­тух смот­рит на ком­пью­тер и видит, что корова номер такой-то не доша­гала до поло­жен­ного две­сти шагов. Он побуж­дает ее их про­де­лать. Коровы обслу­жи­ва­ются пол­но­стью авто­ма­ти­че­ски. И дойка, и корм­ле­ние — все это без уча­стия чело­века». Ну, думал я, это же конц­ла­геря для коров. Нет уж, лучше пусть будет пас­тух Вася, пусть он даже и с похме­лья, но зато он всех своих под­опеч­ных знает. Знает, что зорька бод­ли­вая, а Милка может убе­жать на озимь, а Иволга еще не обгу­ля­лась. А сыно­вья пас­туха Васи нако­пали чер­вей и убе­жали на речку.

Но вер­немся в Изра­иль. Зита уже рас­ска­зы­вала о конц­ла­ге­рях для рыб. Рыбы, ока­зы­ва­ется, при­учены хво­стом уда­рять по про­во­локе, тогда им выде­ля­ется пор­ция корма. «Но наша наука идет все дальше и дальше, — я цити­рую Зиту, — мы стали выра­щи­вать овощи и фрукты в необ­хо­ди­мых заказ­чику фор­мах. Напри­мер, мы выра­щи­ваем куби­че­ские поми­доры. Их легче укла­ды­вать и пере­во­зить». Думаю, такая форма, конечно, от жад­но­сти, чтоб в ящик больше вошло, — во-пер­вых, а во-вто­рых, это же самое насто­я­щее бого­бор­че­ство: если Гос­подь дал поми­дорке такую форму, как же ее иска­жать? «Мы выра­щи­ваем клуб­нику и зем­ля­нику в форме пяти- и шести­ко­неч­ных звезд для рож­де­ствен­ских елок».

Все-таки, думаю, ума много не надо — надеть пла­сти­ко­вый чехол в виде звез­дочки на ягодку или про­зрач­ный кубик на поми­дорку, там они, бед­няжки, будут силиться расти и запол­нять огра­ни­чен­ные тюрем­ные пре­делы. Тем не менее Зита гор­ди­лась искренне.

Наша матушка Фео­до­сия возила нас в авто­бусе менее ком­фор­та­бель­ном, обеды наши были не в ресто­ра­нах, а сухим пай­ком. Но зато мы обе­дали на берегу Гени­са­рет­ского озера, рядыш­ком с хра­мом Две­на­дцати апо­сто­лов. Захо­дили в воду, и в наши ноги тыка­лись, как довер­чи­вые щеночки, мальки рыбы, кото­рая известна под назва­нием пет­ров­ская. Матушка вме­сте с нами огор­ча­лась тому, что сей­час на Фавор нельзя под­ни­маться пеш­ком. Она еще пом­нила такие вре­мена. Как будто бы палом­ники сво­ими ногами, идя по дороге или по остат­кам лест­ницы в три с лиш­ним тысячи сту­пе­ней, могли бы что-то испор­тить. Конечно, тут все дело было в наживе на палом­ни­че­стве. При­во­зят на авто­бусе, выса­жи­вают, дальше гони шекели или дол­лары и садись в такси на восемь чело­век. Шофер поне­сется по изги­бам дороги с такой ско­ро­стью — только и будет внизу мель­кать то слева, то справа долина Иери­хона, а вда­леке взблес­ки­вать полоска Иор­дана, так закру­жит голову, что выпа­да­ешь из такси перед пло­щад­кой храма Пре­об­ра­же­ния бес­чув­ствен­ным. И слы­шишь кате­го­рич­ное: «Через два­дцать минут обратно».

И все-таки!.. Все-таки Гос­подь мило­стив: все успе­ва­ешь — и при­ло­житься к свя­тым ико­нам, и обра­зочки купить, и мас­ли­цем пома­заться. И, выйдя из храма, отойти подальше и лечь на сухую, горя­чую, бла­го­уха­ю­щую цве­тами и тра­вами землю. И вот эти мгно­ве­ния пере­кроют все огор­че­ния и невзгоды.

Есть такая доб­рая шутка. Палом­ник воз­вра­ща­ется домой и гово­рит: «Я в трех морях купался: в Тиве­ри­ад­ском, в Гали­лей­ском и в Гени­са­рет­ском». Конечно, это одно и то же море. В него вте­кает Иор­дан, выте­кает у Кине­рета, течет с севера на юг по Пале­стине и исче­зает в чер­ной про­па­сти Мерт­вого моря кило­мет­ров за пять от места Кре­ще­ния Спа­си­теля. К этому месту не пус­кают. Я попро­бо­вал скрыться от про­во­жа­тых, когда они сидели на дворе мона­стыря пре­по­доб­ного Гера­сима, и поти­хоньку пошел к Иор­дану. Вот же он, вот, можно даже доползти. Где-то тут ухо­дила в Заи­ор­да­нье пре­по­доб­ная Мария Еги­пет­ская, тут неспра­вед­ливо оби­жен­ный лев при­вел в мона­стырь укра­ден­ного осла, здесь пер­во­му­че­ник, пер­во­мо­нах, пер­воап­о­стол Нового вре­мени свя­той Иоанн Кре­сти­тель уви­дел иду­щего к нему Спа­си­теля. Но не сде­лал я и сотни шагов, как раз­да­лись тре­вож­ные крики, меня вер­нули. И напу­гали, что иор­дан­ские погра­нич­ники стре­ляют без пре­ду­пре­жде­ния. Что место Кре­ще­ния Гос­подня откры­ва­ется для молебна раз в году — 19 января.

Но и погру­же­ние в Иор­дан у Кине­рета такое бла­го­дат­ное, такое цели­тель­ное, так не хочется выхо­дить на берег, так быстро бежит время. Только, каза­лось бы, батюшка читал молитвы, бла­го­сло­вил купа­ние, а уже, ока­зы­ва­ется, про­шел час. Мно­гие купа­ются в спе­ци­аль­ных рубаш­ках с изоб­ра­же­нием Кре­ще­ния Гос­подня. Эти белые рубашки уво­зятся на родину, и в них, как кому Бог даст, пра­во­слав­ные наде­ются быть поло­жен­ными во гроб.

Со мною на Гали­лей­ском море было явное чудо Божие, кото­рое я сам, по сво­ему мало­ве­рию, утра­тил. Очень коротко рас­скажу. Мы подъ­ез­жали к рус­ской церкви Марии Маг­да­лины, к месту, где Спа­си­тель изгнал из Марии семь бесов. Матушка Фео­до­сия гово­рила еще, что тут древ­ние теп­лые ключи. А кто-то сзади меня, зна­ю­щий, ска­зал, что в этих клю­чах высо­кое содер­жа­ние родона. Так вот, нас бла­го­сло­вили оку­нуться и в море, и в эти, дей­стви­тельно теп­лые, прямо горя­чие, ключи. Еще я умылся из источ­ника пре­по­доб­ной Марии. Уже торо­пили в авто­бус. Я при­бе­жал в него и попро­сил у худож­ника Сер­гея Хар­ла­мова, он всюду делал зари­совки, посмот­реть новый рису­нок. И стал рас­смат­ри­вать и радо­ваться. Видел тон­чай­шие штрихи — и вдруг потря­сенно понял, ощу­тил, что вижу без очков. Я даль­но­зо­рок, вдаль вижу как сокол, а вблизи уже без очков ничего не могу про­честь, даже круп­ного шрифта. Но я видел! Видел рису­нок, видел стрелки на часах, взял для про­верки араб­скую газету и раз­ли­чал даже самые малень­кие буковки. Разве не чудо сотво­рил для меня, греш­ного, Гос­подь? Я видел и вдаль, и даже лучше преж­него. Справа оста­лись места насы­ще­ния пятью хле­бами пяти тысяч, гора запо­ве­дей Бла­женств, впе­реди и справа холмы и долины Гали­леи сме­ня­лись про­стран­ствами Сама­рии, мыс­ленно, пред­став­ляя карту, я уле­тал к горе Кар­мил, к Сре­ди­зем­ному морю. Краски неба и земли были чистыми и чет­кими. И вот, про­сти мне, Гос­поди, я усо­мнился в мило­сти Божией. Мне бы бла­го­да­рить Гос­пода за Его мило­сер­дие, а я, бес­тол­ко­вый, вспом­нил фразу о высо­ком содер­жа­нии родона в источ­нике и поду­мал: это от родона у меня зре­ние улуч­ши­лось. И — все. Краски стали мерк­нуть, линии рисунка поплыли, сли­ва­ясь в серые скоп­ле­ния пятен, я не раз­ли­чал даже стре­лок на цифер­блате. Чудо кон­чи­лось по моей вине. Но то, что оно воз­можно, это точно. Ведь и апо­стол Петр пошел по водам, уже пошел как по зем­ной тверди, но испу­гался и стал уто­пать. Вот так и мы уто­паем в житей­ском море, не умея под­няться над ним, хотя эту спо­соб­ность Гос­подь нам даро­вал. Как когда-то чело­веку малень­кого роста Зак­хею в Иери­хоне. Зак­хей, чтоб видеть Спа­си­теля, вска­раб­кался на дерево, и его уви­дел Спа­си­тель. Так и нам тоже надо караб­каться повыше, чтобы лучше быть уви­ден­ными и услы­шан­ными Господом.

Наши палом­ники на Свя­той земле почти един­ствен­ные, кто оду­хо­тво­ряет ее. Мно­гие пре­вра­щен­ные в музеи места свя­тынь мно­гими и вос­при­ни­ма­ются как музеи. Напри­мер, стек­лянно-бетон­ный ком­плекс, взяв­ший в плен дом Иосифа Обруч­ника в Наза­рете, где воз­рас­тал Хри­стос. Там гиды гово­рят об архи­тек­туре, о сюже­тах рос­писи, о вит­ра­жах, кто и когда их дарил и делал. Но наши палом­ники, мы были в Гали­лее на Свет­лой сед­мице, всюду вос­пе­вали пас­халь­ные молитвы. Мало того, одна из наших мона­хинь, матушка Иоанна, зна­ю­щая, кажется, все языки пла­неты, пела пас­халь­ный тро­парь и на англий­ском, и на французском.

Мы уле­тали из аэро­порта Бен-Гурион. Впе­реди меня допра­ши­вали рус­скую палом­ницу. Совер­шенно бес­хит­ростно и честно она отве­чала на все вопросы. И хотя ее, как всех нас, инструк­ти­ро­вали, как отве­чать на вопросы тамо­жен­ни­ков, она отве­чала все как есть. Напри­мер, нельзя было гово­рить, что остав­лял вещи без при­смотра. Изра­иль­тяне смер­тельно боятся пале­стин­ских тер­ро­ри­стов, того, что в вещи путе­ше­ствен­ни­ков могут под­ло­жить бомбу.

— Кто выно­сил вещи из номера гости­ницы до такси? — строго вопро­шал высо­кий рус­ско­го­во­ря­щий таможенник.

— Милень­кий, — отве­чала жен­щина, — мы на авто­бусе ехали.

— Кто выно­сил вещи от номера гости­ницы до автобуса?

— Не помню, — честно отве­чала жен­щина. — Такой хоро­ший чело­век, такой хоро­ший, схва­тил, помог доне­сти, а сам убе­жал, я даже спа­сибо не успела сказать.

— Вы зна­ете этого человека?

— Да если бы знать, я б хоть его потом о здра­вии поминала.

Тамо­жен­ник сде­лал паузу.

— Вещи сразу внесли в автобус?

— Нет, — честно докла­ды­вала жен­щина, — авто­бус опоздал.

— Вы сто­яли около вещей?

Жен­щина поду­мала, вспомнила:

— Нет, я с Марьей побе­жала проститься.

Тамо­жен­нику уже было плохо. Он уже боялся этих двух сумок женщины.

— Это ваши вещи?

— А чьи же? — отве­чала жен­щина, — я же их тащу.

— Поло­жите на них руки.

Жен­щина послушно положила.

— Рас­стег­ните мол­нию на сумке наполовину.

Мол­нию заело, жен­щина тянула за язы­чок. Тамо­жен­ник ждал. Нако­нец мол­ния затре­щала, сумка рас­кры­лась. Пока­за­лись гор­лышки буты­лок, пучки све­чей и буке­тик веток.

— Закройте, — при­ка­зал таможенник.

Сумка не закры­ва­лась. Я дер­нулся помочь, мне запре­тили. Тамо­жен­ник, весь покрас­нев­ший и взмок­ший от напря­же­ния, шлеп­нул печать на выезд­ную декла­ра­цию. Про­тя­нул жен­щине. Она с чув­ством благодарила:

— Ой, милень­кий, дай тебе Бог доб­рого здо­ро­вья, ой, какая же у тебя тяже­лая работа.

И ведь она молится сей­час за него.

Чем еще уди­ви­тельна Свя­тая земля: на ней за десять дней празд­ну­ешь все дву­на­де­ся­тые празд­ники — от Бла­го­ве­ще­ния до Воз­не­се­ния, все Бого­ро­дич­ные празд­ники, все собы­тия еван­гель­ской исто­рии. Молит­вен­ность наших пра­во­слав­ных явля­ется бро­ней, за кото­рую не про­ни­кают ни крики тор­гов­цев, ни ате­и­сти­че­ский ком­мен­та­рий гидов, ни оби­ра­ловка на всех углах и во всех гости­ни­цах — ничего. Мы на Свя­той земле, слава Тебе, Гос­поди! Самые горя­чие молитвы воз­но­сятся через лазур­ное пале­стин­ское небо к пре­столу Гос­подню из уст пра­во­слав­ных. Сколько запи­со­чек о здра­вии и упо­ко­е­нии пода­ется во всех мона­сты­рях. Пра­во­слав­ные не делают раз­ли­чия, какая кон­фес­сия юри­ди­че­ски вла­деет хра­мом в том или ином месте, пра­во­слав­ным глав­ное: здесь был Спа­си­тель, здесь про­изо­шло еван­гель­ское собы­тие. Кто вла­деет цер­ко­вью: като­лики, бене­дик­тинцы, фран­цис­канцы, греки, армяне — неважно, везде пра­во­слав­ные молятся и пла­чут. Конечно, обидно, что годы раз­де­ле­ния Рус­ской церкви при­вели к тому, что Зару­беж­ная рус­ская цер­ковь утра­тила мно­гие свя­тыни, но, слава Богу, все поти­хоньку возвращается.

Много раз я невольно заме­чал, как наши палом­ники ста­ра­лись хоть чем-то да помочь Свя­той земле. Видел, как две жен­щины тороп­ливо соби­рали мусор с доро­жек у като­ли­че­ского мона­стыря, видел, как помо­гают ста­рушке в Кане Гали­лей­ской тас­кать воду к цвет­нику. Можно ли себе пред­ста­вить в такой роли любого тури­ста из любой страны? Я говорю не в осуж­де­ние. Это же не вхо­дит в круг их обязанностей.

С нами были свя­щен­ники из Став­ро­поля, Крас­но­дара, Москвы. Они при­везли много све­чей и в храме Вос­кре­се­ния — это вто­рое назва­ние храма Гроба Гос­подня — ста­вили их у Гроба, у камня пома­за­ния, осо­бенно у Гол­гофы. Пламя осве­щало внут­рен­ность храма все силь­нее, и дежур­ный грек, что-то ска­зав весело, пошел и стал выклю­чать элек­три­че­ство. Мона­хиня мне пере­вела его слова: «Так много света из Рос­сии, что можно обой­тись без искус­ствен­ного освещения».

Все дни пре­бы­ва­ния в Свя­той земле я ни разу не почув­ство­вал себя за гра­ни­цей. Свя­тая земля — рус­ская земля. Для пра­во­слав­ных посе­ще­ние еван­гель­ских мест — это путе­ше­ствие по Свя­той Руси.

Свя­тая земля! Был ли я здесь? Или это было виде­нием? О, если б оно повторилось!

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

1 Комментарий

  • Ирина, 26.02.2017

    Спа­сибо! Как будто сама побы­вала на Свя­той земле! Даже дух перехватывает.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки