Постскриптум — Борис Раушенбах

Постскриптум — Борис Раушенбах

(10 голосов3.3 из 5)

Постскриптум

Книгу вос­по­ми­на­ний ака­де­мик Борис Вик­то­ро­вич Рау­шен­бах писал сво­бодно, «рас­те­ка­ясь мыс­лию по древу», что, по его сло­вам, харак­те­ри­зует манеру напи­са­ния мему­а­ров. Манера эта про­дик­то­вана самой жиз­нью дей­стви­тель­ного члена Рос­сий­ской Ака­де­мии наук, лау­ре­ата Ленин­ской и Деми­дов­ской пре­мий, дей­стви­тель­ного члена Меж­ду­на­род­ной Ака­де­мии аст­ро­нав­тики, Героя Соци­а­ли­сти­че­ского Труда… От массы собы­тий ухо­дя­щего два­дца­того века — житей­ских, быто­вых впе­чат­ле­ний, био­гра­фи­че­ских собы­тий, вклю­чив­ших в себя и любовь, и «суму», и тюрьму, и работу на Кос­мос, и созда­ние книг о Тро­ице и тео­рии худо­же­ствен­ной пер­спек­тивы, — до фило­соф­ских обоб­ще­ний, раз­мыш­ле­ний о нашем обще­стве и миро­устрой­стве, о Петре I и его рефор­мах, о Востоке древ­нем и совре­мен­ном, о про­бле­мах обра­зо­ванна в Рос­сии и за ее пре­де­лами, о наци­о­на­лизме и нацизме — таков диа­па­зон книги, в какой-то мере отве­ча­ю­щей жизни Бориса Вик­то­ро­вича Раушенбаха.

Дове­ри­тель­ная инто­на­ция, откры­тость обычно весьма замкну­того чело­века, как пра­вило, высоко ценятся чита­те­лями всех уров­ней обра­зо­ва­ния и интел­лекта. Книга тро­нет каж­дого, кто ее про­чтет, каж­дому откроет в чем-то и самого себя, а не только автора, хотя пишет он о своей жизни и своей нелег­кой, но счаст­ли­вой судьбе.

«Неко­то­рые чита­тели, — уточ­няет Б.В. Рау­шен­бах, — могут поду­мать, что… назва­ние “Пост­скрип­тум” гово­рит о моем про­ща­нии с жиз­нью… Ничего подоб­ного!.. Зна­токи и люби­тели эпи­сто­ляр­ного жанра в пост­скрип­туме, как пра­вило, сооб­щают самое глав­ное, истин­ную цель того, что они до сих пор писали. Поэтому в своем “Пост­скрип­туме” я пишу о себе и своей жизни то, чего до сих пор не касался или касался мимоходом…»

Мему­ары ака­де­мика Рау­шен­баха вклю­чают в себя ряд уни­каль­ных фотографий.

В вос­по­ми­на­ниях мы дома,
А в насто­я­щем мы рабы…

П. Вязем­ский

В фев­рале 1997 года я отда­вал Богу душу… Лежал на Каширке пла­стом, без созна­ния, вокруг меня сто­яли дети — жену, Веру Михай­ловну, не пустили, она не должна была видеть этого зре­лища — врачи ска­зали: этой ночи я не пере­живу. И хотя дети, чере­ду­ясь, круг­ло­су­точно дежу­рили у моей постели, сей­час они встали рядом, чтобы, как гово­рится в рома­нах, при­нять мой послед­ний вздох. Дочери Оксана и Вера, зять Миша, уже мало на что наде­ясь, пыта­лись при помощи сво­его моло­дого силь­ного био­поля чем-то мне помочь. Но я в созна­ние не при­хо­дил и отда­вал, отда­вал Богу душу…

За всю мою жизнь у меня было немало воз­мож­но­стей отпра­виться на тот свет — и в лагере, где люди уми­рали повально, каж­дый вто­рой, и на посе­ле­нии. Но я уце­лел. Вся­кие исто­рии при­клю­ча­лись со мной, вроде один­на­дцати хирур­ги­че­ских опе­ра­ций, через кото­рые я бла­го­по­лучно про­ско­чил, до вот этих послед­них, две­на­дца­той и три­на­дца­той. Начи­на­лось все вполне мажорно. Оче­видцы гово­рят, что нака­нуне опе­ра­ции встре­тили меня в Пре­зи­ди­уме Ака­де­мии наук на Ленин­ском про­спекте весе­лого, бодрого, только что похо­див­шего в свое удо­воль­ствие на лыжах на даче в Абрам­цеве, и сокру­ша­лись, что вот я, здо­ро­вый, спор­тив­ный, сво­ими ногами иду ложиться под нож. Успо­ка­и­вая их, я ска­зал: «Ну чего там страш­ного? Поло­жат на стол, я захраплю, меня раз­ре­жут, выки­нут все ненуж­ное в помой­ное ведро, зашьют — и жизнь пой­дет своим чередом…»

При­мерно так все и полу­чи­лось. Если не счи­тать, что врачи неча­янно сде­лали опе­ра­цию «грязно», пора­нили кишеч­ник, начался пери­то­нит, и при­шлось меня снова опе­ри­ро­вать. Меня никто не уби­вал, врачи сде­лали это не нарочно и слу­чайно — слу­чайно! — меня не убили. Но я был очень бли­зок к этому. Опять уце­лел. Выжил после того, как меня бук­вально «раз­вер­нули» на опе­ра­ци­он­ном столе, вскрыли от шеи донизу и смот­рели — что можно выки­нуть? Выпо­тро­шили по прин­ципу: это боль­ное — выре­жем его, это здо­ро­вое — а вдруг! — тоже выре­жем, на вся­кий слу­чай. Аппен­дикс, напри­мер, выре­зали, хотя их об этом никто не про­сил. И в резуль­тате я упо­ло­ви­нился. Впро­чем, все остав­ше­еся рабо­тает как будто бы нормально.

Под­верг я такому испы­та­нию себя и близ­ких совер­шенно неожи­данно — думал, что все сой­дет бла­го­по­лучно. Не сошло. И это тоже надо как-то осмыс­лить, сколько бы мне ни оста­лось жить — пят­на­дцать, два­дцать пять, трид­цать лет. После такой пере­дряги идет неволь­ный пере­смотр всего — и себя, и сво­его отно­ше­ния к людям и к жизни. Вре­мени хоть отбав­ляй: после моей очень актив­ной дея­тель­но­сти, и умствен­ной, и физи­че­ской, после мно­го­лет­ней непре­рыв­ной и напря­жен­ной работы мне при­шлось залечь на дол­гое время, а потом сидеть сид­нем, а это ведь тоже вли­яет на состо­я­ние чело­века. Я обле­нился, оце­нил рос­ко­ше­ство лени, хотя ценил его и в моло­дые годы, понял, как при­ятно отдаться ничего-неде­ла­нию, вести рас­ти­тель­ный образ жизни! А что, я сим­па­тич­ное рас­те­ние, у меня после мно­го­ме­сяч­ного лежа­ния и сиде­ния, по-моему, на лысине цве­точки стали про­би­ваться. То есть про­изо­шло некое пере­рож­де­ние. Как гово­рит моя жена, во мне течет «бом­жи­ная кровь», слиш­ком много ее пере­ли­вали во время опе­ра­ций и после них.

Я бес­тре­петно отно­сился и отно­шусь к хирур­ги­че­скому вме­ша­тель­ству в мой орга­низм, и врачи меня за это любят: редко встре­ча­ются такие паци­енты, кото­рые абсо­лютно рав­но­душны к соб­ствен­ной опе­ра­ции, как будто кого-то дру­гого будут резать, а не их. Но в послед­ний раз врачи были твердо уве­рены, что я помру, и очень удив­ля­лись, что я этого не делаю. Пола­гая, что моя смерть неиз­бежна («Поми­луйте, чего же вы хотите, такой воз­раст!..»), они, по-моему, были сильно разо­ча­ро­ваны, что я вос­крес. Но, конечно, с поте­рями после двух звер­ских нар­ко­зов, каж­дый почти по четыре часа, память стала хуже, я долго не мог утвер­диться на ногах, жил как кен­тавр какой-то: от пояса выше все нор­мально, а ниже — все ненор­мально. До сих пор вся­кое дви­же­ние для меня, не важно какое, свя­зано с болью: болят икры, болят подошвы ног, колени, стопы. После лече­ния в Гер­ма­нии, в Ган­но­вер­ской кли­нике, стало легче, но за рулем мне уже не сидеть, а ведь я много лет водил машину и хорошо водил, не ска­зал бы, что лихо, ско­рее осто­рожно, но «сно­сил» две «Волги». И дело не в том, что ноги стали хуже, у меня не хва­тает быст­роты реак­ции, сильно сни­зи­лась эта спо­соб­ность. Если, ска­жем, раньше я что-то видел, сидя за рулем, и реа­ги­ро­вал через одну деся­тую секунды, то сей­час — через две деся­тых. Мешаю дру­гим води­те­лям. Кроме того, я слиш­ком напря­жен в городе. Дру­гое дело за горо­дом, где нет этой мос­ков­ской тол­чеи — я еду спо­койно, потому что там доли секунды осо­бой роли не играют. Так что вне Москвы, наде­юсь, еще повожу машину, а в Москве я себе это уже запре­тил. Зато, как видите, засел за книгу, чтобы вспом­нить всю свою жизнь, напи­сать о ней, как и пола­га­ется на склоне лет каж­дому гра­мот­ному человеку.

Неко­то­рые чита­тели могут поду­мать, что ее назва­ние, «Пост­скрип­тум», гово­рит о моем про­ща­нии с жиз­нью: все в про­шлом, завер­шаю свой путь… Ничего подоб­ного! Во-пер­вых, я, как нико­гда, полон вся­че­ских пла­нов; пред­стоит новая поездка в Гер­ма­нию, на этот раз с вну­ком Боб­кой; обду­мы­ваю тему новой книги, за кото­рую при­мусь, как только закончу эту; окон­ча­тельно окреп­нув, соби­ра­юсь вер­нуться к чте­нию лек­ций — не обя­за­тельно в род­ном Физико-тех­ни­че­ском и не обя­за­тельно по основ­ной моей про­фес­сии. Во-вто­рых, зна­токи и люби­тели эпи­сто­ляр­ного жанра в пост­скрип­туме, как пра­вило, сооб­щают самое глав­ное, истин­ную цель того, что до сих пор писали. Поэтому в своем «Пост­скрип­туме» я пишу о себе и своей жизни то, чего до сих пор не касался или касался мимоходом.

Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин гово­рил: «И с отвра­ще­нием читая жизнь мою, я тре­пещу и про­кли­наю…» Не тре­пещу и не про­кли­наю, но сви­де­тель­ствую, что моя жизнь весьма не про­стая кар­тина, в ней сложно все до ужаса. Однако огля­нуться все равно инте­ресно! Есть вещи, кото­рые сей­час мне кажутся нере­аль­ными. Как будто это было не со мной. А ведь все было со мной…

Итак, я уми­рал и пони­мал, что уми­раю. Это было не страшно, даже чем-то при­ятно. Я совер­шенно не боялся смерти, хотя, если посмот­реть со сто­роны, лежал, как гово­рится, в пол­ной отключке. Вся работа на самом деле про­ис­хо­дила во мне, там. Вна­чале сутки, двое, час или пол­часа, не знаю сколько, я был в про­стра­ции, в пол­ной чер­ноте. Потом нача­лось дол­гое и мучи­тель­ное, страшно непри­ят­ное ощу­ще­ние кавар­дака: какие-то люди ходят и ходят, чуть ли не заде­вая меня и очень раз­дра­жая. Да что же это тво­рится, думаю, чего они ходят, мне это про­тивно, так про­тивно! И вдруг люди заша­гали как бы в шерен­гах, появился некий поря­док, потом они вообще исчезли, и я обна­ру­жил, что пошел сам. Шаг­нул и в то же мгно­ве­ние уви­дел, что если пойду этой доро­гой, то умру, и я стал выби­рать, что делать. Ясно пони­мал, какой передо мной выбор, твердо знал это и не боялся. Видел перед собой кори­дор, кото­рый тянулся куда-то вдаль, там, в конце, брез­жил свет, и я зако­ле­бался: может быть, мне пойти туда? Потому что справа было нечто непри­вле­ка­тель­ное, неопрят­ное, как я пони­мал, но в той сто­роне была жизнь. А кори­дор выгля­дел чистым, свет­лым, при­ят­ным, в глу­бине его сняло то ли голу­бое небо, то ли что-то в этом духе. И все-таки я повер­нул направо, в кавар­дак, где была жизнь.

Я пере­жил нечто похо­жее на то, что пере­жили герои Рай­монда Моуди, аме­ри­кан­ского писа­теля, автора книги «Жизнь после смерти». Не бук­вально, но очень мно­гое у меня сов­пало с их ощу­ще­ни­ями, хотя читал я эту книгу гораздо позже тех собы­тий, о кото­рых рас­ска­зы­ваю сей­час. То, что со мной про­ис­хо­дило, про­ис­хо­дило до чте­ния и не было мне вну­шено док­то­ром Моуди, однако про­ис­хо­дило именно по его схеме, то есть я впи­сался туда, в этот ряд. Выбрал. И почув­ство­вал себя живущим.

Позже я снова про­ва­лился. Но уже по-дру­гому, это была болезнь. Нор­маль­ная болезнь, где я не выби­рая между жиз­нью и смер­тью. А в тот момент я выбрал Жизнь.

Все это про­ис­хо­дило, видимо, уже после опе­ра­ции на почке. Я очень хорошо помню и тот мучи­тель­ный бес­по­ря­док, и ту тягост­ную муть, и ту бес­по­ря­дочно сну­ю­щую толпу людей. Но когда появи­лась воз­мож­ность выбора между Жиз­нью и Смер­тью, я решился… Забав­ные переживания.

Воз­вра­щаться к жизни было не про­тивно. Я бы ска­зал, что и уход туда, в свет­лый кори­дор, казался не то чтобы при­ят­ным, но ничего сверхъ­есте­ствен­ного в нем не было, он был нор­ма­лен, не вызы­вал чув­ства отвра­ще­ния. У меня лично не вызы­вал. У дру­гих это бывает, и они об этом пишут, в част­но­сти, в книге Моуди.

Слава Богу, что я ничего не знал об этом до опе­ра­ции. И у меня оста­лось такое ощу­ще­ние, что я похо­дил по тому свету и вер­нулся на этот. Чтобы доиг­рать свою игру.

Когда я впер­вые рас­ска­зы­вал о своей «смерти» жене и детям, то пой­мал себя на том, что улы­ба­юсь, вот что инте­ресно. Я пере­жил нико­гда не испы­тан­ное мною раньше ощу­ще­ние, выби­рая между жиз­нью и смер­тью. И выбрал гряз­ный, неопрят­ный заку­ток за пово­ро­том, жизнь. За мной в тот момент сна­ружи (выби­рал-то я все это внутри!) наблю­дали дети, врачи счи­тали, что я эту ночь не пере­живу — без созна­ния, на кис­ло­роде, под капель­ни­цей… Я пере­жил. Я выжил! Это само по себе уже чудо. Но больше мне ничего подоб­ного не при­гре­зи­лось. То есть не было дано вто­рого шанса, я как бы уже выбрал окон­ча­тельно. Повто­ряю, трудно ска­зать, сколько вре­мени про­дол­жался мой выбор, может быть, минуту, может быть, несколько часов. Знаю только, что мучи­тельно хоте­лось что-то понять, о чем-то спро­сить, но сам вопрос усколь­зая от меня — какое смут­ное, бес­по­кой­ное чувство!

Сна­чала я, после того как при­шел в себя, не при­дал всему этому ника­кого зна­че­ния, решил, что бре­дил, хотя бред этот больше не повто­рялся. А когда гораздо позже, летом, уже дома, мне дали про­чи­тать книгу Моуди, я мно­гое понял зад­ним чис­лом. Автор собрал уди­ви­тель­ные дан­ные о пред­смерт­ном созна­нии людей, и я не сомне­ва­юсь, что именно так все с ними и было. Осо­бенно уве­рен сей­час, когда сфо­то­гра­фи­ро­вали душу, ухо­дя­щую из тела.

Я видел этот сни­мок, повто­рен­ный в газете «Зна­ние мира», кото­рую издает Фонд Рериха. Жен­щина лет трид­цати пяти скон­ча­лась под ножом хирурга, и слу­чайно нахо­див­шийся в опе­ра­ци­он­ной фото­граф, сни­мая про­цесс опе­ра­ции, запе­чат­лел на пленке уход ее души, в жен­ском, кстати, облике. Может быть, это кому-то пока­жется шар­ла­тан­ством, но ведь и у нас про­во­дятся иссле­до­ва­ния в этом направ­ле­нии, про­сто они не афи­ши­ру­ются, и уже уда­лось обна­ру­жить, что в момент смерти чело­век скач­ком теряет вес.

Спе­ци­а­ли­сты утвер­ждают, что сни­мок, сде­лан­ный в Гер­ма­нии, не под­делка, фото­гра­фия под­лин­ная, это уже дока­зано. Ну а дальше что хотите, то и думайте. Фото­гра­фи­че­ская пленка ведь не под­да­ется вну­ше­нию, и если о людях можно ска­зать: они себе это вну­шили, вооб­ра­зили, им пока­за­лось, при­ви­де­лось, то о фото­пленке так не ска­жешь, она дура, она не пони­мает, вну­шают ей или нет, про­сто зафик­си­ро­вала факт: вот, пожа­луй­ста, душа уда­ля­ется от тела, душа, кото­рую, кстати, никто из при­сут­ству­ю­щих в опе­ра­ци­он­ном зале не заме­тил. Много людей было вокруг, а никто ничего не уви­дел. Дело в том, что фото­пленка может зафик­си­ро­вать то, чего не видит глаз, и наобо­рот. Если взять длины волн, кото­рые вос­при­ни­ма­ются гла­зом и плен­кой, то они не сов­па­дают, сильно сме­щены отно­си­тельно друг друга. Мно­гое, что видит глаз, недо­ступно фото­пленке, мно­гое, что может «схва­тить» пленка, не «схва­ты­вает» глаз: рент­ген, напри­мер. Или: при фото­гра­фи­ро­ва­нии крас­ный цвет на обыч­ной пленке не про­яв­ля­ется, мы его видим, а пленка — нет. Это опять-таки извест­ный факт, много раз срав­ни­ва­лась чув­стви­тель­ность глаза и пленки, име­ются и кри­вые этих срав­не­ний. И зна­ме­на­тельно, что немцы слу­чайно обна­ру­жили на фото­снимке душу — это как с обрат­ной сто­ро­ной Луны: все знали, что она есть, но никто не видел, пока ее не уда­лось сфотографировать.

Итак, я ничего не пом­нил, когда при­шел в себя: кто был рядом, кто при­хо­дил, кто ухо­дил. Двой­ной, очень силь­ный нар­коз сбил меня с толку. Навер­ное, кто-то был возле меня, но я даже не понял, что нахо­жусь в боль­нице. И заго­во­рил не сразу — у меня в глотке тор­чала какая-то трубка, и весь я был в раз­ных труб­ках и про­во­дах, полу­жи­вой и мало что сооб­ра­жа­ю­щий. Из всех тру­бок хорошо запом­нил одну: я лежу, начал уже что-то про­из­но­сить, рядом стоит врач и, дело­вито при­го­ва­ри­вая «да, да, да», выры­вает у меня из груди какую-то длин­ную палку. «А как же дырка-то?» — спра­ши­ваю я. «А она зарас­тет», — отве­чает он. И ока­зался прав. Сам я после опе­ра­ции дышать не мог, и мне в лег­кие вста­вили спе­ци­аль­ные трубки для дыха­ния. Когда я зады­шал само­сто­я­тельно, их стали выди­рать из меня, как колья из земли. И в какой-то момент я вдруг почув­ство­вал себя нор­маль­ный чело­ве­ком, без тру­бок, без аппа­ра­тов, без всей этой меди­цин­ской амуниции.

Попав в подоб­ное поло­же­ние, мно­гие гово­рят: лучше бы уме­реть! Не верьте им. Это они бол­тают уже остав­шись в живых. Я этому нико­гда не верил и теперь не поверю: все­гда лучше жить. С точки зре­ния супер­со­вре­мен­ной меди­цины, кото­рая где-то, навер­ное, суще­ствует на высо­чай­шей уровне, всего того, что про­де­лали со мной, может быть, и не надо было делать. Но ведь я никому не дал поду­мать со своей стре­ми­тель­но­стью, никто опом­ниться не успел. У меня это навяз­чи­вая идея — если надо что-то выре­зать, то выре­зать немед­ленно, и я ни с кем не сове­ту­юсь и ничего не обсуж­даю. А ведь мно­гие опе­ра­ции делать не реко­мен­ду­ется: напри­мер, выре­зать аппен­дикс, хотя это даже опе­ра­цией не счи­тают, в Гер­ма­нии или в Аме­рике уда­ляют детям в целях про­фи­лак­тики. А вот супер­со­вре­мен­ная или супер­т­ра­ди­ци­он­ная меди­цина — не знаю, как лучше назвать, — утвер­ждает: этого делать нельзя. Все, что есть в орга­низме чело­века, ему нужно. И все на все влияет.

После того как меня искром­сали, мне все-таки не кажется, что я пси­хо­ло­ги­че­ски изме­нился. Напри­мер, если и изме­ни­лось отно­ше­ние к жизни, то я не чув­ствую. Вряд ли мое впе­чат­ле­ние оши­бочно. Я не могу, ска­жем, ходить так же стре­ми­тельно, как раньше, но в моем миро­воз­зре­нии ника­ких суще­ствен­ных изме­не­ний не про­изо­шло, если не счи­тать, что теперь я верю в суще­ство­ва­ние души, ибо есть целый ряд фак­то­ров, кото­рые гово­рят о том, что душа мате­ри­альна. И если чело­век в момент смерти, как я уже гово­рил, скач­ком теряет вес, то какой-то кусо­чек мате­рин от нас уле­тает. И ока­за­лось, ее можно уви­деть, уже обна­ру­жен выход мате­рин, ее све­че­ние зафик­си­ро­вала камера фото­ап­па­рата. Но ведь камера-то спо­собна зафик­си­ро­вать лишь что-то мате­ри­аль­ное! Нобе­лев­скую пре­мию можно дать за такую, я бы так ска­зал, визу­а­ли­за­цию души! Счи­таю, что без выс­шего начала (а суще­ство­ва­ние души не может не быть сви­де­тель­ством выс­шего начала) жизнь настолько омер­зи­тельна, что лучше не жить. Если нет ничего высо­кого, иде­аль­ного в нашем суще­ство­ва­нии, то это не для меня.

После опе­ра­ции на Каширке меня лечили в ЦКБ. Что зна­чит — лечили? Пере­везли из одной реани­ма­ции в дру­гую. Надо отме­тить, что, в отли­чие от Каширки, реани­ма­ци­он­ное отде­ле­ние ЦКБ орга­ни­зо­вано потря­са­юще: на кон­си­лиум были созваны меди­цин­ские све­тила, выво­дили меня из тяже­лей­шего состо­я­ния — и вывели. Я вер­нулся домой.

К сожа­ле­нию, никто мне не пред­ло­жил ни спе­ци­аль­ного сана­то­рия, ни вос­ста­но­ви­тель­ных про­це­дур, они, конечно же, помогли бы мне быст­рее обре­сти рабо­чую форму. Все, что у меня было, это семья, кото­рая меня спасла, мои уче­ники Вале­рий Михай­ло­вич Зайко и Вик­тор Пав­ло­вич Лего­стаев, кото­рые бес­пре­рывно меня опе­кали и даже помо­гали мате­ри­ально, доста­вая каких-то спон­со­ров, деньги, чтобы пла­тить мил­ли­оны (тогда еще мил­ли­оны) за лекар­ства — в боль­ни­цах их зача­стую не было. Вот мои-то уче­ники и пред­ло­жили: «Зна­ете, Борис Вик­то­ро­вич, навер­ное, вам нужно еще где-то под­ле­читься, хотя бы в Цен­тре кос­ми­че­ской реа­би­ли­та­ции», — и устро­или мне путевку в Центр, в Зеле­но­град. Ака­де­мии наук было ров­ным сче­том пле­вать, когда я уми­рал на Каширке, оттуда позво­нили один раз — из веж­ли­во­сти, но ничего не пред­ло­жили, ника­кой помощи. И пере­вод в ЦКБ осу­ще­ствили в самый дра­ма­ти­че­ский момент Зайко, Лего­стаев и Бату­рин, кото­рый тогда состоял при пре­зи­денте. При этом они пола­гали, что моя жена авто­ма­ти­че­ски вклю­ча­ется в спи­сок, но не тут-то было. Когда мы отправ­ля­лись в поли­кли­нику на Сив­цев Вра­жек, на про­пуск­ном пункте ее все время спра­ши­вали: «А вы зачем идете?», и Вера Михай­ловна отве­чала этим маль­чи­кам: «Хорошо, я не пойду, я постою здесь вме­сто вас, а вы пове­дете моего мужа, кото­рый сам еще ходить без моей помощи не может…».

Спа­сали меня дру­зья, совет­ские немцы (назы­ваю их по-ста­рому), вот они-то при­ло­жили все силы, чтобы в пря­мой смысле слова поста­вить меня на ноги. Бла­го­даря их хло­по­там в про­шлой году я попал через меж­ду­на­род­ный Крас­ный Крест в Гер­ма­нию, в Ган­но­вер­ский гос­пи­таль, но об этом речь пой­дет позже. Так что мне посчаст­ли­ви­лось родиться на свет два­жды. О вто­рой рож­де­нии я рас­ска­зал, а теперь стану рас­ска­зы­вать о первом.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки