Афон — Зайцев Б.К.

Афон — Зайцев Б.К.

(20 голосов3.6 из 5)

Вступление

Имя Бориса Кон­стан­ти­но­вича Зай­цева (1881–1972)-видного про­за­ика начала XX века и одного из круп­ней­ших писа­те­лей рус­ской эми­гра­ции – уже отча­сти известно чита­те­лям жур­нала (в № 3 “Лите­ра­тур­ной учебы” за 1988 год были опуб­ли­ко­ваны его очерки о Гоголе). Ныне мы пред­став­ляем важ­ней­шую стра­ницу его зару­беж­ного твор­че­ства – книгу путе­вых очер­ков “Афон”.

В созна­нии чита­те­лей рус­ского зару­бе­жья писа­тель­ское имя Зай­цева свя­зы­ва­лось, прежде всего, с двумя глав­ными темами: био­гра­фи­че­ским жан­ром (книги о Тур­ге­неве, Жуков­ском, Чехове) и темой “Свя­той Руси”, охва­ты­ва­ю­щей “неожи­тий­ные” про­из­ве­де­ния (“Пре­по­доб­ный Сер­гий Радо­неж­ский”, “Бого­ро­дица Уми­ле­ние сер­дец”), и книги путе­вых очер­ков (“Афон” и “Валаам”), Послед­няя тема даже пре­об­ла­дала. Бориса Зай­цева (наряду с Ива­ном Шме­ле­вым) спра­вед­ливо счи­тают осно­во­по­лож­ни­ком новой рели­ги­оз­ной прозы в эмиграции.

Но инте­ресно, насколько раз­ными были у двух этих писа­те­лей истоки позд­него духов­ного твор­че­ства: Иван Шме­лев рос в пат­ри­ар­халь­ной, строго рели­ги­оз­ной семье, и основу его книг “Лето Гос­подне” и “Бого­мо­лье” соста­вили именно силь­ные дет­ские впе­чат­ле­ния. Дет­ство Бориса Зай­цева было уди­ви­тельно, на ред­кость, безблагодатным.

Он рос в типич­ной обед­нев­шей дво­рян­ской семье конца про­шлого века (отец Бориса, Кон­стан­тин Нико­ла­е­вич – гор­ный инже­нер, мать, Татьяна Васи­льевна, про­ис­хо­дила из ста­рин­ного рода Рыбал­ки­ных), – но в отли­чие от мно­гих семей того вре­мени, еще сохра­нив­ших пра­во­слав­ные тра­ди­ции. в доме Зай­це­вых царило пол­ное без­раз­ли­чие к вере. В зре­лые годы Борис Кон­стан­ти­но­вич не без горь­кой иро­нии вспо­ми­нал: “Наша семья не была рели­ги­озна. По тому вре­мени про­све­щен­ные люди, типа роди­те­лей моих, счи­тали все “такое” суе­ве­рием и пустя­ками”. Уро­же­нец Орла, Борис про­вел дет­ство в окрест­но­стях Калуги и часто про­ез­жал в двух-трех вер­стах мимо зна­ме­ни­той Опти­ной – но ни разу там не был. Путь маль­чика все время лежит в сто­роне от веры. Уже позже, калуж­ским гим­на­зи­стом он живет летом в Балы­кове, неда­леко от Саров­ского мона­стыря – и также посто­янно про­ез­жает мимо него, а един­ствен­ная поездка в оби­тель (опи­сан­ная в авто­био­гра­фи­че­ском романе “Тишина”) выгля­дит ско­рее как пик­ник, а не как палом­ни­че­ство. Разо­ча­ро­вы­вает Бориса и гим­на­зи­че­ское пре­по­да­ва­ние Закона Божия, и встреча со зна­ме­ни­тым подвиж­ни­ком, “духов­ни­ком Свя­той Руси” о. Иоан­ном Крон­штадт­ским. Миро­воз­зре­ние юноши вполне впи­сы­ва­ется в снис­хо­ди­тель­ный взгляд окру­жа­ю­щих его взрос­лых: “Пра­во­сла­вие, свя­щен­ники, молебны, “вку­ше­ния” с духо­вен­ством на Пасху и Рож­де­ство – дере­вен­ско-поме­щи­чий быт, и только. Интел­ли­гент в луч­шем слу­чае тер­пел это. А соб­ственно счи­тал рели­гию “для про­стых”. “Нам” этого не нужно” (Зай­цев Б. К. Днев­ник писа­теля. Оптина Пустынь. -“Воз­рож­де­ние”, 1929, 27 октября)В таком настрое про­хо­дит дет­ство, отро­че­ство и ран­няя юность Зайцева.

В начале 900‑х годов Зай­цев, подобно мно­гим дру­гим рус­ским писа­те­лям, фило­со­фам, бого­сло­вам, “открыл” для себя Вла­ди­мира Соло­вьева, ока­зав­ше­гося его води­те­лем по духов­ному миру: “Время было пере­лом­ное. Интел­ли­ген­ция при­зы­ва­лась вхо­дить в цер­ковь. Она и вошла”(3айцев Б. К. Соло­вьев нашей юно­сти.- “Рус­ская мысль”, 1953, 27 фев­раля.). Зай­цев на всю жизнь остался бла­го­да­рен Соло­вьеву за тот юно­ше­ский подъем, “за раз­ру­ше­ние пре­град, за вовле­че­ние в хри­сти­ан­ство” – разу­мом, поэ­зией, све­том” (Там же).

Вли­я­ние Соло­вьева чув­ству­ется в неко­то­рых ран­них рас­ска­зах Зай­цева (“Миф”, “Изгна­ние”), но соб­ственно рели­ги­оз­ного в них еще мало, и дух автора колеб­лется в неопре­де­лен­ном мистико-пан­те­и­сти­че­ском состо­я­нии. Хри­сти­ан­ство он вос­при­ни­мает почти исклю­чи­тельно со сто­роны эсте­ти­че­ской, и оно мало окра­шено в наци­о­наль­ные формы. По наблю­де­нию П. Гри­ба­нов­ского, “когда в его зари­сов­ках появ­ля­ется цер­ковь-храм, то она чаще всего лишь эле­ги­че­ское укра­ше­ние пей­зажа, пере­не­сен­ное, каза­лось бы, с поло­тен люби­мого живо­писца – Несте­рова” (Гри­ба­но­ве­кий П. Борис Зай­цев о мона­сты­рях. – “Вест­ник РСХД”, 1976, № 117, с. 70). Хри­сти­ан­ство в доре­во­лю­ци­он­ном твор­че­стве Зай­цева про­яв­ля­ется с чисто внеш­ней сто­роны – как некое душев­ное состо­я­ние, осо­бая форма опти­ми­сти­че­ского отно­ше­ния к миру, – ощу­ще­ние радо­сти бытия и бла­го­дар­ность за него Творцу сущего.

Ран­нее твор­че­ство Зай­цева кри­тика нахо­дила про­ни­зан­ным духом пан­те­изма, что надо пони­мать весьма условно. По точ­ному выра­же­нию в позд­ней­шей ста­тье архи­манд­рита Кипри­ана (Керна), “Это ско­рее какое-то под­со­зна­тель­ное, неуло­ви­мое ощу­ще­ние боже­ствен­ной иконы мира, его неомра­чен­ных свет­лых исто­ков” (Архи­манд­рит Киприан. Б. К. Зай­цев.- “Воз­рож­де­ние”, 1951, № 17, с. 160).

Свое­об­раз­ные квинт­эс­сен­ции, лири­че­ские всплески такого миро­ощу­ще­ния можно найти во мно­гих рас­ска­зах Зай­цева. Вот один очень харак­тер­ный при­мер – из кон­цовки рас­сказа “Лето”, напи­сан­ного неза­долго до рево­лю­ции: “…Я поду­мал, что земля оди­на­ково при­мет нас, вели­че­ственно и про­сто­душно, будем ли мы лежать в Москве, здесь или в дале­кой степи. Ибо один, и без­мерно велик, жив, свят и могу­ще­ствен мир Бога живого”.

Рез­кий пере­лом в духов­ном раз­ви­тии Зай­цева (как и мно­гих) про­изо­шел после рево­лю­ции. Вот как сам он харак­те­ри­зует его: “Стра­да­ния и потря­се­ния, ею (т. е. рево­лю­цией. – Е. В.) вызван­ные, не во мне одном вызвали рели­ги­оз­ный подъем. Уди­ви­тель­ного в этом нет. Хаосу, крови и без­об­ра­зию про­ти­во­стоит гар­мо­ния и свет Еван­ге­лия, Церкви. (Само бого­слу­же­ние есть вели­чай­ший лад, строй, облик кос­моса.) Как же чело­веку не тянуться к свету?” (“О себе”). Пер­вой вещью, харак­те­ри­зу­ю­щей начало новой, соб­ственно рели­ги­оз­ной прозы Зай­цева, был рас­сказ “Улица Св. Нико­лая” (1921), в кото­ром суета и эфе­мер­ность пре­хо­дя­щей жизни покры­ва­ются мощ­ным аккор­дом жизни веч­ной, вопло­щен­ной в образе трех хра­мов Свя­ти­теля Нико­лая – покро­ви­теля Арбата. Но в пол­ном объ­еме эта линия рас­кры­лась только в зару­беж­ном твор­че­стве Зайцева.

В лите­ра­туре рус­ской эми­гра­ции, осо­бенно 20‑х годов, одним из корен­ных и наи­бо­лее мучи­тель­ных был вопрос об исто­ках наци­о­наль­ной тра­ге­дии и силе, спо­соб­ной про­ти­во­сто­ять ей. Как слу­чи­лось, что, по про­ро­че­ству Кон­стан­тина Леон­тьева, “рус­ский народ из народа-бого­носца пре­вра­тился в народ-бого­бо­рец и сам этого не заме­тил”? И какие черты в народ­ном харак­тере еще могут удер­жать его от окон­ча­тель­ного пале­ния? На эти вопросы и пыта­ется отве­тить Борис Зайцев.

Его твор­че­ство 20–30‑х годов довольно отчет­ливо делится на две части: в одной пред­стает личина “Рос­сии тер­за­ю­щей и тер­за­е­мой” – таковы “пове­сти смер­тей” (“Анна”, “Стран­ное путе­ше­ствие”, “Авдо­тья-смерть”) и отча­сти роман “Золо­той узор”; в дру­гой – лик Рос­сии веко­вой, непо­ко­ле­би­мой: “житие” “Пре­по­доб­ный Сер­гий Радо­неж­ский” и “книги хоже­ний” (“Афон”, “Валаам”). Вос­со­зда­вая иде­аль­ный и леген­дар­ный облик Родины на чуж­бине, Зай­цев пре­сле­до­вал некую “сверх­за­дачу” – дока­зать всему Западу духов­ную высоту наци­о­наль­ного харак­тера, спо­соб­ного не только на раз­ру­ше­ние и кро­во­про­ли­тие. “Пре­по­доб­ный Сер­гий Радо­неж­ский” закан­чи­ва­ется свое­об­раз­ной апо­ло­гией Рос­сии сози­да­тель­ной: “Если счи­тать – а это очень при­нято – что “рус­ское” гри­маса, исте­рия и юрод­ство, “досто­ев­щина”, то Сер­гий – явное опро­вер­же­ние. В народе, якобы лишь при­зван­ному к “нис­про­вер­же­ниям” и разин­ской раз­нуз­дан­но­сти, к мораль­ному кли­ку­ше­ству и эпи­леп­сии, – Сер­гий как раз при­мер, люби­мей­ший самим наро­дом, – ясно­сти, света про­зрач­ного и ров­ного.‹…› Через пять­сот лет, всмат­ри­ва­ясь в его образ, чув­ству­ешь: да, велика Рос­сия. Да, свя­тая сила ей дана. Да, рядом с силой, исти­ной мы можем жить” (Зай­цев Б. Пре­по­доб­ный Сер­гий Радо­неж­ский. ‑В кн. 3.: Избран­ное. Нью-Йорк, 1973, с. 74). В поис­ках этой Рос­сии писа­тель ухо­дит то в глу­бину веков, то в ост­ровки совре­мен­ного пра­во­слав­ного мона­ше­ства на Афоне и Валааме.

Стр. 1 из 31 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки