Рассказы старого воина о Суворове — Старков Я.И.

Рассказы старого воина о Суворове — Старков Я.И.

(3 голоса5.0 из 5)

Оглавление

Книга первая
I. О пинской бригаде польских войск.
II. Сбор войск при Чарторижске и движение войск внутрь Польши.
III. Бой при Крупчицах
IV. Бой при Брест-Литовске.
V. Расположение войск при Брест-Литовске20
VI. Поход к местечку Кобылке
VII. Штурм Праги, 1794 года
VIII. Вход Суворова в Варшаву.
IX. От сочинителя.
Книга вторая
I. Поход в Италию в 1799 году
II. Суворов перед прибытием в Италию
III. Отъезд Суворова из Вены в Италию
IV. Приезд Суворова в Италию 1799 года
V. Дела великого Суворова в Италии
VI. 1799 год. Италия. Трехдневное сражение при Требии
VII. Вступление нашего отряда в Италию в 1799 году
VIII. Бой при Нови
IX. Поход из Италии в Швейцарию в 1799 году.
X. Дела в Швейцарии
XI. Заключение
Книга третья
I. Анекдоты
II. Голос анекдотистам о Суворове
III. Приметы в сны
IV. Выписка из статьи Ф.И. Вернета, напечатанной в Украинском Вестнике 1818 года
V. Воспоминания об Александре Васильевиче Суворове (статья А. Столыпина)85
VI. О князе Потемкине-Таврическом
VII. Анекдоты о Потемкине
VIII. Русские на горах Альпийских (быль)
Примечания

Книга первая

I. О пинской бригаде польских войск.

После прекращения в Литве и по всей Украйне, (теперь западные наши губернии), частных возмущений польской шляхты, в 1793 году, полк наш расположился на зимние квартиры в недальнем расстоянии от г. Житомира.

Военным губернатором Польши и начальником войск был генерал-майор Василий Сергеевич Шереметев. Армиею командовал древний вельможа, боярин Иван Петрович Салтыков.

Повсюду было тихо, довольно, весело. Украинские жители, богатейшие тогда в мире, радовались, что они по природе русские, могли без страха называться русскими, православную веру исповедующими христианами.

Так прошла и Святая неделя Светлого Христова Воскресенья 1794 года.

Вдруг на Фоминой неделе пронеслась между нами весть ужасная, страшная! — поляки в Варшаве, ночью, в пятницу Страстной недели изменнически вырезали до половины корпус наших войск, которые были расположены по квартирам, под командою генерала Ингельстрома; подняли знамя возмущения против своего короля и против покровительницы Польши, нашей Матушки-Царицы Екатерины Алексеевны. (Мы не называли ее иначе).

Адская революция безбожных французов и сюда проникла, Польша загорелась. Всё восстало в ней, принялось за оружие, и даже за косы. — Надобно было видеть, слышать, как наши богатыри воины оскорбились, вознегодовали. Солдаты говорили: «Поляки, как разбойники, ночью вырезали наших! Ну, так пора их и образумить! Пора нашей Матушке-Царице окончить свою к ним милость!» А офицеры, (я часто слыхал), рассказывали о бестолковых конфедерациях поляков, о безрассудных, варварских лютых поступках с малороссиянами и украинцами, и даже с нашими. «Чего хочет — говорили офицеры, это собрание бритоголовых1. беспокойных и бестолковых? Вольности и неподлеглости? Да они и так на свою беду вольны и не подлеглы! Даже слишком вольны! короля не слушают, законов не исполняют; старшинам не повинуются; всякой вельможа считает себя выше своего короля; всякая мелкая сошка из шляхты хочет быть генералом, и не иначе позволяет себя называть, как пан поручник, альбо пан хорунжий, редко пан вахмистр, хотя бы не более трех месяцев был в войсках ржечи посполитой, или в войсках народовых простым шеренговым. О!!… пора, пора наказать их! И Бог даст, заплатим им за кровь наших, за прежнее, за старое, за давнее!»

Таков был дух негодования русских воинов на низкий и бесчестный поступок калантаевцев2.

Недели две протекло после этой страшной вести. Вдруг у нас в сумерки тревога, и мы бросились к сборному месту. Тут стояло более сотни конных подвод. Капитан, одетый по походному, т. е. как солдат — в куртке, шароварах и каске, сказал: садись по два на подводу! — И пыль столбом взвилась за нами.

С лишком сутки неслись мы быстро, переменяя подводы, которые как из земли росли перед нами.

Была уже глубокая ночь, тихая, теплая, украинская, божественная ночь. Рота остановилась в леску. Расположились по-военному, тихо, скромно. Кто заснул, а кто слушал ротных знатных расскащиков стариков: о прежних крымских, кубанских и турецких походах; о драках с татарами, черкесами и турками; о сражении при Кинбурнской косе; о штурме Измаильском, да о славном 1792 годе с поляками. И все о батюшке отце Александре Васильевиче Суворове! Старики умели рассказывать, а молодые умели понимать и напитываться духом послушания и храбрости. Ретивое горело у всякого при описании Кинбургского сражения и штурма Измаильского. О!!… И мы, и мы то же сделаем во славу нашей Матушки Царицы! с жаром говорила молодежь. Да! уж сделаем! Лицом в грязь не ударим!

Чуть стала заниматься заря, Капитан разделил песенников. и барабанщиков на три части; расставил их в трех местах, довольно далеко за нами. —

Идут! сказал прибежавший из передовой цепи унтер-офицер.

Идет пехота, много, и в порядке. Вдруг песни барабанщиков наших, — бой в барабаны, — огласились в воздухе, и остановили идущих. Это была колонна, человек в пятьсот пехоты. Свернув с дороги и сомкнувшись, шибким скорым шагом пошла чрез поле, налево, к проселочной дороге3. Но и там те ж песни и барабаны. Поляки остановились, видимо смешались.

В это самое время солнце показалось на горизонте, и мы увидали, вправо от нас, колонну пехоты, прикрытую стрелками и двумя орудиями, стройно бегом идущую на поляков, и кавалерию, которая неслась во фланги их, а с левой стороны — конницу.

Это были наши егеря и легкоконные эскадроны с казаками»

Сердце возрадовалось у солдат. — Вот тут-то мы поработаем, говорили они, потирая руки и лаская штыки. — Но вышло противное, к их неудовольствию. Колонна поляков побросала оружие. Бескровный плен штаба пинской бригады, которая состояла из трех тысяч человек и была расположена по разным местам, решил все. В 1793 году, дав присягу на верность королю, и на послушание нашей государыне императрице, изменила и хотела по частям пробраться в минские леса к республиканским войскам. План разрушен, офицеры почти все отправлены в Киев, а солдаты помещены в наши ряды по разным полкам.

Честно и верно они служили, и были храбры в польскую и италианскую войны. Словом: были точно как русские.

После этого маневра наша рота, ни мало не медля, отправилась прежним путем назад, и также на подводах.

Кто ж распоряжал и действовал так быстро, как молния, забором в плен не одних этих, нет! но до десяти тысяч человек вооруженного войска, расположенных от киевской губернии до Каменец-Подольска?4 Кто уничтожил на этом пространстве, при самом рождении, всеобщее восстание шляхты и вельмож с дворовыми дворянами? Кто? — Отец наш Александр Васильевич Суворов!

Многие из воинов еще не видали его. — Авось Бог даст, авось увидим родного нашего батюшку! — Так надеялись воины, безгранично любившие своего полководца. — Явись к нам отец, и веди, куда хочешь, куда велено, И все мы, до последней капли крови твои; не на живот, а на смерть! — Таково было желание, таковы были мысли русских! И это святая истина. О как мы любили его! Да и было за что обожать нам единственного в целом мире вождя.

Вскорости было получено в полку повеление: быть под командою Суворова, а от него приказ с приложением его слов. Этот Катехизис велено вседневно читать солдатам, чтоб они помнили; а штаб- и обер-офицерам, унтер-офицерам и даже капралам приказано было знать наизусть. И мы знали его, как Отче наш.

Вот несколько отрывков из Катехизиса, можно сказать, священного для нас. Предлагаю с некоторыми моими пояснениями, так, как мы тогда его понимали.

Отрывки из Катехизиса Суворова.

* * *

«Субординация, экзерциция». — (Изволите видеть: как связь души с телом. Без этого нет жизни, — нет взвода, ни армии, а вредоносная толпа.)

* * *

«Каблуки сомкнуты под коленки; вытянуты; солдат стоит стрелой; четвертого вижу, пятого не вижу». — (Это выправка солдата и равнение во фронте.)

* * *

«Ученье свет, а неученье тьма. Дело мастера боится; и крестьянин ленив, хлеб не родится. Нам за ученого дают трех неученых; нам мало трех: давай пять, десять! всех побьем, повалим. в полон возьмем». — (Это — доказательство вышесказанного в двух пунктах.)

* * *

«Военный шаг — аршин, в захождении — полтора». — (Это наставление — при движении.) «Голова хвоста не ждет». — (При походе на неприятеля.)

* * *

«Неприятель не ждет; поет и веселится; а ты из-за гор высоких, из-за лесов дремучих, чрез топи и болота, пади на него, как снег на голову. Ура! бей! коли! руби! неприятель вполовину побежден; не давай ему опомниться. Гони, доканчивай! победа наша! У страха глаза велики. Просящего пощады помилуй. Он такой же человек. Лежачего не бьют». (Заметьте: внезапность и быстрота! слово: просящего пощады помилуй. не есть ли это человеколюбие?)

* * *

«Береги пулю на три дни, а иногда на целую кампанию, когда негде взять» — (Военная экономия.)

* * *

«Пуля бьет в полчеловека; стреляй редко, да метко, штыком коли крепко. Пуля обмишулится, штык не обмишулится. Пуля дура, а штык молодец. Трое наскочат одного заколи, другого застрели, третьему штыком карачун. Много наскочат: отскочи шаг, ударь одного, коли другого, стреляй третьего, притисни четвертого! последние — твои. В сражении — картечь на голову! согнись, беги вперед, картечь летит сверх головы. Тогда пушки — твои, люди — твои». — (Наставление драться с неприятелем.)

* * *

«Жителя не обижай. Он нас поит и кормит. Солдат — не разбойник». — (И за неисполнение строго взыскивалось.)

* * *

«Стой за дом Пресвятой Богородицы. Стой за Матушку Царицу. Убьют, царство небесное! Церковь Бога молит. Жив, нам честь и слава». — (Вера и верность.)

«Бойся богадельни (т.е. госпиталя). В первый день — мягкая постель; на второй Латынская кухня; а на третий — брат ее домовище, и тащат. Один умирает, а десять хлебают смертный воздух. В лихорадке целый день не пей и не ешь; похлебай при закате солнышка пустой кашки с буквицею. А в горячке три дня не пей и не ешь. Г. офицеру — арест, а солдату — палочки; зачем себя не берег…

Немецкие лекарства издалека тухлы, всплошь бессильны. У нас в артелях есть: корешки, травушки, муравушки… Гг. полковые командиры! Помните наставления штаб-декаря Белопольского!» — (О сбережении здоровья).

II. Сбор войск при Чарторижске и движение войск внутрь Польши.

В исходе июля, полк наш получил повеление идти к местечку Черторижску. В августе мы здесь остановились. На другой день утром, начали прибывать разные палки — пехота и конница; а вслед за ними прибыла и батарейная артиллерия.

Поле покрылось войском, которое названо было летучим корпусом. В походе приказано иметь: в роте и эскадроне, по одной повозке для офицерского экипажа, и по одной артельной для солдатских котлов, круп и соли; при полках иметь патронные и палаточные ящики, сухарные фуры с восьмидневным провиантом, и по две лазаретные кареты. Больных, слабых и рекрут приказано было отправить в г. Луцк, под прикрытием нескольких рот Смоленского пехотного полка, солдатам не иметь с собою зимнего платья, кроме плащей5; быть в кителях, иметь запасную обувь, необходимое для чистоты, да сухарей в ранцах на восемь дней.

Всё закипело исполнением. Там укладывали в повозку тут увязывали ранцы; там трогались с места тяжелые фуры в вагенбург, а тут осматривали ружья, подтачивали штыки и сабли.

Теперь только мы узнали заподлинно, что идем в поход к гг. новым последователям французской революции, успокоить и образумить буйные их головы. О! как рады были мы, что наступает час справедливого мщения за кровь наших, в Страстную пятницу измученнически пролитую в Варшаве! Солдаты от радости потирали руки, пели песни. Мы ожили, и с веселием нетерпеливо ждали нашего отца Суворова. — Все еще нет его! говорили солдаты: а он на своей лошадке, с одним казаком, издали обозрел уже кипучий сонм богатырей6.

Утром, часу в одиннадцатом. быстро пронеслась весть: Суворов приехал! — Где? — Вон там на лугу остановился в сеннике! вон где эта повозка! Вот едут к ней двое верховых! — (А был сам Александр Васильевич). — Глаза всех обратились, устремились в одну сторону. Радость пролилась в сердца наши. Всяк летел бы его видеть и слышать несколько слов. — И вот повели шибко, почти бегом почетный караул с ординарцами. За ними быстро понеслись высшие начальники.

Точно, Александр Васильевич расположился на лугу, в сеннике, При нем была и прислуга: один казак7, и собственный человек, Прохор Степанович, известный тогда под именем Прошки, (так звал его Суворов); повар8, и одна — всего одна кибитка9.

Суворов был: в каске, в белом летнем колете, в коротком исподнем холстинном платье, в сапогах с белевыми чулками, и с коротким мечом, по поясу подвязанным портупеею. — Так принимал он тут г-д генералов и полковых начальников. Он мало говорил о предстоявших делах; но кратко объявил волю государыни императрицы, и прибавил: «надобно пораспужать этот беспокойный народ. Надобно успокоить мирных миром, буйных штычком, когда честь не возьмет». Вытянувшись и зажмурив глаза, внятно проговорил несколько слов, нужных в настоящем случае; сделал строгое замечание10 одному из полковых командиров П. В. за беспорядок в полку, отдал словесный приказ о выступлении в поход и отпустил всех.

Одни приближенные остались при нем, и расположились вокруг сенника; а он разделся, и легши на сене, отдыхал в одном белье. Сено было покрыто, вместо ковров и простыней, плащом синего тонкого полусукна11. Вот его постеля! и после того, кто из гг. генералов и высших штаб-офицеров стал бы роптать, засыпая на голой земле, частехонько на грязи, под дождем!!…

Словесный приказ о выступлении в поход был таков: «Войскам выступить, когда петух запоет. Идти быстро! полк за полком по дислокации! Голова хвоста не ждет. Жителей не обижать!» — Коротко, да ясно! И всяк из нас знал, что требовалось от воина.

Ротный командир наш 52-й гренадерской роты, старинный служака, видом и делом богатырь, издавна любимец Суворова, секунд-майор Ф. В. X., объявляя старшему сержанту приказ Суворова, говорил: «Слышь ты, друг Шульгин! Когда у нас все готово, — солдатам спать час, два; потом умыться, и помолиться Господу Богу. Слышь ты, друг! Это петух не петух; он рано поёт».

И точно, часу в седьмом вечера батюшка наш Александр Васильевич в сеннике своем ударил раза два. три в ладоши и запел по-кочетиному: кукареку!!!… В ту ж секунду караульные при нем барабанщики ударили в барабаны генерал-марш, и звук труб, шум барабанов огласили воздух. Все закипело, и минуты чрез четыре барабаны ударили бой — по возам, и вмиг офицерские и солдатские палатки слетели с мест. Как ни торопились уложить их в ящики, но не успели. Минут чрез пять услышали фельд-марш передовых войск. Уж Суворов повел их!…

И так не прошло и четверти часа, как корпус, тысяч в четырнадцать, летел уже на смертный бой, с радостью в сердце, с надеждою на Божию помощь и на гений Суворова, летел начистоту поколотить гг. республиканцев.

* * *

NB. Петь по-кочетиному кукареку? Это странно! — говорили когда-то мне гг. новопросветленные, — русская молодость. — Проказничать Суворову главнокомандующему, потом фельдмаршалу, потом генералиссимусу?!…. Чудно! — Точно, мм. гг., по-видимому странно и чудно! отвечал я им. Однакож он пел, и не раз пел. Но в каких случаях, и для чего так делал? Вот этого-то вы и не изволите знать, а ларчик просто открывался. Угодно, я вам скажу, как тогда, и после того значительные люди, с высоким умом, судили и понимали эту странность Суворова.

В наших полках были размещены солдаты из польских войск. Было несколько и офицеров, которые по собственному желанию вступили в русскую службу из тех же войск. Не могли ли они передать своим соотечественникам, а нашим неприятелям время выступления? Могли быть и шпионы. А выиграть у неприятеля и один час времени, в военном отношении, значит уже слишком много. Надобно иметь и то в виду, что внезапность и быстрота были первым и единственным правилом Суворова. Он никогда не подчинял себя времени, но время держал в своей гениальной мощной воле. Не угодно ли заглянуть в его катехизис? Там он говорит: «неприятель не ждет нас; поёт и веселится. А ты из-за гор высоких, из-за лесов дремучих, чрез топи и болота, на него, как снег на голову!» Теперь понятно ли вашим, мм. гг., высшим взглядам, что Суворов этим, для вас странным кукареку, по-своему скрыл время движения полков. Петухи обыкновенно поют пред полночью и пред светом. Теперь понятна военная странность?…. — О Суворове многие говорили и писали, многие в немецком духе, многие во французской легкомысленности, — и всякая пустая голова пригоршнями бросала грязь на дела великого полководца. Говорили: что он чудак, варвар; что войска его были каннибалы; и что он вовсе не смотрел за нравственностью солдат, и пр. и пр. Но вся эта худа не потемнит славных дел нашего великого вождя.

II

Шибко шли мы часов пять, без привалу, то есть, ни на минуту не останавливаясь. Кто уставал, тот выходил из фронта в сторону, и отдыхал несколько минут. Устававших до упаду собирал арриергард, состоявший из конницы, пехоты и артиллерии, и вез на подводах.

Была полночь ясная, теплая. Мы остановились при речке на лугу, и заснули так, как шли. Чуть заря показалась, мы, умывшись и помолившись Господу Богу, уж были готовы к походу. Все отставшие поотдохнули и были уже в строю (a).

Конница наша с своею артиллериею была впереди, от нас верстах в пятнадцати. Артельные наши повозки с кашеварными котлами, под прикрытием конного отряда, понеслись вперед. Тихо без шуму двинулась вся масса пехоты, и шибко пошла.

Показалось солнце, и мы увидели вдали перед собою легкое волнение в полках. Крик солдат доходил к нам, крик радостный: здравия желаем, Ваше сиятельство! — это батюшка наш Александр Васильевич проезжает верхом на своей лошадке, и осматривает проходящие полки своих богатырей. Он приветствовал их: «здорово Белорусцы! здорово Херсонцы, — Азовцы — Елецкие, — и т. п. (b). «Помилуй Бог, чудо-богатыри!« говорил Александр Васильевич.

Осмотревши весь корпус, он догнал наш полк, и поехал при нашей второй гренадерской роте. Вторично поздоровавшись, он начал говорить с нашим ротным начальником, старым своим любимцем, богатырем Ф. В. Харламовым. Тут все солдаты сплотились тесно, чтобы внятнее слышать слова Суворова. Всё обратилось в слух и зрение. — «Помилуй Бог, Федор! твои богатыри! чудо-богатыри!» говорил А. В., поглядывая на солдат. «Но говорят: у злодеев-то много силы; а мы их поколотим, помилуй Бог, поколотим!» — Тут два гренадера, Голубцев и Воронов, красавцы, рослые, вершков по одиннадцати, плотные, умные, ну — словом сказать, суворовские богатыри, почти в один голос сказали: — э! Ваше сиятельство, наш отец! ведь штык-то у нас молодец! по пяти на него безмозглых мало, — по десяти упрячим; и пули дуры не пустим мимо, когда дело до нее дойдет. Дайте только нам добраться до них. — «Хорошо, знатно! помилуй Бог, хорошо!» сказал Александр Васильевич, и обратился к ротному начальнику. «А что, Федор есть у тебя и старые, — крымские, кинбурнские?» — Есть, отвечал X. и кликнул: Михайло Огнев! — и Огнев, преклонных лет, честнейший, небольшого роста человек, умница, храбрый, веселый, удалой гренадер, выступил вперед. Быстро взглянул на него батюшка Суворов, и на мгновение закрыл глаза. Помилуй Бог! я тебя знаю, видал, — не вспомню.— В Кинбурунском сражении, ваше сиятельство! — отвечал Огнев. «Ах! да, да, вспомнил!…. Помнишь ли, как ты свалил одного, другого и третьего турка?… Подле меня; Помнишь ли, как вот тут (c) турецкая дуля пробила мне дырочку, и ты с донским полковником под руки свели меня к морю, вымыли морскою водою рану и перевязали?… А ты бегал за мною во все сражение!… — «Помню, Ваше сиятельство! помню и вашу ко мне милость! отвечал Огнев. «А каков?» спросил А. В., обращаясь к ротному начальнику. — Тут все солдаты, принявши к себе этот вопрос, закричали в один голос: знатный, хороший молодец! «Хорошо, очень хорошо! да ты был не этого полка?» спросил А. В. — Меня перевели с его высокоблагородием нашим ротным начальником, — отвечал Огнев. «Прощай; Михайло Огонь, чудо-богатырь, ты Огонь!» и поскакал галопом, говоря: чудо-богатыри!

Часу в десятом утра мы по ветру услышали запах благословенной нашем солдатской кашицы. Все ожили от устали; удвоили шаги, и остановились при котлах, полных мяса и каши. Здесь мы отдыхали до вечера.

И так в одиннадцать часов нашего движения, под ногами у нас промелькнѵло слишком за пятьдесят верст. Да! это чистая истина! — вечером в семь часов мы вновь двинулись, и таким точно образом, — с сохранением строгого порядка, шли до местечка Дивин несколько дней, нигде не ночуя и без дневок.

Повсюду было тихо, спокойно как в своем краю. Поставщики-жиды доставляли людям на пищу рогатый скот, а лошадям овес. Полковые маркитанты имели все необходимое, даже и для военной роскоши. Одно сено, стоявшее на полях, у жителей брали для лошадей. Доставалось и овсу в снопах; но это делалось по крайней необходимости. Помещики и управляющие мнениями из окружных по дороге селений приезжали с покорнейшею просьбою о залогах. Просьбы их удовлетворялись. Им давали по одному надежному солдату, честного поведения, охранять их имущество. Таковых из полка ежедневно человек по восьми убывало. Но вот уже трудно было ротному начальнику найти желающих жизни, покой и роскошь обещавшей. С горькою досадою, и даже со слезами на глазах, назначаемые оставляли своих товарищей. С тоскою садились они с помещиками в пышные стародавние коляски или в укладистые брычки.

Чудные были солдаты!…

Я уже сказал, что конница наша с ее артиллериею всегда была от нас впереди, верстах в пятнадцати, — и более. Передовые ее заметили неприятельские форпосты при местечке Дивине. Заметить и сорвать их до одного — было одним мгновением. Александр Васильевич тогда же, ни минуты не медля, со всею конницею и ее пушками полетел к г. Кобрину, а пехоте приказал поспешать за собою — Со всем пламенным усердием поспешала пехота, но сражения не застала. Оно было кончено до нас, и мы увидали только маленькую кучку пленных, ужасно израненных (d), и повсюду множество мертвых тел, исшпигованных копьями, искрошенных саблями: — Ужасный вид!

Рассказывали: что корпус поляков состоял из пехоты, конницы и артиллерии тысяч до трех. Они приготовились дать отпор; пустили беглый огонь из ружей и пушек, как вся масса нашей конницы обрушилась на них. Удар казаков в копья, и рубка конных саблями, рубка ужаснейшая, подобной едва ли когда прежде бывало, крошила несчастных, отчаянно сопротивлявшихся. Часть их, пробившись, спасалась в лес; но и тут наши конные егеря, спешившись, не дали им, как говорится, вздохнуть: поляки не просили помилования, и все пали с оружием в руках. Никто не спасся!…

Так начал дело России, единственный в мире полководец ее, Александр Васильевич Суворов!

Дополнение.

a) Если солдаты замечали, что товарищ их лентяй или беспорядочного поведения, такому не было от них житья. Он не имел ни голосу в кругу своих товарищей, ни ласкового от них слова; и поневоле исправлялся. — Эта черта военной нравственности была превосходна.

b) То есть: Белорусские егеря; Херсонские гренадеры; Азовские и т. д. мушкетеры.

c) Ал. Васильевич был ранен навылет в плечо пулей. После перевязки он сел на лошадь, и несмотря на тяжкую рану свою, распоряжал до совершенного уничтожения турецкого корпуса, сделавшего десант. А. В. едва мог держаться на лошади от сильной боли. Это слова Огнева.

d) Русские лекари перевязали раненых, и вся помощь была подана этим несчастным. Так приказал Александр Васильевич, говоря: они такие же люди!

III. Бой при Крупчицах

Пришел, увидел, победил!

Уже был вечер, когда пехота наша, прибыв к местечку Кобрину, расположилась, как говаривали деды наши, на костях вражеских; и тогда же вся конница и егерский корпус двинулись вперед. Александр Васильевич повел их, приказавши генерал майору Ф. Ф. Буксгевдену посылать частые патрули по боевому полю: не найдут ли еще кого из поляков, дышащего жизнию; таковых приказано было собирать к лекарям, имевшим строгое предписание употреблять все способы к возвращению страдальцам жизни. Ни одного не было найдено: все почили смертным сном. Так сильны и смертельны были удары конных.

Утром, чуть заря, жители окружных селений уж рыли глубокие и большие ямы, и к вечеру слишком три тысячи польских тел было похоронено. Помнится, у нас выбыло из строя убитых и раненых до сорока человек, и до сотни лошадей. Пушки, оружие и неприятельский обоз были собраны, а знамена при всеподданнейшем донесении отправлены к матушке государыне царице; всё же остальное в м. Кобрин, где были положены и раненые под охранением роты Смоленского пехотного полка и нескольких человек конных.

Ретивое горело у пехоты. — Вот, говорили воины, коннице Бог дал поработать; а нам, видно за грехи наши, всё нет еще случая!… Но, авось, Бог даст, и мы поработаем во славу нашей Матушки не хуже конных!

Пред обедом явился отец наш Александр Васильевич. Объехал весь стан, поздоровался с солдатами, и обещал скоро поставить и пехоту лицом к лицу с поляками. Эта весть пронеслась по всему стану, и невыразимо обрадовала воинов.

В самом деле, на другой день в вечеру вся пехота двинулась, и шибким суворовским шагом понеслась. Ночью на 6-е сентября, часа за три до света, мы остановились пред местечком Крупчицами. Здесь был дан отдых, и приказано приготовиться к знакомству с поляками. По ту сторону Крупчиц, за пологим болотистым разлеглым топким местом, расположился генерал Сираковский с корпусом лучших польских войск до восемнадцати тысяч человек. Один путь к нему лежал чрез топь по узкой гати; и на этот единственный пункт все батареи его были направлены.

Рассвело. Блеснуло солнце, и все пришло у нас в радостное ожидание. Вдруг, по мановению великого, вся масса пехоты и конницы двинулась. Киевский конноегерский полк полетел вперед, и, начиная от гати, бурею понесся по берегу топи. — Тут был и Александр Васильевич для личного обозрения местоположения. — Поляки со всех батарей открыли сильный огонь, но вреда сделали мало. Вслед за тем вся наша конница понеслась направо и налево для переправы, а пехота ринулась прямо. Шедши чрез Крупчицы, она забирала с собою плетни, ворота, доски, лес, хворост и все, что только попадалось в руки годное для настилки на топь. Суворов указал путь, приказал ни секунды не медля идти чрез топь и бить неприятеля. В одно мгновение бегом развернулся фронт по полкам, и генерал-майор Буксгевден со всею пехотою шибко двинулся на топь. Вдруг с неприятельских батарей открылся чистый ад: картечь, гранаты, ядра летели на нас как стаи скворцов, а пули обсевали как град. Жарко, убийственно было при этом трудном переходе. Солдаты вязли по колено и выше, и с трудом помогали друг другу выдираться из трясины; но это продолжалось только несколько минут. Пехота перебралась, — шибко устроившись, стада твердою ногою на берегу, и осыпаемая с батарей и с фронта неприятельским огнем, чрез несколько мгновений без выстрела ринулась со штыками на неприятельский фронт. Тут произошла страшная борьба. Все окопанные батареи пред лицом нашим были взяты. Конница наша, переправившись чрез топь, вихрем понеслась во фланги неприятеля, взяла боковые батареи, и кинулась на резервы. Натиск пехоты со штыками и рубка конных смешали все, неприятель не успел даже обратиться в бегство в близстоящие леса. Он строил колонны, каре, храбро, отчаянно защищаясь; но штыки и сабли наши истребляли все. Быстро, на смерть работали русские!…

Так чрез три часа с небольшим исчез осмнадцатитысячный корпус неприятеля! все пало или взято в плен. Все знамена и штандарты, все пушки и весь обоз достался победителям. Самая малая часть войска, едва ли и десятая, с генералом Сираковским, спаслась в леса. Поле битвы покрыто было убитыми до четырех тысяч человек и ранеными во множестве.

Суворов лично распоряжал сражением. Быстро разъезжая, он везде был; все воины видели его, и все воспламенялись его речами. Свойственным только ему одному взглядом, он, где только замечал малейший застой наших против силы неприятельской, мгновенно являлся тут; несколько его слов, как-то: вперед! коли! руби! бей! не давай опомниться! — вливали в воинов новую силу, удесятеряли храбрость, и неприятель грудами падал на месте. Поистине, воины творили чудеса в его глазах, потому что невыразимо любили его всею душою.

У нас в этом сражении, как говорили тогда, выбыло из строя убитыми и ранеными до семисот человек богатырей.

Между тем как собирали раненых и пленных, Александр Васильевич, утомленный, проведший без сна несколько ночей, подъехал к де реву, стоявшему на бугорке, слез с лошади, и перекрестившись, сказал: Слава в вышних Богу!12 выпил свою порцию водки, и закусил сухарем. Бессменный казак его Иван постлал ему плащ его, положил вместо подушки свои саквы13, и Александр Васильевич, легши на приготовленную постель, заснул богатырским сном.

Подручник14 Суворова, генерал-порутчик Павел Сергеевич Потемкин, распоряжаясь сбором войск, раненых и пленных, увидал место, где спал Александр Васильевич, и вмиг собрал все взятые у неприятеля знамена и штандарты, и приказал нести за собою. Тихо подошедши, поставил их к дереву шатром, и таким образом сделал над спящим тень от солнца, которое пекло довольно жарко. Александр Васильевич проснувшись удивился; благодарил собравшихся к нему начальников; приказал благодарить всех офицеров и солдат за службу государыне, и наконец сказал: «помилуй Бог, как это хорошо! Матушка наша порадуется, когда получит от нас эти трофеи, и скажет нам спасибо!»

Суворов тогда же приказал Потемкину отделить весь Смоленский пехотный полк, и по нескольку из каждого полка людей конных и леших, препроводить в Кобрин пленных, пушки, обоз, и ни мало не медля привести все в исполнение. Александр Васильевич подтвердил приказание: раненым подавать всю помощь, всех кормить и поить, но строго смотреть, чтобы здоровые пленные не делали побега. «Беглецов палочками наказывать, да и вязать; а бунтовщиков расстреливать. Вот его слова. Все знамена и штандарты, взятые у неприятеля, Суворов того же дня отправил к матушке-царице со всеподданнейшим донесением о победе; О том же донес и графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому.

Когда войска расположились по местам на стан, тогда Суворов подъехал к ним, благодарил всех, от начальника до последнего солдата, за молодецкую быстроту и храбрость; говорил речь в каждом полку, речь краткую, огненную, которая проницала всю душу воина и делала всякого непобедимым богатырем15. В заключение сказал: «экзерциция! субординация! ученье свет, а не ученье тьма. Дело мастера боится. Вы богатыри! вы витязи! вы русские! Какую толь перелетели! какие крепкие батареи вы взяли! Благодарение Богу… ура!» и ура солдат долго разливалось в воздухе.

Александр Васильевич возвратился к своему дереву, под которым с час покоился сном, и вошел в солдатскую палатку, наскоро поставленную и устланную сеном для его постели. Тут Прохор, камердинер его, подал обед — щи да кашу, а казак Иван — порцию водки; и Александр Васильевич с приближенными тремя особами кушая, хвалил своего повара. «Вот щи! знатные щи! давно он не варил таких. Помилуй Бог как хороши! спаси Бог его… хороши!»… а щи были обыкновенные. Александр Васильевич, успокоенный и к тому же проголодавшийся, нашел их отменно вкусными.

Незадолго пред вечернею зарею собрались к Суворову гг. генералы и полковые начальники. П. С. Потемкин докладывал, что в войсках осталось не более как дни на четыре сухарей; и потому не благоугодно ли будет на несколько дней остановиться здесь, перепечь муку в хлебы и пересушить в сухари, а обоз с мукою прибудет дня чрез два. — Александр Васильевич, выслушавши предложение и взглянувши на Потемкина, сказал: «а у поляков нет хлеба?…Помилуй Бог! без хлеба да без Бога — ни до порога!» И замолчал, — никто не понимал цеди великого.

Тотчас Суворов сед на лошадь, и прямо поехал к раненым своим и полякам. Последних было множество, а лекарей у нас слишком мало, и потому их всё еще перевязывали. Суворов, взглянувши издали на пленных здоровых, которые во множестве были удалены на большое расстояние от корпуса, и окружены цепью конных и пехотою, прямо проехал к кашеварным местам. Увидевши, что пища варится сытная, здоровая, он поздоровался с кашеварами-артельщиками, поприветствовал их, и потом подъехал к корпусу, который стоял в строю, приготовленный по обыкновению к вечерней заре. Во всех полках пели песни, играла музыка, и радость сияла в лице каждого воина. Объехавши весь корпус, здороваясь со всеми и приветствуя по своему каждую роту и эскадрон, Суворов стал посреди войска, слез с лошади, и громко сказал: к заре! По пробитии на молитву, он снял с себя каску, и вытянувшись, громко, внятно прочел вслух, вместо Отче наш, следующую молитву:

«Всемогущий Боже! Сподобившися святым Твоим промыслом достигнуть сего часа, за все благодеяния, в сей день от Тебя полученные, приносим благодарное, а за прегрешения наши — кающееся сердце. Молим Тя! ко сну нас отходящих, покрой святым Твоим осенением! Аминь!!» — Перекрестившись, надел каску, сел на лошадь, попрощался и галопом поскакал к своей палатке.

В эту ночь был почетный караул при Суворове из нашего полка. Рассказывали, что отец наш поужинавши, спал с вечера часа два; потом до свету не смыкал глаз, выходил часто из палатки, смотрел на стан своих богатырей, покоившихся сном; тихо разговаривал с часовыми и караульными. «Тише, тише говорите! пусть спят витязи!» говорил Александр Васильевич, несмотря на то, что все предосторожности были приняты, и даже очередные роты в каждом полку не спали. Он — этот величайший муж, заботился не о своем покое, но о подчиненных, и лично пекся об осторожности.

Чуть стало рассветать, Александр Васильевич раздетый, выбежал из своей палатки, и камердинер Прохор облил его с головы холодною водою из двух котлов, и в первый раз во время этого похода Александр Васильевич переменил на себе белье. Одеваясь, приказал бить повестку к заре, а чрез несколько минут сам вышел из палатки, совершенно одетый, и протяжно крикнув. к заре! он стал пред строем караула; по пробитии на молитву, скинул каску, и перекрестясь, громко внятно читал молитву — Отче наш. По окончании, поздоровался с воинами, сел на лошадь и поехал к стану войск.

Проезжая стан воинов, Суворов здоровался с ними, приветствовал по своему, и увидевши, что все исправно, поехал к раненым, где тяжело раненых укладывали на обывательские подводы, при которых находились и земские начальники. Легко раненые, здоровые пленные, пушки и неприятельский обоз уже отправлены были до свету. Это, как казалось, облегчило Александра Васильевича. На возвратном пути к палатке он был окружен генералами и начальниками полков. Суворов тогда же приказал Потемкину: жителями рыть могилы для падших в брани, и похоронить их; собрать с боевого поля в одно место оружие от убитых, раненых и пленных; исполнить это скоро, быстро. «Этим вы, Павел Сергеевич, займитесь сами и лично присмотрите. Помилуй Бог! это нужно, крепко нужно!»16.

* * *

В войсках наших кипело занятие. Каждый чистил свою амуницию, оружие; пересматривали патроны, точили штыки и сабли. Иные говорили: помилуй Бог! когда будем здесь стоять долго, и приготавливать сухарей, то неприятель уйдет от нас. Другие твердили: спаси Господи! на что нам печь хлебы и сушить сухари, когда у нас полные фуры сухарей и большой магазин хлеба, который достался от Сираковского корпуса? — Так судили и офицеры; но подлинно никто не знал ничего. Носились темные секретные вести, что у Брест-Литовска есть поляки; но точно ли, и велико ли число их? — Об этом знал лишь отец наш Александр Васильевич.

День клонился уже к вечеру, а у нас в стане было тихо. Воины с беспокойством поглядывали на палатку Суворова, и говорили промеж себя: что ж это! пойдем ли! время, отец наш, время! веди! — и вдруг слышим у Александра Васильевича повестку в барабан, генерал-марш, знак к походу. Зазвучали барабаны, у егерей заиграли валторны, а у конных трубы; и чрез четверть часа перекрестясь и сотворив Господу Богу молитву, мы двинулись. Суворов повел нас к победе, по дороге к Брест-Литовску. Невыразимая радость разливалась в сердце каждого воина; песни и музыка оглашали воздух до самого сумрака.

П. С. Потемкин, с частичкою войска остался на месте немедленно исполнить приказание Суворова, т.е. всех здоровых пленных и легко раненых отправить в Россию; учредить в Кобрине госпиталь для тяжело раненых; обеспечить его продовольствием, и все неприятельское оружие с боевого поля передать в сохранное место, переломав у ружей приклады, а у сабель эфесы.

IV. Бой при Брест-Литовске.

Шибко шли мы по дороге, к Брест-Литовску. Солнце было уже при самом закате. Вечерело. Вдруг неожиданно со сторонней тропинки, из леску, явился отец наш Александр Васильевич, и поздоровавшись с полком, поехал при нашей роте, приветствовал гренадер и спросил ротного нашего начальника богатыря Харламова: «А что, Федор! где Миша-Огонь Огнев? где сокол, где Орел?» — Здесь, В. С.! — И крикнул их. — Здравия желаем, В. С. отец наш Александр Васильевич! — сказали гренадеры, выступивши вперед. «Здорово! братцы! вы богатыри! вчера я видел, как вы быстро, славно кололи полячков. Помилуй Бог, знатно!… храбро!… Один на десятерых. Ты, Михайло, будь — Огонь-Огнев: а ты (обращаясь к Воронову) Сокол; а ты (Голубцову) Орел. Все вы, вся ваша рота, весь полк, все, все чудо богатыри!… Спаси Бог! Все вы молодцы! Все русские!»… Проговоривши это, Александр Васильевич поскакал шибким галопом вперед. Надобно сказать, что он делал это не в одном нашем полку, но во всех, и в артиллерии, исключая одного, в котором было им замечено несоблюдение нравственности и военной дисциплины. Данные в подобных случаях Суворовым имена гренадеры носили по свою смерть.

Во время отдыха, а по военному — привала, ночью было дано от Александра Васильевича приказание: «патроны не мочить». И только; более ни слова. — А! говорили солдаты. приготавливая всякой нужное, чем привязать суму сзади к шее. А! видно голубчики… за рекою, как при Крупчицах за болотом и топью. Блудливы как кошки, а трусливы как зайцы. Не любят на чистоту по нашему, Посмотрим, спасет ли вас что-нибудь от нашего соколика штычка. Ведь долг платежом красен. И мы за Страстную Пятницу, за кровь наших тогда пролитую в Варшаве изменнически, заплатим вам всё сполна по-русски. Всем вам безмозглым заплатим, и в долгу не останемся17. — Таков был дух во всем войске, во всяком даже последнем солдате! И кто же умел влить такую бодрость, храбрость во всех?… Отец наш Александр Васильевич!… Он!… И воины уверены были, что под его начальством они непобедимы. Никакая другая мысль не приходила никому в голову18.

Рассвело, и мы двинулись шибким шагом с особенною тишиною. Часа чрез два корпус пехоты остановился вздохнуть. Тут увидели вдали Брест-Литовск, и вместе с тем человек сто польских кавалеристов, облитых кровью, изрубленных. Их гнали казаки в наш резерв. Чрез несколько минут вся масса пехоты двинулась удвоенным шагом по данному каждой колонне направлению.

Быстро двинулась вперед колонна наша и все полки. На минуту остановила река Буг. Надобно было переходить ее, и вмиг сумы с патронами каждым привязаны были сзади к шее. Неприятель стоял на другой стороне реки, устроенный в две линии: третья в колоннах составляла резерв. Он ожидал нас, целою третью превышая нас числом воинов. Он в это время из резерва двигал часть войск к правому своему флангу и делал прямой угол, направляя таким образом силы против нашей конницы, которая показалась вдали, и уже неслась к нему во фланг. Поляки открыли со всей своей линии сильной огонь из пушек, и готовились к отчаянной битве. — С Богом! вперед! скомандовали у нас, и вся колонна наша во всем платье быстро двинулась в воду. Минуты чрез четыре пехота наша была уже на противоположной стороне, перешед реку вброд19 которая в самом мелком месте была глубиною выше полутора аршина.

Шибко устроившись, вся наша пехота без выстрела ринулась на неприятельский фронт, и ударила в штыки, а конница вихрем понеслась в его фланги. Сильным беглым огнем неприятель осыпал наших. Картечь, гранаты, ядра, пули сеялись на нас. Наконец мы добрались до фронта, и закипела штыковая распашная русская молодецкая работа. Не прошло часа, как первая неприятельская линия пала; в то же время вторую линию смешала наша конница и рубила беспощадно на смерть. А между тем неприятельский резерв отступал поколонно беговым маршем. Конница наша, оставив вторую линию в добычу пехоте, понеслась за отступающими, и более двадцати верст преследуя отчаянно защищавшихся и в возможном порядке отступавших, поражала, и всех истребила.

Неприятельский корпус состоял из пятнадцати тысяч человек, под командою генерала Красинского. С ним был и Сираковский, разбитый при Крупчицах. Красинский и товарищ его спаслись, а от всего корпуса едва ли пятьсот человек укрылось от всеобщего поражения.

Поляки дрались храбро, стойко, отчаянно, и потому убитых и раненых у них было множество; в плен взято одних здоровых до семи тысяч человек. Пушки, знамена, штандарты и весь обоз достался победителям. Урон наш был выше тысячи человек, выбывших из строя.

Излишним считаю повторять, что Александр Васильевич был повсюду, и лично всем распоряжал, точно так же как при Крупчицах. Окончив поражение двух линий, он взял бывшую в резерве остальную конницу и все пушки конных полков. Приказавши быстро следовать за собою егерскому корпусу, он шибко полетел к нашей коннице, которая преследовала неприятельские резервы, и смел их с лица земли.

Так кончилось это знаменитое сражение! — В две битвы, в течение пятидесяти четырех часов, уничтожить, истребить дочиста два корпуса, в которых было более тридцати тысяч человек отборного польского войска, и потрясти оплот Калантаевских республиканцев, мог лишь один великий Суворов! и с каким числом русского войска! При Крупчицах было едва ли двенадцать тысяч человек, а при Брест-Литовске гораздо менее десяти тысяч. — Век Екатерины Великой был век чудес и славы!…

Дней чрез пять, после этой славной битвы П. С. Потемкин сочинил песню, и представляя се Александру Васильевичу, докладывал, что солдаты жадничают ее петь. Александр Васильевич, просмотревши песню, сказал: «Хорошо, помилуй Бог, хорошо, пусть поют. Они стоят того, Павел Сергеевич! они богатыри! они победители!»…

Вот эта песня, но не полная. Понадеявшись на свою память, я не записал ее, потому что она долго была у всех на языке первою песнею. Теперь, сколько мог припомнить, написал хоть для того, чтобы порадовать свое сердце стариною, и воспоминанием обновить славные дела давно протекших лет, славные для России и полумировой Царицы.

Песня на победы в Польше, 1794 года

Тучи грозны засинели,
Ветр с полудня засвистел;
Вихри бурны заревели, —
Громовых ждать ярких стрел.
Польша, зря тучи, трепещет;
Буря всех сердца страшит;
То не буря громы мещет, —
Сам Суворов туг летит.
От Немирова до Бреста,
Как на крыльях пролетал;
Нет ни ночи, нет ни места,
Где б он с войском отдыхал.
Лишь достиг, везде карает,
Лишь увидел, победил.
Дивин, Кобрин он срывает,
В Бресте всех их истребил.
Крупчиц громом будет в Польше,
Сираковский там разбит, —
Войск отборных имел больше,
Друга Костюшку он ищет.
Он за крепкими местами,
Батареи окопал;
За болотом пред лесами
Неприступным стан считал.
Но Суворов где предводит,
Что там может удержать?
Под картечьми переходит,
Велел вдруг атаковать!
Загатить ручей, болото,
Жарко было молодцам;
Но лишь тронулась пехота,
Тут потеха удальцам.
Зашумели, загремели.
Ура крикнув, множат страх;
Конны в крыльях полетели,
Пеши идут на штыках;
Все врубились, все вломились,
Били дерзких поляков
Кучи тел их навалили. —
Ночь спасла тогда врагов.
Тут-то конница врубилась,
И все пушки побрала, —
Богатырством отличилась,
Вечну славу обрела.
Воспоем теперь, ребята .
Тех героев имена,
Кто нас вел на супостата,
Кем победа нам дана.
Тут Буксгевден храбро строем,
На штыках, пехоту смял;
Там Исленьев славный воин!
Твердо Шевич истреблял.
Поливанов, сквозь картечи
Врубясь, кровь свою он льет;
Там Исаев сел на плечи, —
Гонит, колит, в плен берет.
Полководцы все блистали;
Офицеры молодцы!
И солдаты не устали
Плесть лавровые венцы.
Простирайся ж громка слава!
И Суворов наш греми:
Пусть падет тобой Варшава,
И Костюшку ты возьми!

— P.S. С помощью моих старинных сослуживцев г-д генерал-майора А.Д. Зайцева и надворного советника В.И. Воронкова, эта песня вполне написана. — А.Д. 3. Рассказывал мне: когда Павел Сергеевич Потемкин представил се к Александру Васильевичу, дивный взял перо и написал следующие стихи:

Строй Потемкин весь предводит:
Храбр, везде поспел!
В нем Суворов сам находит
Молодца похвальных дел!

NB. За сею статьею должны бы следовать. Расположение войск при Брест-Литовске и Поход к местечку Кобылке, помещенные в III книге, на стр. 285 и 298.

V. Расположение войск при Брест-Литовске20

Было уже за поддень, как вся тяжелая пехота расположилась на стан возле места побоища, и мы осмотрелись. Когда прошел пыл души солдатской, русской былой: Бог наш милосердый! что за ужасный вид!… Поле усеяно было мертвыми поляками, как посевом хлебного зерна; изредка виднелись белые кители (это были, наши), и вокруг них куча падших врагов. Вот необозримые их толпы, жестоко израненных штыками, копьями и саблями21. Тут сваленные или опрокинутые и облитые кровью пушки, и вокруг них земля устлана убитою прислугою и лошадьми. Здесь сплошная настилка конных всадников с их лошадьми, исколотых штыками, копьями, изрубленных саблями; а там с патронами и с артиллёрийскими снарядами ящики и фуры, большею частию опрокинутые или взорванные. Наконец вдали — множество всякого обоза, и все в неизобразимом беспорядке! Самые храбрейшие, закаленные в боях солдаты с соболезнованием говорили: Ну, поработали ж мы! Лучше, чем третьего дня при Крупчицах, лучше, чем с турками.

Да и кто ж виноват? — Сами, сами они виноваты!… Прости нас, Господи Боже наш (крестясь, говорили), а покойникам дай Твое царство небесное! — Это слова наших гренадер, стариков храбрых, честных и богобоязненных.

Часть лучших солдат каждой роты из всех полков отделилась собирать с побоища убитых и тяжелораненых своих однокашников; а половина рот при офицерах пошла рассматривать между убитыми поляками: нет ли из них дышащих жизнью. Многих находили, и на руках сносили к толпам раненых; оказывали всем им всевозможную помощь; заботились с христианским усердием: поили водою, обмывали запекшуюся кровь, давали из ранцев своих сухари и мясо, и перевязывали им раны своими платками; многие даже свое чистое белье для этого разрывали. Солдаты знали, что это приятно будет отцу Александру Васильевичу; знали и то, что он, поражая с конницею остальных спасавшихся поляков (резервы, с поля битвы бегло отступавшие), прислал свое приказание: «помогать раненым полякам» А кто бы из нас святой воли любимого своего отца не захотел душою исполнить? — Да, и по невыразимой к нему нашей любви, и по долгу христианина! — Мы хорошо знали долг повиновения и обязанность православного; знали, потому, что этому учили начальники и старики-солдаты; читали нарочито составленные слова о должности солдата-христианина, и за тем, чтобы знали, помнили и непременно исполняли, они крепко наблюдали22.

Собрали и своих тяжело раненых к лекарям; собрали и убитых: их было выше трехсот богатырей23; в показанном месте уклали рядышком, по полкам и по-ротно; поставили в головах их ротные святые образа, и грамотные от каждой роты начали читать псалтири. Полковые священники, окончив исповедовать раненых и приобщать их святым Христовым тайнам, расположились при убитых; поставили походные церкви, и начали отправлять панихиды по убитым, служили молебны за избавление от смерти. Многие просили о том священников, и все тут бывшие молились с усердием. — Так целую ночь священники занимались святым, христианским делом.

Не на одного человека, не на одну роту или полк, но на всю пехоту нашу напала какая-то тягостная грусть, грусть глубокая, душевная. Нам казался белый свет немилым; никто не мог понять и дать себе отчета, отчего ему трудно, тягостно. — Разбили палатки, заварились у кашеваров каши, а нам все еще было грустно, Бог весть отчего. Все молчали; ни одного. веселого голоса, — и вдруг: вот отец наш Александр Васильевич! — Слово это молниею пронеслось по корпусу; глаза всех обратились на дорогу: в самом деле он, наш родной, скакал на лошади к нам, и проезжая шибко близ строя солдат, здоровался с нами, благодарил всех от души за это сражение. Батюшка наш был в поту, в пыли, слишком утомлен; запекшаяся на лице его ручьями пыль показывала его высочайшую и ему одному лишь врожденную деятельность. Вслед за ним прибыли наши герои — конница и молодцы егерский корпус. Грусть нашу он снял с нас своим взглядом, своим словом; ее как будто и не бывало; радостный говор зашумел в стане нашем, и послышались наши разливные, закатистые песни. Все ожило!

С прибытием Александра Васильевича, все закипело в нашем стане; пленные здоровые и легко раненые переписаны, устроены и отправлены по пути в Россию, за конвоем пехоты и конницы. Тяжко раненые русские и поляки перевезены в Брест-Литовский, временно устроенный, гошпиталь. Трофеи наши, взятые у неприятеля, как то знамена и штандарты, посланы к матушке царице, со всеподданнейшим донесением о победе; уведомлен о том же и граф П. А. Румянцев-Задунайский. Целую ночь с 8-го на 9-е и 9-го числа разносились приказания и распоряжения Александра Васильевича, и отправлялись курьеры за конвоем казаков в разные места. Исполнителем был Ф. Ф. Буксгевден. Во все это время Александр Васильевич не выходил из своей палатки. Сказывали, что он сам писал и диктовал писать своего штаба офицерам; и в эти две ночи спал не более как по два часа.

Наши конные рассказывали, что они, преследуя резерв польского корпуса, в котором было тысяч до четырех человек пехоты, делали беспрестанные сильные натиски, врубались в колонны, в каре, рассыпали и истребляли наповал; но по малочисленности своей не могли преодолеть всех; перелески и рвы много способствовали к их защите, и они отступали шибко, в возможном порядке, по-колонно, хотя более третьей части уже легло их. Вдруг явился Александр Васильевич с частичкою свежей конницы и с пушками конных полков; мгновенно сделал распоряжение — и чрез четверть часа поляки пали почти все израненные и убитые, потому что не хотели славаться в плен. Рубка была ужасная. «Мы так работали здесь, говорили офицеры и солдаты, как «никогда еще не работывали. Батюшка наш Александр Васильевич принес нам неизъяснимую храбрость, и, кажется нам, удесятерил наши силы.» — Да и правду треба сказать, цупко же и ляхи дрались! крутя седые свои усы и покачивая годовою, старики-конники говорили. — Храбрые отдавали честь храбрым!…

Между тем жители г. Брест-Литовского и окружных селений, ночью с 8-го на 9-е число, во множестве были приведены на место побоища с железными и деревянными лопатками, и тогда ж начади рыть большие и глубокие могилы для падших поляков; к свету прибыло рабочих и составилось их до десяти тысяч. С усердием они трудились, и чрез день место побоища было очищено от трупов убитых поляков и их лошадей.

И для ваших убитых солдаты наши, по усердию своему, приготовили к свету 9-го числа глубокую могилу. Начальники полков, офицеры и часть солдат с каждого полка с оружием стали близ могилы; отслужено обычное погребальное моление. Все бывшие тут простились с убитыми по-христиански, и снесли их в могилу. Священник нашего полка, умный и образованнейший человек, говорил надгробное слово; отдали военную почесть падшим и засыпали землею. Священники соборне отслужили панихиду, и к десяти часам утра все было кончено. К вечеру на этом огромном кургане стояло уже множество деревянных крестов, поставленных каждою ротою и каждым эскадроном, в вечную память падшим.

На третий день (10-го сент.) место побоища было уже чисто, как будто на этом смертном поле ничего и не бывало такого, что напомнило бы о дне 8-го сентября, дне, в который погибла надежда бурных республиканцев Калантаев.

Рано утром 10-го сентября, с каждой роты и эскадрона, при офицерах с штаб-офицерами и полковыми начальниками, отправилось по двадцати человек рядовых, в полном вооружении, к могиле убитых наших. Вскоре прибыл худа и Александр Васильевич. Приказал священникам служить общую панихиду по убиенным. Он молился Господу Богу с усердием, и по окончании священнодействия, говорил речь надгробную; она была в следующих словах:

«Мир вам убитые! Царство Небесное вам, христолюбивые воины, за православную веру, за матушку царицу, за русскую землю павшие! Мир вам! Царство вам Небесное! Богатыри-витязи, вы приняли венец мученический, венец славный! — Молите Бога о нас!»

После этого, с каждого полка целого корпуса по одному старику из лучших воинов поднесли общую кутью, и Александр Васильевич, перекрестясь, говорил: «Господи! помяни рабов Твоих, здесь лежащих!» — Взял ложку кутьи, скушал и сказал: «помяните, братцы, покойников честно, по-русски.» Сел на лошадь, и поскакал в Брест-Литовские лазареты к раненым нашим и полякам; а оттоль, пред обедом, явился к нам в стан. Войска ожидали его без всякой амуниции, собранные в колонны по-бригадно. Он благодарил всех, от генерала до последнего солдата, за победу. В его речи воинам был намек, что мы должны постоять и подождать известия: что делается в корпусах Дерфельдена и Ферзена, и делается ли так как у нас?24

Корпус наш в числе своем умалился до половины. Убитые, раненые, заболевшие, посланные в конвой (выше трех тысяч) с пленными поляками, и оставленные в разных местах для соблюдения порядка и тишины. и для присмотра за ранеными, очень обессилили Александра Васильевича, и потому, или по вышесказанной причине, мы стояли здесь и в начале октября.

Для лагеря всего корпуса очистили место, выровняли, поставили палатки, вырыли землянки, и сделали чудный военный стаи. Это был городок со всеми выгодами. Маркитанты наши и жиды промышленники поставили лавки, и все, что нужно даже для военной роскоши, можно было здесь купить. Необходимое продавалось дешево; например, калач или витушка белого хлеба более фунта и фунт говядины — по копейке; ф. коровьего масла — 4 коп.; ф. сала свиного и мыла 3½ коп.; курица 5 и 6 коп.; ведро водки 50 коп.; пива 30 коп.; меду 40 коп.; бутылка вина заграничного виноградного 12 коп., а венгерского хорошего — 45 и 75 коп.; ф. сахара и ф. кофе по 15-ти коп.; ф. чаю, лучшего сквозника 2 р. 50 коп. и 3 рубля; и все это на наши медные деньги. Солдатам давали в продовольствие, за третью часть муки ржаной, муку пшеничную, и всякий день в порцию для скоромных дней по полуфунту говядины; для пьющих выдавали водку, а для непитухов — пиво. Река Буг и окрестные озера для постных дней доставляли войскам в изобилии рыбу, за самую ничтожную цену, Кажись, чего бы лучше? Но воины нащи тосковали; им хотелось идти вперед, и поскорее покончить дело с поляками; с жадностью они слушали рассказы офицеров о будущем, радовались иди досадовали, слышавши от них вести.

Начались ученья, исключая праздников, воскресных дней и субботы, каждый день по два раза. Александр Васильевич всякий раз при котором-нибудь полку находился; сам распоряжал, сам командовал и учил. В неделю раза два-три собирал корпус на ученье. — Учил по своему: пехоту драться против конницы, а конницу против пехоты: учил пехоту ходить на штыки и ими работать, а конницу — рубить; приказывал строить земляные укрепления по правилам фортификации; становил в них пушки и несколько рот пехоты, и ночью брал их штурмом. Во всем этом было главным от него требованием: проворство, молодцеватость и тесно сомкнувшийся фронт. При ученье всегда говорил: «полк — подвижная крепость: дружно, плечо к плечу! И зубом не возьмешь!» Если он, ехавши, поворачивал свою лошадь, и как будто невзначай хотел проехать чрез ряды солдат, и если они пропускали его чрез фронт, тогда Александр Васильевич видимо гневался; и полк этот и начальник его получали название: «немогузнайки, рохли!» И потому-то, когда ему вздумывалось попробовать проехать чрез фронт, а солдаты, смыкаясь друг ко другу, его не пропускали, получали от него ласковое слово: «умники, разумники, молодцы». На ученье никогда не сердился и не бранил. Учил не более полутора часа, но с большою быстротою в движениях, при совершенном порядке. Всякий раз после ученья он говорил войску наставительную речь из своего Катехизиса с прибавлениями; хвалил, или хулил ученье, объяснял, что хорошо и что худо делали, и наставлял, как сделать лучше. После утреннего ученья, чрез час места бывал при разводе лагерном, а ввечеру, при пробитии зори, читал вечернюю молитву — Отче наш. Так оканчивался день. Александр Васильевич обедал часу в 10-м, ужинал в 9-ть часов, пил водку три раза в сутки — поутру после ученья часу в 9-м, пред обедом и пред ужином. Так говорено было его приближенными, и мы все это знали.

Накануне праздника или воскресного дня у всенощной, а на другой день у обедни, Александр Васильевич бывал всегда в походной церкви которого-нибудь полка. У всенощной запросто в кителе, в каске, с коротким мечом по поясу, а у обедни, после развода лагерного, в полном мундире, с звездою на груди, с Георгием на шее, со шпагою золотою при бедре, становился возле правого клироса, с певчими пел по нотам, которые держал пред ним иногда регент певчих25 — офицер; читал апостол, и молился Господу Богу с земными поклонами. «Ты русский! Молись Богу Христу Спасителю! Он тебя помилует». Так, при выходе из церкви, сказал он одному из значительных офицеров иностранного исповедания, когда тот стоял в церкви и только крестился. Он не любил ханжей; но терпеть не мог безбожников и всех вообще воспитанных на французскую стать. Об этих последних говорил «воняют! помилуй Бог, воняют!» А безбожников и на глаза не пускал. К счастию, тогда последователей мутно-пьяной французской философии было мало, и те скрывались, как нетопыри от света.

Александр Васильевич, в свободное от своей деятельности время, читал записки Юлия Цезаря, Плутарха, Вобана, и многие другие сочинения лучших писателей; даже ночью часу до 12-го, и просыпаясь рано, до света часа за два, занимался тем же. И едва ли спал он в сутки шесть часов. Так рассказывали его приближенные; а о том, что Александр Васильевич мало спал, мы все знали.

Во время лагерного нашего стояния, от Александра Васильевича ничто не скрывалось. Он все видел, везде сам бывал, в высшей степени любил во всем чистоту и порядок; два раза посещал в день больных и раненых, отведывал их пищу, строго взыскивал, если замечал нерадение лекарей и экономию гошпитальных комиссаров для кармана: смотрел и за пищею всех солдат. Боже упаси, если где бывали шалости, или оказывалось воровство; полковой начальник нес великую тягость. Словом: Александр Васильевич был отец войск, любимый ими в высочайшей степени, отец и начальник строгий Он гнал порок и преступление.

Так стояли мы здесь до октября. Не было никакого верного слуха о корпусах Вас. Хр. Дерфельдена и Ферзена. По крайней мере мы, ратники, подлинно не знали, где он, и что с ними? — Вдруг разнесся слух, что корпус Ферзена (восьмитысячный) дал при Мачевицах, близ Варшавы, сражение, в прах разбил польские войска, бывшие под командою генерала Костюшки, и самого его взял в плен. Радость наша, радость всех нас, была невыразима! В этот раз мы забыли даже холод, который довольно чувствительно нас пронимал: мы были в кителях; нам все еще не было доставлено из Вагенбурга зимнего платья; при всем этом, после разнесшихся слухов нам сделалось тепло как летом. Вот и приказ последовал от Александра Васильевича — приготовиться к движению к Варшаве. Всякий горел желанием сразиться с поляками, и погостить в этом знаменитом буйными сеймами городе. Вскоре желание наше исполнилось: мы двинулись.

VI. Поход к местечку Кобылке

Итак, мы снялись с лагеря при Бресте, и после напутственного молебна Господу Богу милосердому, — Богу русскому, пустились в путь по дороге к Варшаве — гнездо буйного республиканизма. Теперь мы шли обыкновенным образом, и днем; переходы были небольшие; продовольствие войск самое лучшее; его доставляли жиды-подрядчики. Мы шли, как говорится, припеваючи, но в совершенном порядке и во всей готовности к битве. Чем ближе подходили к Варшаве, тем менее заметно становилось в селениях жителей и доброе на них лице. Они трепетали и старались скрываться. Республиканцы описали нас лютыми зверями, людоедами (1).

Теперь доставили нам наше зимнее платье из Вагенбурга; нам стало теплее; и отец наш Александр Васильевич надел на себя тогда же свою суконную куртку. Ни одного дня не проходило, чтобы он не видался с своими чудо-богатырями, чтобы, проезжая мимо, не поприветствовал ратников своих добрым взглядом и своим ласковым словом; всякий раз хоть на минутку да подъезжал и что-нибудь да говорил. Раз, шибко подскакавши, осадил свою лошадь, и начал говорить с нашим ротным начальником-богатырем Харламовым. «А что, Федор, слышал ли ты? Наши близко! (Это разумел он о корпусах Дерфельдена и Ферзена.) И мы с ними — вперед!… Ура!… Ведь давным-давно пора! Помилуй Бог, пора! А полячки-то копаются, как кроты в земле… Ждут нас не дождутся». Взглянув на роту гренадер, тесно его окружавших, и куда уж весь почти полк сбежался, он продолжал: «Они сердиты на нас! Помилуй Бог, крепко сердиты! А мы не виноваты. Ведь правда, Миша Михайлович, Огонь Огневич?», — говорил он шедшему возле известному гренадеру. — «Э, Ваше сиятельство, отец наш Александр Васильевич! отвечал Огнев: есть старая пословица: сердит да не силен — козлу брат; пьян да глуп, так больше бьют. С помощью Божиею, да по приказу вашему, и на горах, и за высокими стенами, и за глубокими рвами, доконаем их. Неужели нам впервину, под начальством вашим, приказания ваши исполнять? — Закопайся они на сто сажень в землю, и там достанем: прикажите только, батюшка наш Александр Васильевич! Ей-Богу, лицом в грязь не ударим!» — «Правда истинная, Ваше сиятельство! постараемся!» вскрикнули все гренадеры. — «Хорошо, братцы! знатно! Помилуй Бог, хорошо! — Вы богатыри! Вы витязи! Вы русские!» сказал Александр Васильевич и шибко поскакал от нас. — Он был повсюду: и в передовых войсках (в авангарде), и в замке войск, (в арриергарде); все видел, и во всех вливал дух порядка, дух богатырства. — Чудны были дела его!… Неутомима деятельность!…

В рядах наших разнеслись слухи, что близехонько Варшавы, на этой стороне реки Вислы, пред м. Прагою, поляки строят сильные укрепления, с глубокими рвами, с высокими, крутыми валами, с палисадами и с волчьими пред ними ямами. — Видите ль, братцы? говорили наши седоусые ратники: поляки нас побаиваются. Начальники их строят им, как курам с цыплятами, защиту от орлов. Строй они себе, что хотят, а мы их доедем без прогонов, по-русски. Был бы жив да здоров наш отец родной Александр Васильевич! Ведь другого Измаила не выстроят! А крепость была важная, и, как сказывали наши начальники, третья в свете; да и строили-то ее безбожники французишки… Нас было хоть и мало, и гораздо менее против турецкого гарнизона, и было время зимнее, — да взяли же!… А это, должен быть курятник; раскидать его — не устать. Да пусть устроят они и другой Измаил! Что ж, не поработаем? не возьмем? — Пусть только он, наш батюшка Александр Васильевич, прикажет!… Вот и наши Дерфельденцы и Ферзенцы скоро придут к нам, и тогда зачем стало? Пойдем и окончим, лишь бы Бог благословил! Правое слово, с Божиею помощию, возьмем и в прах всех обратим! Отольются волку овечьи слезки!!… Этот говор ратников был общим разливом целого корпуса; он восходил из их души, из их сердца — полных силы, храбрости и надежды на отца Суворова. — О! как он умел тронуть струны души русского воина! И как гармонически отозвался их голос на слова бессмертного своего полководца!

Мы все еще шли прямо по большой дороге к Варшаве. Пред 16-м числом октября поворотили в сторону, и пошли проселочною дорогою. Близ местечка Кобылки соединился с нами корпус храбрых Ферзенцев. Здесь при Кобылке был корпус поляков, числом тысяч в пять-шесть. Они осмелились вступить в сражение с Суворовым, 15-го октября. Несколько минут стояли отлично, храбро сражаясь. Натиск наших был быстрый: их смяли, и они принуждены были бежать в лес, сзади их стоявший. Тогда Александр Васильевич приказал егерским корпусам и нашей бригаде выбить их из лесу, а коннице — путь из него отступления шибко занять. Приказано, и быстро исполнено. Поляки, не просившие пощады, храбро защищавшиеся, все пали (2). Может быть, сотни три-четыре человек их взято в плен, и то тяжко раненых. — После всего этого, корпус Дерфельдена соединился с нами, и мы остановились здесь (при м. Кобылке) приготовиться к последней кровавой битве.

Наш корпус стал в средине; по левую нашу сторону расположился корпус Ферзена, а по правую корпус Дерфельдена. Приказано из близстоявшего леса плести туры, вязать фашинник, делать небольшие лестницы, и приготавливать для плетня хворост и колья. Зашумели в лесу топоры, и закипела работа. Офицеры показывали нам делать все то в меру, и всякий из нас трудился с сердечною радостью.

Так было с вечера 15-го до вечера 21-го числа октября. Все было приготовлено к штурму: штыки и сабли уж были отточены, — на пагубу человека! Бедное человечество!… Оставалось идти и померить могучесть свою русскую с восторженною силою ляхов. Слышно было между нашими ратниками, что у поляков за их укреплениями стояло выше тридцати тысяч человек и сотня пушек; а у нас было, как тогда говорили, пехоты с артиллериею до двадцати трех тысяч, да конницы с казаками до шести с половиною тысяч; всего на всего — около тридцати тысяч, но более или несколько менее, — не помню.

Александр Васильевич часто разъезжал по стану воинов, и осматривал работы. Говорил всегда с нами, ратниками, хоть несколько слов — да говорил, и тем возбуждал в нас живое, кипучее желание поколотить поляков и успокоить народ польский, волнуемый сумасбродными республиканцами.

В течение этих дней, к Александру Васильевичу раза два приезжали из укрепленной Праги польские важные сановники, — а зачем — не только нам, ратникам, но и гг. офицерам не было известно. Эти приезжавшие видели наши силы, как говорится, в белок глаза, и нельзя не подумать, чтобы у них, при виде наших чудо-богатырей, не билось, не трепетало тоскливо сердце; но гордость, но самость, — это порождение ада, — уверяла их в их непобедимости.

Дополнения

(1) И точно: один старичок поляк, чиншовый шляхтич, которого привел в роту наш ротный начальник, при вопросе нашем, говорил с удивлением, осматривая нас: «Как же это?..Я вижу, вы такие же люди, как и мы; а нам паны наши говорили и писали, да ксензы в косцеле сказывали, что вы и на людей-то не походите; что все те войска, которых люди родом из Белоруссии, из Смоленщины и Малороссии, остались дома; а вы — из Московщины, да из Сибири, — и людей-то, а особливо детей, жаривши, едите. И потому на нас напал такой страх, что мы и дома свои побросали… Я, как старый и ни к чему уже не пригодный человек, отпустивши семейство в лес, остался дома и спрятался в гумне на скирде хлеба. Гляжу, — вот конные с копьями, один по одному (казаки), шибко влетели в село, рассыпались по всем дворам, оглядывали повсюду, скакали взад и вперед. Ну! подумал я: зажгут село! — Ничего не бывало. Они, оставив здесь несколько своих, поскакали шибко вперед. Затем явились конные в другой одежде; их было много; они тянулись густою толпою с пушками; песни их разливались, а трубы грохотали. Ужас обнимал меня, но прошли и те; и вот ваша пехота, видимо не видимо, шла густою тучею. Музыка, барабаны, песни и блеск от ружей, довели меня до высочайшего страха; я дрожал как в лихорадке. — Долго шли; наконец вдали уж никого не стало видно, и я украдкою вошел в свою избу. Гляжу, — Иезус Мария! — все цело! Все, все, и у всех во всем селе, все цело; даже вода, которую я поставил у ворот в кадке, и глечик (кувшинчик) не тронуты. — Теперь вижу, что я на старости лет одурел: словам наших панов, да рассказам ксензов поверил. Сбрехали наши паны! Неправду говорили ксензы!… Они нас бедных только дурачат да грабят, а за обиду да за разоренье суда нигде не найдешь» — При последних словах у старика полились из глаз слезы. Его обласкали, дали водки и накормили в артели. Богатырь наш ротный начальник велел поднести ему стаканчик виноградного вина, подарил что-то из денег, и говорил: «Слышь ты, друг старинушка! мы не за тем идем, чтоб вас грабить да жечь: нет! Боже нас помилуй от этого! мы идем за тем, чтобы поколотить порядком ваших панов одуревших и глупую шляхту, за то, что, на прошлой страстной неделе, они в Варшаве изменнически, ночью, вырезали наших безвинно, да и короля своего не слушают. Слышь ты, друг! не бойся нас, и другим скажи о том же. Теперь с Богом ступай себе домой!» — И велел гренадерам Огню-Огневу да Орлу-Голубцову проводить старика до родного его села, которое было не так-то далеко от нашего стана, и где был уже караул от корпуса по приказанию Александра Васильевича. — Вот какие были мы людоеды, звери!

Кстати, расскажу один случай дисциплины, бывшей у нас в высшей степени при Александре Васильевич. — Пред соединением с нашим корпусом корпусов Дерфельдена и Ферзена, Александр Васильевич, проезжая к ним, увидел, что человек пять, бывши — как говорится — на отлете от своего места, зашли в деревню, наделали буйством своим большую тревогу, и прибили многих. Конвой Александра Васильевича схватил негодяев. — Вилим Христофорович встретил Александра Васильевича за версту или более от корпуса, и Александр Васильевич, между разговоров, строго говорил ему: «Разбой!… Помилуй Бог! Вилим Христофорович, караул! — Солдат — не разбойник! Жителей не обижать! — Субординация! Дисциплина!» Видим Христофорович удивлялся; у него, как ему казалось, не было беспорядка: молчал, и только говорил: виноват! не доглядел! — И Александр Васильевич приказал вахмистру Тищенке передать Вилиму Христофоровичу известный свой катехизис, советуя ему, не медля, списав копии, раздать в полки, и чтобы во всякой роте и эскадроне был он читан, и правила в нем написанные все знали и точно исполняли. — После этого, по приезде к корпусу, Александр Васильевич осмотрел на походе богатырей Дерфельденцев; поговорил с ниши по-своему, и воины в высочайшей степени обрадовались, увидав отца своего Суворова. Многие полки были в Турецкую войну под начальством его, и все от души любили непобедимого; даже и те, которые его не видали, преданы были ему безгранично. — После отъезда Александра Васильевича (он ездил во все походы верхом на лошади, и незнаком был с экипажем), Василий Христофорович Дерфельден приказал остановиться корпусу, пехоте выстроиться в две шеренги, снять с ружей погонные ремни и ими виновные были прогнаны сквозь строй. — Все это рассказывал вахмистр Тищенко, Киевского конно-егерского полка, человек образованный. Он находился в бессменных ординарцах при Александре Васильевиче.

Как! сказали бы иностранцы; как! наказание без суда?… Да, мм. гг! без суда, по древнему нашему правилу: чем скорее награда или наказание, тем лучше. Точно так, мм. гг! — Эта аксиома давным-давно решена, и толковать о ней более не для чего. Ошибок не бывало. Мы, православные христиане, веровали в то, как в нечто священное.

После этого сражения, в течение двух-трех лет, мне в душе и в глазах представлялись между грудами падших ляхов три заколотые юноши-офицера. Они лежали почти рядышком с саблями в руках, и возле них ползал тяжко исколотый седой старик в домашней егерской одежде, при своем оружии. Он плакал, лаская их; по-видимому, он был их дядька, а они единоутробные. Мучительная штыковая смерть не обезобразила их, а румянец играл еще на их прекрасных лицах; но они почили уже смертным сном. — Вид этот мучил меня года два-три сряду; даже и теперь, в самых преклонных моих летах, приводя на память прошедшее, мне становится грустно, тоскливо. — Боже наш милосердый! Как война — этот бич блага народов, косит смертною косою и насильственно отправляет людей восторженных, но часто невинных, на тот свет!… Но верно там и лучше будет здешнего. Там не будет ни войны, ни интриг, ни честолюбий; не будет и философии буйной волтерианской; даже не будет философии туманной, темной, ведущей людей к глупостям, т. е. к самости, — Чего хотели поляки? Вольности? Равенства? — Но взгляните на вашу руку: равны ли пальцы на вашей ладони?…Нет равенства ни в чем! Овому талант, овому два, говорит наше св. писание; и еще: Несть власть, аще не от Бога! Пословица русская гласит: у семи нянек дитя без глаза. — И не лучше ли бы было гг. полякам слушаться своего законного короля?… Польша в прежней своей обширной раме существовала бы и теперь, подкрепляемая своими единоплеменниками — русскими; была бы сильна, могущественна; и тогда вместо древней новгородской пословицы: кто против Бога и великого Новгорода? можно бы было сказать, кто против Бога, и Славянского племени?… А сколько еще его существует в Европе!… И какая великая разлеглость земли, ими обитаемой… и под управлением чужеродным!…

VII. Штурм Праги, 1794 года

22-го октября утром рано — армия наша двинулась из лагеря при м. Кобылке, тремя колоннами. С распущенными знаменами, со звуком труб и музыки и с грохотом барабанов подошла на вид к укрепленной Праге, и часу в одиннадцатом пред полуднем была расположена на показанных местах на пушечный выстрел, от укрепления. Передовые неприятельские посты согнаны, и свои сторожевые были поставлены. Тут мы увидали огромность неприятельских укреплений, за которыми буйство и непокорность законной власти укрылись. Смотря на этот ретраншамент, ратники наши говорили: видите ль, братцы? Поляки глядят на нас как молодые сычи из гнезда.

Часа за три пред вечером, Александр Васильевич, с некоторыми гг. генералами, полковыми начальниками и с свитскими офицерами, осматривал неприятельское укрепление, и тогда указал места для заложения батарей, и точки в неприятельских укреплениях, на которые должно идти штурмом. — Гг. республиканцы тешились стрельбою из пушек в конвой Александра Васильевича.

Целый этот день и почти всю ночь артельные солдатские повозки, и все, какие только находились, экипажи были употреблены на перевозку из лесу при Кобылке сплетенных тур, фашинника, лестниц и хвороста с кольями для плетней.

С 22го на 23е число ночью устроены наши батареи и поставлены все пушки. С раннею зарею, к удивлению и страху поляков, они начали действовать шибко и беспрерывно по неприятельским укреплениям, стрельба продолжалась до глубокой ночи. Сказывали после, что поляки воображали укрепление свое неприступным, и полагали, что Александр Васильевич будет вести правильную осаду. — Бедняжки! обманулись.

Днем 23 го числа во всех полках были сплетены плетни — каждый от двух с половиною сажень длины, и от двух с половиною до трех аршин ширины. Пред вечером назначены и отделены избранные охотники с их начальниками и рабочие нести плетни, фашины и лестницы; людям, особенно назначенным для разрушения неприятельских преград, роздан ротный шанцевый инструмент. — И так пред сумерками накануне страшного для поляков часа все у нас было готово к штурму.

Запылали костры дров, и собрались воины каждой роты в круг, как одно семейство, поговорить с радостною шуткою о наступающем времени, часе, в который должно испить, кому Бог приведет, чашу смертную. — В семь часов вечера читан был нам полковой приказ. Вот, сколько могу припомнить, точные слова, в нем написанные: «Его сиятельство граф Александр Васильевич Суворов приказал:

«1. Взять штурмом Прагский ретраншамент. — И для того:

2. На месте полк устроится в колонну поротно. Охотники с своими начальниками станут впереди колонны; с ними рабочие. Они понесут плетни для закрытия волчьих ям пред вражеским укреплением, фашинник для закидки рва, и лестницы, чтобы лезть из рва чрез вал. Людям с шанцевым инструментом быть под началом особого офицера, и ехать на правом фланге колонны. У рабочих ружья чрез плечо на погонном ремне. С нами егеря, Белорусцы и Лифляндцы; они у них направо.

3. Когда пойдем, воинам идти в тишине, не говорить ни слова, не стрелять,

4. Подошед к укреплению, кинуться вперед быстро, по приказу кричать: Ура!

5. Подошли ко рву, — ни секунды не медля бросай в него фашинник, спускайся в него, и ставь к валу лестницы; охотники стреляй врага по головам. — Шибко, скоро, пара за парой лезь! — Коротка лестница? штык в вал, — лезь по нем другой, третий. Товарищ товарища обороняй! Ставши на вал, опрокидывай штыком неприятеля — и мгновенно стройся за валом.

6. Стрельбой не заниматься; без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, скоро, храбро, по-русски! Держаться своих в средину; от начальников не отставать! — Везде фронт.

7. В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить: безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать.

8. Кого из нас убьют, — Царство Небесное, живым — слава! слава! слава!»

Приказ этот, как изволите видеть, немногоречив, но полон гениальной воли Александра Васильевича, и для всех нас был понятен26.

Нам прочли его раза три; старики ратники говорили: мы знаем, что отцу Александру Васильевичу угодно; не в первину нам; и мы усердно исполним святую его волю. Теперь-то нам и послужить Матушке нашей Государыне Царице!… Ну, гг. поляки! к разделке!! — крутя усы свои, говорили гренадеры: к разделке непотребные — за кровь наших, изменнически пролитую в Варшаве на Страстной неделе!… Пора вас убаюкать! — Все было весело; все радовались, и будто сбирались на пир какой. — С такими людьми, ей же — ей-ей, смерть была красна. Да о ней, правду сказать, и не думали. Тогда между ратниками была сходная с их богатырскою удалью пословица: смерть — копейка! голова — наживное дело.

Все мы как под венец надели на себя чистое белье, и ждали исполнить волю Александра Васильевича. — Пред полуночью был поставлен близ огней наших ротный образ святого угодника Божия Николая Чудотворца, и затеплена пред ним свеча в фонаре. Богатырь наш начальник Ф. В Харламов, явился в кругу роты, и говорил: «слышите, дети! надобно нам, как христианам, как русским, помолиться господу Богу и его святому угоднику Николаю; попросить у господа Бога милосердия о победе над врагами и покровительства над нами. Да и помиримся со всеми. — Слышьте, друзья мои! это хорошо будет, это по нашему, это по-русски; это нужно! — А мы только хотели просить о том Вас, ваше высокоблагородие, отец наш Ф. В., заговорили гренадеры.

И вот вся рота окружила образ Св. Николая Чудотворца. Впереди стал наш начальник с офицерами, и он — старик великан, перекрестясь, сказал громко: дети! Господу помолимся! — и ратники говорили, крестясь: Господи, помилуй нас! — Отец наш начальник опустился на колени, и вся рота за ним тож сделала. Всякий, воззревши на образ Угодника, тихо про себя творил с душевным умилением Господу Богу молитву, и упадал челом своим к земле. Не в одной нашей роте, но в целом полку, да и во всей армии приносимо было Господу Богу Создателю моление.

После молитвы ротный начальник тут же говорил нам: Слышите, дети! в драке помнить Бога; напрасно неприятеля не убивать; они такие же люди; бить храбро, дружно, вооруженного неприятеля, и слушать моего голоса. Теперь спать я вам не советую; скоро настанет время идти на пир к друзьям, которые ждут нас со Страстной недели. — Отец наш сел на обрубке дерева. Между многими наставлениями он рассказывал нам примеры русского богатырства в былое время, и между прочим говорил: чем ближе к врагу, тем лучше. Храбрый впереди, — и жив; трусишку и назади убивают, как собаку; ему, если и жив останется, ни чести ни места нет. — После многих подобных наставлений нам, он приказал старшему сержанту Шульгину принести водку, и налив ее рюмку, сказал: за здоровье ваше, дети! — Выпил, и велел поднести по манерочной крышке всем, кто пьет. — Так умели начальники возбуждать в воинах дух нравственности, храбрости и любви к себе. Они были истые отцы, и мы были точно как дети, ими руководимые.

Ночь была слишком темная, мглистая; погода сырая, холодная. — В три часа мы стали во фронт, и с тишиною двинулись вперед. Колонна наша была в самом центре армии, на правой стороне нашего полка были два егерских баталиона. — Отошедши на довольное расстояние, остановились, и около часу дожидали знака — идти к укреплению. Между нами тишина была гробовая. Мы были так близко к неприятелю, что ясно слышали отклик его наружных часовых. И говор в неприятельском укреплении, как прибой волн морских, гудел.

Вдруг взвилась сзади нас ракета, лопнула, и тысяча искр, и сотни звезд, рассыпались и заблистали в темной высоте. Всяк из нас, перекрестясь, сказал в душе своей: Господи благослови и помилуй! — И колонна в глубокой тишине ускоренным шагом двинѵлась вперед. Охотники и рабочие с плетнями, с лестницами и фашинником, понеслись бегом.

Ни зги не было видно. Вдруг раздался отклик многих неприятельских часовых, за волчьими ямами стоявших, и потом их выстрелы. Как ни старались наши тихо настилать плетнями волчьи ямы, но шорох возбудил внимание неприятеля. Понеслись выстрелы отводных караулов неприятельских; но ответа с нашей стороны не было.

На минуту все замолкло. На батареях его засверкали огни, и в мертвой тишине раздался гром выстрелов из пушек светлыми ядрами. Вся окружность была ими освещена, и поляки увидали нас в самой близи укрепления. — Мы перепорхнули волчьи ямы. — Закипели, зажглись ружейные их выстрелы, и загремела артиллерия со всего их укрепления. Нам видна стала ужасная у них тревога и суета. — Бедняжки! Они нас не ожидали. — К счастью нашему, по гениальному распоряжению Александра Васильевича, мы были уж так близко рва, что их картечи, пули и ядра нам сделали мало вреда.

С нашей стороны не было ни малейшего отзыва на их огонь. Всё молчало, и сближалось шибким шагом к укреплению. Лишь дошли до рва, в то же мгновение брошен в него фашинник, и поставлены к валу лестницы; стрелки рассыпались по краю рва, били пулями по головам неприятеля, и колонна пошла штурмом. Крик наш и наших резервов — ура! поразил ужасом неприятеля. Начался смертельный бой; по всему неприятельскому укреплению кипел перекатный огонь из ружей и пушек; он сыпался, гремел, лился на нас неумолкаемо. Бой барабанов, звук труб, крик наших — ура! и крик врагов — za oyczizne! т.е. за о отечество! все это с громом стрельбы сливалось в страшный, неизобразимый гул. Это было преставление света. — Сильно, отчаянно неприятель дрался на валу, но наконец был опрокинут штыками, и, поражаемый от чела до пят бежал. — Тут минуты на три выстрелы замолкли — знак, что первое укрепление взято. Колонна наша, как передовая, мгновенно сплотилась в двенадцати шереножную колонну. Охотники, высланные вперед, пустили беглый огонь, и неприятель отвечал сильным огнем пуль и картечи. Теперь мы увидали большой фронт многочисленного врага. Начальник наш Ф.Ф. Буксгевден и богатырь Ф.В. Харламов, (тут он командовал уже полком), закричали: дети! вперед! Голос последнего раздавался, как гром. Мы двинулись, и вся наша армия шибко шла на бой к неприятелю; со словом — ура! всё кинулось вперед. Неприятель осыпал нас с фронта своего пулями, а с батарей картечью и ядрами; но мы добрались до него без выстрела, и он сам ринулся на наших со штыками. Штык с штыком и грудь с грудью в темноте сшиблись. Борьба была на смерть! — Храбро, отчаянно, даже с остервенением дрались поляки. Это были герои!… Но с бывшими тогда русскими богатырями трудно было бороться. — Долго наши жестоко бились, и неприятель пал; и остальные спаслись бегом во второе укрепление при самой Праге. — Стало светать. В это мгновение по приказанию Александра Васильевича прибыли наши резервы, и с ними — и это последнее укрепление скоро и быстро, но не без сильного самоотвержения, взято. Поляки лишились всей надежды, да их и осталось слишком уже мало; они бежали в самую Прагу. — Жарко, трудно было нашим в эти три смертельные боевые схватки; но быстрота, с какою действовали наши войска, теперь неимоверна, а храбрость наших суворовцев-богатырей почти сверхъестественна.

Александр Васильевич следил за ходом штурма; он был слишком близко нас; ничто не скрывалось от его проницательного, гениального ума. Так он двинул резерв на помощь сражавшимся; так, по взятии последнего укрепления, в мгновение ока в самый нужный момент двинул к нам наши пушки ко входу в самую Прагу, где неприятель занял дома и засел по улицам за перегородки. — Место пушкам! закричали сзади нас; и орудия заревели, и ядра, гранаты и картечь загрохотали по строениям. — Вперед, дети! закричал громовым голосом богатырь наш27, и все ринулось вперед по улице. Теперь только поляки военные и жители осыпали наших пулями, каменьями; даже женщины кидали на нас все, что только попадалось им в руки, и чем только могли язвить, летело на нас из окон. Пришлось штурмовать дома, и кровь вновь полилась. Работа кипела более часу. Наконец неприятель, вытесненный отовсюду, бежал к мосту, лежавшему чрез Вислу в Варшаву; но мост ночью в самый разгар штурма взорван, по приказанию Александра Васильевича, черноморскими казаками, подплывшими по реке на лодках; и поляки, не имея нигде спасения и не желая сдаться в плен, отчаянно защищаясь пали на штыках наших воинов, и множество побросалось в реку и потонуло.

И так часа за три до полудня все было кончено. Тридцать тысяч неприятельского лучшего войска с страшными своими укреплениями, на коих было до сотни действовавших пушек, не существовало. Слышны были только стен и вопль раненых, да выстрелы из пушек со стороны Варшавы. Сильная эта батарея много вредила нашим: она беспрерывно посылала к нам ядра, гранаты и дальнюю картечь. Наконец и она умолкла. Повсюду стало тихо — ни одного выстрела.

Прага пылала. Восточный ветер раздувал огонь. пожар произошел от гранат, которыми били из пушек по строениям: наши, выгоняя неприятеля, а неприятельская за Висленская батарея действуя против наших.

Мы осмотрелись. Господи Боже наш! какой ужасный вид! все ратники были в крови; все места, где кипел бой, устланы были толпами раненых поляков; куда ни взглянешь, — ровно помост убитых; а ретраншамент с его батареями, с глубокими рвами; с высокими валами и большею частию с двойным тыном (палисадом), — о,… это были почти непреодолимые укрепления! … Воины дивились, каким чудом вся эта преграда была ими взята, и говорили: Бог, один Он милосердый помог нам взять все это грозное укрепление!… Да и без Александра Васильевича едва ли бы мы успели это сделать А с ним при помощи Божией все трын-трава!

Так рассуждали между собою солдаты-герои.

Наша, как передовая колонна, под командою боевого Ф.Ф. Буксгевдена, заняла берег Вислы в самой Праге. Мы были усилены егерскими баталионами. Прочие войска все расположены были на самом укреплении и вокруг Праги; а корпус барона Ферзена стал выше Праги, вверх по течению реки Вислы.

Александр Васильевич, по окончании боя, отдыхал несколько времени на соломе в разбитой на укреплении палатке. Один обрубок дерева служил ему стулом, а другой столом. Здесь он благодарил собравшихся к нему генералов и полковых начальников; и здесь принимал с ласкою и добродушием пленных польских генералов и высших штаб-офицеров. Между тем войска забирали и перевозили в одно место неприятельскую артиллерию, оружие, и собирали в одно место пленных. Костры ружей и прочего оружия были навалены, и с лишком сто пушек смирнехонько поглядывали теперь на наших, как будто с удивлением. Всех здоровых пленных того же дня и на другой день Александр Васильевич отпустил на честное слово — не воевать противу нас и не сообщаться с буйными республиканцами, в Варшаве с ума сходящими. Раненые поляки собирались в дома, уцелевшие от пожара; и им оказываемо было все пособие и давалось продовольствие наравне с нашими. — Весь неприятельский лагерь с его имуществом достался победителям; во время боя не была пощажена и самая Прага. «Возьми лагерь, — все ваше; возьми крепость, — все ваше». Это слова Александра Васильевича в его катехизисе. А Прага была укрепленное место, и жители были противу нас вооружены.

Урон неприятельский был велик. Говорили в то время, что поляки потеряли убитыми и ранеными до 14 тысяч человек, в числе их было четыре генерала, более 13 тыс. пленными, два генерала, до тридцати штаб-офицеров и выше четырехсот офицеров; утонуло в реке Висле до трех тысяч. Не знаю, спасся ли кто из поляков от рук наших воинов.

С нашей стороны урон был также велик. Убито было до четырех сот богатырей, — в том числе десять офицеров; и ранено выше полутора тысячи, в этом числе было до сорока офицеров. Так тогда было об этом говорено. Одного нашего полка, как передового, убито было один офицер и сорок девять человек нижних чинов, да ранено пять офицеров и сто тридцать восемь человек ратников. Командовавший полком премьер-майор Дорш с самого начала штурма получил сильную контузию, от которой в последствии времени и помер.

Теперь в Праге по берегу Вислы в закрытых местах поставлены были наши пушки, а пред мостовым укреплением расположена главная артиллерия. Во все остальное время дня (24 числа), и даже ночью с вечера, шум, крик и вопль, нередко с ружейными выстрелами, неслись к нам чрез Вислу — Варшава буйствовала. Изредка днем и часа два вечером зависленская неприятельская батарея посылала к нам приветствие ядрами, гранатами и дальнею картечью. На это доброе их к нам расположение наши ни одним выстрелом не отдарили их. Так было приказано от Александра Васильевича. — Ночь прошла у нас спокойно, но в высочайшей осторожности. В это время предмостное неприятельское укрепление нашими переделано и обращено было в нашу главную батарею.

Наша рота с егерями прикрывала этот главный пункт. Вдруг около полуночи, с 24-го на 25-е число, слышим звук труб и бой барабана; с неприятельской стороны давали знать о чем-то важном. При свете их фонарей мы увидали кучу народа и белое знамя; две лодки с несколькими людьми, отчалив от своего берега, плыли к нам; то были посланники от польского несчастного короля с письмом к Александру Васильевичу. Их было человек шесть в национальном и в военном платье. Ф.Ф. Буксгевден и наш начальник, премьер-майор Харламов, приняли их со всем уважением, и отправили в стан к Александру Васильевичу. Толпы народа безоружного со светочами покрывали левый берег Вислы. Они ждали назад своих посланников. В это время с их стороны не было ни одного выстрела; и шум и крик в Варшаве умолк.

25-го числа, часу в восьмом утра разнесся слух, что Варшава безусловно покоряется Александру Васильевичу, и просит помилования.

Вскоре за сим польские посланники возвратились к берегу с радостными лицами, и севши на лодки, отправились в Варшаву. Народ, покрывавший левый берег реки, радостно с криком удовольствия принял их, и на руках своих вынес из лодок на берег. Еще с средины, реки кричали ему посланники: Pokuy! Pokuy! т. е. покой! мир! и радостный гуд народа, понесшись к Варшаве, оглашал наш берег.

На другой день, т. е. 26-го числа, те же посланники прибыли к нашему берегу, и были отправлены к Александру Васильевичу Скоро они возвратились с поникшею годовою, и отправились в Варшаву. Нашей колонне приказано тогда же починить на Висле мост, взорванный нашими во время штурма, что немедденно и было исполнено. С 26-го на 27-е ночью мы услышали шум, крик, вопль и ружейные выстрелы в Варшаве. Сумасшедшие республиканцы вновь восстали; и поэтому у нас принята была вся военная осторожность. «Видите ли, братцы, — говорили между собою наши ратники. Безначальство-то как лютый зверь! хоть умирает, а всё лапами дрыгает! Задорны больно! верно им хочется попробовать нашего орлика штычка? — Пожалуй!… За чем дело стадо? Пусть прикажет только отец наш Александр Васильевич и им дадим натацию! Да уж по заслугам их дадим на славу!»

27 го числа вслед один за другим прибыли три посланника, и были тогда же отправлены к Александру Васильевичу, и от него вскорости были отпущены. Народ не встречал уже, и не приветствовал их, и его в эти дни не видно было на берегу; — 28 го числа, часа за два до свету, явились на наш берег прежние первобывшие депутаты, а за ними чрез час-места и еще несколько человек, посланных от короля с письмом. Все они тот же час по прибытии были отправлены к Александру Васильевичу! — После возвращения их в Варшаву, вскорости поехал туда начальник Апшеронского пехотного полка, бригадир Князь Лобанов-Ростовский, и войску приказано приготовиться назавтра ко вступлению в покорившуюся Варшаву.

Накануне вступления нашего в столицу Польши, приказано было нашей колонне от Ф.Ф. Буксгевдена зарядить ружья и пушки, но тайно, чтобы никто не знал этого из посторонних. Рассказывали, будто бы Ф.Ф.Б. говорил: полякам верить нельзя. Они за милосердие Александру Васильевичу довольно его помучили своими беспутными и лживыми переговорами, и до того, что Александр Васильевич принужден был послать корпус барона Ферзена на ту сторону Вислы вглубь Польши. Если же и узнает Александр Васильевич, что у нас пушки и ружья заряжены, то побранит только; хоть это и важное дело, но мы снесем: осторожность иметь с коварными врагами не мешает.

В один из протекших дней было по колоннам благодарственное Господу Богу моление за победу над врагами. Воины молились усердно. Рассказывали, что Александр Васильевич при этом беспрерывно с сердечным умилением клал земные поклоны.

С 25-го октября ни одного дня не проходило, чтобы Александр Васильич не объезжал войска, и не говорил с воинами; но в первый раз после сражения, ездивши по колоннам, благодарил всех с восхищением от души. Речь его была проста, доступна нашей душе, но величественна. Помню только, что он в заключении сказал: видите ли братцы? ученье свет, неученье — тьма! Какие грозные укрепления вы взяли! это другой Измаил. С любовию к Богу, да с преданностию к Матушке-Царице, да с послушанием, да с усердием, все возможно! Помилуй Бог! все, все, все!!…

В эти же дни собраны были окружных селений жители, и глубокие, большие могилы ими ископаны, и все падшие поляки (до семи тысяч тел, как сказывали), в них зарыты. Наши убитые были похоронены с подобающею честью особо по христианскому обычаю.

В начале генваря 1806 года, проезжая из Варшавы в С.-Петербург, я нарочито упросил моего генерала заехать к этим огромным могилам, и мы поклонились праху наших соотечественников павших за спокойствие России. Могила наших опала; крестов, поставленных на ней нашими не видно было. Быть может, само время, или ненависть и фанатизм истребили их. Надписи на оставшихся искажены.

VIII. Вход Суворова в Варшаву.

29-го октября рано утром народ в Варшаве покрывал крыши прибрежного строения. Все окна в домах были им наполнены, и тесные толпы его плотились по берегу реки Вислы. Они ждали нашего вступления, — как тишины и покоя после землетрясения, после ужасной бури. Ждали и молчали.

Мы были готовы как на парад. Все вымылось, вычистилось, и ждало повеления идти. Явились казаки Исаевцы, одетые на славу; даже лошади их против обыкновения были вычищены. — Прага наполнялась нашими войсками; колонны входили в нее с музыкою28, с боем барабанов и с игрою на трубах. Все было готово. Настал десятый час утра, и Александр Васильевич явился к нам. Громкое — ура! воинов приветствовало отца своего. Он шибко объехал нашу колонну, здоровался с нами, и радостное лицо его утешило, порадовало наших. Тьма народу кипела в Варшаве.

По мановению великого все двинулось вперед — к мосту. Военная музыка огласила воздух. Наша колонна, под командою боевого генерала Ф.Ф. Буксгевдена, вступила первая на мост. Вперед понеслись быстро Исаевцы, за ними двинулись 6аталионы егерей, Лифляндский и Белорусский, а затем и наш полк; за ним два эскадрона Ольвиопольских гусар, Киевские конные егеря, и в заключение Ряжский пехотный полк. Полковая артиллерия была при полках. — Крик встречающего нас народа оглашал воздух. Wivat, wivat Katarźyna, Wiwat Szuvorov! Wiwat Rusnacie! (Да здравствует, да здравствует Екатерина! Да здравствует Суворов! Да здравствуют русские!) — Пред самым входом с моста в город, городские власти дожидались с хлебом-солью и с ключами города, встретить великого. Ф.Ф. Буксгевден оставил при них своего адъютанта указать победоносца. Мы шли в город на вздобье горы по улице. Народ покрывал крыши домов; окна и улицы были им полны: он теснился возле взводов наших и пробегал в их промежутке, Многие — старость и молодость, целовали руки, даже платье офицеров.

Александр Васильевич в простой куртке, в каске, с коротким мечом по поясу, ехал вслед за нашею колонною. Рассказывали после, что властелины Польши именем ее и именем короля поднесли хлеб-соль и ключи Варшавы победоносному, милосердому полководцу; приветствовали его со слезами, обнимали колена, целовали его ноги, даже стремена седла его, и повергали участь Польши в его милосердие. — Александр Васильевич, тронутый до глубины души, с навернувшимися на глазах слезами, принимая хлеб-соль и ключи, возвел глаза свои к Богу милосердому, внутренно благодарил Его, что это вступление без крови и слез. От преизбытка чувств своих он мог только сказать представшим властям: «Мир, целость вашего имущества и спокойствие дарует вам Всемилостивейшая наша государыня царица». После того войска двинулись вслед за нашею колонною, и представители ехали с величайшим нашим полководцем. Виват, ура народа рассекал воздух, и оглашал всю Варшаву. Между этим радостным криком слышны были хриплые голоса: mech bezdie, iak bedzialo! — Nech źye Polska! — (т.е. пусть будет, так как было! — Да живет Польша! — Это был отклик издыхавшего республиканизма и любви к отечеству; любви людей, которые не умели истинно любить отечества29.

Так прошли мы весь город, и за ним расположились лагерем в огромном укреплении. На другой день, чуть свет, колонна наша выступила в поход. Мы шли шибко, догоняя республиканские войска, бежавшие во Францию. Они имели впереди нас два дня пути и подводы, на которых удалялись от нас опрометью. Мы не могли их догнать, и расположились близ саксонских границ. Генералы — Домбровский и Заенчик увлекли с собою свыше десяти тысяч человек.

По вступлении в укрепленный лагерь, предстали к Александру Васильевичу пленные до двух тысяч человек. Рассказывали, что наших было до 1300 человек, взятых во время резни на Страстной неделе, поляками сделанной, — до шестисот прусаков и до согни цесарцев. Они спасены были от смерти чудом. Кровожадный Калантай, председатель народного совета, определил умертвить их. (Так рассказывали пленные и сами поляки). Пленные содержимы были, как высочайшие преступники, в тюрьмах, а многие в кандалах.

Все оружие и прочие военные принадлежности были по приказанию Александра Васильевича снесены поляками; пушки и огнестрельные снаряды из арсенала и из других мест собраны, и все это переслано в Прагу. Польские войска, оставшиеся в Варшаве, равно как и косынеры, т.е. поселяне с косами, распущены по домам. Объявлено было всеобщее прощение всем, волею и неволею участвовавшим в мятеже против законного короля; людям значительным предоставлено просить Александра Васильевича о том письменно или лично». — И после всего этого настала тишина, все успокоились.

Полк наш возвратился в исходе ноября с границ саксонских. Около месяца стоял вблизи Варшавы в м. Окуневе, а потом расположился 1795 годя на зимние квартиры в мм. Седлице и Менджириче.

Так в пятьдесят дней кончилась воина, и усмирено все польское королевство.

В апреле месяце 1795 года, полк наш вступил в лагерь в местечко Немиров на реке Буге. С нами были расположены Херсонский легкоконный полк, под командою бригадира гр. Ив. Глазенапа, и Кинбурнский драгунской полк под началом, помнится мне, если не Жеребцова, то Измайлова. В августе месяце мы ждали к себе Александра Васильевича. И вот в самые поздни явился он, отец наш, верхом на лошади, с тремя офицерами своего штаба и с казаком Иваном. Александр Васильевич был в одной рубашке, в каске, с коротким мечом по поясу; китель свой держал за рукав, перекинув его через плечо. В лагере нашем все спали. Стоявший у пирамиды часовой узнал фельдмаршала, и закричал: к ружью! — Александр Васильевич шибко поскакал к середине нашего лагеря, и остановился при палатке полкового барабанщика, звал его: Яков Васильевич! г. Кисляков! — И Кисляков в мгновение ока явился, схватил барабан, и натягивая бунты, говорил: Здравствуй, отец наш Александр Васильевич! — Здравствуй, Яков! Помилуй Бог, ты чудо-богатырь! Помнишь ли при Бресте?30 Бей, Яков, тревогу! И в ту же минуту бой барабанов, а затем звук труб конных полков разлился по берегу реки. Не прошло и пяти минут, как три полка стали в строй. Александр Васильевич приказал свернуть полки в колонны, и ни мало не медля двинул их вперед, так, как мы стояли, линиею. Мы перешли во всем платье реку Буг вброд, держа ружья выше головы, а сумы с патронами на дороге попривязавши к шее. Конница наша помогала малорослым, давая им свои сеновязки (веревки). Лишь вышли из воды, Александр Васильевич повел нас шибким шагом вперед.

По крайней мере верст пятнадцать он нас выводил; строя колонны, мы наступали вперед, строили фронт, стреляли по одному разу, и с словом — ура! кидались быстро в штыки. Конница рубила, и носилась по полю, поражая будто бы неприятеля. Перед вечером ученье кончилось, и войска, тесно сомкнувшись, окружили Александра Васильевича. Он благодарил всех за ученье, и более наш полк за смирное квартирование, за дружбу с жителями; начальнику же Кинбургского драгунского полка делал строжайший выговор за шалости на квартирах. Он видимо с гневом говорил: «Жителей не обижать! Они поят и кормят нас. Солдат не разбойник! Мы русские — Затем, проговоривши несколько слов из своего Катехизиса, добавил новую речь: «есть сумасбродные, безбожные, ветреные французишки. Они воюют на немцев и иных колоннами; и мы будем их бить колоннами». — После этого Александр Васильевич, поцеловав нашего богатыря Ф.В. Харламова, сказал: «Здоров ли ты, мой Федор? Спаси Бог тебя! Твои чудо-богатыри смирны, как овечки! Это хорошо. Солдат бей врага на сражении, а с бабами не воюй! не крадь!… Вор не служивой; он худой солдат». — После всего этого сказал: «Прощайте, братцы, чудо-богатыри!» и шибко поскакал от нас. — Ф.В. Харламов да бригадир Глазенап, с лучшими конниками, провожали его верст за двадцать.

При свидании Александр Васильевич не забыл своих любимцев — Огня-Огнева, Орла-Голубцова и Сокола-Воронова, и многих других; поприветствовал их, похвалил за прежнее, поговорил с ними и со всею нашею ротою; а это в старое время значило очень, очень много. — Ф.В. Харламов, на другой день поутру объявил по полку приказом, что Александр Васильевич за верную службу и за точное исполнение его воли пожаловал всего полка ратникам по три порции говядины и водки, нашей же роте вдвое. Какая радость для воинов!

Слова, сказанные Александром Васильевичем о французах, наши ратники заметили, и говорили: Верно пойдем против французов. Дай-то Бог! А то они, слышно, крепко бушуют, и бьют напропалую бедных добрых немцев. Надобно поунять безбожников и душегубцев!…

* * *

Вскорости после этого смотра полк наш выступил в поход, и прибывши в Прагу, расположился в казармах. В начале сентября для полка радость была неизъяснимая, невыразимая: всемилостивейшая государыня матушка наша пожаловала нашему полку новые знамена. О, мы в это время были на небесах! Так радостно было всем нам, так было сладостно, приятно — Назначен день к освящению их, и бригада наша стала на месте нашего побоища (т.е. штурма). Отслужена обедня в походной церкви с благодарственным коленопреклоненным молебном Господу Богу — о здравии государыни матушки царицы. При богослужении Александр Васильевич был в полном своем фельдмаршальском мундире, и все наличные гг. генералы и начальники полков. Мы стали во фронт, и отец наш Александр Васильевич, в лице полка, вбивал первые гвозди в древки, прикреплял полотно знамени к каждому. Затем вбивали гвозди — по одному Ф.Ф. Буксгевден, наш начальник бригадир князь А.И. Горчаков31, потом богатырь Харламов вбил в каждое знамя по два гвоздя. За тем штаб-офицеры, ротные начальники и по выбору лучшие из храбрых нижних чинов вбивали остальные гвозди.

По освящении их святою водою и по окроплении ею всего полка, в рядах стоящего, пета была певчими полковыми певчими Александра Васильевича песнь во славу полка. Забыл ее, не помню; а записанная погибла во время походов. Лишь четыре стиха приходят мне на память. Вот они:

Знамена славой освященны
Готовы веять на полях.
Полка сего сердца вспаленны
Ударят быстро на штыках.

Песнь эту сочинил П.С. Потемкин32, Александр Васильевич пел ее и с певчими.

При начатии песни гром выстрелов из двадцати четырех пушек разлился по поднебесью и крик ратников — ура! рассекал воздух. Нам казалось, что все радовалось нашему родному кровному празднику. По окончании освящения знамен вся бригада прошла мимо Александра Васильевича повзводно. и свернувшись в густые колонны, стала в тесный круг. Александр Васильевич подъехал к нашему полку, говорил речь воинам, речь, исполненную высоких наставлений о вере в Бога милосердого, верности и преданности к престолу, и о нравственности; конец ее заключил тем, что за Богом молитва, за государынею служба не пропадет. И крик — ура! вновь потряс воздух.

Пришел декабрь месяц, и нам слышно стало, что мы должны наше добро, нашу собственность, кровью нашею приобретенную, Варшаву — сдать прусакам. Болело у ратников сердце, сильно огорчались наши воины; но старики говорили: «Так велела матушка наша Государьня. А воля ее в душе нашей была так священна, что описать это никто не в силах. — А мы думали, говорили ратники, что это сделано поневоле». — После этого все смолкло.

И вот 31-го декабря 1795 года, (помнится что так), прусаки вступили в Варшаву. (Не помню, который гренадерский полк занимал караулы). Прусаки явились к гаубвахте в длинных мундирах, и нагавках (в штиблетах), с тесаками, с сухарными чрез плечо мешками, в косах и в пуклях; выстроились пред нашим фронтом Им отдали честь, сделав на караул, и они отблагодарили тем же. — Наши зашли потом повзводно направо, сошли с поста, и прусаки его заняли — Варшава сдана!

Чудна казалась нашим одежда прусаков, и сами они казались нам вялыми, и как будто сонными. Наши напротив были в движениях своих проворны, живы, молодцеваты. В своей легкой одежде в куртке, в шароварах широких с кожаными внизу накладками, с кушаком по поясу, закрывавшем портупею со штыком, в каске с плюмажем из конского волоса, с подстриженными на голове в кружок, по-русски, волосами. — были точно русские богатыри. Солдат наш одет был так, как будто бы говорил счастливец Светлейший Потемкин:

Солдат должен быть таков, —
Как встал, так и готов.

* * *

Настал 1796 год. В исходе генваря полк наш расположился в м. Любомле. В первой половине апреля месяца мы выступили с зимних квартир к г. Виннице, и расположились близ него лагерем. С нами стоял Фанагорийский гренадерский полк, и еще два полка, не помню их имен. Слышно было, что мы скоро пойдем к гг. французам поднять их; и вcе ожидали того с радостным нетерпением. — В августе месяце явился к нам отец Александр Васильевич. Лишь прибыл он, так и начал ученья и примерные сражения. Второе и последнее ученье он начал пред вечером, и кончил часу в десятом взятием нарочно устроенного укрепления. После этого войска окружили его поколонно. Он благодарил за ловкость и проворство в движениях, за знание своего дела; проговорил для памяти ратников некоторые слова из своего катехизиса, и в конце речи сказал: «Бог даст, если матушка государыня повелит, мы пойдем далеко… людей посмотрим, себя покажем; и побьем безбожных ветреных сумасбродных французишков!» — Рады стараться, отец наш! Только поведи нас, батюшка, скорее! Веди! веди! кричали ратники. — Прощайте! чудо-богатыри! Вы русские! сказал Александр Васильевич, и поехал от нас вовсе. Ура! всех воинов огласило воздух и в ночной тишине раздалось по окрестностям»

В свой приезд Александр Васильевич видел своих любимцев нашего полка и любимцев своего полка фанагорийцев; не раз разговаривал с ними любовно — по своему. Честь, милость, за которую всякой из нас рад был бы тот же час положить живот свой.

В начале октября полк наш расположился на зимние квартиры в мм. Янове и Пикове. Главная квартира была в Тулчине. Александр Васильевич формировал армию в 60 или 80 тысяч человек. Люди самые лучшие, а в коннице и лошади выбираемы были из полков в полки, назначенные к походу. В наш полк прибыло из Шлиссельбургского пехотного полка выше тысячи человек молодцов; а нашего — люди, не так-то знающие свое дело, хилые и ненадежные, выписаны были в тот полк, полк наш составился в полном числе; в каждой роте с запасными было богатырей-ратников до двухсот сорока человек, что составило с унтер-офицерами и другими званиями в целом полку до трех тысяч человек. Уже светло-зеленые мундиры прибывших к нам рядовых перекрашены были в темно-зеленый цвет33, и полк наш был совсем готов; но неожиданные, вовсе непредвиденные обстоятельства изменили все. Матушка наша государыня, величайшая из царей, мать России, — почила смертным сном. — Поход не состоялся.

IX. От сочинителя.

Я окончил мои рассказы 1794, 1795 и 1796 годов о великом Суворове, величайшем и единственном полководце в мире. Суворов прославил век Екатерины Великой, нашей матушки царицы, и осветил русское оружие громкими победами в 1799 году в Италии и на горах Альпийских, — Александр Васильевич быль истинный христианин, горячо любил человечество, и был вернейшем и преданнейшим слугою престолу царей, и сыном отечества; был по службе строг, но справедлив. В рассказах моих я писал истину — по совести; писал то, что видел сам, слышал тогда от людей умных, образованных, и в последствии времени слышал от людей высокого звания, бывших под началом бессмертного Суворова. Я был в те года в первональных юношеских летах, и был сержантом; а в этом звании видеть много и знать истину — нельзя. Выписывать из моих старинных походных записок мои замечания о делах Великого и пускать в свет, я никогда и не думал; но встретились обстоятельства, нежданные. и я против воли решился, решился и потому что — вот более сорока лет, как великий победоносец Суворов, отец русской армии, скончался; а сведений о нем у нас так мало, а клеветы, несытою злобою, ненавистью и невежеством изблеванной иностранцами на дела Великого — так много! — Что ж? подумал я. Пусть и моя лепта неученого старого солдата пойдет в мир, как душевная преданность, как сердечная преданность к памяти отца Александра Васильевича!… И я имел счастие служить в рядах ратников под начальством Великого в Польше, в Италии и Швейцарии; и я видел непобежденного никем и ничем; видел его дела и слышал о многом.

Может быть, люди образованные, старики, ныне еще здравствующие, бывшие в офицерских чинах под началом бессмертного, случайно читая мои рассказы, припомнят былое, отзовутся, напишут дельно, дополнят, исправят мои рассказы, скажут — что не так, и тем дадут неоценимый знак любви к отечеству, а будущим историкам доставят истинно верные указания. Пора — истинно пора!

Книга вторая

I. Поход в Италию в 1799 году

Полк, в котором я имел счастие служить унтер-офицером, царю и отечеству, в 1797 году стоял квартирами на Побережье, Каменец-Подольской губернии, в г. Ольгополе (по-украински Чечельник). — Шефом полка был генерал-майор Максим Владимирович Ребиндер, по имени которого и назывался полк. Полк наш состоял в Днестровской инспекции, инспектором которой был древний боярин, генерал от инфантерии, Александр Андреевич Беклешов.

Настал и 1798 год. Мы стали уже забывать о походе к сумасбродным французам, — куда отец русских воинов, Александр Васильевич Суворов, нас бывало приготавливал; не знали, где он жил, и не ведали, жив ли он, здоров ли? Но каждый вечер мы, собираясь в сборные избы, за получением приказаний, вспоминали его, и творили Господу Богу о нем молитвы.

В начале еще 1797 года, на нас была одежда новой формы; ученье против прежнего совсем другое: мы были в длинных мундирах, коротком исподнем платье, в камзолах с рукавами на зиму, в штиблетах (нагавках) и в башмаках. Вместо прежних плащей из красного сукна, нам дали шинели, и на зиму полушубки; головы наши были под пудрою, с длинными косами и буклями; у гренадер были колпаки, а у мушкетер шляпы. Словом — мы были одеты совершенно так, как прусаки, которым сдана была Варшава в 1795 году. — Тепло и хорошо было нам, но была и забота горькая: с буклями, косами, башмаками и штиблетами сначала трудновато было нам управляться; но попривыкли, и дело пошло так хорошо, как будто мы прежде и не носили иного платья. Одна грязь мучила нас: часто подтяжки штиблетные, или крючки у штиблет, или петельки на башмачных каблуках обрывались, и башмак у иного оставался в грязи, или хлопал по пятке, в такт барабанного боя. Но и с этим справились, и дело пошло порядком.

1798 года, полк, после весеннего шестинедельного ученья в городе, и после осмотра тут же инспектором, был в начале июня распущен по селениям на квартиры. Жители этого края были очень богаты; они, по доброй своей воле, приехали и взяли нас к себе на постой. В исходе июня, или в самом начале июля, — не помню, — получено было ротным начальником повеление от шефа полка: ни минуты не медля, роге прибыть в штаб-квартиру для выступления в поход, Высочайше повеленный. Утром другого дня, весь полк был уже в городе, — и груды солдатского белья, большею частию тонкого, и другого экипажа, были сожжены. Солдаты — мы тогда были богаты, говорили: «лишнего брать не велено; покупать — никто не покупает, — да и даром старые хозяева не берут, так гори же всё огонем!» — и со смехом жгли свое добро, (это уже в самости русского). — Часа за два до выступления в поход, полк выстроился (в лаву) во фронт, встретил священника, шедшего со святынею в полном облачении из церкви, и сделав при его приближении на караул, тотчас составил внутреннее каре, и отслушал с коленопреклонением напутственный молебен Господу-Богу. По окроплении святою водою знамен полка и всех воинов, полк выступил в путь на г. Балту к Бессарабии.

Повеление о выступлении в поход было от генерал-лейтенанта князя Дашкова. Чрез четыре дни после того получено от него же повеление возвратиться на прежние квартиры. И так поход не состоялся. Шеф полка, М.В. Ребиндер, говорил, что «нам должно было стать на корабли и следовать в Средиземное море, для соединения с англичанами противу французов».

Мы тосковали о том, что поход не состоялся; но все еще думали: авось Господу-Богу угодно будет, и Царь-Государь пожалует — повелеть идти поунять нахальство французов. Со дня на день ждали этого, как Божией милости. Наконец дождались радостного дня; в январе 1799 г. получено было шефом полка повеление — быть готовым к выступлению в поход, по первому ордеру. В феврале прислано было повёдение от корпусного командира генерал-лейтенанта Ив. Ив. Германа — выступить, и по приложенному маршруту идти к австрийским границам. 13 го февраля полк выступил, отслушав молебен с коленопреклонением Господу-Богу милосердому.

Зима была снежная; погода непостоянная: то крепкий наш русский мороз с сильною метелью, то оттепель с густым на ветре снегом. Снегу было такое множество, что мы, шедши по дороге, грузли в нем; свернуть в сторону — не было никакой возможности идти; надобно было тут тонуть. 25 го февраля мы прибыли в г. Бар, сделав десять трудных переходов, три роздыха, и всего 175 верст. В Баре стояли по 3-е марта. Тух получено было сведение, что генерал Герман назначен начальником войск, следующих в Голландию; а нашему корпусу дан командиром генерал-лейтенант Шембек. Но он чрез самое короткое время был уволен от службы; и на место его поступил шеф наш, генерал-лейтенант Ребиндер, который тогда же и был Высочайше утвержден корпусным командиром.

3-го марта полк вновь двинулся в путь, сделали шесть переходов, два роздыха, и с величайшим трудом, от ростепели, перешли только 75 верст. — По случаю вскрытия весны и сильного половодья полк простоял в г. Грудке по 2-е апреля. Этого дня полк выступил, и прошедши верст 15, расположился в с. Куткове, возле австрийской границы, куда прибыл уже и весь корпус войск. Здесь стояли по 11-е апреля, потому что, как говорили тогда, австрийские комиссары не совсем готовы были принять нас.

И так от г. Ольгополя до границы Австрии перешли мы — 265 верст.

Еще в марте месяце пронесся между нами слух, что отец наш, А. В. Суворов, поехал в Вену, и будет начальствовать нами и австрийскими войсками. Радость наша о том была невыразимая — молитвы к Богу усердные, и благодарность Царю-Государю несказанная. Все ожило, все, от старика до молодого, пришло в бодрость. Ведь мы душою любили Александра Васильевича, любили по прежнему, по старому, и надеялись быть непобедимыми под его властию; и только под его одним начальством, воины русские могли быть страшны врагам своим.

Корпус наш состоял больше, как из 10 тысяч человек всех чинов; в нем были:

полки: мушкетерск. Ребиндера, прежде звавш. Азовским.

мушкетерск. Мансурова, прежде звавш. Орловским.

мушкетерск. Фертча, прежде звавш. Новогородским.

егерский Кашкина, помнится, сформированный в 797 году из Бугского егерского корпуса.

Три сводных гренадерских батальона:

Пламенкова

Будберга

Шенгилидзева.

Два полка донских казаков:

Курнакова,

Поздеева.

Сверх полковой артиллерии были артиллерийские роты:

конная Игнатьева,

пешие: Уланова, Дурасова.

Одна рота пионер, и при ней команды минеров и саперов.

Для следования в пути корпус был разделен по-колонно; помнится — на четыре колонны.

II

Полк наш вступил в Австрию 11 го апреля, и, перешедши одну немецкую милю, имел ночлег близ м. Гусятина. Мы шли:

Апреля 12-го до м. Хваростова 3 н. м.

13-го до м. Гримайлова 3 н. м.

14-го до м. Тернополя 5 н. м.

15-го до м. Козлова 1½ н. м.

16-го до м. Сборова 3 н. м.

17-го был роздых

18-го до м. Злочева 3 н. м.

19-го до сел. Ольшанец 1½ н. м.

20-го до м. Каровец 3 н. м.

21-го до м. Гай 1½ н. м.

22-го до города Львова 3 н. м.

23-го был роздых

24-го до м. Грудина 3 н. м.

25-го до м. Вышни-садов. 2 н. м.

26-го до м. Мостиска 2 н. м.

27-го до г. Перемысля 3 н. м.

28-го до м. м. Дубецка 4 н. м.

29-го до м. Динова 2 н. м.

30-го до м. Мурац 3 н. м.

Мая 1-го до г. Дукло34 4 н. м.

И так Восточною Галициею 51½ немец. мили или русских 353½ версты.

Всем известно, что в давние времена эта Галиция была княжество, достояние Руси Свят. Владимира; потом самостоятельное русское Галицкое королевство, подпавшее после полякам. — Оно досталось Австрии в 1795 году, по милости нашей матушки царицы Екатерины Великой, после побед Александра Васил. Суворова в 1794 году. — Сколько крови было пролито в этом году при разгроме Польши, крови русских воинов, и только одних русских!

Жители сего княжества все вообще славяне русские. Низший круг народа русины; высший — ляхи, из коих большая часть таких, которых предки были русские православной веры, но по угнетению папизма принявшие обряд римского вероисповедания; наималейшая часть дворян удержала веру православную, веру своих предков. — Наречие (мова — говор) их, одежда, быт и обычаи совершенно близки к малороссийским. Все власти земские здесь — немцы, и нет ни одного из природных жителей, кто бы занимал какую-нибудь должность. В городах и значительных местечках живут по нескольку семейств немцев, а во Львове и Перемысле их по нескольку десятков. И как часть народа, господствующего над славянами, составляет собою высший круг, то и требуют от них высокого к себе уважения.

Помещики славяне над подвластными им селянами не имеют собственно безусловной воли; все ограничено законами; и для выполнения того, что законами предписано, есть сельские суды, из сельских старшин состоящие. За отступление от закона на волосок, на виновного кладется правительством непременный штраф деньгами, и в этом случае равны и помещик и селянин.

Все вообще жители, и помещики и их селяне платят поземельную подать. — Инвентарь доходов с земли, самовернейше составленный сельским старостою, представляется циркульному суду; следовательно о всех доходах каждого правительству известно. В случае надобности правительству в поставке с земли чего-либо, помещик и его селянин несут по доходам равную тягость. Правительство немецкое (ближайший циркульный суд) не относится ни в чем к помещику, но дает повеление сельскому старосте, облеченному властию, объявить волю его своему помещику. Для выслушания воли правительства и для совета о приведении в исполнение предписанного, сельский староста требует к себе в сборную комнату35 прикащика своего помещика со старшинами села. Для этого он посылает значок (коротенькую палочку, в верху которой втиснуты лоскутки разноцветного сукна), и все является в назначенный старостою час, под опасением штрафа за медленное выполнение. По собрании всех, делается по инвентарю на всех и каждого живущего в селе раскладка. Кончив ее и записав в книгу то, что каждый обязан внести, все присутствовавшие старшины скрепляют ее своим рукоприкладством, и староста, представляя суду копию с нее, доносит, что повеление приведено к исполнению.

Если бы помещик не исполнил того, что надо по раскладке на его часть, следует немедленная кара деньгами. Циркульный суд посылает экзекуцию; являются несколько немцев полицейских, вежливо представляют предписание суда, располагаются в лучших комнатах господского дома. Помещик обязан кормить и поить полицейских по указу, и давать деньги каждому из них — в первый день по полугульдену (30 коп. серебр.), во второй по гульдену, в третий по два гульдена, и т. д. Между тем экзекуция понуждает его беспрестанно к исполнению; и если бы на четвертый день помещиком не было исполнено требуемого, или не совсем кончено, то суд налагает штраф, и усиливает экзекуцию.

Неумолимо взыскивается штраф, и сверх того акциденция, за хлопоты заседающих в суде. За малейшую медленность в отдаче штрафных денег или за какую-либо отговорку помещика удвояется сумма; а в случае несостоятельности заплатить положенное судом по закону, — помещик лишается права (до выплаты в казну) получать с имения доход; оно поступает в опеку немцев. Но если бы помещик оказал малейшее явное ослушание — словом или делом — всему конец!

Дети помещиков — как бы ни были хорошо образованы в отцовском доме, не могут быть приняты в коронную службу. Не без труда могут поступать и в уланские полки, где выше поручика, дослужиться не могут; даже не могут быть эскадронными командирами. Правительство австрийское желает и требует, чтобы галичанин помещик отдавал сыновей своих в самом юном возрасте в немецкие училища. Отсюда по окончании первоначальных наук, по рекомендаций немецких учителей, и по видам правительства, юноши могут поступить в Венский университет. — Здесь галичане делаются уже вполне немцами: выходят и такие, которые в отношении национальном гораздо хуже настоящего немца.

Г-дам галичанам — помещикам крайне не нравится это пунктуальное австрийское правление, Многие из них говорили тогда об этом нашим господам офицерам и нам в 1805 году, когда мы шли на помощь Австрии против французов. — Помню, что один из значительных помещиков близ г. З. (былого времени Orderowy pan Woewoda) говорил: «ваши поляки не знают нашей жизни, не знают нашего страдательного положения; они в России, — у Господа-Бога за дверью, — в раю! — Пожили-б они у нас и с нами: тогда узнали бы дело. — Здесь, у нас, я своего подданного не вправе заставить против положения законами ни на один час работать, или послать куда-либо.36 — За усилие наше для этого, немцы наказывают штрафом — деньгами; за малейшее исполнение воли суда — тож деньги. Geld, geld! Noch geld!! кричат они и penedzy наши плывут в их карманы. Мы властны прозябать, но не жить по старине».

Все, что выше я сказал, не выдумка моя. Я написал то, что от многих тогда слышал, и несколько видел сам на пути моей походной жизни. Быть может все, что я слышал, не совсем истина; быть может мне кое-что и казалось таким, как я написал, — не утверждаю.

III

В г. Дукле мы имели дневку 2-го мая; 3-го числа вступили во владения мадьяров, — в Венгрию. Мы шли:

Мая 3 до с. Коморника 3 н. м.

4 до м. Орлика 3 н. м.

5 Барфельда 3 н. м.

6 был роздых.

7 до с. Терно 3 н. м.

8 до г. Эпериуса 2 н. м.

9 до г. Кошау (Кошица) 4 н. м.

10 до с. Худас-Нимки 3 н. м.

11 до м. Мисколинцы 4 н. м.

12 до м. Фаро 3 н. м.

13 Была дневка.

14 до с. Хоржани 2 н. м.

15 до с. Мустаковец 3 н. м.

16 до с. Кал 3 н. м.

17 до м. Арок-Сцилось 4 н. м.

18 дан роздых.

19 до с. Готвани 3 н. м.

20 до м. Гредели 4 н. м.

21 до стол. Пест (Пести)37 4 н. м.

22 был роздых.

23 до м. Тетени 3 н. м.

24 до м. Валенте 4 н. м.

25 до м. Штуль Везенберг. 2½ н. м.

26 до м. Палац 3 н. м.

27 до м. Веспримо 3 н. м.

28 до с. Васони 3 н. м.

29 до м. Таполицы 3 н. м.

30 был роздых.

31 до М. Турге 4 н. м.

Июня 1 до м. Цаден-Герцуг 2 н. м.

2 до с. Лоро 2 н. м.

3 до м. Лендва 4 н. м.

4 до м. Цекатурии 2 н. м.

5 до г. Фридау 3 н. м.

6 был роздых.

Здесь кончилась Венгрия, простирающаяся на 91 немецкую милю, или на 637 русских верст.

Все показанные выше места наших ночлегов звучат славянским словом; некоторые переиначены то немецким, то мадьярским названием, коренные жители — славяне. Во весь поход наш полку нашему приходилось иметь два, три ночлега у мадьяров; — во всех городах, местечках и селеньях самая малая часть, но высшая по жизни — мадьяры, народ господствующий; есть кое-где, но слишком мало, и Ннемцы.

Поселяне-славяне все вообще рабы помещиков своих — мадьяров; ни собственности вечной, ни воли законной им нет. — Права народу славянскому здесь не существует: все зависит от воли помещика. Славяне-главари в течении веков сделались вельможами мадьярскими, и вместо покровительства своим одноплеменным братьям угнетают их до высочайшей степени. У славян нет училищ для образования себя в письменности своего языка, нет воли для устройства их: славяне должны быть мадьярами, и тогда училища для них будут открыты. — рассказывали, что по этим-то причинам более миллиона славян преобразились в мадьяров и забыли язык своих предков. —

Накануне вступления нашей колонны в г. Пест, мы получили приказание, что правитель Венгрии, Палатин, один из принцев австрийского дома, будет встречать нас при нашем входе в город. Мы приготовились. — Уже на пути нашем стали появляться пред нами вельможи мадьярские в национальной своей одежде, облитой золотом, на прекраснейших лошадях; и чем ближе подходили мы к городу, тем более становилось их видно. Не доходя верст трех до города, мы сделали привал, принялись очищать с себя пыль и убирать головы под пудру; чрез несколько минут были готовы» — Но вот как говорится, навалило видимо-невидимо разного звания мадьяров и славян. Последние здоровались с нами по-братски, входили в среду наших. Радость на лице их была написана, и душа искренности сияла в их темно-голубых глазах. Приветствуя, они целовались со всяким, и просили под свой кров; и всякой из них имел узел с едомым. Множество столов было поставлено с кушаньем, несколько бочонков с вином венгерским и кучи курительного табаку: все это было для нашего угощения. — Из вельмож мадьярских было несколько и таких, которые давали солдатам деньги. Но ни один из воинов наших не брал, и с вежливостию благодарил. Человек пять самых значительных магнатов этим, по-видимому, обиделись, и нашему начальнику, полковнику Ф.Б. Харламову, говорили о нашем отказе, как о неуважении к их дару. Федор Васильевич Харламов, чистый русак, новгородец, вспыхнул и чрез переводчика отвечал нашим милостивцам; вот слова его, я помню их: «Слышите! — Господа! — друзья наши! я вас благодарю русским прямым словом, русским сердцем за ваше доброе нам пожелание. Благодарю, благодарю от себя, и от имени всех русских воинов, ратников царя-императора русского! — Не нужны нам ваши деньги, а нужна по сердцу любовь к нам, к русским славянам, слышите, — к славянам! — Мы все, по милости царя-отца нашего, богаты!38 Еще спасибо вам!» — и старик-великан обнимал каждого из них, целовал, жал им руки. Я видел, как некоторые мужественные из них от пожатия его трясли свою руку и с трудом разводили пальцы. Ф.В. Харламов силач, — суворовский русский богатырь! Чиновник Палатина его именем просил в особенную ставку (палатку) всех г-д штаб и обер-офицеров на закуску, а нам приказано идти к столам и насыщаться. Меня с (покойным) братом моим и с двумя нашими товарищами упросила благородная старушка славянка к своей корзине. Господи Боже наш! чего тут не было? и жареное и пряженое, и разные вина, и курительный табак, и чулки, и платки, и рубашки. — Все это она предлагала нам с таким радушием, с такою любовию, что право и родные свои, давно не видавшие, этого не сделают ныне. После завтрака мы отблагодарили ее за хлеб за соль. Из предложенного нам белья мы взять ничего не хотели. Благородная дама этим обиделась: и я должен был идти к полк. Ф.В. объяснить ему о настоятельной ее просьбе: он позволил взять все, что она предлагала, и сам, пришедши к ней сказал свое русское спасибо, и подарил ей с своего пальца золотое кольцо, а двум дочерям ее дал по золотому крестику.

Вот кончен завтрак. Все приготовилось вступить в строй. — К ружью! закричали часовые, у ружей стоявшие, и в одно мгновение ряды воинов были уже под ружьем — воинов русских, грозных свету в былое время! По команде, мы двинулись к городу. Забили в барабаны, и полились в каждой роге русские — дивные русские песни стройно, величаво, бодро шли наши воины Царя-Белого39. Полков. Ф.В. Харламов, как орел пролетевши на лошади, крикнул: «ребята! на славу! бодрей! живей! молодецки! По-русски!!» и надобно было видеть, как всякий из ратников, даже последний по виду, старался показать себя во всю молодецкую рысь40. Венгерцы удивлялись, бежали толпою за нами, теснились возле нас. — Пред самым входом в город явился целый взвод гусар мадьярской гвардии в блестящей золотом одежде, на прекраснейших лошадях. — В предшествии этого взвода мы вступили в город скорым шагом. Улицы, города, окна домов были полны народа смотревшего и приветствовавшего нас с кликом радости. На всяком углу поперечной улицы стояло по нескольку конных гусар с трубачами. — Веселое громкое приветствие народа, бой наших барабанов и грохот труб — все это, сливаясь вместе, составляло такой шум, что из рук вон. — Вдруг нас остановили, сказано: близко Палатин, идти тихим шагом, и отдавать ему честь, — т.е. нам по обычаю смотреть ему в глаза; а офицерам салютовать экспантонами. — Все сделано, и сделано на славу! — Мы остановились на площади города, и отсюда пошли в назначенные места на покой. Одна рота во дворец Палатина для почетного караула. Штаб и обер-офицеры приглашены были к столу откушать хлеба-соли.

Многочисленная свита Палатина блестела золотом; и как резко отличалась своею физиономиею от мадьяров!

Какое большое различие в физиономии мадьяров со славянами! Мадьяры почти все вообще народ среднего роста, плечистый и как говорится попросту — коренастый. — Печать азиатского их происхождения так и светится! Черные на голове волосы, карие до черноты глаза, будто плавающие в масле, — несколько скулистое чуть-чуть заметное, на китайцев схожее положение глаз. Вид их суровый, почти до огрубелости, до дикости, если только не умягчен образованием.

Одежда мадьяров высшего круга — обыкновенное венгерское платье; нижнего круга народ носит запросто короткую рубашку без пояса, шаровары, подвязанные широким кожаным поясом, ботинки, волосы не масленые, длинные, рассыпанные по плечам и по спине. — Во время пути и в праздничные дни, этот народ одевается в платье обыкновенное национальное. — Женщины носят короткую юпку, кофту, ботинки и чепец. — Я видел у всякой почти женщины складной нож с обмотанною вокруг спины цепочкою; для чего это — не знаю. — Женский пол высшего состояния носит длинное платье, и спенсер во вкусе венгерском, облитый золотым позументом и шитьем, и, смотря по достатку, унизанный жемчугом и дорогими камнями.

Так было тогда; как теперь — не знаю.

Славяне росту высокого, телосложением стройные, с волосами темно-русыми, длинными, которые они зачесывают назад, и рассыпают по спине. Глаза темно-голубые, лице мужественное, приятное. — Они носят платье венгерского покроя.

Во весь путь наш чрез Венгрию, славяне принимали нас радушно, с чистою любовью; на ночлегах угощали радостно всем, чем только состояние их позволяло. Не скупились и мадьяры, — и они не заставляли нас быть голодными.

В Песте и во Львове для всех вообще нижних чинов открыты были театры; каждый мог войти и видеть представление без платы за вход.

От нашей границы до г. Дукли дорога была прямая, гладкая, обделанная (шоссе); дорога в Венгрии точнёхонько такая, как у нас проселочные: повсюду рытвины, гнилые мосты; но местоположение кое-где истинно прелестное.

IV

7-го июня полк наш вступил в Штирию, (Steermark), коронное владение Австрии. Мы шли:

Июня 7 — до г. Попово 3 н.м.

8 — Фристрицы 3 н.м.

9 — м. Гановец 3 н.м.

10 был роздых

11 до м. Цыллы 3 н.м.

12 до м. Францен 3 н.м.

13 до м. Краксен 4 н.м.

14 — г. Ланбах 4 н.м.

15 был роздых

16 до м. Племино 5 н.м.

17 до м. Гинденшафт 5½ н.м.

18 до г. Герц41 3 н.м.

Итак Штириею 36½ миль, или 253½ верст.

Местоположение Штирии чудесное. Коренные жители славяне, народ мужественный, но кроткий. В городах и местечках множество немцев, живущих издавна. Здесь жизнь народа славянского лучше, чем в Венгрии; но так же не возможно быть между штирийцами просвещенно национальному, как и во всей австрийской империи для славян. И здесь славянин должен оставить, забыть свой язык, учиться, языку немецкому, быть немцем, — и тогда только будет человеком.

II. Суворов перед прибытием в Италию

Город Вильно

Фанагорийский гренадерский полк.

Александр Васильевич, в начале 1799 года, проезжая из Петербурга в Вену, для начальствования в Италии соединенною армиею, прибыл в Вильно; остановился пред гауптвахтою, — и не выходя из экипажа своего, принял рапорт от полкового начальника Фанагорийского гренадерского полка, — квартировавшего в городе, полковника Языкова. С ним были все наличные штаб и обер-офицеры, был военный генерал-губернатор, все гражданские чиновники; было много стариков гренадер этого полка, и множество жителей всякого звания. Всякий желал видеть великого, и всякой по-своему приветствовал его. Александр Васильевич спросил Языкова: «А есть ли тут мои старые Фанагорийцы?» Есть, Ваше сиятельство! сказал полковник, и махнул им приблизиться. Человек около пятидесяти стариков рослых, седоволосых усачей, питомцев незабвенного, подвинулись к экипажу, и в один голос с душевною любовью вскрикнули «отец!… батюшка!… здравствуй!! — Здравия желаем отец Александр Васильевич!!» — и пр. и пр. — Александр Васильевич, взглянув на них, сказать изволил: «3дравствуйте, чудо-богатыри!… Русские витязи!… мои друзья милые!… здравствуйте!!… а?? — Кабанов? — Кирилов! — здравствуйте!» и всех называл по имени и прозванию; подзывая из лучших к себе, целовал и приветствовал словом ласковым. «Ваше сиятельство! отец ты наш родной», начал говорить гренадер Кабанов, «возьми же ты нас с собою; и мы послужим Богу и царю, верою правдою; и по-прежнему, по старому, не ударим в грязь лицом имя русского, твоего полка; мы все хотим умереть под твоею властию». — «Хотим! желаем!… батюшка ты наш Александр Васильевич!» вскрикнули все гренадеры, и Александр Васильевич, обняв всех своим взглядом, радовался душевно, что питомцы его не изменились; что с такими чисто русскими, в армии царской служащими, мог он покорять весь мир под власть царя русского, и сказал им в ответ: «Буду просить о том Царя-Государя!»… Лошадей переменили в экипаже, и Александр Васильевич, простившись со всеми, отправился в путь.

Сущность этого былого слышал я от штабс-капитана И.Г. Клеменки, служившего в 1799 году прапорщиком в Фанагорийском гренадерском полку.

Но не сбылось жаркое желание полка Фанагорийского; они не были в Италии, а поступили в корпус генерала Германа, и в Голландии, вместе с англичанами, были разбиты французами. Единственно оттого только понес поражение весь корпус, — что командовавший оным не имел способностей быть вождем русских сил, даром что служил во времена великих русских полководцев. — Так говорили тогда, и после, старики, люди звания высокого, люди русские, с душою русскою и умом-разумом. — Оценка истинная, справедливая!

Город Вена

Александр Васильевич 1799 года, в марте месяце, въезжая в столицу австрийского императора, (в былое время, город славян), как ни желал скромно и без шуму прибыть, но множество народа встретило его с восторгом, и толпою провожало до дома посланника нашего, графа Разумовского, где великий и остановился. Он предстал к австрийскому императору Францу II-му; был им принят отлично; и в кабинете, был просим сказать свое мнение, все свой предположения, какие он находит нужными к изгнанию французов из Италии, и к подавлению гидры — революции во Франции, и пр. и пр. — Александр Васильевич, по обычаю, откровенно сказал все, и все объяснил ясно, кратко по своему, по-русски. — Но императору Францу II-му угодно было изъявить свое желание, чтобы единственный в мире, наш полководец объяснил все это и в Гоф-Кригзрате (Военном Совете), для того, будто бы, чтобы можно было дать ему все способы к исполнению его предположений, и чтобы прочие армии, — в Швейцарии и других местах, могли действовать сообразно с его мнением.

Александр Васильевич прибыл в полное собрание Палаты разумников, тактически велемудрых дейчерских голов, выслушал их высокопарное приветствие, и потом слушал объяснение их военных планов настоящих и будущих. — Александр Васильевич рассматривал карты военного театра, ему предложенные, углубился в мысли, и вдруг был спрошен, «не о том, как действовать на всех пунктах; — но о том, как он сам будет действовать в Италии? — и пр. и пр.» На велеречивые дейчерски-премудрые многосложные вопросы этого совета Александр Васильевич отвечал: — «Мм. гг., — цель к Парижу!… достичь ее: бить везде врага; действовать в одно время на всех пунктах: умно-разумно; скоро, решительно, — свободно!! — и с усердием… военные дела имеют свой характер, ежеминутно могущий изменяться; — частные предположения тут не имеют места; и вперед предвидеть дел никак нельзя. — Одно лишь возможно: бить и гнать врага, не давая ему времени ни минуты; и иметь полную свободу действовать, и тогда с помощью Божиею можно достигнуть цели, в чем и ручаюсь». Но Гоф-Кригзрату нужны были от Александра Васильевича планы и предположения по-дейчерски, математически и методически, на всякий шаг движения, изложенные… Гоф-Кригз-рат не умел, или по гордости своей не хотел понять великого!

Александр Васильевич, видевши, с каким пунктуально-методически восторженным школьным народом должен иметь свои сношения по делам, просил лично его величество императора Франца II-го, — позволения: «обо всех своих действиях сноситься прямо с ним государем; и от него лишь одного получать повеления.» — Это было обещано.

Александр Васильевич ясно видел трудные дела, ему предлежащие, не те, чтобы бить врага, — это было в его расчете верным, а хлопоты с австрийской дипломатикою, — с ее эгоизмом, гордостью, самоуверенностью в уме-разуме, — и самовластием над военными главнокомандующими. О! как жалел Александр Васильевич, что армия русская, им в 60 тысяч богатырей приготовленная, и в 1796 году к походу снаряженная, во всей своей суворовской силе и могуте, — за нечаянною смертию Матушки нашей царицы, Великой Екатерины, — не двинулась в поход!

Граф Разумовский, раз будучи один с Александром Васильевичем, говорил между прочим, что нужно бы побывать запросто и у Тугута, как у министра и главы Гоф-Кригз-рата. Александр Васильевич на это отвечал ему:

«Андрей Кириллович! ведь я не дипломат… а солдат;… русский!… Куда мне с ним говорить!… Да и зачем??… Он моего дела не знает; — а я его дела не ведаю!… Знаете ли вы, Андрей Кириллович, первой Псалом в святом нашем Псалтыре?… Блажен муж!…»

Рассуждая о предстоящих делах, Александр Васильевич, почти угадывая будущее, сказал: «Если Тугут будет хитрить; … я буду писать к императору Францу, и к вам Андрей Кириллович; и вы, зная уже все мои намерения, по воле нашего Всемилостивейшего Государя, будете действовать тут настоятельно, для того, что нужно для общего блага, к цели нам Высочайше повеленной. — Но если бы и тогда австрийское правительство, по непоколебимому своему с древних времен правилу присвоения, стало действовать в свою пользу, более, чем в пользу общую, для спокойствия Европы — и целого Света; — то труды наши будут тщетны, даром прольется кровь людей русских; и все пожертвования России будут напрасны: немцы за все это и спасибо нам не скажут».

Все это слышал я в разное время, и давно, — от многих стариков высокого звания, людей русских, не простого ума-разума, и из разговоров князя Петра Ивановича Багратиона с людьми значительными. Тут может быть одно не полно; в другом есть лишнее, — и это вина уже моей ослабевшей памяти. А мне и теперь кажется, что все это верно.

III. Отъезд Суворова из Вены в Италию

Александр Васильевич получил от австрийского императора звание Римской Империи фельдмаршала, и вместе власть начальствовать в Италии армиею австрийскою, соединенно с силою русских. — Ему дана была инструкция на действие против врага, но так двусмысленно и загадочно написанная, что с первого взгляда можно сказать: полная воля, и нет.

Оставляя Вену, Александр Васильевич дал повеление русским войскам ускорить свой поход в Италию, и переменил немецкий маршрут на свой русский, суворовский. — Войска, получив его повеление, с радостью шли, зная что ускорить поход повелел он, а не немцы, и ждали его к ним приезду; со дня на день, с часу на час.

Александр Васильевич прибыл в Италию в самом начале апреля, осмотрел русские и австрийские войска. В строю первых было выше 20 тысяч, а последних 40. Русские с душевною радостью встретили отца своего, непобедимого полководца; да и в австрийской армии была большая часть старых солдат, которые, под командою принца Кобургского противу турок, были спасены двукратно Александром Васильевичем от турецких ятаганов. Они тогда считали его ангелом своим хранителем, и любили как своего Лаудона. Любовь эта разлилась полным потоком между их рядами, и ратники обеих союзных армий оживились духом; всякой считал себя непобедимым, под властию непобедимого.

IV. Приезд Суворова в Италию 1799 года

Вспомогательная австрийцам русская армия, под временным начальством генерала от инфантерии Розенберга, отступила в Италию, и, собравшись при городе Вероне, остановилась лагерем. С часу на час ожидали прибытия из Бены непобедимого русского полководца Суворова.

Это было, кажется, в исходе марта, или в самом начале апреля.

Вдруг разнеслась весть: Суворов едет! и в русских войсках раздался гул веселый, радостный; все ожило, засуетилось; солдаты хватались за ружья, становились во фронт, расходились, собирались в кружки. У всех сердце играло радостью и жилки трепетали; всяк рассказывал о нем анекдоты во время былых турецких и польских войн.

Так длилось несколько часов.

Вдруг по шоссе пронеслись вершники в город, и в миг стены его покрылись народом. Тьма людей лезла из городских ворот; все бежали на встречу непобедимого.

И вот явилась на дороге коляска, похожая на русскую кибитку; ее окружили и почти на руках понесли в город, оглашая воздух кликами: Да здравствует русской император! Да здравствует Суворов!

Суворов остановился у приготовленного для него дома, в котором наперед все зеркала были завешаны; выскочивши из повозки, он откланялся, и шибко пошел по мраморной лестнице вверх.

Когда фельдмаршал скрылся, в мгновение приемная зала и комнаты наполнились русскими и австрийскими генералами, городскими чиновниками, духовенством и знатными вельможами.

Чрез несколько минут из смежной комнаты вышел Суворов в мундире, поклонился всем, подошел к католическому архиепископу, и, наклонившись, принял благословение. Выслушавши речь его и речь представителя города, он твердым голосом сказал: «Милосердый мой Государь, Павел Петрович, император большой русской земли, и австрийский император Франц II-й, прислали меня с своими войсками выгнать из Италии безбожных, сумасбродных, ветреных французов; восстановить у вас и во Франции тишину; поддержать колеблющиеся троны государей и веру христианскую; защитить нравы и искоренить нечестивых. Прошу вас, Ваше Высокопреосвященство! молитесь Господу Богу за царей государей, за нас и за все христолюбивое воинство. А вы (сказал он. обращаясь к чиновникам города и знатным людям), будьте верны и Богу и государевым законам; душою помогайте нам!» Сказавши это, Суворов немного помедлил, и уклонив голову в виде поклона, вышел в свою комнату.

Все утихло, и мало-помалу многие вышли из комнаты; остались одни русские генералы и несколько австрийцев. Чрез несколько минут дверь комнаты отворилась, и Суворов быстро вышел. Остановившись, он поклонился, и, зажмурив глаза, сказал: Ваше высокопревосходительство, Андрей Григорьевич! познакомьте ж меня с гг. генералами!»

Розенберг представлял всех, называя каждого чин и фамилию. Батюшка наш Александр Васильевич навытяжку стоял с закрытыми глазами, и кого не знал, открывши глаза, говорил с поклоном: «Помилуй Бог! Не слыхал! Познакомимся!» Которых фамилия была известна, видимо принимал лучше, припоминал им былое, воинскую славу прошлых времен. Наконец, когда последние, младшие, начали представляться, Розенберг говорил: генерал-майор Меллер Закомельский! — «А! помню!» сказал Суворов. «Не Иван ли?» — Точно так, Ваше сиятельство. — Суворов открыл глаза, ласково поклонился, и сказал: «Послужим, побьем французов! Нам честь и слава!» — генерал-майор Милорадович! продолжал Розенберг. «А! а! Это Миша! Михайло!» — Я, Ваше сиятельство!» — «Я знал вас вот таким (сказал Суворов, показывая рукою на аршин от пола) и едал у вашего батюшки Андрея пироги. О! да какие были сладкие. Как теперь помню. Помню и вас, Михайло Андреевич! Вы хорошо тогда ездили верхом на палочке! О! да как же вы тогда рубили деревянною саблею! Поцелуемся, Михайло Андреевич! Ты будешь герой! Ура!…» — Все мое усилие употреблю оправдать доверенность вашего сиятельства, сказал сквозь слезы Милорадович. — генерал-майор князь Багратион! проговорил Розенберг. Тут отец наш Александр Васильевич встрепенулся, открыл глаза, вытянулся и спросил: «Князь Петр? Эго ты Петр? Помнишь ли ты… под Очаковым!.. С Турками!… В Польше!.. И с распростертыми руками подвинулся к Багратиону, обнял его и. поцеловавши в глаза, в лоб, в уста, сказал: «Господь Бог с тобою, Князь Петр!… Помнишь ли? А?..». — Нельзя не помнить, ваше сиятельство! — отвечал Багратион со слезами на глазах, нельзя не помнить того счастливого времени, в которое служил под командою вашею. — «Помнишь ли походы?» — Не забыл и не забуду, ваше сиятельство!

Тут Александр Васильевич повернулся, и широкими шагами стал ходить. Потом остановился, вытянулся и, зажмурив глаза, начал говорить: «Субординация! Экзерциция! Военный шаг — аршин; в захождении — полтора; голова хвоста не ждет; внезапно, как снег на голову; пуля бьет в полчеловека; стреляй редко, да метко; штыком коли крепко; трое наскочат: одного заколи, другого застрели, а третьему карачун! Пуля дура, штык молодец! Пуля обмишулится, а штык не обмишулится! Береги пулю на три дни, а иногда на целую кампанию. Мы пришли бить безбожных, ветреных, сумасбродных французишков; они воюют колоннами, и мы их будем бить колоннами Жителей не обижай! Просящего пощади, помилуй!» Тут, как бы уставши, Суворов склонил голову, наморщил брови и, казалось, углубился в себя. Мускулы лица показывали быстрое движение мысли, лоб покрылся морщинами, руки опустились, и лицо покрылось румянцем.

Чрез несколько секунд он встрепенулся, приподнялся на носки, живо повернулся к Андрею Григорьевичу, и сказал: «Ваше высокопревосходительство! пожалуйте мне два полчка пехоты и два полчка козачков!» — В воле вашего сиятельства все войско; которых прикажете? — отвечал Розенберг. Быстро взглянул на него батюшка-Суворов, и закрыл глаза.

Розенберг ни с самим Суворовым, ни под его командою никогда не служил, и потому не понимал его слов. Светлейший повторил: «Помилуй Бог! надо два полчка пехоты и два полчка козачков». Сказавши это замолчал. А затем спрашивал: «А далеко ли французы? Кто у них командует? Хорошо ли кормят солдат наших? Есть ли у нас боевые запасы? Востры ли штыки? Здоровы ли русские?» и пр. и пр. Розенберг отвечал, как мог; но, казалось, не по-суворовски. Александр Васильевич часто переменялся в лице; наконец отвернулся, шибко сделал несколько шагов по комнате, стал, и начал говорить: «Намека, догадка, лживка, лукавка, краткомолвка, краснословка, немогузнайка! От немогузнайки много, много беды!» Уклонивши голову в виде поклона, ушел в свою комнату.

Казалось, что Андрей Григорьевич не понимал этого выговора, прямо к нему относящегося, и не думал о назначении четырех полков, требуемых фельдмаршалом.

На другой день рано утром все генералы собрались к фельдмаршалу, который объехал уже весь лагерь. Войска при обратном только пути, узнавши своего начальника, окружили его, кто в чем попал, и проводили с радостным кликом: ура! наш батюшка Александр Васильевич!

По возвращении, фельдмаршал вошел в залу, по своему раскланялся генералам, и между прочим опять напомнил Розенбергу о полках тем же хоном, и получил от него прежний ответ. Тогда князь П.И. Багратион, увидевши, что Розенберг, незнакомый с Суворовским лаконизмом, не понимает воли фельдмаршала, вышел вперед и сказал: Мой полк готов, Ваше сиятельство!42 — Фельдмаршал живо обернулся к нему, и сказал: «Так ты понял меня, Князь Петр? Понял!… Иди! приготовь, и приготовься!»

Багратион тотчас вышел из квартиры, и тут же встретил Ломоносова и Дендригина, командиров сводных гренадерских баталионов. Объявивши им волю графа, спросил: желают ли они под его командою быть первыми в деле? — С радостью, с душевною радостью, торопились они приготовиться, между тем как князь П.И. послал за знакомыми ему двух казачьих полков полковыми командирами. Не прошло часа времени и слишком две тысячи храбрых русских воинов стояло в готовности к походу

Все готово, Ваше сиятельство! сказал вошедши Багратион фельдмаршалу. «Спасибо, Князь Петр! Спасибо! Ступай вперед!» сказал фельдмаршал. Принимая от Багратиона строевую записку, обнял его, благословил, и сказал: «Господь с тобою, Князь Петр! Помни: голова хвоста не ждет; внезапно, как снег на голову!» Князь Петр Иванович понял, что должно идти быстро, без отдыхов, и ожидать либо самого фельдмаршала, или особого приказания от него.

Часу в десятом утра Князь П.И. двинулся с отрядом. Летели, а не шли. Песни северных воинов разливались по окрестностям. Радость неизъяснимая, безотчетная, гостила у каждого в душе. Сердца старых служак трепетали от непостижимого блаженства. Казалось, что великий Суворов влил в состав каждого воина жизнь новую, светлую, непобедимую. Не чувствовали, как под ногами промелькнуло верст сорок без отдыха; во всю дорогу встречало отряд воинов и провожало множество италианского народа, всякого состояния, пешком, в колясках, в фаэтонах, на таратайках. Приветствовали, рассматривали, удивлялись и кричали друг другу: русские! русские! — Многие вмешивались в ряды солдат, здоровались, жали руки, подчивали вином, хлебом, табаком; а устававших везли. — О!… это было торжественное шествие спасителей Италии!…

V. Дела великого Суворова в Италии

В самом начале апреля месяца (1799 г.), Александр Васильевич вступил в начальствование союзною армиею; разделив на три колонны, он двинул ее на армию Моро. Первое сражение было дано генерал-майором князем П. И. Багратионом пред укрепленным городом Бресчио. Он, с помощию юного героя Милорадовича, в прах разбил прикрывавших город французов, занял с боя город, и оставшихся загнал в цитадель. Неприятеля было противу войск, у князя Багратиона бывших, — более чем в четверо.

После этого частного деда, Александр Васильевич отделил из армии своей корпус австрийцев, с лишком в 20 т. человек, под командою генерала Края, к облежанию крепости Мантуи, и часть войск для занятия г. Бресчио; с остальными пошел быстро вперед, двигая армию свою, ему одному только свойственным гениальным распоряжением. Французы на всех пунктах были поражаемы и гнаты; мелкие крепости занятые ими падали, славались, Оставляя частицы войск в слававшихся крепостях для гарнизона, а при упорных для облежания, Александр Васильевич неутомимо преследовал даровитого Моро, и дал ему два смертельные побоища: первое было за рекою Аддой, за которою в укрепленной позиции были французы, при г. Лекко; и второе при г. Треццо.

Они продолжались более чем по четырнадцати часов. Самое местоположение способствовало французам к отчаянному, храброму отпору. Но ничто не помогло, и благородный, умный Моро едва сам спасся от плена, потеряв в эти два боя слишком много людей и пушек; — разбитый, он принужден был шибко отступать на Милан. В это время генерал Розенберг с большею частию русских войск, шедши особо в правой колонне, взял в плен целую дивизию французских войск.

Шибко шла средняя колонна союзной армии на Милан под личным предводительством Александра Васильевича; впереди ее были наши залетные донцы; они принеслись к г. Милану, и окружили его. Ворота городские были заперты, — тогда один из полковых начальников войска Донского, под градом пуль вражеских, отбил их, и влетел в город с донскими героями. Французские войска, упорно защищавшиеся, были поражаемы и гнаты; — остаток их бежал укрыться в цитадель. — После этого Александр Васильевич вступил с войсками в город полный жителей, встретивших с энтузиазмом победителя (2), Александр Васильевич пробыл здесь дней пять; и в эти дни дал австрийским войскам письменное наставление, как побеждать врага; послал отличных служак русских штаб-офицеров в австрийские корпуса, показать, как действовать штыком, и велел выучиться непременно всякому, кто носит ружье; указал шаг русского ратника, и как в походе останавливаться на краткой отдых (3). И австрийцы с этого времени, находясь под властию Александра Васильевича, стали страшны своим врагам. В эти пять дней пребывания в Милане Александра Васильевича, Моро поспешно удалялся от союзных войск, и стал за рекою Бормидо между Александриею и Валенцио. — Между тем передовые части союзных войск действовали наступательно: били врага, и повсюду брали или окружали крепости. занятые им. Неприятель повсюду был преследован и тесним мастерскими распоряжениями Суворова.

Александр Васильевич, оставив Милан, приказал начать осаду его цитадели, в которой укрывался неприятель. Союзные войска массами быстро шли вперед, а легкие передовые отряды были уже далеко. На пути Александр Васильевич получил сведение, что Моро сосредоточивает свою армию, и оставил вовсе крепость и город Валенцио. По этому самому он приказал генералу Розенбергу с русскими войсками идти к Валенцио. Повеление Андрею Григорьевичу было дано в такой силе: «По слухам, — Моро сосредоточивается, и оставил Валенцио. Ваше Высокопревосходительство извольте идти, занять ее малым отрядом, и поспешайте к пункту еам сказанному». Розенберг с русскими двинулся, и прибыл против Валенцио к реке По. Здесь он не нашел ни моста, ни парома, ни лодок. Все годное к переправе чрез реку на большом расстоянии было упрятано жителями; — нечаянно попались три большие лодки, погруженные в воду; — их вытащили, и в них переправили несколько егерей и казаков чрез реку для обозрения неприятеля. Французы были открыты в значительных силах; и после сильной перестрелки и натиска их, наши принуждены были возвратиться. — Розенбергу подробно было донесено донским полковым начальником о виденном им большом числе войск, стоявших вдалеке, и особо шедших против его от стороны Валенцио; следовательно Валенцио была занята французами, и в больших силах. По точному смыслу поведения Александра Васильевича, не должно было переправляться чрез реку, а донести обо всем ему; этого Розенберг не сделал, а приказал готовить паром из трех найденных лодок (!! —??), достали где-то и канат, годный для парома, и к свету другого дня все это было устроено. Розенберг велел переправляться войскам на правый берег реки; пехота становилась на паром человек по сто, а казаки пустились вплавь чрез широкую, глубокую и быстрейшую реку, — (тогда было половодье). Паром переходил реку медленно, им управляли несколько италиянцев-селян, (по виду молодцев из первостатейных мошенников). — Казаки, прошедши местечко Басиньяно, открыли неприятеля в большом числе, и завязав дело, гнали врага к стороне Валенцио, который большого сопротивления и не делал; а пехота наша, как сказано, переправлялась медленно, В эго время Розенберг получил от Александра Васильевича собственноручное повеление о том, что: «Валенцио занята французами, и движения на нее нет». — Но Андрей Григорьевич, услышав сильную пальбу переправившихся, которые шли вперед, били и гнали французов к Валенцио, не остановил натиска наших, и не дал приказания прервать переправу войск. Наконец, переправилось уже выше трех тысяч человек, и все они вступили в дело с неприятелем, ежечасно усиливавшимся. Тут был и Великий князь Константин Павлович; он был впереди, и вел войска в бой; был и генерал-майор Милорадович. Эти два витязи, молодые, пылкие, — герои, — теснили врага на всех пунктах, и опрокидывали; сражение кипело сильно; французы усиливались… вдруг, в самом тылу драки, — наши слышат сзади себя отбой, — и адъютант, носясь по рядам боевых ратников, приказывает отступать ?? —!! — Это было приказано Розенбергом, которой был позади бывших в бою. — Он в это мгновение получил от Александра Васильевича повеление: не отведав броду, сунуться в воду; — в омут!! непонять — данного, изволите Ваше Высокопревосходительство со всеми идти ко мне; а иначе под суд и в к…» — такова была записка Александра Васильевича, написанная в то время, когда он получил сведение, что Розенберг начал переправлять свои войска чрез По; он написал ее своеручно, лично послал, а князю Багратиону приказал с быстротою, на рысях, двинуться к стороне Валенцио, облегчить погибель русских. — Это-то повеление было причиною, что Розенберг в самом пылу драки, при усиливающемся неприятеле, велел ударить отбой, и отступать назад. Лучшего сделать, выдумать, он не смог, не нашелся. — Наши остолбенели: неохотно пятились назад, а неприятель наступал бойко, с силами превосходными лез вперед, — и стад сильно и быстро теснить. Наши, отступая к реке, на всяком шагу сопротивлялись отчаянно, храбро. Розенберг поехал назад, переправился чрез реку, а за ним вслед и Великий князь Константин Павлович. Паром с левого берега на правый был отправлен без военного прикрытия; паромщики италианцы, достигнув берега, обрезали у парома канат, бежали, скрылись: и паром быстрым течением реки понесло вниз. — Это увидали казаки, — и сами собою, без всякого приказания высшей власти, бросились на лошадях в реку вплавь, и с величайшим трудом прогнали его к прежнему месту, связали канат, и уготовили переправу. Между тем драка у наших горела сильно; наших осыпали ядрами, гранатами, картечью и пулями; к величайшему счастию, тут был Милорадович; быстро, по-cуворовски, устроил он войско, — и по частям, мастерски начал отступление. После этого все нахальные напоры французов расшибались в прах о булатную грудь русских, благоразумно предводимых Милорадовичем. Тихо, стройно начади наши отступать, и пришедши к реке, сделали фронтом своим полукруг, (выдавшись дугою), и уперлись крыльями своей линии в самый берег реки. Милорадович сказал ратникам: «Братья! — мы должны умереть все, а не славаться. — Мы русские! — и наш начальник отец Александр Васильевич Суворов!! — Бог мой! — Все умрем, а неподдадимся?!» — Довольно было этого для ратников, — и они на славу, по-русски, приняли врага, напиравшего густым фронтом, и сзади шедшими колоннами. Всякая пуля наших врезывалась во фронт французов, и на ветер, на авось не падала. Французы, видя губительное действие огня, мало-помалу прекратили натиск, отступили, и наконец шибким шагом ушли с боевого поля. День клонился к вечеру, и Милорадович, своим распоряжением спасший ратников от явной гибели, от стыда быть побежденными от безбожников, переправил богатырей чрез реку, и главнокомандующему французскими войсками тут же написал от себя записку . «призреть по человечеству раненых русских витязей, а убитых похоронить честно по обряду христианскому». Моро исполнил требование русского героя.

В этом деле потеря наших была убитыми и тяжко ранеными выше третьей части из целого числа ратников, в бою бывших. Одних штаб и обер-офицеров было потеряно до семидесяти человек. Потеря ужасно-великая!!

Розенберг после этого дела с корпусом русских прибыл к назначенному пункту, и явился к Александру Васильевичу. Великий встретил его сими словами: со строгим взором: «Ваше Высокопревосходительство? что сделали вы?… срам!! — Бесчестие, — позор на имя русское вы нанесли. — Вы не поняли моего словесного приказания; не уразумели письменного: а тогда, — а там — и после было сказано, было приказано: ушли, оставили… занять, А вы, — вы Ваше Высокопревосходительство знали верно, дознали чрез своих уже по попытке, с вечера ведали, что французы там, и вы… стало не ушли… и переправили чрез реку по сту человек на одном пароме? — На убой посылали!! — на пагубу переправляли, …в омут!… и погубили слишком тысячу!… и каких богатырей погубили? — русских вы погубили…» и т. д.

Розенберг оправдывался тем, что он думал найти в Валенцио малое число неприятеля, и хотел взять ее с боя, не потеряв многого; а к тому же и Великий князь Константин Павлович изъявил свою волю на эхто. Суворов говорил Розенбергу: «Его Императорское Высочество Великий князь Константин Павлович, — пылок, храбр, не опытен. — … А вы?? — вы были всему начальник! — вы… пятьдесят лет служите…» и много другое, прочее говорил Александр Васильевич Розенбергу, и сильно жалел Александр Васильевич об этом деле; и с этих пор Андрей Григорьевич не имел уже доверенности. Александр Васильевич не потерпел, не сокрыл поступка Розенбергова; в приказе своем по союзной армии, он описал действия Андрея Григорьевича, и сделал строгое ему замечание. К моему неудовольствию я не отыскал теперь в хламе старых бумаг этого приказа; а он важен как доказательство былого.

После этого, передовые войска наши проникли к г. Тортоно, к Нови и далее, в полугорье генуезских гор. Моро, сосредоточив свои войска, двинул часть их вперед к реке Танаро, намереваясь ударить в один пункт, напасть врасплох на рассеянные войска, и, тем выиграв сражение, поправить свое крайнее положение. Но этого можно было надеяться ему у кого-либо другого, а не у Александра Васильевича; великий быстро соединил часть своих войск, и представил лицу Моро; бой был смертельный; и Моро побитый на славу, — наповал, — был принужден с остатками армии своей, идти укрыться от совершенного поражения; он расположился при крепости Кони.

В это время, или прежде сего, (не упомню) Александр Васильевич получил от австрийского кабинета повеление о том, чтобы усилить осаду крепости Мантуи, и постараться о взятии миланской цитадели. — Сим только ограничивались благоумно-разумные действия Гоф-кригз-рата, сообщенные Великому, тогда как он был уже с победоносными войсками близ Турина. Кабинет Австрии и Гоф-кригз-рат, начали вязать руки и ноги великого своими, за тысячу верст, методическими дейчерскими распоряжениями, и отнимали у него все способы на очищение Италии от французов, на восстановление в ней законных властей прежних. Александр Васильевич занял с боя Турин, — загнал французов, занимавших его, в цитадель города, обложил ее; восстановил здесь прежнее законное правление, и хотел идти в генуезские горы, разбить как Моро, так и Магдональда, державшегося в южной Италии с 30 т. французских войск. — Уже передовые войска союзной армии были в генуэзских горах, и все покорилось воле Александра Васильевича; надобно было только двинуть союзную армию: и победа над остатками армии Моро была бы несомненна; Магдональд был принужден положить оружие, или быть рассеянным, как прах. — Но тут на поход в горы, для подъема провианта войскам, горной артиллерии и боевых снарядов, — у австрийских земских властей не явилось мулов; и вместе с тем австрийский кабинет дал Александру Васильевичу повеление: движение на Геную оставить. — Такими распоряжениями, явно враждебными действиям Суворова поступками Гоф-кригз-рата, спаслись и Моро и Магдональд, занимавшие Италию; и она не была вовсе избавлена, и законные прежние власти ее не были восстановлены! Занятая союзными войсками Италия была в руках австрийских комиссаров правителей; они именем императора Франца II, управляли ею по своему, — и Александру Васильевичу не оставалось тут ни малейшей воли к устройству блага Италии и к общему делу, за которое проливалась кровь русская.

И так, предположение (как сказал я выше) идти к Генуе, — Александр Васильевич не мог исполнить, и принужден был писать в Вену, к нашему министру Разумовскому, напоминая ему план свой и предположенные действия на всех пунктах против французов, действия неукоснительные, которые Австрийское правительство обязалось и должно исполнить. Александр Васильевич говорил графу, что медленность и методические распоряжения дел военных Гоф-кригз-ратом, за тысячу верст от мест действий противу врага, не сообразны с здравым смыслом, и впоследствии времени принесут Австрии горькие плоды; просил и убеждал, чтобы Гоф-кригз-рат с его главою Бароном Тугутом не вязал ему рук и ног; требовал свободы своим действиям. Но все было тщетно. Гоф-кригз-рат и Тугут были непоколебимы, деспотствовали: они теряли время, и становили главнокомандующих армиями в величайшее затруднение.

Между тем Александр Васильевич отдельными частями войск, в разных пунктах, бил и теснил врага, отнимал у него крепостцы и укрепления, обложил тесно замок Тортоно и цитадели: Александрии и Турина. Более и делать было ему нечего. Моро и Магдональд, бывшие в крайнем положении, воспользовались бездействием, и решились дать битву великому Суворову, предположив между собою так: Магдональд из южной Италии со всею своею армиею (в 35 т. челов.) должен был быстро идти на Парму и Пиаченцу, опрокинуть и гнать австрийские войска, по пути стоящие, и стать во фланг союзной действующей армии, отделив ее от корпуса генерала Края, и от войск, в Швейцарии расположенных. — Моро обязывался двинуться из Генуезских гор, и стать прямо в лице Александру Васильевичу. Так в течении второй половины мая было ими предположено. План их действий был отлично благоразумен против всякого главнокомандующего; но, против Гения, русского вождя, против Великого Суворова, — он был для них не удачен.

Александр Васильевич, еще в Апреле месяце, отделив генерала Края с корпусом австрийцев к облежанию, (а потом и к осаде), крепости Мантуи, дал ему письменное гениальное наставление: «Наблюдать зорко и неусыпно пут на Парму, за которою был вдали расположен Макдональд; поукрепить своими тут расположенные малосильные отряды союзных войск, и блюсти, чтобы Макдональд не двинулся в разрез линии между Мантуей и союзною действующею армиею». Сначала это было в точности исполняемо Краем, но в исходе первой половины мая месяца Гоф-кригз-рат тайно без ведома Александра Васильевича, предписал Краю, — со всеми своими быть при Мантуе, оставив прежние тут стоящие отдельные малосильные отряды. Сей исполнил волю умного Гоф-кригз-рата, и не торопился донести о том своему главнокомандующему Суворову. Путь-дорога Макдональду на Парму, Пиаченцу и во фланг армии Александру Васильевичу — открылся свободным, ибо на сем пути было в двух отдельных отрядах прикрытия не более как тысяч восемь или девять австрийских войск. (4).

В самом исходе месяца мая, Александр Васильевич, чрез своих шпионов получил сведение о сделанном Моро и Макдональдом план нападения на него; вслед за сим получил он донесения от отрядных командиров австрийских войск, стоявших близ Пармы, о том, что Магдональд со всею своею армиею быстро двигается на Парму, и сбил уже передовые посты. И так Магдональд шел исполнить предположенное с Моро, и гнал на пути своем малочисленные австрийские войска, а генерал Край в силу данного ему Гоф-кригз-ратом повеления, укрывшись в Ундер-Куфт, ни шагу от Мантуи не сделал; ни на волосок не помог своим, гонимым Макдональдом.

Александр Васильевич, получивши весть о напоре Магдональда, — в ту же минуту послал свое повеление генералу Краю, требуя (почти прося), чтобы он из 30 тыс. у него числа войск, — 20 тысяч человек оставил при Мантуе, с остальными спешно пошел в назначаемое место, для пособия к побитию Макдональда; и тогда же, войска стоящие при главной квартире и вблизи расположенные, до 14 т. человек, двинул из Гурина на Асти, а оттоле по дороге на Пиаченцу. В пути прибыло к нему по его воле еще до 10 т. человек. — При Турине одному из австрийских генералов, с значительным числом войск оставленному, Александр Васильевич предписал начать сильную осаду замка Туринского; и дал наставление зорко наблюдать за движением из Генуезских гор армии Моро, как поступить в случае превосходных сил врага. Распорядившись, великий отправился встретить нового французского главнокомандующего, шедшего с верною надеждою восторжествовать над непобедимым. Александр Васильевич готовил ему сильной урок! Войска Александра Васильевича, неслись на встречу врагу, летели, а не шли, и ни где у них не было ночлега по обыкновению. — В пути Александр Васильевич получил сведение, что Магдональд, опрокинув Австрийские войска, бьет, гонит их, и сближается уже к Пиаченце. Тогда, дав повеление войскам ускорить и без того уже быстрый поход, взял с собою князя П.И. Багратиона, состоявший из полка егерей, трех сводных гренадер. баталионов, двух полков донских казаков, и части артиллерии, — стрелою понесся в путь остановить напор врага. Русские войска в 24 часа перешли 105 верст; и прямо с похода, ни минуты не отдыхая, вступили в бой с врагом, сильно теснившим изнемогших трехдневным боем храбрых австрийцев.

Все, что в этой статье я сказал, — слышал я от многих, в делах участвовавших, а более всего из разговора князя П. И. Багратиона. Раз, вскользь, рассказывал о том и М. А. Милорадович, в г. Ровно с полком Апшеронским квартировавший. Говорил об этом и полковник Жуков, служивший в Апшерон. полку, а также генерал-майор Ставраков.

12 французских слов для чего?

Сказывали, что Александр Васильевич на пути из Асти, навстречу Макдональду, отдал приказание войску, с ним шедшему, чтобы ратники выучили наизусть двенадцать французских слов, им написанных, и в предстоящем сражении, поражая врага, кричали им по-французски: славайтесь! да здравствует король Франции! и пр. и пр. Забыл я эти достопамятные слова, и не нашел у себя в бумагах; князь П. И. Багратион рассказывал так:

«Александр Васильевич видел, что движение к Пиаченце должно быть быстрое, до того редко и у него бывавшее; хоть он надеялся на любовь к себе ратников, хотя и был уверен, что они совершат поход; но не менее того, надобно было чем да-нибудь занять их на походе, и тем сделать для них сноснее путь-дорогу. Он написал 12 французских слов с переводом по-русски, приказав твердить их наизусть. Отдавая мне написанные слова, говорил: Князь Петр! Смотри! чтобы все выучили наизусть, знали их; буду спрашивать. — Как скоро люди начинали уставать, пооттягивать от передовых, тогда фельдфебели, грамотные унтер-офицеры, и даже многие офицеры, начинали читать слова, Александром Васильевичем данные; все собирались в кучки к читающим, слушали, шли и затверживали, забывая усталь, для того, чтобы не показаться пред отцом Александром Васильевичем немогузнайками. Вот была прямая цель этих французских слов.

Досмотр за порядком в походе

Александр Васильевич в Италии делал тоже в поход, что делывал в Турции и Польше. Он ездил один с своим старинным любимцем донским казаком Иваном; свиты его чиновники были в разных местах армии для досмотра. — Уезжая вперед, он сходил с своей лошади и ложился отдыхать, в виноградных садах, или за строениями, смотрел на проходящие войска. Часто, вовсе неожиданно, он шибко из своего тайника, являлся между ратниками, ехал между ними. Надобно было видеть это мгновение, когда ратники его усматривали: все, что было назади усталое, отставшее — бежало вперед к отцу своему. Александр Васильевич появлением своим вливал новую силу в душу ратников; его окружали, приветствовали, с душевною любовью, смотря на него, ловили всякое его слово, и теснились вокруг его. — А он говорил ратникам всегда словами доступными уму всякого: рассказывал, или расспрашивал о былых сражениях, доходах, или предварял о наступающих делах с врагом. Отъезжая от строя ратников, он всегда приветствовал их словом ласковым: «Вы чудо-богатыри! — вы витязи! вы русские! — неприятель от вас дрожит!!»

Если Александр Васильевич замечал в каком-нибудь полку, или хотя в малой отдельной части беспорядок, отлучку ратника от фронта в сторону — горе тому начальнику! Александр Васильевич был неумолим; и строгое наказание было неизбежно: строжайший выговор главному начальнику, арест частному офицеру, — и всем доставалось по заслугам. Так в Италии, после сражения при Кассано, Александр Васильевич на походе заметил несколько человек нижних чинов на отлёте, повелел их схватить, и тут же, на походе, прогнать сквозь строй.

VI. 1799 год. Италия. Трехдневное сражение при Требии

Уже был второй день сражения при Требии и Дидоле с Макдональдом. Французы сосредоточивали все свои силы в напор против русских. Битва была на смерть. И вот часу в одиннадцатом утра Макдональд составил колонну тысяч из пяти человек. Под прикрытием сильной, адской пальбы с своих батарей, она перешла реку Требию, и опрокидывая все преграды, прямо ударила в средину нашей линии, и прорвала наш фронт. Наши невольно пятились назад; а безбожники гордо, пышно шли вперед, с игрою музыки, с боем барабанным и с громким криком: «вив републик! вив либерте-эгалите! Вив! вив!… аванс!!!» Передний фронт этой колонны, рассыпанная по бокам его цепь стрелков, и пушки — сеяли смерть в рядах наших. Казалось, они уже торжествовали победу над нами.

Но у Отца Русских былых сил, у батюшки Александра Васильевича, выиграть победу было трудно, — невозможно! Александр Васильевич в то время был на левом крыле сражавшейся линии, — направлял в бой австрийцев. Лишь узнал он о движении этой колонны, шибко полетел и явился к отступающим. И в середине их, и между ними носясь, повелевал громко: «заманивайте шибче!… шибче заманивайте… бегом!43 и сам был на виду впереди отступающих. Так было шагов полтораста. Наши, увидев отца Александра Васильевича, ободрились, и при отступе, как львы, клали на упокой налетов французов. — «Стой!» крикнул Александр Васильевич, и линия отступавших в минуту остановилась; и в это же мгновение скрытая наша батарея брызнула французам в лицо ядрами и картечью. Ошеломленные, они колебались, остановились; ядра, гранаты и картечи, бегло пускаемые нашею сильною батареею, пронизывали их насквозь. — «Вперед!… ступай, ступай!… в штыки!… ура!!» — крикнул Александр Васильевич; и все наши кинулись вперед, и он, отец наш, был впереди всех. Из запасу (резерва) принеслись казаки, и три батальона гренадер и егерей русских. Французы были смяты, колоты штыками и копьями без милости; кучи тел их навалены, — и едва ли половина этой грозной колонны спаслась бегом.

Так велик был в духе своем единственный в мире полководец, отец наш, Суворов! Так неподражаемо, горячо любили его русские воины!…

(Слышал это и следующее в 1799 году от образованных гг. офицеров, и в 1805 от князя Петра Ивановича Багратиона).

В третий день сражение при Требии началось часу в 9-м утра. — Макдональд и в тот день напрягал все свои силы против русских, оставляя против австрийцев гораздо меньшую часть своей армии, отчаянно защищавшейся. Сражение сильно кипело. Жар в воздухе был чрезвычайный: у ратников царя русского запеклись уста. Силы нашей линии редели от убитых и раненых, к тому же русские изнемогали от устали44: но ни одного шагу французы у них не выиграли, хотя с неизобразимым бешенством силились сломить наш фронт, и числом превосходили нас вдвое. Почти беспрерывно шла у нас штыковая работа. Так было до 5 часу вечера. Александр Васильевич беспрерывно шибко ездил по линии боевой, и своим присутствием вливал в каждого ратника новую силу и высочайшую храбрость.

Утомленный старец, отец русских богатырей, слез с лошади, лег отдохнуть, прислонясь спиною к огромному камню, и наблюдал движение боя. К нему явился Андрей Григорьевич Розенберг, и вслед за ним князь П. И. Багратион.

Вот точные слова князя П. И. Багратиона; передаю их так, как только могу припомнить. Он, при мне, рассказывал это князю П. П. Долгорукову, и генералу, старику, Василию Васильевичу Энгельгарду:

«Я был, говорил к. П. И., почти не в силах держаться на линии боя; видел ясно, что если малейшее подкрепление прибудет к неприятельской линии против меня, — я не удержусь на месте. Люди мои до высочайшей степени ослабели в силах; число их уменьшалось каждую минуту от неприятельского огня. Жар в воздухе был ужасный. Последний запас моих гренадер пустился в бой, ружья худо стреляли, замки и полки у ружей запеклись накипью от пороха. По этой крайности я шибко понесся к Александру Васильевичу, и в минуту нашел его на несколько возвышенном месте в полулежащем положении, в одной рубашке. Китель был возле него, и он держал его за рукав. Я заметил, что у него был жаркий разговор с Розенбергом. Увидавши меня, Александр Васильевич сказал: «А!… Князь Петр!… Здравствуй Петр!»… и в то же мгновение обратился к Розенбергу, говорил: «Ваше Высокопревосходительство!… Андрей Григорьевич!… Поднимите этот камень, вот этот, что я лежу возле его»… Розенберг молчал. — «Не можете?? А??… Ну так стало, так же не можно, чтобы — помилуй Бог! — и русские отступали!… — Ступайте — помилуй Бог! — ступайте — держитесь крепко!… бейте!… гоните!… смотрите направо!… а иначе — помилуй Бог! — вам будет худо!… — мы русские!!… не Ундер-Куфт! не Мейсенеры!» — и Розенберг уехал.

«Ступайте шибко к Меласу», приказывал Александр Васильевич, одному45 из своего штаба; «скажите ему, чтобы он всеми силами в колоннах бил врага в средину, а запасы за собою 6лизко… шибко, прямо бил бы!… непременно — помилуй Бог — бил бы насквозь французов!… конница наблюдает; часть ее несется быстро вперед — рубить!… штыки!!… ты там будь — смотри!» И обратясь ко мне, спросил: «а?… что Петр?…как?…» — Худо, Ваше сиятельство! сказал я; силы убыли; ружья худо стреляют; неприятель силен; и… Александр Васильевич не дал мне досказать; начал говорить: «Помилуй Бог! — это не хорошо, князь Петр /… Лошадь!» Сел и понесся к моей линии. Устремив все внимание на свою линию, я и не заметил, как он приказал, чтобы полк казаков и батальон егерей, ставший лишь из боя в запас на отдых, неслись шибко за нами. Мы въехали в мою линию. Боевые ратники увидали отца Александра Васильевича, — и оживились. Натиск на французов пошел сильнее, и ей-Богу — сделалось чудо!… Беглый огонь наш усилился; ружья стали стрелять: люди, от усталости едва переводившие дух, оживились; все воскресло, облеклось в новую силу! — Александр Васильевич велел ударить в барабаны сбор, и в одно мгновение ратники мои неслись из рассеянной линии в совокупность. «Князь Петр!» сказал Александр Васильевич, — «ударим!.. прогоним!.. это облегчит победу над врагом.» И вся линия моя по его воле шибко бросилась вперед. Французы сбиты с мест, опрокинуты штыками, кольями; немного их спаслось от смерти. Это облегчило меня на несколько времени. — Меня любили ратники, говорил князь П. И.; но отца Александра Васильевича боготворили: где он лишь являлся в бою, там Бог знает от чего и как — все оживало, все принимало бодрый дух, и победа была над врагом несомненна. — О! мы, все мы, русские, душою любили Александра Васильевича! — И австрийские солдаты полюбили его искренно: и они под его начальством были непобедимые герои46».

«Но еще не кончилась битва; сражение по всей линии не преставало сильно кипеть; смерть пировала еще; и убыль ранеными и убитыми едва ли у меня не была в половину целого. — Перед самым закатом солнца, Макдональд составил колонну тысяч из трех, не бывших еще в дел (последний свой запас), и присоединив ее к сражающимся, сделал натиск на нас. Колонна эта с решительностью двинулась, и силою своею потеснила наших, и взяла у нас австрийскую батарею. Но в это мгновение, когда французы, тесня наших, торжествовали, явился Александр Васильевич, — и скрытая наша батарея открыла по неприятелю свой губительный огонь. Неприятель поколебался, стал. Александр Васильевич летая по линии, командовал: «вперед!» Удар наших в штыки, грудь на грудь, опрокинул врага. Много, сильно много его пало. Настала темнота. Неприятель, согнанный со всех пунктов, удалился, и все утихло».

«Я был позван, и явился к Александру Васильевичу. У него нашел я Меласа, Розенберга, многих дивизионных Командиров наших и Австрийских. Изнеможенный от устали, старец поздравлял всех с третьей победою, одержанною над Макдональдом; благодарил всех за высочайшую храбрость, стойкость и за точное исполнение распоряжений, Говорил: «скажите г-м штаб и обер-офицерам, всем начальникам, всем солдатам мое большое спасибо! — Поосвежиться, поустроиться; смотреть!… Примечать!… Завтра последний дадим урок Макдональду, раненым помощь!.. Князь Петр! Стереги!.. Смотри!..» И поцеловал меня. — но Макдональд не дождался четвертого урока: в полночь, при темноте ночной, тихо снялся с места, и опрометью бежал. Победа была наша!»

«Да, продолжал князь П. И., Макдональд с остатками своей разбитой армии снялся тихо с места, двинулся бегом на Нуру. — Казаки наши не дремали, донесли о том: провожать его с честью пустился я, Стало светать. Шедши по полю сражения, я содрогался, видевши чрезвычайное множество убитых и тяжело раненых французов; потеря их была велика. Да и у нас, русских, было немало: вдвое более против fвстрийцев, хотя число их в боевом строю было вдвое более, чем у нас».

По чисто-истинным запискам47, в боевом строю было под ружьем:

У Макдональда французов до 34 т. человек.

У А.В. Суворова — русских 10 т., австр. более 20 т. — больше 30 тыс. чел.

В трехдневное сражение при Требии было:

Русских Австрийцев Французов
убитых до 900 250 до 6,000
раненых бол. 2,000 1,900 бол. 7,000
В плен взятых бол. 5,000, в том числе 4 генерала и более 500 штаб и обер-офицеров

Итак, это сражение стоило потери в людях: русским из 10 т. — больше 2,900; австрийцам из 20 т. около 2,150; французам из 34 т. — 18,000, Всех потеряно 23,000 человек!!

VII. Вступление нашего отряда в Италию в 1799 году

«Вот и Италия — предмет нашего жаркого желания, конец мирного нашего похода в армию бессмертного Суворова! вот она! — на той стороне реки, глубоко текущей в отвесных скалах». Так говорили наши гг. офицеры, когда мы пришли в пограничный славяно-штирийский город Герц.

Чем более мы сближались к Италии, тем более доходили до нас вести о победах Александра Васильевича над французами. Только и разговору было у нас, что о них; только и желания у каждого было в душе, жажды, чтобы Бог благословил поскорее добраться туда, и в лице увидеть любимца души нашей, Александра Васильевича, заслужить его слово ласковое, и милость царскую и — поколотить путем-порядком безбожных французов. О жизни… жизнь была в стороне, и ратники Царя Белого о ней ей-ей не думали. Истинно, точно тогда это было так; и ныне нельзя себе представить, как ратники царя русского были тогда нравственно-христиански велики духом!… Не все сплошь — в семье не без урода… что греха таить! — Но все были храбрые, отчаянные; и редкий из этих неблагонравных, в последствии времени, не выходил человеком порядочным, слугою престола и отечества отличным. Строгий за их поведением надзор начальников, как отцов за детьми; солдатский катехизис. из которого всякий был научаем военному знанию; наставление стариков-ратников, часто даваемое не словами, а в кругу своем, по своему суду-ряду, чисто чувствительными убеждениями — делали их скромными, честными и богобоязливыми48.

И так мы перешли от границы матушки-Руси до границы Италии 179 нем. миль, или 1246 русских верст. И все это пространство населено славянами, нашими братьями по роду.

Как велика была земля славян!

Со светом мы выступили из Герца, и тут же перешли мост, перекинутый через реку смелою рукою мастера, — и ступили на землю Италии.

Мы шли:

Июня 19 до гор. Пальма-Нова — 4 н. м.

20 до мест. Вальва-Сано — 5 н. м.

21 до гор. Зцими — 4 н. м.

22 до гор. Кониглиано — 3 н. м.

23 до гор. Тревизо — 4 н. м.

24 до гор. Падуа — 9 н. м.

25 был роздых.

26 до мест. Ровиго — 7 н. м.

27 до мест. Понто-Мария — 5 н. м.

28 до мест. Фигорало — 3 н. м.

29 до мест. Катиглио — 5 н. м.

30 до мест. Губернало — 3 н. м.

Июля 1 до мест. Хвастало — 5 н. м.

2 до гор. Пармо — 4 н. м.

3 до мест. Сант-Джино — 4 н. м.

4 до гор. Пиаченца — 4 н. м.

И так Италиею прошли 69 н. м., или 483 русские версты.

Город Пиаченца был пунктом соединения нашего корпуса и сближением к армии бессмертного Александра Васильевича. Едва пришли последние колонны нашего корпуса и соединились с передовыми, как получено было приказание быть готовыми на смотр Александра Васильевича. Приказание дано было с вечера, и все войска засуетились: чистили амуницию, обмывались. Радость между ратниками разлилась несказанная; рассказы про былое об отце, Александре Васильевиче, сыпались у всякого. И вот заря занялась, а ни один человек из целого корпуса не смыкал глаз; сон не касался никого, никого и не манил. Корпус, приготовившись, стал в строй, — и был расположен в боевой порядок, на равнине по южной стороне Пиаченцы по местам, засеянным кукурузою, и частию по виноградникам. Все полною душою ожидали непобедимого, и с нетерпением смотрели в ту сторону, откуда он должен был ехать. Стены г. Пиаченцы покрыты были сплошною толпою горожан и раненых французов. И вот пыль столбом на пути — и вот он, отец наш Александр Васильевич! Он прямо и шибко ехал к нам верхом на лошади, окруженный многочисленною свитою.

Если бы не душа — не мать родная, святая дисциплина, удерживавшая в рядах строя ратников, — то все войско кинулось бы к нему навстречу. И вот он подъехал к средине корпуса, остановился, взглянул своим орлиным взором, — громко сказал: «здравствуйте, братцы! — чудо-богатыри! старые товарищи! — здравствуйте!» И ответ ратников, как сильная буря, вырвавшись из ущелья гор, как раскат грома, огласил окрестности: «здравия желаем, отец-батюшка!» И все милые имена приветствия сыпали ему ратники, кто что мог, и кому что милого прибегало из души на язык, все это лилось в крик громком, Наконец голос ратников: «ура!» покрыл все. — Александр Васильевич шибко проехал по линии войск, приветствуя их: «здравствуйте, чудо-богатыри! Русские! Братцы! Здравствуйте!» И тогда же приказал начать примерное сражение, по методе его, бывшей при матушке царице Екатерине Алексеевне.

Пример сражения продолжался не более часу. Натиск и удар в штыки были единственным маневром. По окончании этого, корпус войск прошел взводами мимо Александра Васильевича. Иностранцы, бывшие в свите его, (а их было много), растеряли глаза на эту новую силу Царя русского. Стройность фронта, рост, молодцеватость и ловкость ратников, их веселый. радостный вид, их твердый шаг, и на лицах каждого, будто ясными буквами, написанное — непобедимы! — все удивляло Гг. иностранцев. О! как велико то, что называют святою преданностью к царю, любовью к начальникам и самоотвержением на жизнь, с самоуверенностью в своей силе и воле! Слитые вместе эти чувства в душе благородного — чего произвести не могут?… Что может им противостать?…

Войска остановились в колоннах. Александр Васильевич приехал к ним, и прямо к полку Ребиндера. Все полки и батальоны сомкнулись густо и сблизились к месту, где был непобедимый. Говорил речь войскам о победах над французами, и речь его была коротка; помянул о победах, давно бывших над врагами, и в заключение сказал: «побьем французов-безбожников! В Париже восставим по-прежнему веру в Бога милостивого; очистим беззаконие!… Восстановим короля! Сослужим службу царскую — и нам честь! и нам слава! — Братцы! вы богатыри!… неприятель от вас дрожит! — Вы русские!» И крик десяти тысяч ратников: «ради стараться!… Веди нас, отец наш!.. готовы радостно!… веди, веди, веди! — ура!!» огласил окрестности Пиаченцы.

Александр Васильевич поехал от нас, и вслед за ним начальники полков и батальонов повели старых его знакомых ратников. — О! как радостны возвратились к нам наши старики, и чего они не наговорили нам!… Вот что гренадер Огонь-Огнев рассказывал. «Лишь вошли в огромную комнату (залу) и устроились, стали, как отец-то и вышел, и, взглянув на нас, сказал: «3дравствуйте, чудо-богатыри! здравствуйте, старые товарищи! русские витязи! чада Павловы!» и шибко подошел ко мне: «А!… М.М.!!… здравствуй, Миша!» и поцеловал меня. «Здоров ли ты, М. М.? помнишь ли?… на Кинбурнской косе!… ты в сражении два раза спас меня от смерти… от турок. Пора нам с тобою, Миша, на покой. Кончим эту войну — и ты, Миша, у меня… заснем с тобою! — О! какой же ты лысый, Миша!» сказал с улыбкою Александр Васильевич. — такой стал старый ты, Михайло!» и сунул мне в руку вот что. Тут Огонь-Огнев показывал в тряпочке золотом четыре червонца, и плакал, и смеялся Огнев, и целовал тряпочку, и продолжал рассказывать: «нас было человек около полусотни, и почти всех по именам знал Александр Васильевич; и все с ним были в Крыму; на Кубани, на Пруте, при Рымнике, на Дунае и в Польше; и со всеми он говорил, и всякому дал свое слово ласковое. После того он сказать изволил: «прощайте, братцы, покудава! Увидимся!… Кланяйтесь от меня всем; всем чудо-богатырям! — Помилуй Бог!… братцы!… мы русские!!…» И всем и всякому по выходе от него, по его воле, дано в руки по крон-талеру.

Видите ли теперь, мм. гг., методу великого Суворова привлекать к себе любовь русских ратников? О! какой великий знаток был в этом Александр Васильевич! и тут (и никогда) у него не было лицемерия. Он любил русского ратника, он истинно знал русского человека и его душу. Еще с Семилетней войны (Прусской) почали любить его ратники, и до окончания своей жизни Суворов не встречал между ними не только тайного ропота, уныния, но и никакого беспорядка, чего нельзя сказать о всех вообще главноначальствовавших до него и после него.49

При городе Пиаченца, объявлено было, что нам назначен корпусным командиром Розенберг. Мы не видали его, и все приказания по корпусу шли по-прежнему от М. В. Ребиндера.

С самого вступления нашего в Италию, войска для ночлегов располагались то лагерем, то в казармах, и чем далее входили в нее, тем более было у нас военной осторожности, хотя везде жители принимали нас с радостью. Мы поступили теперь на чистое продовольствие австрийского правительства; а его комиссары провиантские о том уже заботились, по обыкновению, в целом мире принятому этим сословием. Хлеб давали нам печеный: он был из муки, крупно-прекрупно смолотый из разного рода зерна; был полукислый и доходил до опресноков; и мягкий крошился на крупки, а о черством и говорить нечего; к тому же был как трава, без малейшего вкуса. Говядина часто была скота допотопного, и частенько попадалась ослятина. Водка и вино, в порцию дававшиеся простым ратникам, были самыми ближайшими родственниками воды италианской, и какой воды!… из рек и ручьев, быстро текущих! а и это чего-нибудь да стоило. По крайней мере вода-то, по уверению наших г-д лекарей, не была стоячая, из болот. И за это гг. комиссарам частенько доставалась благодарность не только от приемщиков, но от полковых и батальонных командиров, и даже от корпусного командира М. В. Ребиндера, Что было делать с этим народом? Он не понимал нашего языка, и дело, поправляясь на день-другой, поворачивало на прежний путь-дорогу, и шло всемирным провиантским порядком. — Хотя и главный комиссар, бывший при провождении корпуса от австр. правительства, строго взыскивал с провиантских чиновников за их неусыпное попечение о наполнении своих карманов; но видно, что и ему трудно было направить дело на прямой путь.

Вступив в Италию, заметно стало во всем совершенное отличие от того, что мы видели в пройденных нами местах австрийского владения; города и местечки окружены были каменными стенами и рвами, подобно крепостям. рассеянные сельские дома поселян и прекраснейшей архитектуры видны с парками их магнатов-богачей — представляли повсюду особые владения; у всякого делянка земли, окопанная глубоким рвом, занятая посевом кукурузы, частичкою клевера, а изредка и репою, и виноградником, и фруктовым садом. Повсюду большие и малые канавы с шлюзами (затворами), проведенные для току воды, к орошению полей и садов; повсюду каменные и кирпичные здания с плоскими крышами, и вокруг их высокие тутовые деревья. Посеву пшеницы я видел очень мало, а ржи, проса и гречи нигде. Свойство земли по большой части беловато-илистое с крупинками камня. Шоссе отличное и по бокам его канавы, наполненные часто стоячею водою. Для глаз, на вид, эта земля казалась земным раем, и если бы солнце не жгло нас с 9 часу утра, до 7 вечера, да можно было бы достать русского хлеба или русскую булку, то точно ее тогда мы назвали бы земным раем, но с условием: в добавок к русскому хлебу иметь щи, или борщ, да кашу, а на питье — квас.

Чем далее мы удалялись от славян-штирийцев, тем явственнее изменялось обличие народа италианского. Народ италианский роста среднего; смуглое лицо, нос орлиный, черные обстриженные волосы, и карие глаза, в которых не увидишь доброты душевной — резко отделяют их от штирийского племени.

Низший класс народа италианского, казалось, вообще беден. Толстая, из пряжи хлопчатой бумаги рубашка, куртка, короткое кожаное исподнее платье, голые от полколенок ноги, редко закрытые кожаными штиблетами, деревянные башмаки с убитыми в подошвы гвоздями, и бурая старая шляпа — составляют всю одежду италианца-селянина. В дни праздников платья той же формы, но поновее; голени покрыты или штиблетами, иди красными чулками (отличительный знак поселянина). Для работы всю помочную силу, составляет маленький осел, много что два. Обед и ужин селянина слишком необременителен для желудка: лапша (вермишель) из кукурузной муки или вместо того, из той же муки, саламата (палента), редко приправленные каплею простого деревянного масла, — составляют основную пищу его; прибавляют, как роскошь, смотря по времени года, виноград. Прочие фрукты и каштаны не купленные, а свои. В праздничные дни варят и суп; из чего он — право не знаю; Мясное и рыбное для них не доступно. Маленький стаканчик красного домашнего вина из остатков, с водою выжатых, довершает ах обед, и это не всегда и не часто. На стаканчик вина настоящего имеет право один старший в доме.

Дома поселян построены в два этажа. В нижнем живет семейство, и как живет в этой прославленной раем земле! — голые, закопченные от дыму стены, огромные камины, для приготовления пищи и согревания комнат и жильцов; печей там нет. Зимою и в осеннее холодное время кладут в камины пучка три-четыре виноградных обрезков, и ими на несколько минут обогревается все семейство. В двери, худо приправленные, в большие окна, часто вместо стекол заклеенные бумагою, несет ветер, льёт дождь, и нередко зимою снег. — Так живут поселяне, народ низшего класса, и так мне рассказывали, о их житье-бытье осеннею и зимнею порою, мои товарищи, раненные в сражении при Новии, и потому не бывшие с нами в Швейцарии. В доме селянина нет ничего лишнего — одно необходимое. — В верхнем этаже дома, сохраняются осенью и зимою, скудные запасы продовольствия семейству и скоту; весною и летом здесь жилье шелковичных червей. Вот чему стоит нам позавидовать: это прочность строения, чистота на дворике поселянина, и повсюду деревья, приносящие доходы.

Мясо, масло коровье (смесь с козьим и овечьим), и дворовая птица чрезвычайно дороги; цена рыбы сносна; лягушки (в салфетках под сетками, привозимые живыми на базар) также недешевы и составляют у италиянца самое лучшее блюдо.

Вельможи, богатый народ, имеют стол отличный, приготовляемый их поварами из всего, что производит Италия; даже зелено-золотистые жуки, называемые у нас хрущами, составляют их лакомую пищу, как для нас земляника или клубника. Об этом слышал я от г-д офицеров, которым тогда случилось быть за их столом.

Продавали ли хлеб на базарах, я не упомню. Были булки из кукурузной муки, склеенные частичкою муки пшеничной; были превкусный сыр; каштаны, фрукты, арбузы и дыни были во множестве — и все продавалось на вес; даже кожи и подошвы для обуви продавали на фунты.

На походе от Тревизо до Падуа виднелась на юг, в синей туманной дали, Венеция, бывшая царицею морей. Два или три офицера нашей колонны ездили в нее водою, по широкому каналу, и для того только, чтобы бросить на нее быстрый летучий взгляд.

На привале, верстах в 30 от Тревизо, видели мы прелестнейший одноэтажный дом, французами разрушенный. Он принадлежал посланнику, помнится, неаполитанского двора. Что за чудная живопись (альфреско) внутри комнат; полы мраморные; были комнаты со стенами мозаической работы. Но все это обезображено: на полах в комнатах были раскладываемы огни, и от того все комнаты закопчены дымом; стены исколоты штыками; портреты великих людей, вделанные барельефно в стены, повыбиты; — все было истреблено, — даже рамы от зеркал были пожжены; и куски стекла зеркального, и черепки драгоценных ваз, рассыпанные по полу, означали, что здесь была шайка непростых разбойников. Вошедши в сад, мы удивились: по всему его огромному пространству, между деревьями, стояли одни пьедесталы, и возле — бывшие на них боги, богини и великие люди; мраморные и гипсовые отличного произведения, во множестве лежали, поверженные в прах — кто без рук, кто без ног, без головы. Но всего более досталось мраморному купидону, резцом отличного художника созданному: крылья, колчан и лук его лежали отбитые; лицо изуродовано штыками. Казалось, что какой-нибудь из французов-каннибалов не из буйной шалости, но с злобным удовольствием хлопотал усердно над разрушением.

С половины пути по каналу, по левую руку при дороге идущему, плыло множество шлюпок с богатыми венецианами. Они громкими криками приветствовали нас, и долго плыли вверх по каналу, не оставляя войска наши, в колонне идущие.

Во время дневки при Падуа был я и в самом городе, и сказать о нем ничего не умею. Мосты и мосты через каналы, проведенные из реки; базар на площади Св. Ангела; оборванные с пасмурными лицами люди; высокие дома; узкие грязные улицы — и только. Видел и огромнейший храм Св. Антония, был внутри его; могу сказать: был, — видел и огромность его, и образа; но только видел, а более ничего сказать не умею. Возвращаясь в лагерь, я заметил старика, австрийского солдата. Он подошел и заговорил испорченным языком русским; рассказывал, что он чистый русский, 1-го гренадерского полка солдат, в сражении при Ларге (1771 г.) раненый захвачен в плен турками; долго был в неволе, но, потеряв терпение, бежал, и на корабле австрийского купца доставлен в Триест. Там определили его в военную службу, и держат теперь здесь, а прежде на италианской границе. «Состарился, сокрушился по матушке-русской земле; видно здесь лечь костям моим в этой чужой стороне!… О батюшки мои! Нельзя ли вам взять меня к себе и отправить на святую Русь?» и слезы лились у него градом; ему было 70 лет. — Бог знает, не был ли он беглый солдат, по праву определенный в службу.

Пред городом Пиаченца, мы стояли по 11-е июля, для закрытия Макдональду пути к крепости Мантуа, которую осаждал корпус австрийских войск. Из нашего корпуса определена была рота пионер с командою минеров и саперов для усиления осады.

Вот что рассказывали: «при атаке на отдельные пункты крепости, против одного сильного укрепления занимала место вышесказанная рота. Укрепление было за широким и глубоким рвом, наполненным водою. Начальник этой роты с частию своих людей, при сильном неприятельском огне, кинулся прямо в ров, перешел по шею воду с одними в руках фашинными ножами, и взял это укрепление с пушками, переколов тут до полусотни французов, отчаянно защищавшихся. К сожалению, забыл я имя этого отлично храброго капитана. — Александр Васильевич, получив об этом донесение, шибко встал со стула, сказал генералу Шателеру, тут бывшему «браво!… хорошо /… помилуй Бог — хорошо! Мы русские шутить не любим: когда не штыком, так кулаком!» Это слышал я от Сем. Христофор. Ставракова, бывшего при отце Александре Васильевиче у исправления письменных дел, в последствии времени служившего генерал-майором.

Июля 11-го корпус выступил в поход, перешел 4 нем. мили, и при м. Брони остановился. Здесь мы расположились на засеянных кукурузою полях, и стояли по 25-е число.

Пронеслись слухи для нас не радостные, а печальные; М. В. Ребиндер их подтвердил. Нашему корпусу точно назначено было идти в Мальту: это была воля государя. Ни одного лица не стало веселого в целом корпусе; все, от вышнего до нижнего чина, тосковали о том, что нам и поработать не удастся во славу государя императора, и поколотить французов не придется. «Ах! Господи-Боже наш! говорили ратники, — за что же это нам наказание? Уж пусть царь-батюшка позволит прежде здесь, под началом отца, потузить безбожных сорванцов-французишков, — тогда хоть на дно моря! а то.. чем мы провинились?!» Толкам и тоске конца не ставало; и все одно да одно с утра до вечера говорили наши гг. офицеры и старики-ратники. Наконец Бог дал нам радость: полковник Ф. В. Харламов, бывши у Александра Васильевича, слышал от него, что корпус наш не пойдет в Мальту, а остается в армии. Все ожило: и старик, и молодой благодарили Господа-Бога.

Июля 25-го весь корпус, сделал переход к крепости Тортоне, и в виду ее, вне выстрела 24-фунтовой пушки, остановился лагерем, недалеко от м. Вигоцуолло, где были квартиры генералов Розенберга и Ребиндера. Цитадель этой крепости расположена на маковке высочайшей горы, от коей тянется на юг хребет гор, покрытых виноградниками и садами. Французы из цитадели изредка стреляли в наш лагерь 24-фунтовыми ядрами и гранатами; они падали в виду нашем, не нанося никакого вреда; даже гранаты их не лопались.

Гренадеры наши, смотря на эту цитадель, говорили: «что ж это отец-то наш?.. Зачем не прикажет нам сорвать это совиное гнездо?… Даром что на кручи — долезем! А стены-то… ведь гораздо ниже Измайловских, — и уж нет тут такого глубокого рва с водою, как там!.. так зачем дело стало; прикажи только он, — и вот правое слово — с Божиею помощью, возьмем!» Это было истинное их желание, а не похвальба, и они бы исполнили. Но не случилось — не выполнилось их желание.

31 го июля, в вечеру, гренадерские батальоны нашего корпуса переведены вперед, ближе к Новии, и в ночи расположены на западном склоне хребта горы. Мы здесь расположились по виноградникам. К полудню увидали генерала Розенберга; он остался с нами. К вечеру 1-го августа прибыл к нам полковник Ф. В. Харламов, с 250-ю человеками отборных охотников, и тогда же из трех гренадерских батальонов взял отличных 250 человек молодцов, из числа желавших с ним идти50 — куда? нам точно было неизвестно. Но мы видели, что настает час поработать на славу, и послужить Богу и Государю. Стало смеркаться, и Ф. В. Харламов повел нас в сопровождении свитского офицера. Мы спустились с гор, шли долиною, через рвы и рытвины, малыми дорожками; часа через два остановились при корпусе Виллиама Христофоровича Дерфельдена; — и тут-то узнали, что с раннею зарею закипит у нас смертный бой.

VIII. Бой при Нови

С 1-го на 2-е августа целую ночь провели мы не смыкая глаз, в радостном ожидании сражения с французами; жаждали как новички схватиться с ними чисто по-русски. — Повсюду было тихо, и лишь изредка в горах вдали раздавалась ружейная перестрелка, и эхо разносило звуки выстрелов, вторя и переливаясь. — Но вот и рассвело, а на горах пред нами мы не заметили врага; и у нас не видно было особого приготовления к бою. — Рано утром приехал к нам Вилим Христофорович Дерфельден; обнял старого своего знакомца, нашего полковника Федора Васильевича Харламова, — посмотрел нас, поговорил кой с какими стариками ратниками; попросил всех; чтобы в деле мы были совокуп нее, — дружнее, — и постарались порядком угостить друзей; — «дать хлысту французам, чтобы они и довеку не забыли.» 51 — и приказал получить нам с каждого полка по нескольку палаток, для укрытия от жару, а на варение пищи котлы.

Около полудня появились кое-где на горах французы; а к вечеру — колонны их умножились!

Сильная ружейная перестрелка передовых наших в разных местах изредка вспыхивала, и лилась на несколько минут. Посты наши подавались тихо назад, выманивая врага к боевой армии, расположенной в долине. — Вдали, впереди боевой линии, часто мелькал, шибко разъезжая, отец наш Александр Васильевич. — Так прошло 2-е августа. — 3-го числа, часу в 5-м утра мы удостоились видеть Александра Васильевича; шибко и неожиданно подъехал он к нам; все ратники бросились к нему, кто в чем был, и без всякого порядка, по обыкновению давнему, окружили его крича: здравия желаем, отец наш! — Александр Васильевич, смотря на круг ратников, сказал, «здравствуйте братцы!» — Обратясь к полковнику Харламову, говорил: «Федор! — твои… чудо богатыри! — витязи! Помилуй Бог! — русские, — чистые русские!! — Братцы!! Вот видите ли, враг-то гнездится на горах? — Он к нам спустится не захочет, так мы к нему! — дружно! — друг другу подсобляй; пальбой много не заниматься! пуля дура, — а штык молодец! — Бить: скоро, — шибко, — проворно! — штыки!! — напрасно не убивать: — грех!» — и крик ратников: рады стараться! был проводом Александру Василевичу, — Этот трех- четырехминутный его взгляд на нас, и несколько его слов воспламенили ратников; — и анекдоты о былом под его властию понеслись от стариков.

Теперь стало виднее нам, что неприятель умножился, и устроился к бою; все лежащие пред нашею армиею горы были им покрыты; перестрелка передовых наших развивалась сильнее, — и сыпучий строй передовых неприятельских шибко спускался с гор по отлогостям и занимал сады и виноградники; наши передовые уступали.

Мы были готовы к бою, палатки наши вмиг слетели с мест, — уложены и отправлены назад; по движения у нас в войсках ни малейшего не было; неприятель далее не шел. Так прошел день до вечера. Смерклось. Нас52 рассчитали во фронте, вызвали передовых, и устроили совершенно к бою. — полковник Ф. В. Харламов, собрал вокруг себя свой охотничий батальон, говорил о том, как должны мы бить французов; рассказывал в пример о давно прошедших сражениях с турками, черкесами, с татарами и поляками, и в заключение своей речи говорил: «слышите ребята! — слышите! с нами Бог и кто переможет нас? — Помолимся же Ему усердно, — попросим у Его милосердия о отпущении содеянных нами грехов; — и кому Бог подаст быть живу после дела, — тот помянет убитых; — слышите, дети? — Это хорошо, коль сделаем!» — И он упал на колени, и все ратники то ж сделали, и молились Присносущему, — прося Его благословить наше дело.

4-го числа, часу в 3 м утра, чуть с зарею, — на правом крылe нашей армии занялась перестрелка; минута от минуты она становилась сильнее, закипел бой. — Это австрийцы начали натиск на врага. — Чрез четверть часа и против средины линии нашей, в м. Новии, открылось сражение, — и чем далее, тем более разгоралось. Князь Петр Иванович Багратион занимал Новию, своими передовыми войсками; сильная колонна французов вступила в этот городок. Наши сражаясь отступали, сходно данному фельдмаршалом приказанию.

Кн. П. И. Багратион, говорил: (1805 года слышал я). Я имел приказание выманить неприятеля из гор на плоскость, и тихо оттягивал назад к боевой линии; — французы напирали сильно, и их подчивали мои егеря порядком, три раза, один за другим — посылал я к Александру Васильевичу своих адъютантов и ординарцев с донесением о ходе сражения, и наконец послал с просьбою о позволении начать натиск; но посланные мои не возвращались; неприятель, заняв довольное пространство места, мною ему данного, остановился, производил с стрелками моими сильную ружейную и пушечную пальбу. — Все это заставило меня ехать к самому Александру Васильевичу; один из посланных мною встретился мне на пути, доносил: «Граф спит, завернувшись в плащ». — Чтобы это значило? — подумал я; помилуй Бог, уж жив ли он? — и ускорил бег моей лошади. Впереди колонн корпуса Вилима Христофоровича стоял круг генералов — я к ним, и вижу невдалеке: Дивный лежит, закутавшись в свой старинный плащ. — Лишь в ответ Дерфельдену сказал я одно слово, как Александр Васильевич откинул с себя плащ, вскочил на ноги, сказал: «Помилуй Бог! заснул, крепко заснул… пора!» — А он, по-видимому вовсе не спал, а вслушивался в слова г-д генералов, и приезжающих с битвы адъютантов, и обдумывал о предстоящем деле. Расспросив меня наскоро о ходе сражения, и взглянув на позицию неприятеля, он в ту же минуту повелел мне и Милорадовичу вступить в бой.

Битва открылась по всей линии, исключая левого фланга армии; там были австрийцы, тысяч до пятнадцати, — и там было тихо. Корпус Дерфельдена вступал в сражение по частям на подкрепление Багратиона и Милорадовича. Неприятель с плоскости был скоро сбит; приходилось брать пред его позицией по полугорью лежащие сады, виноградники и строения, наполненные врагом. — Шибко подавались мы вперед, били врага, — били и нас; брали возвышения, и уступали их; шли вперед на горы, поражали французов, и нас опрокидывали; так часов шесть без отдыха кипело дело жарко, сильно, бойко; наконец боевая линия французов прогнана была на верх гор — к своей второй линии, и выстрелы с обеих сторон замолкли на малое время. — Но не прошло и часу времени, — вся сила русская двинулась в натиск на врага, и закипел яростно бой — бой смертный! — Картечи и пули вражеские сыпались на нас как град; у нас в работе были большею частию штыки; — часа три так было: сильный неприятель стоял твердо, и дрался отчаянно — храбро, — пользовался своим горным местоположением, и всякий шаг уступал высокому лишь усилию русской храбрости. Но сбить его с места, но опрокинуть и взять его громящие нас батареи — сил у нас недоставало; нас было мало. — Вдруг одна сильная колонна, сомкнувшись, бодро пошла на нас, густотою своею прорвала нашу рассыпную линию, (наш сборной батальон, и большую часть Московского гренадерск. полка), и опрокинув, погнала, осыпая пулями. — В это время — как Архистратиг Господень, явился к нам Александр Васильевич, — шибко разъезжая, громко повелевал: «ко мне — сюда! — сюда братцы!… стройся!!» Находясь под выстрелами пуль и картечей, он в мгновение собрал всех нас вокруг себя, и увидав шибко приехавшего Вилима Христофоровича, изъявил ему сильное негодование, — сказал: помилуй Бог! имей под рукой запас!» В это же время прибежал к нам из резерва баталион пехоты; — Александр Васильич громко сказал: «братцы! — вперед!.. Ух махни!! — вперёд!! мы русские!!» и шибко повел нас на врага53. — Неприятель опрокинут, колот штыками без милости; работа кипела у нас не на живот, а на смерть. — И мы заняли прежнее свое место, а вслед за ним отняли и батарею, губительницу нашу. Лишь управились с ее прикрытием, отправив на вечный упокой все, что попадалось под горячую руку, — как вдруг из-за угла верхогорья показалась сильная колонна; шибко и бодро шла она на нас, — своею густотою воображала нас подавить. Харламов и генерал Тыртов закричали громко: «дети, к нам! оборачивай пушки. заряжай!., катай!!» Гг. офицеры и ратники нашего баталиона и Московского гренадер. полка кинулись, оборотили пушки. в мгновение зарядили картечью (она была в передовых лафетных ящиках) и брызнули ею в лицо этой могучей колонне, Она поколебалась. и раздалась. — В это мгновение, за выстрелами, Харламов закричал: «дети! вперед!! — ступай, ступай! в штыки!! ура!!!» и удар наших в штыки во врага, ошеломленного картечью, — удар грудь на грудь — клал его кучами; знатно работали Московские гренадеры, и наши; колонна опрокинута, и шибко бежала шагов двести: — здесь она устроилась при своей линии по гребню горы; и бой у нас закипел вновь.

Уже было далеко за полдень, а верху нашего еще не было совершенно; мы из сил почти выбивались; рот у нас запекался от жару солнечного; промочить его, — освежить, нигде не было воды; — мы уставали в телесных, но не душевных силах, — и драка бушевала на славу. Вдруг слышим: на левом крыле нашей армии открылась сильная ружейная и пушечная пальба. — Слава Господу Богу! Австрийцы вступили в бой. — У неприятеля заметна стала суета. И так теперь вся армия Александра Васильича была уже в работе; повсюду лился неумолкаемо ружейный и пушечный огонь; смерть пировала! — Казалось нам, — становилось нам легче. Мы подвигались, но не без усилия, вперед, били и теснили врага, упорно сопротивлявшегося, и — благодарение Господу Богу, — пред сумерками (в 9 часов) враг со всех пунктов был сбит. Опрокинутый бежал по горам, часть войск сильно и шибко его преследовала, била штыками и пускала в него вдогонку залпы выстрелов из ружей. Ночь прекратила бой. Войска наши устроились, пооттянулись несколько назад; настала тишина. Месяц светил ясно, воздух напитан был пороховым дымом. — Послали за патронами, которых в патронных сумах у нас оставалось по два и по три; наполнив ими сумы, легли поуспокоиться: двум из трех позволено было заснуть; всякой из нас душою благодарил Господа Бога за спасение от смерти.

Был час 11 или 12 вечера, тишина была повсюду; мы чувствовали неизъяснимую сладость в отдыхе. — Вдруг ружейные выстрелы: раз, два и сильно загремели. и замолкли. Это было в городке Новии. Мы встрепенулись, стали во фронт, и не угадывали, чтобы это значило; минут через десять слышим вновь выстрелы, и там же; оказалось, что новийские горожане во время сражения спрятали у себя в домах несколько французов, — и часть их, укрывавшуюся вблизи по ущельям гор в виноградниках, провели в город садами своими. Отчаянные французишки решились нанести вред нашим, стоявшим в городе для охранения (наших была частичка малая), французы, получив сведение от жителей, где и сколько стояло наших, занимавших караулы, пошли колонною на главный пост, ведомые горожанами. Русские стояли осторожно, и не ожидали друзей, знавши, что кругом города стоит наша армия. Увидав идущую быстро колонну французов, встретили ее выстрелами, дрались штыками, но по малочисленности своей пали почти все. — Александр Васильевич в это время разъезжая, осматривал расположение войск; услышав выстрелы, ни минуты не медля, повелел идти одной колонне пехоты — успокоить город. Ворота городские французы заперли, но их в мгновение наши отбили, — и вся колонна бродяг-французов пала от штыков наших. Французы скрывались в дома, куда им были отворяемы двери хозяевами; но и здесь наши находили их; многие из тех домов понесли сильное разорение от наших разгневанных ратников — на коварство новийцев. К счастию их, Александр Васильевич в скорости явился, повелел бить сбор, и колонна наших собралась в самой скорости. «Нехорошо! помилуй Бог — нехорошо, братцы, вы делаете!!…Бей врага, а жителей не трогай!!!» строго говорил он ратникам.

Князь П. И. Багратион сказывал: «Я занимал два раза Новию, — и два раза новские жители изменою делали мне вред».

Рассвело, и между убитыми французами найдено в средине павших человек пять молодых людей из значительных новийцев.

Говорили: и по пути досталось негодяям; потому по пути и дельно, что по коварству города в это время пало наших около ста человек, отлично храбрых ратников.

Чуть занялась заря, наш сборный охотничий батальон двинулся к м. Новии, и здесь присоединился к своему корпусу, который шел преследовать разбитую французскую армию. Солнце уже взошло, когда мы проходили этот городок. Здесь на площади стоял сводный гренадерский батальон русских гренадер, одетых чисто, как в парад; он назначен был занимать в городе караулы. С площади вверх по улице в угольном доме на левой стороне, было множество пленных французских офицеров, смотревших на нас с удивлением, и, — казалось, со страхом. — Один из этих пленных, человек немолодой, видный собою, в длинном сюртуке синего цвета и в треугольной шляпе, был между русскими офицерами гренадерского батальона, стоявшего на площадке, и с жаром что то расспрашивал, осматривал с удивлением стоявших гренадер, и нас проходящих; г-да офицеры смеялись, и несколько из них сурьезно ему что-то отвечали. Француз вертелся во все стороны как веретено (I).

В м. Новии было много, а вышедши из него, на вздобье горы по дороге и по бокам на большом пространстве, было множество поколотых французов; — их так тут было много, как на самом урожайном поле не могло быть столько снопов сжатого хлеба; они лежали сплошь почти один подле другого; и между ими кое-где изредка лежал русский ратник. — Боже мой! что за отвратительный вид, что за страсть душу ужасающая, были лица французов, павших от штыков русских? Видно, что эти безбожники и в час своей смерти не призвали имени Господа Бога, и отверженные дали. — Напротив, русские убитые лежали с лицом чистым, ясным, точно как будто почили сном. — Эта работа была прошлого дня Московских гренадер, — точно, воистину чудо-богатырей, витязей. — Гренадеры наши, проходя поле смерти, снимали с головы своей колпаки, крестясь творили молитву милостивому Богу, просили у Него благости: своим царства небесного, а французам заблудшим помилования. — Тогда ратники Царя Белого были истинные христиане: не знаю, каковы они ныне, а тогда истинно так было.

Целый день мы ходили по горам и по ущельям, отыскивая французов; в вечер, часу в 10-м, остановились в виноградниках по отлогости горы, напротив крутой, большой желтой горы54, занятой французами. Впереди стал лицом к лицу неприятеля, врассыпную, егерский полк Кашкина, близ самой цепи французских передовых, которые, молча прятавшись, стояли в густоте виноградников. За егерями ехал наш сборный охотничий баталион, а сзади нас был расположен корпус. Мы были готовы к бою, ожидая приказания добить остатки, недобитые при Новии. Месяц светил ясно; с нетерпением мы ждали зари утренней; нам бы тут на рассвете, как сон в руку, доконать французов. Нас было до десяти тысяч человек, знатных ратников русских, не бывших еще в деле55, нас — жаждавших душою и всеми чувствами подраться с врагом на чистоту, по-русски. Но желания наши не исполнились; нам пришло от генерала Розенберга приказание: стоять тихо, а гренадерам обернуть колпаки на головах задом наперед, чтобы медные гербы не отражали блеску. Ночь с благорастворенным своим воздухом прошла у нас без сна. На заре мы увидали гору во всей ее огромности, она усеяна была французами, которые мало-помалу скрывались из глаз наших, ухода шибко. Преследовать их, — начать с честию им проводы — приказания не было от корпусного начальника Андрея Григорьевича Розенберга, — и за это весь корпус вознегодовал на него. — Говорили: «как? — быть так близко к врагу, и не позволить нам бить его?… О!… да это не по-русски! — упустить из рук! Это ни на что не похоже!» Так говорили тогда гласно все, не исключая и г-д генералов.

В 8-м часу утра корпус двинулся с места и взял путь-дорогу на лево. Перед полуднем мы прошли местечко Серивал; тут на высочайшей горе увидали маленькую крепость, и близ нее на окраине скалы верхового нашего донца, с пикою в руках стоящего. Он означал, что крепостца, этот ключ большого входа в Генуэзские горы, была в наших руках. — Часу в 4 или 5, в ущелье гор мы были, близ крепости Гавии, стоящей от нас направо на высочайшей отвесной скале; на стене крепости был выставлен белый флаг; ото был знак, что крепость Гавия сдалась. Ночь ночевали мы в горах. не сделав ни одного ружейного выстрела. — французы бежали от нас опрометью, а мы шли вольным шагом, делая частые привалы (отдыхи); весь корпус, все чины до единого не возлюбили Розенберга, и до окончания войны 1799 года не имели к нему любви, доверенности и уважения. — Сказать правду-матку: Андрей Григорьевич в кругу, по жизни, был человек хороший; но отдельным военно-начальником быть, — Господь Бог не дал ему дара. — Так говорили тогда г-да генералы, Р. К. и М. и образованные умные офицеры, — и это походило на истину, которую подтвердил сам А. Г. Розенберг в делах в Швейцарии.

На другой день, т. е. 6-го числа, наши передовые егеря, а за ними и наш сборный баталион, настигли французов. Тут пошло было тактическое распоряжение… но М. В. Ребиндер, с полком имени своего, опередил нас, а за ним кинулся Кашкин, с полком егерей, и вырвавшийся из фрунта батальон Ферча. Все они бросились вперед, штыками сбили с горной позиций французский арриергард (тысяч до четырех), — били и гнали по-русски, по-суворовски, и без малейшей остановки преследовали французов версты три или четыре. — Гренадерские батальоны, батальон Ферча, полк Мансурова и наш батальон не участвовали в деле, а шли сзади под личным начальством Розенберга. — Пленных французов было мало, но убитых и тяжко раненых штыками было множество. Это было не сражение, но побоище наповал, насмерть! Ратники наши как львы кидались на колонны врага, шибко опрокидывали и гнали, не давая ему ни на одну минуту времени к устройству. — Старики-ратники, прокуренные дымом пороху, закаленные в боях, говорили: «знатно мы поработали! — отец наш Александр Васильевич будет доволен нами — недаром пришли в Италию; хотя мало, да послужили Богу и Царю. Ну, да побольше-то служба впереди; авось Господь Бог нам подаст, и мы постараемся вдвое получше поколотить врага, и заслужить спасибо от Александра Васильевича.»

До 9-го числа августа, мы ходили в Генуэзских горах, вяло преследовали шибко убегающих французов; были небольшие частные перестрелки наших егерей с ними, и были они часто; больших дел не было.

9-го числа, корпус войск возвратился из гор, и ночевал при г. Сериваль. — 10-го числа перешли к замку Ривальто ди Скривия. Французы ушли к стороне Генуи; — армия Александра Васильевича расположилась от нас вправо, главная квартира была в Асти. — Повсюду была тишина.

Сколько потери было в людях со стороны русских в Новийском сражении, истинно не знаю. Говорили тогда, что у нас выбыли из строя убитыми и ранеными выше 1,900 человек: в числе раненых 3 генерала и до 60 штаб- и обер-офицеров. Убитых штаб и обер-офицеров до 15. — В соразмерности с числом австрийцев, бывших в деле, более. Русские, бив в средину линии врага, встречали его множество, и лучшие его войска. — Из нашего сборного охотничьего баталиона выбыли из строя убитыми и тяжело ранеными56 5 офицеров и 108 ратников. Это был пятый человек, и не диво! мы дрались с 4-го часа утра до 9 вечера; и драка и бой были задорно-яростные… — Господу Богу благодарение за малость потери.

Сказывали: французы потеряли в этом деле до семи тысяч убитых, в том числе главнокомандовавшего генерала Жуберта. В плен взято выше 4,000 человек, в том числе 4 генерала; раненых у них было множество, выше восьми тысяч человек. — Собрать раненых и отправить в гошпитали, равно и зарыть убитых, было приказано жителям. — Пушки у французов взяты почти все. — Так кончилось Новийское дело.

Лишь прибыли мы к замку, Ривальто ди Скривия — (10-го ч.), как получено приказание гренадерским батальонам, и нашему сборному баталиону, — быть готовыми на штурм крепости Тартоны. — Старики гренадеры, да и все потирали от радости руки; научали молодых, как брать штурмом крепость, как спускаться в ров, и как лезть по лестницам, и что делать при натиске врага. — 11-го числа получили приказание: — штурма не будет; крепость сдалась. — Сборный наш батальон был распущен по своим полкам и баталионам.

Корпусная квартира была в замке Ривальто-ди-Скривия. Близ него был наш лагерь. — Все приказания по корпусу шли от М. В. Ребиндера. Во все время стоянки нашей здесь, мы не видали ни разу в лагере своем Андрея Григорьевича Розенберга. Он, по преклонности лет своих, жил покойно.

Здесь получено было поведение от Александра Васильевича: гренадерским нашим баталионам, Пламенкова, Будберга, и Шингилидзева, — по воле государя императора идти в Неаполь: и потому они отделились от нашего корпуса под начальство генерал-майора князя Димитрия Михайловича Волконского57.

Мало-помалу пронесся слух между гг. офицерами, а потом и между ратниками, что австрийский Гоф-Кригс-Рат, с главою своею бароном Тугутом, давно не благоволит к Александру Васильевичу, за то, что он бил французов не по тактическому их расположению, а по своему: что он очистил почти всю Италию от власти республиканцев, в четыре месяца, не дожидаясь разрешения велемудрого министра; что этот министр, г-н Тугут, вязал и вяжет своими интригами руки великому нашему полководцу; и ему, отцу нашему, нет полной воли действовать по-своему. Ратники наши и г-да офицеры вознегодовали на проделки немца Тугута; первые говорили: «так вот какова плата отцу нашему от цесарцев! — Жди же от них спасибо за то, что научил он войска их бить французов штыками, без страха и бодро идти в сражении, и заставлял их ходить русским шагом. — За кровь нашу, за кровавой пот наш, — худая плата!!»

Бывши на ординарцах у М. В. Ребиндера, слышал я разговор его с г-ми штаб- и обер-офицерами: тут были и два генерала. Максим Васильевич говорил: «Александр Васильевич получил от его величества австрийского императора повеление оставить свои действия на Геную, где остатки разбитых армий Моро и Макдональда скитались в горах, а с одними русскими идти в Швейцарию, для изгнания из нее французов. — Пора ли теперь?… Имеем ли мы все нужное к переходу непроходимых гор, занятых врагом?… И в теперешнее время близкое к осени?? — И все это от враждебного Тугута, и от немогузнайки Гоф-Кригз-Рата, — истинного Унтер-Куфта. — Для нас это ничего хорошего не обещает. а для австрийцев будет гибельно; попомните, господа, мое стариковское слово! — Ах, как низка коварная неблагодарность к благодетелю Австрии, нашему государю императору, к спасителю ее, Александру Васильевичу и к нам, велемудрых заседателей этого главного Военного Совета?? — Как они слепы и не дальновидны?? Они губят свое отечество, и бесстыдно обманывают своего добрейшего государя; — или сами, от непонятия вещей по невежеству своему, обманываются. Только им будет после плохо, без нас.»

«Ваше превосходительство! — да разве австрийские министры в первый раз это делают с Россиею?» — Начал говорить образованный науками Пор. Т. — «В отношении к нам, они, со времен отца отечества, императора Петра Великого, держатся непеременяемой политики; История говорит о том ясно. — Припомните В. П. время царствования императрицы Анны Иоанновны, когда Австрия вовлекла Россию в войну с турками: министры ее, в 1739 году, заключили тайно с оттоманами сепаратный мир, — и вся тягость войны пала на русских. — Мало этого: вспомните, В. П., поступок вражеский тех же г-д министров и тогда же, с нашим донским атаманом Фроловым, посланным графом Минихом, с пятью тысячами казаков для помощи австрийской армии, и для связи военных сообщений; — как поступили они с этими казаками? Рассказывать больно и горестно душе русского; даже невероятно, — однако же было истинно!! — Хорошо ли платили эти г-да министры матушке Руси в турецкую войну, с 1768 года, по день заключения Кайнарджского мира в 1774 году, — за помощь ее, во время царствования государыни императрицы Елисаветы Петровны, в войну Австрии с Пруссиею? — Помнят ли они 1789 и 1790 год, во время войны с турками, помощь и защиту великим Суворовым, данную принцу Кобургскому? где отец наш Александр Васильевич с семью тысячами своего корпуса, не только спас троекратно австрийскую армию от совершенного поражения, но заставил ее быть двукратно победительницею турок, (при Фокшанах и при Рымнике). — Признают ли они, т. е. эти г-да министры, что Галицкое княжество, (народа чисто русского), досталось Австрии в 1795 году, без пролития капли крови, — досталось по милости нашей матушки царицы, после разгрома польских республиканских войск Александром Васильевичем в 1794 году? — Помнят ли все это?… Нет! По-видимому, не помнят».

Много было говорено о том; — стар я теперь, — не припомню всего; а записки мои погибли. Только то в памяти есть, что все г-да офицеры согласны были в том, что австрийские войска, (в которых самая большая часть славян), все вообще, и офицеры и солдаты, душою полюбили Александра Васильевича, и всех нас считали, как будто родными, друзьями; — даже г-да генералы их исполняли, по-видимому, с явною охотою распоряжения и волю Александра Васильевича. — «Дай полную волю дивному Суворову, действовать по-своему, — не вмешивайся Тугут с своим Гоф-Кригз-Ратом в дела, которые выше его понятия, — и Италия была бы давно очищена от французов; — даже теперь остатки их армии, гнездящиеся в Генуэзских горах, — в этом месяце были бы совершенно истреблены».

* * *

27-го числа слышно стало у нас, что Александр Васильевич с корпусом Дерфельдена выступил к Швейцарии, оставив избавленную им от врагов Италию. — 28-го числа рано утром и наш корпус двинулся в поход. Лишь прибыли мы к г. Александрии, как ни минуты не медля, шибким шагом, и не отдыхая в дороге, возвратились того же дня назад, к замку Ривальто-ди-Скривиа. — Корпус Дерфельдена прибыл на прежнее свое место 29-го числа. Причина возвратному нашему походу была та, что Моро, узнав о выступлении русских войск к Швейцарии, двинулся из гор Генуэзских на австрийскую армию; и передовые его, сбив посты австрийцев, заняли Новию. — Но узнавши, что Александр Васильевич явился с русскими, бежал в горы обратно. — Тут мы простояли до 1-го сентября. Этого дня крепость Тортона французами, в силу капитуляции, сдана австрийцам. Этого же дня корпус наш выступил в поход к Швейцарии; переход был до г. Александрии 3 немецкие мили. Корпус войск Дерфельдена, — и при нем Александр Васильевич, — выступил так же, но прежде нас. И так русские войска оставляли Италию. Многие италианцы, вельможи и народ, смотрели на нас с печалью, — прощались с нами, кланялись нам, и провожали нас. — Жаль было ратникам Царя Белого Италии и ее жителей. Самая большая часть из них любили русских; надеялись на восстановление у них прежнего порядка, — и ожидали того единственно от Александра Васильевича. Повторю: жаль было русским пролитой своей крови, без видимой пользы.

По-видимому, италиацы не слишком жаловали австрийцев, — и не надеялись от них для себя многого.

Дополнение

1-е). При переходе чрез Новию, я увидал дальнего своего свойственника, между офицерами Гренадерского батальона, стоявшего на площади Новии. Я подошел к нему, и на вопрос: что этот француз говорит, — он мне сказал: Г-н француз не верит, что бы мы были русские. «Чистые русские» говорил он, и уверен в том, «не имеют ничего общего с человеком европейцем: они дикие, и страшные уроды, детоеды. Или вы меня г-да обманываете, — или надувают нас наши ученые и учебные книги?» (а) В вечеру этого же дня, я рассказал все это полковнику Федору Васильевичу Харламову. и многим тут же бывшим г-м офицерам, — и все помирали со смеху. «Слышите, г-да, друзья мои,» говорил Федор Васильевич, — «вы думаете, что все французы умны? Знают что? — Вздор! поболтать о пустяках красно, — поврать ладно о небывалом, — поплясать — как прыгает сорока, — это их дело; а знать настоящее о деле, — у них нет в голове разума; из двадцати тысяч — один умница; из трехсот тысяч — один разумница, — это правда, истинно; есть это у них. Да и те, самые разумники-то их, где до веры во Всемогущего Господа Бога коснется, — да коснется до святой нравственности, — так вот слышите, господа, — в этих делах они хуже моего Потапки.» (А Потап его слуга был набитый дурак). — Славны бубны за горами!! а наши-то г-да большие богачи, от них без души, — и детей-то своих отдают в наученье, и, без француза-компаньона, дом не дом; а француз-то иной, слышите вы г-да, был кучером да лакеем во Франции, а у нас стал во всем учителем. — Хороши будут детки г-д богачей! Знатные будут внуки! — Будет прок, — дожидайся… Вот я вам расскажу пример. — Это случилось в Варшаве, в 1795 году: раз является ко мне француз-коробочник, с разными безделушками: с духами, с разными маслами, с эссенциями, с мылом и ваксою, — и убедительно просит купить у него что-нибудь; — я бедный человек, говорит он; купите вот хотя ваксу, и вот намазывает ее себе на башмак, трет щеткою, — и башмаи его стал, как стекло на солнышке, — я взял три банки ваксы, заплатил довольно дорого. Потапка мой, слышите, ни как не хотел ее брать; говорил: барин! не бери; вакса своя хороша; а это дрянь, даром что блестит; от нее пропадут сапоги, не верь некрещеному, барин; эта вакса годится на ихнюю кожу, а на нашу русскую нет. — Я не послушал его, взял таки ваксу, и велел вычистить новые сапоги; знатно! загляденье! так и блестят! Вот я велел и все свои сапоги перечистить этою ваксою; — смотрю; дня чрез четыре лопнул перед у одного сапога, — потом, потом все пять пар, дней чрез двадцать, полопались, — и сапоги мои пропали, вышло на Потапово, что вакса эта годна была лишь на французскую кожу. — Так-то друзья мои, слышите, и наука, французами преподаваемая молодому человеку, сыну большего боярина: она как вакса, съест всю доброту и крепость души русского человека; он не будет знать ни Бога, ни святой православной Руси, — не будет иметь истинной любви к царю и отечеству, — не станет любить и уважать своих родителей; будет негоден ни куда, и ни на что, — точно так, как мои сапоги стали для меня».

Позвольте Федор Васильевич, отозвался один из всколзь-образованных молодых офицеров, — как же это? По вашему, не должно знать наук; а ведь и Александр Васильевич говорит: «ученье свет, а неученье тьма»— «Так истинно так! — говорил Ф. В. — да, ты — слышь ты, не понял меня, и не покончил золотых слов Александра Васильевича, — а он тут же говорит: «дело мастера боится» — Наука и познания нужны, необходимы; слышь ты, познания: правил веры, в Бога милостивого: люби Бога; люби царя, отечество, люби ближнего, и исполняй божеские и царские законы не криводушно; это — слышь ты — первая и главная наука, а к этому непременно должно знать: Историю отечества, Всемирную Историю, Географию, Статистику; знать науки: Математику, рисованье, черчение планов, Инженерное и Артиллерийское искусство; и понимать для необходимости, слышь-ты, для одного дела языки иностранные; и все это нужно, необходимо. — Но нашим сынкам богачей и бояр предают ли все это в совершенстве учители французы? — Нет! они и сами того не знают; это, слышь ты, наемники и самый лучший из них, из иностранцев, ведь не знает нас, нашего характера, нашей Святой Руси; и, презирая всем русским, будет образовывать дитя по своему уму-разуму заграничному. — И вот этот выросший из детей боярич, стал не то русский, не то иностранец: о своей матери России ничего вовсе не знает; о ней у него в голове так темно, а заграничное так светло. А от всего этого в душе его явится не любовь к своему Отечеству, а презрение к народу русскому.

Старец Харламов говорил многое; я не могу написать того, что он пророчествовал; забыл; ведь ото давно было.

IX. Поход из Италии в Швейцарию в 1799 году.

Войска русские, оставляя Италию, были уже в г. Александрии. Непобедимый никогда и никем в течении многолетней своей жизни в боях с врагами, но побежденный теперь коварством австрийского министра двулички немца Тугута, — дивный и единственный в мире полководец, отец русских воинов, Александр Васильевич Суворов, повел своих богатырей в Швейцарию, на поражение врагов веры и царств… Он разделил свои войска на два корпуса: первый, при котором и сам был, — был под начальством Виллиама Христофоровича Дерфельдена, боевого генерала; — второй корпус (наш) под наименовальною властию генерала А. Г. Розенберга — старшим по нем был генерал-лейтенант М. Ф. Ребиндер..

Корпус наш выступил из Александрии 2-го сентября еще до свету, и шел чрез город Валенцу, — м. Новаро, на с. Везере; здесь мы соединились с корпусом Вилима Христофоровича, и продолжали идти на Леккио и Таверно. — Помнится мне, что было так; но я не помню расстояния переходов, а они были слишком затруднительны по горам, притом от 60 до 70 верст в сутки и более. — Это было для нас не диво; но вот было так удивление: отсталых на пути не было; все шло быстро; а кто и уставал, того облегчали товарищи: — снимая с него амуницию, несли на себе.

Дивные были русские ратники!!

Вся наша артиллерия, весь полковой обоз и все повозки г-д генералов, штаб и обер-офицеров, отправлены были из Александрии и Новаро, чрез Милан, к стороне Дуная; у нас, кроме вьюков, никакой тягости уже не было. Многие из г-д офицеров не имели вьюков и верховых лошадей; имели скатанную шинель чрез плечо, и узелок с насущным хлебом, — и это было в первый раз, как существует русская армия.

На втором переходе от Александрии, стали виднеться нам исполины, Альпийские горы; в дали — в синеве рисовались они, как громоносные тучи; чем ближе подходили мы к ним, тем яснее нам они обозначались; а на третьем переходе мы в них врезались. Горная дорога чем далее, тем более становилась затруднительною, и наконец обратилась почти в широкую тропу: близ м. Белинсоны, горы пред нами стали кругом во всем своем величии. Это была громадная непрерываемая цепь гор, хребет которых уходил в небеса. Нам падало на ум, что, переходя их, мы должны будем биться с врагом сильным, знакомым с местностями, терпеть голод, и переносить все трудности пути по горным козьим тропам, сносить холод и чичер; переходить в брод быстротоки и реки, лезть на скалы, горы по местам, не видавшим на себе ноги швейцара охотника, и спускаться вниз кубарем иди на родимых салазках, и тогда же бить сильного врага, вязнуть в грязи или в снегу, и быть под дождем, ливнем, сеянцем… Так эти горы нам предсказывали, — и правду сказать, сердце-вещун не обмануло нас58. Но русскому ли былого времени, воину страшиться было видимой опасности? Нет: ведь с нами был отец наш Александр Васильевич! Он нас вел.

Ратники Царя Белого, вступая в предгорья Альп, шли однако же невесело: одна беспредельная преданность к Царю-Государю; одна невыразимая любовь к отцу Александру Васильевичу, — были душою, и вели нас в пути. Сильно негодовали мы на австрийское правительство; разговоры всех вообще воинов, были отлично невыгодны для австрийцев; высоко, невыразимо высоко презирали их наши войска; — и анекдоты, — о былых временах, рассказы о неблагодарности к России цесарцев сыпались во фронте русских воинов.

Чем далее шли мы от Александрии к Швейцарии, тем более климат изменялся: делался суровее, пасмурнее, холоднее; слишком часто мочил нас, и крепко мочил, дождичек, с пронзительным холодным ветром. С переменою климата и жители проходимых нами мест изменялись; города, местечки и селения, постройкою были хуже италианских, — но люди в движениях своих были проворнее италианцев, крупнее ростом, и благообразнее в лице, — так мне казалось; казалось мне и то, что они были видом своим похожи несколько на нас, на славян. Бедны они были, очень недостаточно жили; — причиною тому война, несколько лет продолжавшаяся; так тогда говорили об этом наши г-да офицеры.

Не доходя м. Белинсоны, верст за 8 или за 10, армия наша остановилась при м. Таверно; и тут мы простояли дня четыре (подлинно не упомню). — Войска ожидали мулов, под своз ружейных патронов, провианта и всех необходимых тягостей. по ожидание было напрасно; Австрийские власти доставляли малое число. Коварство министра Тугута тут достигло до точки, за которою не было уже ему возможности сделать более вреда войскам Царя русского; оно было явная измена к пагубе русских войск59. В крайности этой, Александр Васильевич приказал спешить донских казаков, и лошадей их употребить под вьюки.

При Таверно, мы видели отца Александра Васильевича; он был два раза в корпусе нашем, — говорил в кругу ратников по старому, по прежнему. Бывши раз в полку нашем, он говорил (я помню несколько его слова): «Вот там» (указывая в северную сторону, на горы), «безбожники французы; — их мы будем бить по-русски… — Горы велики, — есть пропасти; есть водотоки, а мы их перейдем — перелетим: мы русские!! Бог нами водит. — Лезши на горы, одни стрелки стреляй по головам врага; — стреляй редко, да метко! а прочие шибко лезь в россыпь. — Взлезли: бей — коли — гони — не давай отдыху! — Просящим пощада; — грех напрасно убивать. — Везде фронт! — Помилуй Бог! мы русские, — Богу молимся: Он нам и помощник; — царю служим: он на нас и надеется, — и нас любит, — и нас наградит он словом ласковым, чудо-богатыри! чада Павловы! — Кого из нас убьют: Царство Небесное! Церковь Бога молит. — Останемся живы: нам честь, нам Слава, — Слава, — Слава!!» И ответ ратников в громком крике, с чистою душевною преданностью, был: «рады стараться!! веди нас, отец наш!… Веди, веди! идем! — ура!!!».

Старики-ратники заметили, что Александр Васильевич был занят крепкою думою; даже изменился в лице. — «Что с ним, — с отцом нашим сталось?? — Уж здоров ли он? — О, спаси его, Господи, и помилуй нас! — Куда мы без него годны? — Или впереди нас много французов? И он, отец наш, думает, что мы не управимся с ними?? Да, подавай нам сотню тысяч синекафтанных безбожников, — всех с помощию Божиею укладем рядышком, — или сами все до одного лоском ляжем, за матушку Святую Русь, за батюшку царя, и за отца Александра Васильевича, — Так ли братцы?» говорили старики молодой удали. — «Так! воистину так!» отвечала вся молодость, — и этот дух, — это жаркое желание, сделать угодное Александру Васильевичу, были разлиты во всех полках армии нашей. — Говорю истину. — Ратники были готовы душою, не только сине-кафтанников, но и бело-кафтанников, (если бы с последними довелось), поколотить на славу. Тут любовь ратников, любовь душевная к Александру Васильевичу, возросла до небес; — о, как мы его любили, — теперь его даже боготворили!

В кругу г-д офицеров был разговор другого рода; многие из них, пообразованнее, угадывали вернее; они говорили: Александр Васильевич до невозможности оскорблен Унтер-Куфтом (Гоф-Кригз-Ратом); он замучен интригами немцев; и теперь вместо того, чтобы нам идти вперед и бить французов, — стоим по пустому; и все это от Тугута. — Это имя, в войсках наших носилось, как небесная кара-чума; оно было известно не только г-м офицерам, но и простым ратникам. — Люди, на поприще жизни стощие выше всех, подобны маслу на воде — видны; и дела их, как голое шило в мешке, — как ни прячь его, а оно все таки выйдет наружу; и нет удивления, если многие из простых ратников знали о коварных проделках Тугута.

10-го сентября, корпус наш выступил в поход; корпус же Вилиама Христофоровича остался на месте. Здесь присоединился к нам с полком имени своего (Апшеронским), Михаил Андреевич Милорадович, полный военного духа генерал, знаменитый в боях. Он стал в авангард с полком своим и несколькими егерями Кашкина полка; мы шли 10-е, 11 и 12-е число, то по узеньким тропинкам лезши на высочайшие горы, то спускаясь в пропасти; — часто не видали тропинок; часто переходили вброд глубокие быстротоки, выше колен в воде, — а два раза и по пояс ее было. Одна гора выше всех и длиннее измучила нас до устали душевной. — Во все эти дни, дождь ливмя лил на нас; ночи были темные, холодные и с сильным северным ветром; переходы были нескончаемые; с ранней зари до глубоких сумерек шли мы ускоренно, и на пути горном многие из ратников оскользнувшись, неслись вниз кубарем, и погибали; многие вьюки с лошадьми погибли в пропастях. — Наконец мы пришли 12-го числа, еще засветло в м. Тавечь. Тут, казалось нам, — мы попали на дорогу, и горы несколько раздвинулись. — В ранцах у нас оставалось на пищу сухарей дня на три, и не более как, со всею умеренностью, могло стать дня на четыре.

Лишь стали на ночлег, так и получили приказание быть готовыми к бою с французами, которые были от нас уже недалеко; рады были все ратники порядком, на славу поколотить г-д безбожников, — тем более рады были, что не участвовали в победоносных сражениях в Италии, исключая преследования в Генуэзских горах разбитой при Новии армии Моро; ратники, забыв усталь, жадничали сорвать сердце свое в предстоящем деле.

Наш Федор Васильевич Харламов, (произведенный за отличие в генерал-майоры, с званием батальонного шефа лейб-гвардии Измайловского полка), выбрал из полка нашего 170 человек, ему хорошо знакомых; вывел вперед линии корпуса шагов за 300, и расположился с ними на ночлег, распорядясь к наступающему сражению; поговорил с ратниками о делах военных в былое время, приказал покрепче попривязать ремнями штыки к ружьям, дал наставление о завтрашнем сражении, и в заключение всего — велел помолиться Господу Богу. О! как он усердно молился Творцу-создателю миров!

Ночь темная, бурная и холодная прошла; с рассветом дождичек прекратился, и корпус наш двинулся вперед; конные казаки понеслись; за ними пошли быстро Милорадович и Харламов; полк наш, Егерский полк Кашкина, и полк Мансурова, шли вслед за авангардом; полк Ферча, составляя арриергард, прикрывал вьюки; так шли мы между гор, чрез перевалы холмов — верст около 6-ти. — «Вдруг слышна стала, впереди нас ружейная перепалка; сильно закипела она. Тогда авангард взял путь налево, полк Мансурова направо, а мы прямо, и все шло ускоренным шагом.— Сражение у передовых развивалось сильно; неприятель был сбит с места, выгнан из землянок, (это был его стан), и шибко преследован. Тут мы встретили озеро, и по окраине его с трудом пробирались по топким местам; а сражение по обеим сторонам от нас горело жарко; — наконец, слава Богу, и мы добрались до врага лицом к лицу: он стоял на возвышении, имея впереди себя густую цепь стрелков, расположенную за большими каменьями: Федор Васильевич Харламов, с охотниками и с частичкою егерей, понесся как сокол вперед, и вступил в дело, полк Ребиндера и полк Кашкина, двинулись быстро за нами. Тогда началось жестокое сражение: неприятель, пользуясь знакомым ему горным местоположением, упорно защищал каждый шаг земли, осыпал нас из ружей пулями и из пушек картечью. Но, удар за ударом нашими в штыки выбивал его из-за каменьев, и опрокидывал. Федор Васильевич Харламов не давал ему ни минуты времени устроиться; — шибко и долго его преследовали; наконец враг, поражаемый по всей своей линии, целым уже корпусом нашим, усиленно сражаясь, стал шибко отступать, и наконец побежал опрометью; войска наши преследовали его, били и клали штыками на упокой. — Шибко он спустился в долину к с. Урзерну, и мы остановились на превысокой горе60. Тут нам видно стало, что внизу гор, около Урзерна французов было множество, и они стали в нас стрелять из пушек. — В самой скорости присоединились к полку Ребиндера и егерям Милорадович и Мансуров, — и тогда же устроились в порядок: впереди боевой линии стал батальон егерей Кашкина под началом майора Сабанеева61 и наши охотники. Стало уже вечереть; горы задымились, и туман закрыл долину, на которой был расположен неприятель. В это время явился к Максиму Владимировичу Ребиндеру, бригад-майор Зайцов62, посланный им для обозрения неприятельской позиции. Он донес, что пред с. Урзерном, неприятель стоит в сильных колоннах, устроившись к бою. Ребиндер отдал приказание спускаться с гор, со всевозможною тишиною, а спустившись, строиться в мгновение. Сабанеев, с егерями и охотниками, двинулся вперед, а за ним и вся линия войск. Быстро снеслись мы с этой ужасно-высокой и крутой горы, — кто как мог: ползли, лезли, катились. По окраине ее тихо мы устроились, так что неприятель, по густоте тумана нас и не заметил, по приказу сделали в неприятельские колонны залп из ружей, с криком ура, кинулись на них со штыками, — и добравшись, приняли врага по-русски; он встретил нас стойко, бодро; но натиском целого корпуса в штыки был смят и опрокинут. Потешилось сердце русского ратника, — порядком употчевали друзей, — и погнали, шибко бежал он от нас, и только в горах нашел свое спасение. У него отбили 4 или 5 пушек (не упомню) и нашли в селении магазейны с мукою, из которой делили каждому ратнику по трое пригоршней. — Благодарение и слава Господу Богу! победа была наша. Стало темно, смеркалось. Потеря у неприятеля должна быть очень велика поколотыми на смерть, и тяжко ранеными — штыками. Были ли пленные, — не знаю, — не видал.

Потеря и у нас в корпусе была довольно велика; сказывали, (помнится), убитых и тяжко раненых до полутораста человек, в одном нашем полку (большею частью из охотников) было убитых более десяти, да раненых до тридцати, и все они пали от картечь и пуль; раненых штыками не было ни одного. К великому сожалению нашему мы лишились храбрейшего чудо богатыря, русского витязя Федора Васильевича Харламова. Он с охотниками гнал без отдыха, и бил врага, несмотря на две полученные им раны, — На горской черкесской своей лошади он летал подобно горному орлу, и с передовыми ратниками-охочими выбивал из-за каменьев французов. Третья рана картечью в плечо повергла его на землю, и с этим вместе и лошадь его была убита. Пал наш витязь! — Ратники, бывшие близ него, оставив преследовать врага, окружили бесстрашного богатыря. «Дети!» говорил он им — «ступайте вперед; а при мне останьтесь два человека; с Богом ступай, ступай! коли, гони, бей врага. — Слышьте, дети! служите Богу и Царю верно; помните, что вы русские! молитесь Богу… Я уже не слуга царский; кланяйтесь от меня всем — долго я служил с вами; не поминайте меня злом».

Так кончилось у нас 13-го сентября. Корпус Дерфельдена был от нас в левой стороне, и в недалеком расстоянии, и мы имели весть, что отец наш Александр Васильевич был жив и здоров, и там этого же дня знатно были поколочены французы63.

14-го числа, чем свет, корпус наш двинулся к Чортову мосту; часть егерей-охотников полка Кашкина. и баталион полка Ребиндера; под начальством полковника В. И. Свищова, пошли налево от нас в горы, чрез реку Русс. Генерал-майор Мансуров, с полком имени своего и с охотниками полка Ребиндера, пошел прямо по дороге в горы к каменному в горе пролому, называемому Урзерн-лох. Остальные войска шли вслед за ним. Пред входом в эту пещеру французские передовые войска встретили нас, и закипело сражение. По усильном натиске наших, французы были опрокинуты и гнаты по этому темному пути до выхода к Чортову мосту, с которого встретили нас (и своих) из пушек картечью, а с гор из ружей пулями; и покуда мы управлялись с неприятелем, прикрывавшим мост, отправляя его на вечный упокой, стоявшие за мостом разламывали его. В это время явился во фланге врага полковник Свищов, с своим отрядом, и спускался с гор в тыл ему. Заметив это, французы побросали свои пушки с предмостья в реку, текущую в глубине междугорья и начали отступать шибко. Наши кинулись к мосту, — но он был разрушен почти вовсе; оставалось на нем насколько перекладин. Тогда бывшие впереди, — несмотря на то, что очень легко было при переходе по узким этим бревнам, потеряв равновесие, упасть, слететь в реку, в глубокой глубине междугорья быстро текущую, — стали переходить; а сзади их бывшие, по сильному своему желанию добраться до друзей и поколотить их порядком, — кинулись к реке, пытались перейти ее в брод. Между тем полковник Свищов, с своим батальоном и охотниками егерями спустились с высоких хребтов гор, и начали делать проводы бегущему врагу. Тут присоединились к отряду Свищова все те, которые кое-как перебрались по Чортову мосту, и все вместе гнали и били неприятеля без всякой уже пощады; в это время с левой стороны с полугорья явился на наш путь молодой граф Каменский (Николай Михайлович64) с полком имени своего (Архангелогородским, помнится). — Он, как старший, принял всех нас под свою власть, и не давая неприятелю ни минуты времени, гнал, выбивая его из ущелий, до местечка Вазен. Здесь неприятель стал твердо, решился защищаться; граф облетев свои войска, словом своим влил в душу ратников новую силу, и неприятель был выгнан из местечка, и преследован довольно далеко, — до моста, чрез реку лежащего, который французы успели разломать под прикрытием своих пушек; они били из них и в нас, наступавших на мост, и в своих, которые оставались еще по сю сторону моста, дравшись с нами. — Перейти реку нам не было возможности, по глубине и быстрому ее течению. Здесь мы и остановились, а неприятель ушел от нас в горы. — Старики ратники в похвалу графа Николая Михайловича говорили: «ай да граф! так и летает, так и лезет с нами вперед; молодец! похож на своего батюшку Михаила Федотьевича; только тот был горячий человек, а этот — человек доброй души, и солдат горячо любит».

Между тем как передовые били и гнали безбожников, Чортов мост австрийскими пионерами, при корпусах бывшими, с помощью наших самородных мастеров из строевых ратников (так было слышно), был вскорости устроен65 и Александр Васильевич с корпусами войск перешел по нему и прибыл к нам. Время пришло к вечеру, и тогда же начали мастеровые устраивать этот мост. Мы тут ночевали. — Так кончилось 14-е сентября.

Ночью на 15-е число, мост чрез реку был построен. Первый перешел чрез него М. А. Милорадович с авангардом своим. За ним следовал корпус Розенберга, и потом корпус Дерфельдена. В прошлый день и ночью мы не видали отца нашего Александра Васильевича; но слышали — благодарение Богу — он был жив и здоров.

Идучи, чрез час места, мы услышали впереди себя ружейные и пушечные выстрелы, и тогда же охотники целого корпуса понеслись к месту сражения. Остальные войска шли ускоренным шагом. Мы увидали врага в нескольких колоннах под прикрытием двойной цепи своих стрелков. Милорадович и охотники, к нему прибывшие, ускорили шаг вперед, Неприятель встретил нас стойко, и вступил в сражение. Но Милорадович, не любивший перестрелки и немецкой тактики, повел все войска свои в натиск со штыками, и принудил врага отступить под прикрытием густой цепи своих стрелков; с нею хлопот было мало, — она мгновенно была опрокинута и погнана. Местоположение было — почти долина в рамах гор, пресекаемая полугорьями и холмами. Теперь заметно нам стало, что неприятель усилился; на всем пространстве впереди нас явился он в своих отдельных колоннах. Тогда армия, шедшая за нами, по распоряжению Александра Васильевича пошла разными путями, и неприятель был со всех пунктов опрокинут. Возле м. Амштег, неприятель старался разломать мост, чрез реку лежащий; не успевши этого сделать, он зажег его; но скорый натиск Милорадовича с войсками не допустил сгореть ему вовсе; по тлеющим перекладинам и уцелевшим доскам авангард наш перенесся чрез него, и гнал врага до м. Альдорфа; из ущелий, из-за скал, и из-за огромных каменьев мы выбивали врага, — и сильно его преследовали. За нами следовал вблизи Максим Владимирович Ребиндер с полками — имени своего, и егерским Кашкина. — Неприятель, достигши м. Альдорфа, стал в нем твердою ногою, и пользуясь горным местоположением и строениями, вступил в жаркую битву. Но Милорадович сделал натиск, и неприятель не устоял от штыков русских; преследуемый, бежал он к стороне озера Люцерна, где и сел на вооруженные пушками лодки, и отчалил от берега. При м. Альдорфе корпус Дерфельдена пошел вперед. Здесь увидали мы, ратники, — в первый раз во весь горный наш поход, — Александра Григорьевича Розенберга.

Так кончилось 15-е сентября.

В дни 14-й и 15-й сентября, потеря у неприятеля убитыми и тяжко ранеными была велика; и у нас тяжко раненых и убитых было число довольно велико.

В Альдорфе неприятель оставил магазейн с провиантом; и нам ратникам из него дали по трое пригоршней муки, и по малой частичке сухарей; и это было для нас Божиею милостью, потому что в сухарных мешках у нас оставалось сухарей слишком мало, почти ничего; а вьюки наши от нас отстали.

16-го числа корпус наш, состоящий теперь из трех полков пехоты и из двух полков казачьих, рано утром двинулся вперед. Генерал Мансуров с полком имени своего был оставлен для помощи генералу Ферчу, прикрывавшему вьюки с тягостями. В пути нашем мы увидали теперь ясно величину озера Люцерна, по которому враг бежал от нас вчерашний день, на своих лодках; наши г-да офицеры говорили, что неприятель верно для того пустился водою, чтобы, или перерезать нам путь, и отделить нас от корпуса Вилима Христофоровича; или, пропустив нас, отрезать от нас вьюки. — Теперь стала пред нами высочайшая и крутая огромная гора; казалось, — она была выше всех гор, нас окружавших, и мы по тропам, по ней лежавшим, начади двигаться, шли с величайшим усилием. Темные облака, несшиеся по ней с других гор, обдавали нас мокрым холодом; влажность и густота тумана (туч) усиливалась, и наконец мы вовсе измокли, и с нас почти текла вода; путь сделался ужасно скользкий; мы шли в густоте тумана, карабкаясь то по голым камням, то по вязкой глине, с мелкими камушками; обувь наша и ноги страдали тут сильно. Ратники, проклиная эту гору, говорили: «хоть бы показались теперь безбожники, авось перестрелкою разогнали бы эту слякоть, и в бою мы согрелись бы.» Пред вечером мы поднялись на эту мучительницу гору и стали на ночлег. Вслед за нами пришел и наш корпус, и вблизи нас расположился; тут благодать Божия явилась нам явно; дождь и буйный ветер прекратились, на западе и у нас стало светло; внизу нас, и на горах, нас окружавших, на востоке и юге носились темные тучи, слышен был гром; вдали впереди нас были чуть слышны изредка ружейные и пушечные выстрелы; это была схватка корпуса Вилима Христофоровича с французами. — По ущельям гор эхо разливалось, вторя по нескольку раз и выстрелам и грому. — Как чудно все это было для нас! — «Дивны дела Твои, Господи!» сказал один из ратников, отлично образованный, но по несчастию попавшийся в ряды простых ратников.

Но нам было не до красоты местоположения, не до видов прелестных, нам представлявшихся, которыми так восхищаются наши путешественники: у нас здесь и вокруг нас не было ни пня, ни прутика лесу, гора голая; мы измокли до костей; обувь наша у всех почти сделалась никуда не годною, а в особенности у г-д офицеров, — жаль было посмотреть на их сапоги.

«Спереть ружья! Осмотреть патроны! Ввернуть новые кремни! Чинить обувь! — Разводить огни!» — Это говорил громко М. А. Милорадович, проходя по рядам ратников. — И все кинулись исполнять приказание; не прошло и часу времени, как у нас в авангарде запылали костры дров; нашли невдалеке сараи, и их разобрали. Теперь все принялись за работу: кто починял обувь66, кто сушил мундиры и шинели, а иные начали печь лепешки из муки, в Альдорфе нам данной. — Михайло Андреевич подошел к нашему огню, увидев спеченную пригорелую лепешку, взял ее, и начал кушать с величайшим аппетитом. «Бог мой! да это вкуснее пирога! слаще ананаса! Чья лепешка?» — Ему сказали. «Благодарствую! — я пришлю тебе за нее сырку.» — И в самом деле человек его принес маленькой кусочек сыру, и подавая ратнику, сказал: извини, что немного; барин пополам разделил, — больше нет; ведь вьюк наш отстал. Ратник не взял сыру, говоря: ежели так; то помилуй же меня Бог! умру с голоду, а не возьму. — Тогда весь круг наш бросились к сухарным своим мешкам, достали каждой из нас по сухарику, а старик-ратник Огнев достал кусочек сухого бульона, добытого из ранца убитого им французского офицера, и собравши от всякого, кто что давал, завязал в платок и понес к Милорадовичу. — Михайло Андреевич принял все, и сам пришел благодарить нас.

Продовольствие наше становилось затруднительно; маркитантов с нами не было; купить что-нибудь едомое — было не у кого; жителей мы не видали; вьюки наши были далеко, и тянулись по горному пути медленно.

Так кончилось 16-е сентября. Ночь была не слишком холодна, ветер не бушевал; дождя не было. Мы пообчинили свою обувь, пообчинили обувь и у г-д Офицеров, пообсушились, и подкрепившись пищею, порядочно заснули, потому что с 10-го числа время для нас было тяжкое, и мы мало в эти дни спали.

X. Дела в Швейцарии

17-го сентября утром, до зари, поднялся от сна весь авангард наш, и туман еще не застилал долин и гор, нас окружавших, Мы осмотрелись, — и какой величественный вид представился нам с ужаснейшей высоты, на которой мы стояли! Повсюду была тишина; ни одного выстрела; все покоилось, — и лишь изредка вдали грохот, разносившийся от оборвавшихся камней, или глыб снегу, несшихся с горных вершин в бездны, нарушали безмолвие. От Севера дул резкий ветер, и продувал нас насквозь; но мы обсушились, выспались до сыта, обновились в силах, и холод был для нас не чувствителен: явилась радость в душе русских ратников, не знающих ни от чего уныния, После обыкновенной утренней Господу Богу молитвы, ратники, стеснившись в кружок возле потухавших огней, говорили: «вот теперь бы нам под руку поуправиться с затхлыми безбожниками: дали бы мы им себя знать! — да неужели они будут против нас всегда прятаться за каменьями, как воры, или бегать от нас по горам, как дикие козы? Неужели в этих поднебесных горах не будет чистого места, и они не станут против нас начистоту, по-русски?…

Становись! закричали часовые, — и грозной фронт богатырей вмиг явился; разочли, отдали приказание, что делать при натиске на врага, и М. А. Милорадович, поздоровавшись с нами, приказал идти. — Мы перекрестились, и творя Господу Богу молитву, пустились на самой заре в путь. Забили в барабаны фельдмарш, и залились русские песни с рожками и самодельными кларнетами; и разнеслись они, песни Святой Руси по горам и долам, не слыхавшим речи русско-славянской давным-давно, — около тысячи лет.

Прошедши несколько по хребту этой заоблачной горы, мы пришли к обрывистому с нее спуску, и увидали вдали под морем тумана долину. Сход с горы был труднее, чем подъем на нее: скользкий путь от дождя, прошедший день бывшего, был для нас мучителен по тропам обрывистым, — и чем далее, тем хуже он становился. Многие из ратников, обрываясь, неслись вниз; но благодарение Богу, убившихся — как прежде — не было; но измучившихся спуском — мы были почти все. К горю нашему и то было в добавок: сырой туман, или прямее сказать — темные громоносные тучи шесть раз застилали нам путь-дорогу; туман был часто так густ, что мы от себя и на пять шагов ничего не видали; он падал на нас будто слоями, и промачивал до костей, и с нас почти текла вода; наконец мы спустились на плоскость, в чистый, светлый воздух, и прошедши несколько, остановились близ корпуса Вилима Христофоровича Дерфельдена, на долине Мутен-дол.

Теперь все ратники старались узнать об отце Александре Васильевиче; — и вот на утро пришел в круг каш, ко мне мой свойственник, служивший в сводном гренадерском батальоне Калемина. На вопрос: что и как впереди, и что с отцом нашим? — Он сказал: «здоров-то отец наш — здоров; но что-то сильно не весел. Я прошлый день стоял при его квартире в карауле, и в этот день были у него все генералы и великий князь Константин Павлович. Носится слух, что хам, за горами, для наших что-то не хорошо. Долго, часа три-четыре, пробыли у отца все начальники. О чем был у них совет, никто не знает: вокруг были часовые. Генералы, выходя от Александра Васильевича, были в каком-то восторженном, тревожном положении, с каким-то невиданным в них прежде духом; у всякого лицо было гневное, грозное; — а особенно у Вилима Христофоровича Дерфельдена, и у князя П. И. Багратиона».

Э?!… Так стало, это не шутка; а дело-то видно важное? отозвались наши ратники: что ж бы это была за невидаль такая? В это самое время, старик, известный ратник, Огонь-Огнев, не давая ходу речам, громко начал говорить. «братцы! Бог не без милости для нас; был бы только жив да здоров батюшка-то наш Александр Васильевич, так мы управимся с безбожниками; — все вздор: ведь мы русские! Что тут толковать, ребята: подавай нам врага тьму-тьмущую, — увидят они? — всех лоском!! — так ли, братцы?» — Так, так! М. М.; истинно так! с восторгом отвечали все. А к кружку нашему собрался весь авангард наш, потому что видели молодого человека, пришедшего из авангарда князя Багратиона, и всякий желал узнать что-нибудь да новенькое.

Надобно сказать один раз навсегда, и заключить тем, что слова: «мы русские» — тогда творили чудеса, оживотворяли и уверяли всех в том, что русский ратник непобедим. — И это была истина, и на деле, а не пустая похвальба. — Да, это самоуверение давным-давно влито было в душу и в сердце каждого воина отцом Александром Васильевичем.

О чем был тайный совет у отца, — я обязываюсь истиною передать слова князя П. И. Багратиона, — и передам так, как только могу теперь.

Несчастное Аустерлицкое сражение, бывшее 20-го ноября 1805 года, подняло из-под спуда былых времен коварные проделки министров Австрии и ее Гоф-Кригс-Рата, сделанные против верной союзницы ее, могущественной России. Говорено было о том в самом исходе 1805 года; суждены и обсуждаемы были поступки австрийского Кабинета и в начале 1806 года, людьми высокознаменитыми, приезжавшими в дом князя П. II. Багратиона. — Вот сущность слов его о тайном совете, у Александра Васильевича бывшем, — о котором шла у меня выше речь:

«16-го сентября, спустившись около вечера с поднебесной, нас измучившей горы, в долину Мутен-Дол», говорил князь П. И. Багратион: «я встретил недалеко от селения Мутен передовой пост французов, расположенный за пролеском и за взлобками, и приказал конным казакам обнять его с боков и с тылу, а отборных передовых из пехоты двинул прямо. В минуту неприятель был окружен и, по упорной его защите, разбит; до ста человек с офицерами взято в плен, и гораздо более того легло лоском. Тут я остановился. Корпус Вилима Христофоровича Дерфельдена расположился за мною; разъездные мои казаки донесли, что за селом был расположен сильный корпус французов; время приходило к вечеру, и Александр Васильевич тревожить французов не приказал, а повелел усилить передовые посты.

«Помнится мне, что этого дня ночью, ежели не прежде, Александр Васильевич получил неприятное сведение; но о чем — подлинно я тогда не знал, а догадывался, и думал: верно, барон Тугут нанес нам величайший вред своими распоряжениями, да вам и нельзя было ожидать от него ничего доброго: этот человек был в полной мере тонкий, бесчестный дипломат; глупейший в мире военный тактик и в высочайшей степени гордец и эгоист, нанесший своему отечеству неизобразимые бедствия, и пр. и пр. Его честили по заслугам (1).

«17-го числа потребован я был к Александру Васильевичу; прибыл, и увидал его в полном фельдмаршальском мундире и во всех орденах. Он шибко ходил, и, против своего обыкновения, не подарил меня не только словом своим, но и взглядом. Казалось. он не видал меня, и был сильно встревожен. Лицо его было важно, величественно; таким я не видал его никогда. Он, ходя, говорил сам с собою отрывками: Парады/… разводы!… большое к себе уважение!… обернется: шляпы долой! — Помилуй Господи!… да — и это нужно, да вовремя… а нужнее-то… это: знать, как вести войну; знать местность; уметь расчесть; уметь не дать себя в обман; уметь бить! А битому быть?… не мудрено! — Погубить столько тысяч?… и каких?… и в один день?… помилуй Господи!» И многое, многое говорил Александр Васильевич, ходя и не замечая меня. Я видел, что я здесь не у места, и вышел вон. В скорости прибыл великий князь Константин Павлович, и с ним все генералы и значительные по военным талантам полковники. Мы вошли, Александр Васильевич встретил нас поклоном; стал; закрыл глаза; задумался; казалось, он боролся с мыслями, сказать о бедствии, нас постигшем. Но не прошло и минуты, он взглянул, и взор его как молния поразил нас. — Это не был уже тот Александр Васильевич, который между рядами воинов, в сражении, вел их в бой с высоким самоотвержением, с быстротою сокола, — или так, запросто, во время похода, веселыми своими разговорами заставлял всякого любить его душевно; нет! Это был уже величайший человек, гений: он преобразился! Чрез минуту он начал говорить:

«Корсаков разбит, и прогнан за Цюрих — Готц пропал без вести, и корпус его рассеян. — Прочие австрийские войска (он называл их начальников), шедшие для соединения с нами, опрокинуты от Глариса и прогнаны. — Итак, весь операционный план для изгнания французов из Швейцарии исчез!…»

«Тут Александр Васильевич начал излагать, с самого прибытия своего в Италию, все интриги, все препятствия, деланные ему бароном Тугутом, с его Гоф-Кригз-Ратом; говорил, что все планы и все его предположения были австрийским Кабинетом не уважаемы; что Гоф-Кригс-Рат связывал ему руки во всем и во все время, и что поход из Италии одних русских войск в Швейцарию был только благовидный предлог удалить его с русскими войсками из Италии, для лучшего себе присвоения в ней областей. Что этот предлог удаления нас, и в такое позднее время года, был прикрыт тем, что принц Карл, с армиею своею в 60 тысяч, не оставит своего поста в Швейцарии до тех пор, пока Александр Васильевич не соединится с корпусом Корсакова, гоня пред собою французов, занимавших Сен-Готард и Чортов Мост, и в том торжественно уверил в Вене министров-посланников, нашего и английского. Но тогда же, и в то же время, вслед за сим уверением, — он дал скрытно повеление принцу Карлу, чтобы он, сдав всю линию, занимаемую им в Швейцарии, генералу Корсакову, — «следовал со всею армиею вниз по Рейну в Германию, и занял места, вовсе нападением неприятеля не угрожаемые. Генерал Римский-Корсаков впал в расставленную Тугутом сеть, занял двадцатитысячным своим корпусом всю линию, принцем Карлом занимаемую (более, чем на сто верст), и погиб 14-го сентября. — Но что более всего доказывает враждебную ненависть Тугута к нам, к царю императору нашему, верному союзнику и помощнику австрийского престола, и уготованную нам пагубу, — так то, что мы, вошедши в альпийские горы, не нашли в Белинсоне мулов, обещанных нам торжественно под своз горной артиллерии, ее снарядов, боевых ружейных патронов, и на продовольствие наше сухарей; и единственно по сему только случаю мы должны были простоять тут пять дней, тщетно ожидая их. Это была уже явная измена общему делу правды, приготовленная заблаговременно им, Тугутом, по тайным сношениям с агентами французской Директории. — Будь мулы в Белинсоне, найди мы их здесь 4-го сентября, — мы были бы на месте (в Муттентале) 10-го или 11-го числа; и Массена никак не посмел бы двинуться со своей линии на поражение Корсакова и Готца, — и не усилил бы войска свои на отдельных пунктах против шедших к нам австрийских войск.

«В таком смысле, или такую сущность заключала в себе речь Александра Васильевича. Я не могу передать вполне этой речи, говорил князь Петр Иванович, ей, не могу. Это была речь военного, красноречивого, великого оратора; она представила нам все проделки австрийского Гоф-Кригс-Рата, с его главою Тугутом; так представила, как будто все эти враждебные проделки явно, ясно, на лицо пред нами стали.

«Александр Васильевич минуты на две прервал свою речь, закрыл глаза и углубился в мысли. По-видимому, он давал нам время вникнуть в его речь. — Все мы приведены были в тревожное положение; кровь во мне кипела, и сердце, казалось, хотело вылететь из моей груди. — Никто из нас не говорил ни слова; мы ожидали продолжения речи великого, всегда победоносного полководца-старца, на закате лет жизни своей коварством поставленного в гибельное положение, — Александр Васильевич начал говорить:

«Теперь идти нам вперед на Швиц — невозможно. — У Массены свыше 60 тысяч; а у нас нет полных и 20 т. — Идти назад… стыд! Это значило бы отступать, а русские… и я… никогда не отступали!… Мы окружены горами, мы в горах! У нас осталось мало сухарей на пищу; а менее того боевых артиллерийских зарядов и ружейных патронов. Мы будем окружены врагом сильным, возгордившимся победою… победою, устроенною коварною изменою!

Со времени дела при Пруте, при государе императоре Петре Великом, — русские войска никогда не были в таком гибелью грозящем положении, как мы теперь… никогда! ни на мгновение!… — Повсюду были победы над врагами, — и слава России с лишком восемьдесят лет сияла на ее воинственных знаменах, и слава эта неслась гулом от Востока до Запада; и был страх врагам России, и защита, и верная помощь ее союзникам. Но Петру Великому, величайшему из царей земных, изменил мелкий человек, ничтожный владетель маленькой земли, зависимый от сильного властелина… Грек! А государю императору Павлу Петровичу, нашему великому царю, изменил… кто же?… Верный союзник России — Кабинет великой, могучей Австрии, или, что все равно, правитель ее и ее министр Тугут, с его Гоф-Кригз-Ратом!… — Нет! Это уже не измена, а явное предательство, чистое, без глупости, разумное, рассчитанное предательство нас, столько крови своей проливших за спасение Австрии!

Помощи теперь нам ожидать не от кого; одна надежда на Бога, другая — на величайшую храбрость и на высочайшее самоотвержение войск, вами предводимых. — Это одно остается нам. — Нам предстоят труды величайшие, небывалые в мире: мы на краю пропасти!»

«Александр Васильевич умолк на минуту, и потом, взглянув на нас, сказал: но, мы русские! С нами Бог! — и этот быстрый, величественный взгляд его, и эти слова переполнили жар, кипевший в душах наших.

«Спасите, спасите честь и достояние России и ее самодержца, отца нашего, государя императора!… Спасите сына его, великого князя Константина Павловича, залог царской милостивой к нам доверенности!»

«И с последним словом, великий пал к ногам Константина Павловича.

«Мы, — сказать прямо — остолбенели, и все невольно двинулись поднять старца-героя, от ног великого князя; но Константин Павлович тогда же быстро поднял его, обнимал, целовал его плечи и руки; и слезы из глаз его лились. У Александра Васильевича слезы падали крупными каплями67. О, я не забуду до смерти моей этой минуты!… У меня происходило необычайное; никогда не бывавшее волнение в крови; меня трясла от темени до ножных ногтей какая-то могучая сила; я был в каком-то незнакомом мне положении, в состоянии восторженном, — в таком, что если бы явилась тьма-тьмущая врагов, или тартар с подземными духами злобы предстал предо мною, — я готов бы был с ними сразиться. Так было со мною; ей, было так! То же было и со всеми, тут бывшими. (Так и они после говорили.) — Все мы как будто невольно, силою невидимою, обратили глаза свои на Вилима Христофоровича Дерфельдена, и взгляд наш ясно ему сказал: говори же ты, благороднейший, храбрый старец; говори за всех нас! — и Вилим Христофорович начал:

«Отец Александр Васильевич! Ми видим, и теперь знаем, что нам предстоит; но ведь ты знаешь нас; знаешь, отец ратников, преданных тебе душою, безотчетно любящих тебя; верь нам! — Клянемся тебе пред Богом, за себя и за всех, что бы ни встретилось, — в нас ты, отец, не увидишь ни гнусной, незнакомой русскому трусости, ни ропота. — Пусть сто вражьих тысяч станут пред нами, пусть горы эти втрое, вдесятеро представят нам препон, — мы будем победителями того и другого; все перенесем, и не посрамим русского оружия; а если падем, — то умрем со славою!… Веди нас, куда думаешь; делай, что знаешь: мы твои, отец! — мы русские!»

«Клянемся с том пред Всесильным Богом!» — сказали мы все вдруг.

«Александр Васильевич слушал речь Вилима Христофоровича с закрытыми глазами, поникнув головою; а после слова: клянемся, — он поднял ее, и, открыв глаза, блестящие райскою радостию, начал говорить: «надеюсь! — рад!… помилуй Бог… мы русские! благодарю, — спасибо!… разобьем врага! и победа над ним и победа над коварством… будет… победа!»

«Ту же минуту, Александр Васильевич, подошедши к столу, на котором была разложена карта Швейцарии, начал говорить, указывая по ней: тут, здесь, и здесь французы; мы их разобьем, — и пойдем сюда. — Пишите! — И Кушников, и все, кто имел с собою карандаш и бумагу, стали записывать слова его:

«Ауфенберг68, с бригадою австрийцев, идет сегодня по дороге к Гларису. На пути выгоняет врага из ущелья гор, при озере Сен-Рутен; занимает Гларис, — если сможет, но дерется храбро, и отступа назад для него нет; бьет врага по-русски! — Князь Петр (Багратион) со своими идет завтра, вовремя; дает пособие Ауфенбергу, и заменяет его, и гонит врага за Гларис. — Пункт в Гларисе! — За князем Багратионом, идет Вилим Христофорович (Дерфельден), и я с ним. — Корпус Розенберга остается здесь; к нему в помощь полк Ферштера. Неприятель наступит? — Разбить его!… непременно насмерть разбить и гнать до Швица, не далее! Все вьюки, все тягости Розенберг отправит за нами под прикрытием; а за нами и корпус идет, простояв на месте несколько, чтобы идти не мешали. Тяжко раненых везти не на чем: собрать всех; оставить всех здесь с пропитанием; при них нужная прислуга и лекаря. — Оставить при всем этом офицера, знающего по-французски. Он смотрит за ранеными, как отец за детьми. Дать ему денег на первое содержание раненых. — Позовите Фукса, Трефурта! (И они явились.) Написать Массене о том, что наши тяжко раненые остаются, и поручаются, по человечеству, покровительству французского правительства. — Михайло (Милорадович)! ты впереди, лицом к врагу! — Максим (М. В. Ребиндер)! тебе слава!… Все, все вы русские! — Не давать врагу верха; бить его и гнать по-прежнему! — С Богом! — идите и делайте все во славу России и ее самодержца царя государя». Он поклонился нам, и мы вышли.

«Мы вышли от Александра Васильевича с восторженным чувством, с самоотвержением, с силою воли духа: победить или умереть, но умереть со славою, — закрыть знамена наших полков телами нашими. — И сделали по совести, по духу, как русские… сделали все, что только было в нашей высшей силе: враг был повсюду бит, и путь наш чрез непроходимые до того, высочайшие, снегом покрытые горы нами пройден. Мы прошли их, не имея и вполовину насущного хлеба, не видав ни жилья, ни народа: и все преодолели, и победили природу и врага, врага, поддержанного коварством союзного Кабинета, искренним другом нам называвшегося. Мы перенесли и холод-чичер, и голод; у нас в пути до м. Кур (Хоир, Хур) не было ни прута лесу, не только для обогрения нас в это дождливое осеннее время, но даже и для того, чтобы согреть чайник. Грязь со снегом была нашею постелью, а покровом небо, сыпавшее на нас снег и дождь. Гром, раздававшийся над нашими головами и гремевший внизу, под нашими ногами, был вестником нашей славы, нашего самоотвержения. — Так мы шли, почти босые, чрез высочайшие скалистые горы без дорог, без тропинок, между ужасных водопадов, чрез быстротоки, переходя их по колено и выше в воде. — И одна лишь сила воли русского человека с любовью к царю, к отечеству и к Александру Васильевичу, могла перенести всю эту пагубную пропасть, уготованную нам Тугутом.

«Жаль австрийского доброго царя государя, имеющего министров, подобных Тугуту, Это был враг своего отечества! — Да и ныне они (министры 1806 г.) не лучше, не полезнее для царства Австрийского. Но придет время, конец обманам, называющимся высокою дипломатикою. Да, рано ли, поздно ли, а оно придет!…»

Так говорил Князь Петр Иванович Багратион. (2) — И много кое-чего еще говорил он, да объяснять-то этого не приходится.

* * *

Начинаю рассказывать о делах нашего корпуса, начавшихся после отхода войск с Александром Васильевичем.

Все войска нашего корпуса расположились пред с. Муттенталь (Mutten-Tal). В первой линии стали полки Ребиндера и Кашкина, за ними вторая линия. Впереди всех, к лицу врага, стали охотники, человек до трехсот, и рота егерей, полка Кашкина; передовые были под началом майора Ивана Васильевича Сабанеева. Неприятельские посты были от нас верстах в двух.

Наши вьюки с патронами и с насущным запасом сухарей (крошечным запасом!) все почти прибыли ввечеру, — и нам роздали сухари и патроны; а вьюки, под нами бывшие, приготовили для пособия легко раненым.

Нам объявлено было Сабанеевым, что бить врага на смерть было именно приказано Александром Васильевичем; что это его воля непременная. И все ратники душою поклялись исполнить приказание отца Александра Васильевича, и показать врагу всю силу Святой Руси, всю необоримую храбрость человека русского. Пред сумерками приехал к нам Максим Владимирович Ребиндер, и, собравши всех нас, говорил нам: «Дети! Помните, что вы русские; охулку на руку не класть!… Бить врага, и бить храбро, дружно, живо. Стрелять метко; налетов класть штыками. — Помните, дети! у страха глаза велики!… труса из нас колоть; выкинуть его, как паршивую овцу из стада: трус в сражении дело пагубное, заразительное, как чума. Слышите, дети? Это мое вам слово, — слово старика, пятьдесят лет служащего Богу, Царю и Отечеству. Не посрамите имени русскаго!»

«Ваше Превосходительство! — батюшка Максим Васильевич!, — начал говорить старик-ратник Ярощенко: помилуй же Господь Бог, быть нам трусами. — Мы готовы бить врага насмерть. Все ляжем лоском, а врагу верха не дадим. Будьте надежны в том; мы здесь все люди не рекруты, и все мы русские бывалые». — И обернувшись к нам, сказал: «так ли, братцы?…» И ратники отвечали: «рады постараться для вашего превосходительства! управимся с врагом на славу!» — Не одни охотники, но весь корпус, все от старика до молодого, от высшего чина до последнего ратника, — горели душою поколотить безбожников; и эта самоуверенность в себе сделала чудеса.

Смерклось, и густой туман пал на горы, на долы. Явились казаки конные; они заняли в рассыпную места наши, а мы несколько пооттянули назад, собраны были в колонну, рассчитаны, и целую ночь провели без сна и без огней69. Когда уже наговорились и наслушались досыта о былых сражениях с турками. в Польше, здесь в Италии и в Швейцарии, и перебрав характер и способности каждого начальника, — коснулись и до М. В. Ребиндера. Молодые ратники говорили, что он обидел их своею речью; что он говорил о трусости, как будто он заметил и знает, что есть между нас трусы. Да нечто мы не своею охотою вышли в охотники погулять на раздолье? Нечто мы уже некрести, а не русские? — Если бы явилась такая дрянь между нами, так мы сделаем с ним то же, что делывалось в старые времена: тут же штыками карачун. — Старики ратники вознегодовали на сумасбродные, слишком вольные, слишком глупые слова молодости, — и один из них, Милорадовича (Апшеронского) полка, рослой старик, с усами длинными, густыми и седыми как серебро, начал говорить: «стойте ребята, молодость: чур не врать! — Мы здесь с трех полков, и не диво, что старик М. В-ч не знает всех нас; а время-то приходит к важному делу. Ребиндер отец, а не начальник, храбрый из храбрых! Я его знаю более 25 лет; знаю, когда он служил в Азовском полку, а потом в егерях. — Это такой богатырь в сражениях, что вряд ли кто с ним сравнится, и не чета Р…у. — Силач, лев, чорта не струсит! — А что он нам так сказал, это оттого, что всех нас не знает; а быть может, и не смог сказать лучше, а обидеть тем нас, не обидел. — Ведь он не отец Александр Васильевич, что всякое слово кладет нам в душу, словно малороссийский в масле со сметаною вареник. — Посмотрите-ка на него в сражении, вот если Бог приведет утром: так вы увидите, братцы, что он, 70-летний, станет бодрее, шибче и лучше тебя. говоруна (тут он обратился к молодому ратнику, поступившему из детей священнических). Краснобай! берегись болтать много, а делать мало! — Чему тебя учили в семинарии? — Да, ел ты не своего пота хлеб, так и думаешь, что ты янька золотые петельки! умнее-то тебя и нет… читал, дескать, знаешь, дескать, и судить и рядить можешь! — Дрянь эдакая!… знаешь ли ты, что значит человек русский?… Ведаешь ли ты, что значит русский солдат, и на что, и для чего ты живешь теперь? — Дела-то не знаешь, а болтаешь! — Я слышал давешние твои речи, да годил, молчал; теперь ты опять городишь околесную; обидел, дескать, он нас. — Лоботряс, молокосос! научись молчать, да знай делать свое дело по присяге; а старших уважай и почитай; а начальников слушай, да так слушай, — хоть бы они тебе приказали умереть сейчас, так умри! Вот и будешь русский солдат. — А то пустился точить балясы: — и то не так, и тот-де дурак, а его и слушает весь недоросток!» Тут хотели было однополчане говоруна положить и частыми убеждениями, посредством тесаков, риторически доказать ему, что он глуп, — да старик-апшеронец сказал: постойте-ка, братцы, я выучу его получше! и пошел к Ив. В. Сабанееву. «Ваше Высокоблагородие! позвольте мне взять к себе в четверку молодца из егерей: мне нужно его повыучить и посмотреть, так ли он будет боек на деле, в сражении, как на словах?» — и Сабанеев позволил. — Говорят, выскочка плакал, божился, что он не понимал еще службы, и оттого говорил нелепость… Так-то так, говорили старики: мы об этом знаем и без тебя; да вину-то свою ты заслужи на деле. Это еще твое счастье, что попался под надзор; а то ты бы струсил и наделал бы нам смертного стыда, и мы тебя отправили бы, как чумного, на тот свет. Ведь мы знаем, что тот, кто, не зная ни уха ни рыла, начитавшись заморского, говорит пустоши много, а делает добра мало».

Вот вам, читатели, характер русского ратника, русского человека былого времени; вот истинная сила русского воинства! — Я сделал только слегка очерк того духа, той воинской нравственности, которые существовали в русском войске.

Пред светом за час, казаки съехали с ночных постов, и мы заняли их отделениями человек по 12-ти. Запас наших стал сзади; рота егерей оставалась на прежнем месте. — Стало рассветать; туман был сильный. Сабанеев пустил вперед дозор при офицере с 50-ю охотниками. Чрез четверть часа обход наш встретил сильный французский патруль, и понеслись выстрелы с обеих сторон. Сшибка загорелась сильно, но не надолго; французы бежали с поля боя. — Вот и рассвело, и врага не было видно: он укрывался за взлобками и за холмами. Вслед за перепалкою, М. А. Милорадович приехал к нам с одним казаком; объехав нашу линию, велел собраться нам, — и все слетелись к нему, как дети к любимому отцу. — Он нам говорил: «смотрите же, братья! бить врага должно; вы для того только здесь, чтобы заманить врага к нам поближе. Стреляйте цельно, редко, да метко! Налетов класть штыками на упокой; и помаленьку оттягивать назад, когда будет приказано; слушайте барабана, смотрите на начальника; за храбростию в карман не лазить: ставь русскую богатырскую грудь на лицо, прямо!» Он тут ударил рукою по своей высокой груди, и, простившись с нами, пожелал нам в поборники Св. Георгия, и уехал. — «Вот богатырь, так богатырь!», говорили ратники: «хват, молодец, наш брат русский! Начальник драгоценный!…»

Нас вновь рассчитали на 6 взводов. Ив. В. показал нам, как строить треугольную колонну: это для того, говорил он, что если бы нам довелось не дать врагу ни шагу земли, а его было бы впятеро более нас, и мы взяты были бы им с боков, — тогда по перебою тревоги строиться живо в колонну. Раза три мы сделали пример, и поняли как будто весь век свой это знали.

Вот уже время приходило к полудню, а г-да французы ни с места; у них не видно было ни малейшего движения. Нам уже и наскучило дожидаться друзей; мы уже и проголодались и думали перекусить кусочком сухарика; да старики-ратники сказали: «нет, братцы, нехорошо вы делаете; поевши тяжелей станешь; да если иному достанется получить подарок в живот, так не скоро вылечат; попоститься, да помолиться Господу Богу будет для души лучше, а для сухарного мешка выгоднее.» И никто не съел ни крошки сухарика.

Часу в первом или во втором пополудни мы увидали у французов движение. Стрелки их шибко неслись к нам, а за ними следовали густые колонны. — Мы стали во фронт колонною, и Ив. В. Сабанеев, подошедши к нам, начал говорить: «время настало, братцы, поработать по-русски, по-суворовски. Помолимся же Господу Богу милосердому о победе над врагом, и, благословясь, встретим врага молодецки. На колена!» — И мы все упали на колена, и молились Господу Богу русскому. Когда мы окончили молитву, неприятель был уже от нас выстрела на два. —«С Богом, ребята! Четыре взвода вперед! ступай, ступай!»70 и вмиг места были заняты в рассыпные две линии. — Стрелков французских было более втрое против нас, и пули их стали носиться между нас, как овода в летнюю пору. Охотники выжидали, и подпустив врага шагов на полтораста, удвоив цепь, пустили губительный свой огонь. Ни одна пуля их не пошла на ветер: цепь врага видимо обредела; она приостановилась. Но к ним принеслась вторая их линия с резервами, и цепь их сделалась густою, почти неразрывною линиею. Шибко, бодро она двинулась на нас, производя пальбу; пули их летали уже теперь на нас точно как пчелы на мед. Прицельный батальный огонь нашей линии вырывал из густых рядов врага ежесекундно десятками, и Иван Васильевич, заметив, что стрелки врага довольно далеко отделились от своих колонн, двинул в цепь остальные два взвода охотников, и сблизив роту егерей, приказал ударить в барабаны первое колено егерского похода. — С первым звуком этого желанного боя, охотники кинулись на врага, и закипела штыковая, молодецкая, русская работа; минуты чрез четыре французики опрометью неслись уже назад, и целые ряды их лежали упокоенными. Отмарш и после перекат барабанов дал знать нашим, что должно оттягивать назад. Наши неохотно стали пятиться, но повторение боя отмарш заставило ускорить шаг. Мы оттягивали шибко, а французы шли твердыми шагами, с боем в барабаны и с музыкою, двигая вперед пушки, и начади подчивать нас картечью. Так шли мы, отстреливаясь, к линии нашей, и перед нею приняли, рота егерей направо, а мы стали несколько впереди оконечности левого фланга полка Ребиндера. Колонны французов сунулись на линии, и их обдали жаром пуль и картечи; они развили фронт, и ружейный и пушечный непрерывный огонь залился, как мелкая дробь барабанного боя. — Раз шесть наша линия бросалась на врага в штыки и опрокидывала его; но его было слишком много, слишком вдвое более, чем нас. Нас было в деле лишь два полка; вторая линия наша стояла сзади и не двигалась к нам на помощь. Драка длилась уже часа два, и нам приходилось невмоготу. (3) — Употребив последние свои усилия, по приказанию М. В. Ребиндера. линия наша еще раз ударила в штыки, и опрокинув врага, погнала; но вдруг из-за большого каменного строения показалась сильная (тысяч из трех) колонна французов и, развившись на бегу густым фронтом, бросилась на нас как бешеная. — Егерский полк Кашкина и полк Ребиндера поколебались, и стали уступать. Сабанеев с охотниками принужден был податься назад; неприятель осыпал нас повсюду! — Очистив штыками кругом себя в самой скорости, охотники построились в треугольную колонну, и, двинувшись несколько вперед, начали лить беглый огонь во фланги многочисленного врага; а он все двигался упорно вперед, производя сильную пальбу; перебил Ребиндера полка всех артиллеристов, и взял одно наше горное орудие, двинутое артиллерии поручиком Баннером слишком далеко вперед, при последнем натиске на врага. — Старец-богатырь Ребиндер, с линиею своих двух полков, теснимых сильно, успел в самой скорости, во время кровавого боя, собраться в колонну, и сказал: «дети! у нас отняли пушку: вперед!» С этим словом все кинулось на врага со штыками; густой фронт его был пробит и опрокинут; отбитое орудие взято назад, и отнята у врага большая гаубица, сыпавшая на наших картечь. — В то же самое время, как только Ребиндер ударил на врага, — Милорадович с богатырским полком своего имени и с двумя другими полками (имен их не упомню), вырвавшись из второй линии, быстро, бегом бросился вперед. В мгновение враг на всех пунктах был опрокинут, бит пулями и штыками насмерть, и преследован по пути к Швицу более пяти верст. Тут доброконные донские казаки оказали чудеса: они врезывались в средину врага, кололи и рассеивали его. Словом: проводы ему были знатные! Место побоища и путь врага усеян был его убитыми и ранеными. Неприятель бежал быстро; преследовать его далее Михаил Андреевич Милорадович не приказал; стало вечереть.

Слава Богу! победа была наша.

Говорили тогда, что неприятельский корпус был в числе восьми или девяти тысяч человек. Потеря его убитыми и ранеными была слишком велика. Были ли пленные, не знаю, не видал; сволочи этой нам девать было некуда, — а потому охотники ни одного в плен не брали.

Потеря и у нас в двух полках была не мала, но сколько именно было убитых и тяжко раненых, не упомню; а было много. Из офицеров полка Ребиндера убиты: штабс-капитан Семичев и артиллерии поручик Баннер. Ранены тяжело: храбрейший старец полковник В. И. Свищов, который чрез несколько часов и скончался; подполковник В. В. Паскаль, и человек пять офицеров; тяжело ранен и наш временный начальник отличной храбрости, Иван Васильевич Сабанеев. Из нашей команды охотников выбыло из фронта убитыми и тяжело ранеными более 70 человек.

Михаил Андреевич Милорадович, во время боя, при последнем натиске на врага и при преследовании его был впереди, везде на виду у ратников. Андрея Григорьевича Розенберга мы не имели счастия видеть.

Милорадович отвел назад все войска, бывшие в деле; оставил сторожевые посты из казаков на месте; нашу охотничью команду поручил на время Ребиндера полка поручику Стефановичу, легко раненому; поставил нас впереди корпуса верстах в двух, и ввечеру прислал к нам с полковником Жуковым, на усиление нас, 80 человек охотников из трех полков. Старик Жуков принял над нами начальство. Вслед за сим прибыл с батальоном пехоты генерал-майор Велецкий, расположился сзади нас на ружейный выстрел, и принял начальство над передовыми. — Теперь нам позволено было развести огни, и приказано привести ружья свои в порядок. Исполнив это, мы перекусили сухариков, и из троих двое легли заснуть, поблагодарив Господа Бога милосердного, что остались живы. Из оставшихся в строю охотников довольно было легко раненых, в том числе я и мой брат. Тогда в войсках нежиться заводу не было и животолюбия ни в ком не имелось и не состояло: о чем я имею честь донести всем, кому желается знать о былом, давно прошедшем.

Так кончилось у нас 19-е сентября.

Ночь прошла у нас благополучно, тихо, спокойно, — ни одного выстрела. Ночные патрули пехоты и казаков ходили довольно далеко вперед; но ни духу, ни слуху о французах не было. Так отделали их вчера, что они как будто сурки попрятались в норах. Рассвело: мы приготовились принять их, ежели не лучше, то никак не хуже прошлодневного: но желанные не являлись часу до 10-го утра. В это время показались они в небольших отделениях, и, тихо сближаясь к нам, остановились шагах в четырехстах. Чрез час показались огромные колонны французов, и впереди их густая цепь стрелков, несшаяся к нам быстро, бегом, сотворив Господу Богу молитву, охотники стали в ружье, и половина из них рассыпалась в цепь. Нам отдано было приказание еще с вечера, чтобы мы не ввязывались в сильную схватку, а шаг за шагом оттягивали назад, не торопясь, били метко пулями, и заманивали врага на пир смертный к расположенной в долине линии войск наших, жаждавших уподчивать друзей на славу.

Скорым шагом, бодро шли на нас могучие числом колонны французов; шли с музыкою и с барабанным боем и с повременным адским криком71. Густая цепь стрелков неслась на нас нахально, и на расстоянии выстрела открыла пальбу из ружей, с рук, без прицела. Выждав их к себе поближе, наша цепь охотников встретила их меткими выстрелами; и теперь, как вчера, ни одна наша пуля не миновала врага, но это не остановило его ни на мгновение. — Удвоив линию, полковник Жуков приказал нам оттягивать назад потому более, что часть стрелков французских по крутым косогорам стала обходить наши фланги. Теперь и батальон пехоты, бывшей у нас в запасе, вступил в дело; и как французские стрелки, по заносчивости своей, отделились от своих колонн на довольно дальнее расстояние, а от нас были шагах во ста, мы бросились ударить в штыки. Но старец Жуков, тряся головою, говорил: «еще не время, дети; подождем маленько». — Вскоре явился к нам Михайло Андреевич Милорадович, и, облетев линии боя, велел ударить первое колено егерского похода. Вмиг вся линия передовых, кинувшись шибким бегом вперед, ударила в штыки; французские стрелки, не ожидавшие от нас натиска, были опрокинуты, и много было положено их на упокой. Но лишь они пустились бежать от нас, как бой барабанов отмарш и перекат заставил всех оттягивать назад; бой этот был повторен, и охотники, разделившись на две цепи, по бою перекат, стали шибко сменять цепь цепью. Натиск врага каждую минуту становился быстрее, азартнее; он не смотрел на то, что выстрелы наши вырывали у него каждое мгновение множество людей, шел быстро, и теснил нас хорошим порядком. По приказанию Михаила Александровича Милорадовича, который был тут и распоряжался нами, баталион пехоты, с генералом Велецким, стал шибко принимать на правую сторону, а охотники на левую, и средина долины была очищена. Тогда стрелки и за ними колонны французские, развившиеся в две линии, ринулись прямо вперед; войска наши как из земли выросли, и допустив к себе врага на ближайший ружейный выстрел, сделали залп из ружей и из пушек, и тогда же, с криком ура, кинулись на врага со штыками. Ошеломленные французы стали столбами, и с минуту не двигались ни взад, ни вперед; потом пустили они беглый огонь из ружей и из пушек; но добрались же наши до них, и молодецкая, старая русская, суворовская, распашная, штыковая губительница работа закипела. Первая линия французов сбита в мгновение, и пала на вторую; а эта дождалась наших, и ей не легче было первой. Фронт ее от штыков наших ратников мелел; убитых и раненых было всплошь; генерал Массена ввел последние свои запасы в дело, бился упорно, отчаянно, но был сбит с места, опрокинут, и с богохульными своими однородцами бежал. Его гнали более десяти верст до г. Швица; да так гнали и били, что он усеял своими убитыми и ранеными всю дорогу, и долго, думаю, помнил он этот день и час.

В этот день все вообще войска русские оказали неимоверные чудеса храбрости, а особливо донские казаки. Этот народ-воин, житель Дона тихого, бил, гнал и рассеивал врага; да так бил, что я старик ныне подобного не видал в продолжение всей долговременной моей службы.

Во время более чем получасовой штыковой свалки со врагом, превосходившим наших числом почти втрое, ратники Царя Белого в точности исполняли слова Александра Васильевича, в Катехизисе для нас им написанные: «Стреляй редко, да метко; штыком коли крепко. Пуля обмишулится, а штык не обмишулится. Пуля дура, а штык молодец! Трое наскочат: одного заколи; другого застрели; третьему штыком карачун! Много наскочат: отскочи шаг, ударь одного, коли другого, бей третъего!… последние твои! Не задерживайся, работай шибко, скоро! бей, коли, гони! не давай врагу опомниться: у страха глаза велики! Мы русские!!»

Да, в протекшие два дня, бессмертные слова эти были войсками Царя Белого выполнены в совершенстве; в полной мере исполнена была воля бессмертного отца нашего Александра Васильевича.

Загнав врага донельзя, все войска наши, в бою бывшие, спустя час времени стали оттягивать назад; охотникам с частию доброконных казаков велел Михайло Андреевич Милорадович остаться в недальнем расстоянии от точки, на которой прекратилось преследование врага. Мы пробыли здесь до сумерек, и потом отодвинулись к боевой линии верст на семь ближе.

Против нас неприятеля было (как тогда говорили) до 12 тысяч человек. Массена, разбивший при Цюрихе корпус Корсакова, и истребивший Готца, возмечтал разбить и нас, под крылом Александра Васильевича бывших; собрал остатки корпуса, битого нами 13, 14, 15, 16 и 19-го чисел сентября, и добавив лучшими из своих войск, двинулся на нас, и бит был так, как не довелось ему быть биту ни прежде ни после того. Он потерял почти все пушки, большое число пленных, а убитых и раненых едва ли не было у него из целого пятый человек. Там, где действует опытный ум-разум, душою и волею исполняющих движет любовь: там, против таких войск, устоять в бою не может никто. Будь вместо Корсакова Дерфельден, и Массена разбил бы свою голову о его твердокаменную грудь; и Вилим Христофорович не дал бы себя в обман Гоф-Кригс-Рату, и не подверг бы себя несчастию, подобно В. Корсакову. Так говорили (давно говорили) люди знающие толк, люди с отличными военными талантами.

Потери у нас в войсках в этот день было немало; но сколько именно, теперь не знаю. Из трехсотенного отряда наших охотников выбыло убитыми и тяжко ранеными до 80 человек. Да ранено легко два офицера и за 40 человек простых ратников. Они остались по обыкновению во фронте.

В деле этого дня была только первая линия войск наших; вторая участвовала в драке мало, и лишь отчасти подкрепляла, во время рукопашного боя, бывших в сражении.

Так была помощь и отряду охотников наших в самое пагубное для них время. Вот как это было: Когда и вторая линия неприятеля едва держалась в бою от натиска наших войск, охотники сбили вовсе пред собою врага, и, опрокинув, погнали. В это самое время шла прямо на нас не бывшая еще в деле колонна гренадер, сот из восьми человек, если не более. — полковник Жуков (начальник охотников) приказал бить сбор, и охотники вмиг собрались к нему, строясь быстро. «Ребята! примем шапошников по-русски,» сказал он; «заряжай скорей ружья, метко стрелять! слушать!… товсь! кладсь! пли!!»72 И всякая пуля врезалась в густую колонну врага. Вслед за сим храбрый старик Жуков громко приказал: «стройся в девять шеренг… плечо к плечу, плотнее! так, как учил отец Александр Васильевич.» В минуту это сделали и ждали на себя врага, широкими шагами и шибко на нас идущего. На расстоянии шагов пятидесяти, передние наши две шеренги еще сделали залп из ружей; но неприятель шел бойко, и навалился на нас всею своею кучею; и пошла потеха грудь на грудь!… Сильно теснил он нас, и обхватил уже бока нашей колонны; штыковая работа кипела; враг падал, но лез; мы не уступали места ни шагу, и погибли бы все. Но погибли бы, уложив вокруг себя врага грудами. Нам было со всех сторон душно, горячо! К счастию нашему, Михайло Андреевич Милорадович явился с своими Апшеронцами и Азовцами. — Он как сокол налетел на врага с тремястами ратников, и дело наше приняло оборот благословенный; работа штыками кипьмя закипела, и враг падал от наших ударов; он упорно, с бешенством делал натиск, дрался отчаянно, но был опрокинут, бежал; его пало более половины.

Вскоре после прибытия Михаила Александровича Милорадовича, к спасению нас, — Ребиндера полка, бывший в охотниках унтер-офицер П. И. Махотин, отлично храбрый, рослый и мужественный человек, с двенадцатью неразлучными своими удалью-товарищами, заметив в недальнем расстоянии одного значительного офицера в блестящих густых эполетах, который возбуждал своих гренадер к усильному отпору наших, и возле которого была большая куча их, — сказал своим товарищам: «братцы! вон видите ли золотого-то молодца на прекрасной лошади? к нему! Вы с шапошниками, а я с ним; идем!» и дружина удалых вместе с другими ринулась на врага, рассеивая его штыками.

Вот как об этом подвиге рассказывал сам Махотин: «Мы таки добрались до молодца; кругом его рослые ребята дрались с нашими насмерть; я с своими пробился к нему уже близко, а он в это время, повернув свою лошадь, уезжал из смертной свалки. Мне хотелось взять его живьем; я подлетел к нему сзади, и во всю мочь ударил штыком его лошадь; она бросилась в бок и стала на дыбки; вмиг я поподчивал ее и еще, и она грянулась на землю с седоком; он лежал; товарищи мои, усердно укладывая французов, берегли меня. Схватив молодца за воротник, я сорвал с плеча его эполет и бросил, и опять за него, за шиворот; а он эфесом своей сабли огрел меня в грудь довольно порядочно, и полулежачий оборонялся как медведь. Видя, что он добром не сдается, и чувствуя боль в груди, я дал ему леща всею правою, да такого дал, что он упал на спину. Вырвав из руки его саблю, бросил ее и стал честно по-русски поднимать его за воротник, и получил удар в левое плечо. Мигом оглядываюсь, и вижу, что этот подарок саблею дал мне французский офицер, сидевший на лошади, и готов уже был и еще меня наградить. Я толкнул своего первого так, что он упал, и мигом обратился на последнего. Отскочив на шаг, я хватил его так штыком, что он как сноп слетел на землю; покуда я с этим бешеным управился, первый-то мой знакомец улетел на лошади, и был уже на полвыстрела. Жалко было, да нечего делать, и я пустил в него пулю в провожатые, поднял эполет, сунул его в сухарный мешок, и начал опять работать».

Обо всем этом Михайло Владимирович Ребиндер и Михайло Андреевич Милорадович доносили Александру Васильевичу; и Махотин с эполетом предстал к отцу в Гларисе, — Эполет был литого золота, и, по сознанию пленного французского генерала, был на плече Массены. Махотин рассказал обо всем как было, и объяснил, как мог, приметы его и его лошади. После того уверились в действительности, что почтенный Массена был в руках Махотина, и получил на память подарок могучей руки русского ратника. Так тогда носилась молва, и все об этом говорили, как о деле неподлежащем никакому сомнению. Махотин за отличную храбрость произведен был государем императором Павлом Петровичем в подпоручики, с переводом в егерский полк73.

Так прошел день 20-го сентября 1799 года, день совершенной победы над кичливым Массеною.

Ввечеру этого дня полковник Жуков позволил охотникам у убитых французов пообобрать из ранцев съедобное, и охотники набрались вдоволь и хлеба, и полубелых сухарей, и сыру, и прочего. Заживны были г-да французы: у них были водка и вино, в маленьких плоских штофиках; и у редкого не было денег в золоте и серебре, и ценных серебряных и золотых вещей, которые (думаю) они, по праву нераздельного равенства, понабрали от мирных жителей Германии и Швейцарии.

Ночь прошла у нас благополучно, без выстрелов; разъезды наших донцов простирались до г. Швица, и исключая стона раненых французов, они ничего не слыхали; враг скрылся. Казаки наши в недальнем расстоянии от Швица, в стороне дороги, в лесу, нашли мешки с сарачинским пшеном, с сыром, колбасами и другими припасами. Верно, все это принадлежало французским маркитантам, которые, видя побег своих с поля боя, побросали все с своих мулов, бежали и оставили для угощения наших донских богатырей»

Ввечеру (20-го числа) мы разговелись горячим; наварили в своих водоносных фляжках сухарей с сыром, и, подкрепив себя сном, встали задолго до свету с обновленными силами, и тогда же принялись рыть могилу для убитых наших охотников. Другая часть наших с казаками собирали раненых, которых казаки отвозили в большой каменный дом, а убитых носили мы к могиле. Часу в 8-м утра падшие в бою охотники все были снесены и приготовлены на вечный покой. Начальник наш старик Жуков стал пред убитыми, снял с головы своей шляпу, и сотворивши громко Господу Богу молитву, сказал: «Царство Небесное да подаст милостивый Бог вам, православные! да упокоит Он души ваши, храбрые русские ратники, за Веру и за Царя павшие!… Мир вашему праху!», и взглянув на нас, проговорил: «Ребята! знатная их смерть!… Приведи Господи и нам так умереть! Теперь опускайте их с молитвою с мать сыру землю, и закроем их тела землею чуждою». Мы это исполнили, и над могилою их поставили деревянные кресты, на скорую руку сделанные нами. Жаль было нам храбрых товарищей, за несколько часов живших на свете, и, Бог знает от чего, сердце болело; все наши охотники были с пасмурными лицами, на которых ясно изображалась душевная горесть.

Нам роздали последние бывшие в запасе патроны и последние сухари, наше единственное пропитание; и того и другого было немного.

Для присмотра тяжелораненых в сражениях, бывших с 13 сентября, в Швейцарии оставлен генерал-лейтенанта М. В. Ребиндера шефский адъютант поручик Селявин. И как он был рад этому! — М. В. Ребиндер, давая ему приказание, говорил: «Николай Иванович! вот вы остаетесь здесь, сдать французскому начальству наших тяжко-раненых; Бога ради, смотрите за ними как за братьями, как за ратниками царя государя нашего. Чтобы они были сыты; чтобы лекаря подавали им помощь; смотрите усердно, и пожалуйста будьте русским». Эти слова я слышал от г-д офицеров74.

За час пред полуднем мы снялись с места, и пошли к горе по дороге, похожей на тропу. Корпус наш стоял на прежнем месте. М. В. Ребиндер и М. А. Милорадович приказывали что-то нашему старику-начальнику, и мы, дошедши до горы, по приказанию его стали подниматься на нее без отдыха и ускоренными шагами. Путь был труден, бездорожен, скалист; гора крутая, грязноватая и довольно длинная. Мы обгоняли наши вьюки и с ними раненых, и шли до глубоких сумерек, продираясь, можно сказать, сквозь густой, сырой туман; за темнотою идти далее было нельзя, и мы остановились на ночлег, собрав кое-как и кое-где несколько прутьев леску, для обогрения себя. При мелком дождичке со снегом и с сильно-холодным ветром, мы провели ночь незавидно, не спавши. 22-го числа, до свету мы пустились в путь, и около полудня пришли к м. Гларису, и расположились на вольном воздухе. Корпус Вилима Христофоровича Дерфельдена был расположен далее, верстах в 5-ти от города, наш же корпус прибыл к г. Гларису 23-го числа.

По пути на Гларис мы вошли в теснину гор. С левой руки были высокие скалы, а с правой большое озеро, именуемое сен-Рутен. Пред входом в ущелье было много убитых французов, но гораздо более их было на этом узком пути и по берегу озера. — Тела убитых наших были уже похоронены. Здесь 19 и 20-го числа происходило сильное побоище у князя Петра Ивановича Багратиона с врагом, втрое превосходившим силу нашу, — и отсюда-то князь Багратион, одолев врага, бил и гнал его более 8 верст.

Перед городом Гларисом неприятель сделал последнее усилие; он занял место пред тесниною. С одной стороны высочайший, непереходимый гребень гор; с другой — озеро и топь; в средине — узенький путь, который почти был преграждаем к озеру острым, косым углом горы.

Смертная борьба, которая продолжалась несколько часов, доставила нам пред-угольную дорогу; множество французских трупов устилали этот узкий путь и прибрежье озера. Но далее для нас — ни шагу.

Неприятель пред выходом из теснины расположился за каменною оградою кирки и осыпал нас картечью и пулями. Много, много раз кидались наши вперед, но ничего не могли сделать; косвенный огонь неприятеля грудами клал наших богатырей. Не было человеческой, солдатски-суворовской возможности пробиться к Гларису; а это был один путь к местечку Кур.

Стало темно. При малейшем нашем шорохе французы обдавали нас градом пуль и картечь. Дождь, холод, чичер убивали наше тело, а не дух. Мы были сердиты. Что за нечистый перешел нам путь! говорили солдаты. Мы были голодны, очень голодны; у многих, да почти у всех, по нескольку дней сухаря не было во рту75; однакож гнусный ропот никому не приходил в голову. За небесное благодеяние, за милость Божию, всякий считал несколько добытых картофелин. Мы были босы и почти голы; но дух величайшего, небывалого в мире витязя, нашего батюшки Александра Васильевича Суворова, но вера в милосердого Бога, преданность царю, беспредельное повиновение начальству и самоуверенность к непобедимости, живили всех нас.

Был час десятый вечера темного, туманного. Дождь с сильным, холодным ветром ливмя лился на нас; мы дрогли, но ждали чего-то радостного, а не смерти. О смерти мы не думали, ей-Богу не думали!

Князь Петр Иванович Багратион, страдавший от раны, которую за несколько пред тем дней получил в берцо левой ноги, сидел, прижавшись к скале горы, и, ожидая чего-то, говорил стоявшей тут колонне солдат: — Подождите, только немножко подождите т Бог поможет, мы ночуем в Гларисе. Скажу: вперед! и дружно ударим. Пардону нет! — Слушаем, Ваше сиятельство! Как бы поскорее! говорили солдаты.

В это время послышался чей-то голос. — «Где князь Петр? где Петр?» спрашивал кто-то. Это был великий, величайший, непобедимый наш отец Суворов. Он был в плаще, как говорится ветром подбитом, в плаще, сшитом до 1794 года. Старец седой, плохо одетый, обмокший, убитый обстоятельствами и Ундер-Куфтом!… Багратион встретил его, и, почти насильно ведя к скале, шептал: — Ради Бога, тише говорите, Ваша Светлость! — Вдруг залп французских пуль и картечь пронесся по озеру. — «Князь Петр! я хочу, непременно хочу ночевать в Гларисе. Мне и вот им (указывая на колонну солдат) пора отдохнуть. Нам холодно и голодно, Петр! Непременно хочу ночевать в Гларисе!» Так говорил отец русских богатырей. — Мы скоро будем там! отвечал Багратион. — Вот часа два тому, как я послал с баталионом гренадер подполковника Ломоносова76, с верным проводником, обойти это озеро. Прошедши лес и топь, он за киркою зайдет в тыл французам. Вот на этот гребень гор послал я Дендригина с гренадерами и егерями; он непременно перейдет как-нибудь этот гребень, и будет ждать залпа Ломоносова. Лишь залп, мы дружно ударим в штыки. Головою ручаюсь вам, Баша Светлость, вы будете ночевать в Гларисе! — «Спасибо, Князь Петр! спасибо! Хорошо! Помилуй Бог хорошо!» говорил батюшка Александр Васильевич.

Тихо проводил его князь Петр Иванович. Не прошло и десяти минут после этого, как послышались выстрелы на гребне горы77. Чаще, чаще, и — о, Божие милосердие! залп Ломоносова сзади кирки! Мы встрепенулись, с криком князя Багратиона: ура! перелетели пространство и уж кололи французишков. Потеха, раздолье молодецкое! Много этой нечисти пало под штыками, но более взято в плен.

Эта последняя преграда выходу из гор была разрушена единственно Божиею милостию, и отец наш Суворов ночевал в Гларисе, а мы, обогревшись у огня, обновили работу зуб наших над французскими сухарями и швейцарским сыром. Все это нашли в городских французских магазинах и собрали от городских жителей.

* * *

Мы в Гларисе. Слава Богу! — Отец Суворов стоял в доме на маленькой площадке. Чрез дорогу, напротив его, в другом доме, внизу, был наш караул; а вверху того ж дома содержались пленные французишки.

Стало рассветать, и множество швейцарцев принесли больших кругов сыру французам, как казалось нам. Мы это полагали так, потому что жители здоровались с французами. Явился какой-то чиновник; сыр отобрали и сложили в ближнем доме. Один из поселян ускользнул с сыром, и после опять явился. Переговаривая с французами, он изъявлял досаду, что ему нельзя передать им сыру.

Наш караульный штабс-капитан Б. подошел к поселянину, и по-немецки просил его продать ему сыр; но глупец или не понимал его, или не хотел понимать, отворачивался и молчал. Б. отошел от него с христианским терпением.

Затем подошел и нему молоденький унтер-офицер, и показывая червонец, говорил коверканным немецким языком; Камрад! Гиб мир вот этого эйн штих, вот за это! — Швейцарец молчал и глядел на французов. — Видишь ли, за деньги не дают; пришлось пропадать! проговорил один молодой солдат, — Молчать! Зацесарился/ — строго закричал старик унтер-офицер, и роптуну порядочная гонка досталась от старых солдат.

В это время старик, честнейший из людей и храбрейший из солдат, Михайло Михайлович Огнев, с Аннинским крестом, обвешанный медалями, подошел к штабс-капитану, и вытянувшись, сказал: — Позвольте мне, Ваше Благородие Б. И., поторговаться с этим негодницею по-подмосковному; он продаст мне сыр за тавлинку табаку. — «Перестань, М. М., что за охота! Вот, Бог даст, раздадут порции, я думаю, скоро.» — Слушаю, Баше Благородие!

И точно, не прошло получаса времени, а мы уже ели пшеничные сухари и закусывали сыром, которого дали каждому около фунта.

«К ружью!» закричал часовой, и в миг сто усачей, закаленных в смертных боях, стали в ружье. — «Не надо, не надо!» говорил генерал, седой старик, шедший в ботфортах, у которых не было подошв, а вместо их и передов обвернуто было полами, обрезанными от его сюртука. «Не надо!» говорил он: «здорово, братцы!»

И, разумеется, залпом излилось изнутри души солдатской: здравия желаем, ваше превосходительство! — Эхо был ближайший начальник, шеф полка. — «Ели ль вы сыр? Давали ль вам сухариков?» — Ели, дали. Покорнейше благодарим, ваше превосходительство! — «3наю, что мало после такого длинного голода; но потерпите! Бог поможет, будем сыты! Прогоним остальных французишков, и в Швабию! Поправьте ружья! Привяжите покрепче штыки!» — Слушаем! Рады стараться, ваше превосходительство! С лица дороги сметем безбожную сволочь! А там воля командирская! что прикажете, то и будет. — «А! здравствуй, М. М!» сказал генерал старику, храбрейшему из прежних богатырей-солдат. «Ну, братец! Почини уже мне ботфорты чем-нибудь!» — Слушаю, Ваше Пр-во! У меня есть кожа. Вот в эту ночную стычку снял ее с француза. Даром, что сырая, да я сделаю ее годною. — «Как с француза? С него кожу?» — Да, Ваше Превосходительство! Я снял с него кожу, только она была на нем коровья. Верно он с товарищами съел корову, а кожу-то прорезал в средине, и чрез голову надел себе на плечи от дождя. Хитер был, бесов сын! Прыгал, как коза, и раза два увертывался от голубчика-штыка; да уж в третий раз я угомонил его».

* * *

24-го числа, до свету, корпуса войск наших двинулись в поход. Наш отряд охотников получил приказание быть под начальством князя Петра Ивановича Багратиона. Чуть свет он осмотрел нас, поговорил с стариками ратниками и приказал идти вслед за корпусами. Не успели мы отойти и трех верст, как услышали сзади нас выстрелы. Неприятель, в значительных силах, сделал натиск на войска князя Петра Ивановича Багратиона, и сражение закипело. Мы остановились, и после подвинулись к месту боя, но в деле быть не удалось. Оно кончилось в сумерки тем, что неприятель был разбит в прах и прогнан за Гларис. Мы, и вслед за нами боевой арриергард, прошли более десяти верст, и остановились при маленькой деревушке, — как ее звать, не знаю. Дождь и снег осыпали нас, и мы с трудом провели ночь при скудных огнях; лесу на это необходимое с трудом могли достать.

25-го сентября, утром рано, мы двинулись в поход по тропе, лежащей близ реки, и вошли в долину междугорья. Неприятель явился к нам, но натиска не делал и в сражение не вступал, а держал себя от нас, как говорится, на благородной дистанции, и далее сего места он за нами уже не шел. Отошедши и еще несколько верст, мы ночевали под дождем и снегом, и без огня.

Я не могу, не имею способности изложить ясно всех тех трудностей, которые мы перенесли в пути до м. Кур; описать их в точности выше сил моих. Буду говорить лишь так, как смогу:

Горы, которые мы переходили всплошь, то спускаясь, то поднимаясь, были ужасно высоки, обрывисты, с глубокими пропастями; но две горы были выше всех: скалистые, крутые, хребет которых уходил в небеса, а глубокий снег и рытвины были их оболочкою. Мы поднимались на одну из них между двух сильных, больших водопадов. Сырой, густой туман во все дни обнимал нас; а дождь и снег сыпьмя осыпали, и холодный, резкий и сильный ветер валил с но. Невыразимо трудно было нам перейти эти огромные и длинные горы, по глубокому снегу. Многие из ратников и многие вьюки, оступаясь или осклизаясь, неслись вниз, в пропасти, и погибали. — Таков был почти весь наш путь 24, 25, 26 и 27-го чисел сентября. В лощинах междугорья мы переходили не раз быстротоки, по колено и выше в воде; лезли сквозь темные тучи на скалы, спускались вниз почти ползком; но двигались быстро, бодро, и без малейшего ропота. Мокли, зябли от сильного по ночам мороза, и слышали гром над нашими головами и под ногами, и не имели и четвертой части положенного ратнику пропитания. Обогреться нам было не у чего: лесу нигде ни прутика, жилья не только хижины, но даже ни сарая, ни на пути, ни по сторонам, не было вовсе; не видал. Наконец поздно вечером пришли мы к р. Рейну, и, перешедши чрез мост, расположились на ночлег близ небольшой деревушки. Тут кое-как удалось нам получить несколько дров, чтобы обогреть себя. Обувь на нас пришла в сущую негодность. Мы были все почти босые, и сухарные мешки наши у всех были пусты; мы были до совершенства измучены, и голодны донельзя. Но нас порадовало известие, что недалеко, в м. Кур, где была уже наша армия, есть для нас хлеб и мясная порция. К радости этой мы выступили еще до свету, 28-го числа, и достигли желанного. Мы стали на биваках; нам отпустили дров, выдали хлеб, мясную и водочную порцию. Какое блаженство! — Понасытившись и поотдохнувши при ярких огнях, ратники забыли и голод и тяжкие труды. Стирая амуницию, починяя обувь и приводя все на себе в порядок, пели песни, смеялись и шутили над прошедшим, говорили: «Ну уж горы! Дали они себя знать! замучили было до смерти. Да никто, как Бог: благодарение Ему милосердому! Ведь говорит же отец наш Александр Васильевич: мы русские! Бог наш генерал; Он нас и водит! — и точно, над нами видимо явилась милость Божия. Бог вынесет живыми в матушку Святую Русь, отслужим молебен, а за убитых однокашников панихиду, и будем до смерти своей помнить этот поход!»

Вся армия бессмертного отца Александра Васильевича собралась в м. Кур, и простояла для отдыха два дня. — 30-го числа отряд охотников вступил вслед за князем Петром Ивановичем и ночевал в Мансфельде. 1-го октября дошли до Фельдкирхена. 2-го числа отряд охотников был распущен по своим полкам, с полною благодарностью от князя Петра Ивановича Багратиона и с словом спасибо от отца Александра Васильевича, за совершенный порядок, существовавший в нашем охочем отряде, Простившись с своими боевыми товарищами, мы, Ребиндерцы, прибыли к полку, который, вместе с другими полками корпуса Розенберга, был расположен в м. Дорн-Бирне.

Во время пути от Глариса до м. Кур, мы бывшие в арриергарде, видели отца Александра Васильевича два раза, он был на своей старой лошади верхом, на казачьем седле; в синем плаще, старом, ветротленном, сшитом в 1792 году, в мундире, в коротком исподнем белом платье. в полуботфортах; у форменной шляпы поля были опущены. Подъехав из-за ущелья тайком к идущим сзади, он поговорил с ними, и проезжая шибко мимо нас, говорить изволил: «3дравствуйте, чудо-богатыри, витязи русские, чада Павловы! здравствуйте/ — И ответный крик ратников от души, от сердца, с любовью вырывался у всякого: здравия желаем, отец, батюшка Александр Васильевич! И ура!… провожало его. В Линдау, 18-го октября, последний раз я имел счастие видеть величайшего из всех в мире полководцев, отца русских воинов.

Итак, неприятель был вдали от нас. Говорено было г-ми офицерами нашего полка, что мы пойдем скоро вновь на врага, соединившись с австрийцами; но день за день мы простояли в м. Дорн-Бирне до 12-го октября.

12-го октября корпус наш выступил до г. Брегенц; 13-го пришли в г. Линдау; 14-го корпус обратился назад к стороне Фельдкирхена; шел и 15-го числа; но 16-го вернулись назад, и 17-го прибыли в г. Линдау, где мы простояли двое суток.

20-го октября полк наш выступил до м. Ваганд; 21-го шел до м. Лейт-Кирхен, 22-го до г. Мимонгейма, 23-го до г. Мильдальгейма. Здесь и в окрестностях его мы расположились на квартирах. Жители, получая от казны продовольствие, кормили нас, по силе своей, по возможности, хорошо. Здесь мы стояли до 13-го ноября. Главная квартира Александра Васильевича в самом исходе октября из Линдау переместилась в Аугсбург.

Офицеры нашего полка явно говорили, что, по случаю явной измены недоброжелательного нам австрийского Кабинета, армия наша возвращается в Россию.

По прибытии главной квартиры из Фельдкирхена в Линдау, Александр Васильевич собирал всех г-д генералов для военного совета. Князь Петр Иванович Багратион, в начале 1806 года, в разговорах своих по вечерам, рассказывал бывавшим у него значительным в русском мире людям, о том, в чем и зачем состоялся этот совет. Я передаю его слова, как только могу теперь упомнить: быть может, что по слабости моей памяти, я впишу в рассказ князя Петра Ивановича и читанное мною давным-давно, и может быть, что излагаемое мною не будет совершенно дипломатически верно, но в сущности своей будет истина. Вот слова князя Петра Ивановича Багратиона:

«Прибывши из м. Кур в г. Фельдкирхен, Александр Васильевич горел желанием поправить дела, испорченные по зависти и злобе Тугута, с его Гоф-Кригс-Ратом. Александр Васильевич намеревался, снабдив тут свои войска провиантом и боевыми зарядами и патронами, несмотря на крайнее утомление людей, крайний недостаток у них в обуви и на самое позднее осеннее время, идти на Сен-Галле и Винтер-Тур, разбить армию Массены, здесь расположенную (а это было бы точно, как Бог Свят!), и соединясь с принцем Конде и корпусом Корсакова, выгнать вовсе французов из Швейцарии. Он сообщил свой план принцу Карлу, просил его помощи, а от генерала Петраша, прикрывающего пути из гор, требовал, чтобы он с корпусом своим соединился с русскими немедленно, для поражения врага. Петраш исполнить это отказался, объясняя, что он, без воли своего высокого начальства, оставить свой пост не может; а эрц-герцог писал: ни да, ни нет. И потому Александр Васильевич, не теряя времени, двинул свою армию к г. Линдау, и уведомлял эрц-герцога, что он теперь намеревается уже идти кругом Констанцского озера, соединиться на пути с принцем Конде и корпусом Корсакова, и сделает нападение на армию Массены, — но с тем, чтобы принц Карл помог ему в этом деле, двинув от себя сильный корпус войск для соединения с русскими. Ответ принца Карла был таков, что путь, предпринимаемый Александром Васильевичем, не надежен; что он сменяет своими корпус Корсакова и отпускает его для соединения с нами, и с тем вместе предлагает занять в горах места, для закрытия операционной линии. — Время текло; переписка принца Карла умножалась, а дела в пользу общую, на изгнание французов из Швейцарии, ни на вершок не подвигались. И по этим-то обстоятельствам Александр Васильевич собрал военный совет; объяснив на словах свои планы натиска на французов, и предложив на рассмотрение всю свою переписку с принцем Карлом и его ответы, требовал от г-д генералов их мнения: как поступить при таковых обстоятельствах? Из всего этого военный совет ясно увидел и заключил, что австрийский Кабинет, с его главою Тугутом имеет тайный умысел: наклонность к заключению отдельного мира с французскою Республикою, точно так, как было в 1739 году, во время войны с турками; и что по этому случаю, Тугут, становя Александра Васильевича из главнокомандующих во второстепенные начальники, устраняет его от неизбежных побед над Массеною, если бы, приняв его планы, привести их единодушно в исполнение. И потому военный совет решил так:

«Как надежды нет ни на малейшую помощь австрийцев, и ожидать от Тугута с его Гоф-Кригс-Ратом нельзя ничего более, как измены и предательства, — подобно тому, как и в 1739 году, во всех обстоятельствах, было: то и должно всем русским войскам для отдыха, после перенесенных тяжких трудов, и для исправления амуниции, идти на зимние квартиры к Аугсбургу, или далее, и обо всем подробно донести всеподданнейше государю императору Павлу Петровичу». — Это решение приведено было Александром Васильевичем в исполнение».

После этого принц Карл, перепискою своею, начиненною канцелярским, крапивным духом Тугута, до того измучил Александра Васильевича. что он вынужден был отвечать ему резко, вразумительно, по достоинству.

Я вписываю здесь это отношение Александра Васильевича к принцу Карлу, сохранившееся у меня в списке, с 1805 года. Вот оно:

«Завтра двинусь я на зимние квартиры, назначенные между Лехом и Иллером. — Наследственные владения должны защищаемы быть завоеваниями бескорыстными. — Для защиты оных нужно приобрести любовь нации справедливостью поступков, а не оставлением Нидерландов, — не потерею двух прекрасных Италиянских армий. — Сие говорит вам старый солдат, почти лиестьдесят лет прослуживший под ружьем, — солдат, который войска Иосифа Второго вел к победам, и под властию знаменитого австрийского дома утвердил Галицию; солдат, который действует не из Демосфенова болтанья, ни за академиков, путающих только здравый смысл, ни за сенат Ганнибала. Я не создан для соперничества, демонстраций, контр-маршей! Руководители мои — вместо сего ребячества — взгляд, быстрота, натиск!

Если и потеряно драгоценное время для освобождения Швейцарии, то оное скоро опять выиграно будет. Готовьтесь, В. К. В., со всеми войсками своими, исключая отрядов, к прочной, напряженной, краткой зимней компании: тогда уведомьте меня о своем плане, для соглашения оного с моим. С наступлением первого удобного пути, я готов буду со всею армиею, находящеюся под моим начальством, действовать обще с Вашим Высочеством, составив с вами единый корпус и единую душу.

В Италии я оставил неприятеля только тысяч за двадцать; но к следующей весне остаток может увеличиться от присоединения крестьян. До того времени нет ни малейшего сомнения в поражении шимпионетов, Бонапартов.

Да служат две армии двум императорам, коалиции и всей Европе в одном добродетельном герое! Что касается до будущей большой весенней компании… то возможно ли допустить в оной Кампо-Фармидо! Уже вы видите, что новый Рим идет по следам древнего: приобретая друзей, он достигнет своей цели, почтит Германию титлом союзницы, так как Гишпанию, Голландию и незадолго пред сим, Италию, — дабы свое время повергнуть оную в сугубое очарование, принять оную в покровительство, и страны процветавших наций обратить в свои провинции.

Пребуду с чистосердечием навсегда, и пр. и пр.

Линдау, 18-го октября 1799 года.»

Кстати, я выписываю и приказ, отданный по армии Александром Васильевичем, по выходе нашем из гор. Список с него, с лишком 45 лет как-то сохранившийся от потери, я нашел у себя. — Помнится мне, что и Е. Б. Фукс внес его в свой сборник, выданный под названием Истории об Италиянском походе.

Приказ по армии

Главная квартира, г. Брегенц, Октябрь … 1799 г.

«По взятии Тортоны, русская армия выступила в поход без обозов чрез Александрию, Казале, Новару, Таверну — где ожидали мулов — чрез Белинсоно и Айроло на Альпы. Она перешла Сен-Готард, поражая многочисленного врага до Гобшпиталя. Между тем, большая австрийская армия оставила Швейцарию. Российский генерал Корсаков сменил оную, на пространстве семнадцати немецких миль, корпусом, коего центр был в Цюрихе, весьма малочисленным, недостаточным для противоборства с превосходнейшими несравненно силами неприятельскими. Кордон его прорван в разных пунктах, и он с значительною потерею принужден отступить к Шафгаузену. Мы достигли долины Мутен, прогнав неприятеля чрез Урзен-Лог, дефилеи, высеченные в камне, в горе, и чрез Тейфельсбюк, откуда он, по весьма упорном сопротивлении, отступал, шаг за шагом, к Альдорфу. В сих-то обстоятельствах находясь, мы получили сведение о новых происшествиях в Швейцарии, и решились изыскивать способы к подкреплению нашей армии, чрезмеру утомленной, в продолжение столь суровой, кровопролитной компании, — армии, претерпевающей во всем недостаток. — Голова ее немедленно выступила к Гларису, а на хвост Массена из Швица сделал нападение с десятью тысячами человек. Генерал Розенберг тотчас обратился к нему с тремя тысячами русских; опрокинул, прогнал его до самого Швица, разбил и потопил более двух тысяч, и взял в плен генерал-квартирмейстера Лекурба, двух шефов, бригады и баталионного, 13 офицеров, 1200 солдат и 5 пушек.

Князь Багратион с авангардом, подкрепленным генералом Дерфельденом, стремительно напал в дефилеях на Молитара; опрокинул его с лотерею тысячи человек, и взял в полон одного шефа бригады, 7 офицеров, 317 солдат, отбил две пушки и одно знамя. — В дождливые дни, при жестоких морозах, ночью, по тесным, непроходимым тропинкам, по ужасным утесам гор, имея под ногами своими облака, мы перешли в виду неприятеля; в глубоких снегах переходили через гору Бинтнер, чрез Риндскопф, где сами прокладывали дорогу среди пропастей, и часто не имели хлеба; мулы наши отстали; мы питались одним картофелем, и повсюду, днем и ночью, сражались. Наконец, прибыли мы в Коир (Кур). Начиная от Сен-Готарда, неприятель потерял убитыми более четырех тысяч солдат и множество офицеров; пленными: одного генерала, трех шефов бригад, 25 офицеров и более двух тысяч солдат, — 11 пушек, 1 мортиру и 1 знамя. Наша потеря простирается около тысячи пятисот человек. От Коира пришли мы сюда чрез Фельдкирхен, Дорн-Бирн, и вскоре выступим отсюда на зимние квартиры, назначенные между Лехом и Иллером.

Подлинный подписал: Князь Италийский, Граф Суворов-Рымникский.»

Во время расположения нашего полка на квартирах в г. Миль-Даль-Гейме, к нам прибыл Высочайше назначенный шефом полка генерал-майор Селехов; а М. В. Ребиндер потребован был в С-Петербург к государю императору. Сказывали тогда, что он, добрый наш, благороднейший старец-начальник, назначен был военным генерал-губернатором на остров Мальту, и крепко жаль было нам его; ратники любили его как начальника справедливого, заботливого об нас, а царю-государю и отечеству слугу верного и преданного.

13-го ноября полк наш выступил в путь по направлению к России, до с. Серц-Гаузен, перешел 3 немецких мили, и простоял здесь два дня.

16-го двинулся до с. Тейбаха — 3 нем. мили, и отдыхал здесь по 23-е число.

23-го выступили мы до с. Обер-Гаузена. — 3 нем. мили

24-го шли до г. Бруна — 3 нем. мили

25-го вступили из Швабии в Баварию и ночевали в с. Нидда-Род — 3 нем. мили

Здесь стало нам совершенно известно, что мы возвращаемся в Россию.

26-го шли до с. Изманинга — 4 нем. мили

27-го был роздых.

28-го шли до с. Гоген-Линден — 5 нем. мили

29-го шли до с. Анфинг — 5 нем. мили

30-го шли до м. Тиллинг — 3 нем. мили

Декабря:

1-го был роздых.

2-го шли до с. Ранцен-Гофен — 4 нем. мили

3-то шли до м. Обер-Берга — 3 нем. мили

Здесь мы вступили в наследственные владения Австрии.

4-го и 5-го был роздых.

6-го шли до с. Даш-Кирхен — 5 нем. мили

7-го шли до м. Пеер-Бах — 5 нем. мили

8-го шли до м. Эфердинг — 3 нем. мили

9-го был роздых.

10-го шли до г. Минуж — 3 нем. мили

11-го шли до с. Линс-Берг-Марк — 4 нем. мили

12-го вступили в Богемию и шли до с. Роза-Долин — 3 нем. мили

13-го был роздых.

14-го шли до с. Штейн-Кирхен — 3 нем. мили

15-го шли до г. Витенгау — 3 нем. мили

В городе этом и в окрестностях его полк наш стоял по 23-е генваря 1800 года. Главная квартира отца Александра Васильевича была в Богемской столице Праге. — Тут, в это время, нас (ратников) обмундировывали; выдали холст на рубашки, башмаки, и на многих шили мундиры и шинели; выдали и жалованье, и за прошедшее давно порционные деньги. — Квартиры наши у соплеменников были роскошны; жители принимали нас как родных своих, как дорогих гостей. И до сего часу моей жизни помню доброе, милое их к нам русским расположение, — и забыть это был бы тяжкий грех душе нашей. Многим из ратников жители насильно, так сказать, втерли от себя белье, чулки, платки и прочее, что только было нужно ратнику; а кормили… истинно на славу.

Мы отдохнули; позабыли прошлое, в альпийских горах перенесенное, — и были бы готовы идти с радостью на врага, — идти одни, а если бы и с австрийцами, то быть не под указкою австрийского Ундер-Куфта. Но не сбылось наше душевное желание! — Александр Васильевич собирался ехать к царю-государю, и генерал Розенберг, как старший, принял всю армию под свое начальство. Настал конец подвигам русского воинства и славе русского оружия, и конец измене против русского правительства, сделанной Тугутом. и был конец могуществу Австрии!»..

Александр Васильевич, оставляя армию им предводимую, отдал приказ о том; прощался с нами, как отец с детьми, его воле покорными, душою ему преданными. Благодарил ратников, от вышнего чина до нижнего, за высочайшую храбрость в делах против врага, за соблюдение в строжайшем смысле дисциплины, и пр. и пр. — Жаль, что приказ сей великого нашего полководца утрачен у меня давно, а достать с него списка я ни у кого не мог.

Все генералы и многие штаб-офицеры ездили в Прагу взглянуть последний раз на великого, принести лично от себя и за всех подвластных глубочайшую благодарность за все его милости и за истинную любовь его к нам. — Сказывали, что многие из стариков, простых ратников, с семидесятых годов бывших под начальством Александра Васильевича, были ему представляемы проститься. Из нашего полка не был никто, во-первых потому, что было не близко; а во-вторых и начальник у нас был человек новый, никогда не служивший под властию великого. — Аяександр Васильевич выехал в Санктпетербург, благословляемый всеми правдивыми, разумными австрийцами, любящими истину и свое отечество.

И так мы глядели уже на путь-дорогу в наше милое отечество; с радостью ждали приказа идти, и вот полк наш получил повеление следовать в Россию. По приложенному маршруту, мы двинулись 23-го генваря 1800 года, и шли:

Нем. миль Моравия генваря 23-го до с. Ундер-Церкви 8 24 -го до г. Иглау 2 25-го был роздых 3 26-го до с. Валейн 27-го до с. Особа-Битишки 2½ 28 -го до с. Пряжинец 5 29-го был роздых генваря 30-го до с. Дедич 4 31-го до г. Ольмюц 4½ Февраля 1-го до м. Липник 4 2-го был роздых 3-го до м. Нейтичен 4

Здесь и в окрестностях стояли 10 дней.

13-го шли до м. Фридек 4 Силезия 14-го до м. Тешин 3 15-го был роздых

16-го до м. Белиц 3 Галиция, древнее достояние России, присоединенная в 1795 году к Австрии, по воле Матушки нашей царицы, Великой Екатерины Алексеевны, после побед А.В. Суворова в 1794 году. 17-го до м. Водовиц 5 18-го до м. Кольвария 3 19-го был роздых 20-го до с. Пряживец 4 21-го до с. Ишецух 5 22-го до г. Тарново 6 23-го был роздых 24-го до с. Мохово 2 25-го до с. Латошина 3 26-го до м. Роптицы 3 27-го был роздых 28-го до г. Ржецова 4 Марта: 1-го до м. Синявы 2-го был роздых 3-го до с. Хоровец 4-го до с. Пардусовки 5-го до г. Замостье 6-го был роздых 7-го до с. Завилева 8-го до м. Рубашево

Здесь граница Австрии; и один шаг вперед, мы уже в своем отечестве.

Итак от г. Миль-Даль-Гейма, в Швабии, мы прошли 169½ немецких миль, или 1186½ русских верст.

На пространстве от селения Роза-Долин, в Богемии, до границ России, народонаселение вообще состоит из славян, и редко можно было встретить целое село из дейчеров. Но в городах, местечках и даже в значительных селениях, лучшими угодьями земли владеют дейчеры. Их хотя мало числом, но значительность и мочь их, как народа господствующего, велика; они сыты по всем житейским отношениям. Нижнего пласта народ славянский большею частию беден, не просвещен, по трудности к тому способов. Вельможи чисто славянского рода (а их много) по большой части почти одейчерелись, и могучий числом и доблестями род славян мало-помалу тлеет в ничтожестве.

В Баварии, по пути нашему встречалось нам от жителей слышать речь (мовь) славянскую; были и целые деревни, населенные славянами; об этом я слышал тогда от г-д офицеров.

В Швабии рука неумолимого времени уничтожила язык славян. Да, и здесь жил когда-то, и потом исчез народ славянский!

* * *

9-го марта полк наш вступил в Россию, чрез м. Устилуг, и шел на город Владимир, местечко Муравец, гг. Острог, Заславье, Старый Константинов, Литин, Винницу, Брацслав до г. Ольгополя, Каменец-Подольской губернии: в 24 перехода перешел 550 верст и имел одиннадцать дневок. — В г. Ольгополе были наши непременные квартиры; полк наш поступил по-прежнему в Днестровскую инспекцию, начальником которой был Высочайше назначен генерал от инфантерии Андрей Григорьевич Розенберг.

Помнится, недель через шесть после прихода нашего в г. Ольгополь, пронесся слух, что Александр Васильевич, — отец русского воинства, возведший его на высочайшую степень славы в победах над врагами — отошел в вечность. Гений, единственный в мире полководец, не имевший равного себе по достоинству в военных соображениях, человек праведник, безгранично любивший свое отечество, Россию, преданнейший и бескорыстный слуга царям, — скончался!

Многие из стариков-ратников просили священников отпевать панихиды по усопшем нашем отце; и было много из нас, если не заказывавших панихид, то молившихся Господу Богу о успокоении души праведного. — Кончилась надежда ратников; но не кончилась и не кончится слава между воинами русскими, о нем, отце нашем, о великом Суворове!

Князь П. И. Багратион был такого мнения, что переход чрез альпийские горы в ненастное осеннее время, а более всего неудовольствия от Гоф-Кригс-Рата и враждебного Тугута, из зависти и злобы нанесенные, и их козни, сильно подействовали на здоровье Александра Васильевича. Крепкое сложение старца долго боролось с болезнью, наконец болезнь взяла свое, но смерть прекратила жизнь бессмертного. Государь император сильно изволил заботиться о нем, и лишь только прибыл Александр Васильевич в Санктпетербург, и остановился в доме племянника своего, графа Д. И. Хвостова, то и изволил послать князя Петра Ивановича, узнать о здоровье и приветствовать с приездом. Князь Петр Иванович Багратион рассказывал: «Я застал Александра Васильевича лежащим на постели; он был сильно слаб; впадал в обморок, и ему терли виски спиртом, и давали нюхать. Пришедши в себя, он взглянул на меня, и в больших его гениальных глазах не блестел уже взгляд жизни. Долго он смотрел, как будто узнавая меня; потом сказал: а!… это ты, Петр! здравствуй! — и замолчал, забылся. Минуту спустя он опять взглянул на меня, и я донес ему все, что государь повелел. Александр Васильевич, казалось, оживился; но с трудом проговорил: «поклон… мой… в ноги… царю… сделай… Петр! Ух… больно!…» и застонал и впал в бред. Я донес государю императору обо всем, и пробыл при его Величестве за полночь. Всякий час доносили государю об Александре Васильевиче. Между многими речами, его величество сказать изводил «жаль его! Россия и я со смертию его, теряем многое; много потеряем, а Европа все!»

Генерал-майор Алексей Дмитриевич Зайцев, бывший бригад-майором и в 1800 году находившийся безотлучно при особе государя императора, рассказывал мне, что во время выноса тела покойного Александра Васильевича из дома графа Д. И. Хвостова в Александро-Невскую Лавру, государь изволил выехать на встречу гроба с тленными остатками великого, и остановился на Невском проспекте. За гробом шло множество вельмож и военных чинов, и было неисчислимое множество народа всякого звания. При проносе гроба, государь изволил снять с головы своей шляпу, и проговорил: «прощай! прости! … мир праху великого!» — Я не утерпел, и никак не мог себя удержать, громко зарыдал, говорил Алексей Дмитриевич. Государь обернул ко мне голову, взглянул и изволил сказать: «Г-н Зайцов! вы плачете? Это похвально; это делает вам честь; вы любили его?» У его величества из глаз слезы падали каплями. Пропустив процессию, государь тихо возвратился во дворец, и целый день был невесел, и всю ночь не почивал, требуя к себе часто своего камердинера, который сказывал, что государь часто повторял слово: «жаль!»

XI. Заключение

Я кончил мои рассказы; написал все, что видел, слышал от людей достойных вероятия, и решительно скажу: написал только то, что мог припомнить теперь, при старости моих лет. При составлении рассказов, книг, в помощь ослабевшей памяти моей, под руками у меня не было, и достать было не у кого; из записок, веденных мною во время оно, остались одни ветхие, неполные, черновые лоскутки, не дававшие мне почти вовсе пособия. Один маршрут, писанный покойным (убитым в сражении) родным братом моим, был моим светочем; и тот я достал только в 1843 году, у роменского помещика, старого сослуживца, коллежского советника Григория Федоровича Редки; и по этим-то причинам, быть может, с чем-нибудь отвлеченном я и согрешил; написал не совсем то, что следовало бы изложить. Винюсь в том; по крайней мере я клал рассказы мои на бумагу из моей памяти, по совести.

Теперь приступаю к последнему рассказу моему; именно, о том, что выпущено в мир, на волю-вольную, людьми недоброжелательными русской славе, или народом, не имевшими понятия о характере русского былого ратника, в противность бывшей между ними военной дисциплине и всеобщей, беспредельной их любви к Александру Васильевичу. Сказка эта распущена была по выходе нашем из альпийских гор (но кем, не знаю), и, ползя во тьме, росла долго, одевалась в гладкую правдоподобную быль, — и стала она ныне фактом для будущих историков о делах великого Суворова, в позор чести русских ратников.

Вот она, эта ложь, одетая в зипун русской правды, ныне живущая, углаженная, ополированная:

«Русская рать-сила, корпуса Дерфельдена, пришла к Сен-Готарду, и увидав пред собою эту поднебесную гору, не хотела идти на нее; стала. Александр Васильевич. явившись к передовым, говорил им: копайте мне могилу! похороните меня в ней! Вы уже не дети мои; я вам не отец!» И после этого ратники подняли его на свои руки, и говорили: отец-батюшка, веди нас! мы идем!»

Слова русские; а так и пахнут затхлостью души иностранца или офранцузившегося русского.

Помнится мне, что эта сказка помещена и в Историю о делах Александра Васильевича в Италии и Швейцарии, составленную Егором Борисовичем Фуксом; а, следовательно она в печати, и, как неопровержимый факт былого, принадлежит векам.

И как в том не поверить г-ну Фуксу? Он находился безотлучно при великом; он был у него по части переписки с иностранцами. А из этого и должно уже выходить, что сказка эта уже не сказка, а истина.

Да, ведь досточтимый Егор Борисович был в это самое время у Александра русского, точно так, как Клит у Александра Македонского, — хотя не в отношении расположения к нему великого, и не потому чтобы он (Егор Борисович) давал свои философические наставления единственному; но по должности, как человек к в звании гражданской службы штаб-офицера, не принадлежащий к военному ремеслу, он был при обозе, т. е. в кругу, где находилось все к главной квартире принадлежащее, все не имеющее ни сабли, ни штыка.

Выходит, г-н Фукс, не был самовидцем того, что внес в свой сборник, названный им историею. Он мог слышать, скажут мне: но от кого? когда?

Уж верно слышал он все это не от Видима Христофоровича Дерфельдена и не от князя Петра Ивановича Багратиона, как от начальников рати, бывших тут?

Собиратель фактов исторических, важных по своему существу, как этот, должен бы вносить в свои записки лишь то, что слышал от людей значительных, участвовавших в том деле лично, любящих истину.

И как жаль! — Егор Борисович увлекся молвою во тьме, как тать на пагубу достояния тихомолком ходящею; не заблагорассудил критически поверить рассказ одного с рассказом другого, третьего! Повторю: жаль, крепко жаль!

Вот что я слышал и в чем уверился: я излагаю дознанное, по совести, как русский и старик ныне; пишу быль-истину, и грех тяжкий на душе моей понес бы я на тот свет, если бы я лгал! И для чего мне лгать? мне, единице из многих тысяч, имевших счастие служить под властию незабвенного Александра Васильевича Суворова!

Корпус Вилима Христофоровича Дерфельдена приблизился к Сен-Готарду, и князь Петр Иванович Багратион, распорядившись в авангарде для действия против врага, выслал наперед из полка своего имени (6-го егерского), при избранном офицере, до восьмидесяти охотников, и в подкрепление их двинул две роты егерей с майором (имя я забыл), урожденным немцем, благовоспитанным, храбрым, но пылким человеком; при них были проводник и свитский офицер австрийской службы. Князь Багратион велел своему авангарду двигаться вперед, по узкой тропе, вверх на гору; а сам поехал к Александру Васильевичу, ехавшему пред войсками, за авангардом.

Передовые двигались на высочайшую гору медленно, и чрез несколько времени задние солдаты вдруг стали, столпились при ее подошве.

Остановка произошла вот отчего: майор шел с передовыми в товариществе с австрийским свитским офицером, и в разговоре дошло у них до крупных слов об австрийском недоброжелательстве к России. Австриец защищал горячо свое правительство; а русский, правдивый, благородный немец, доказывал свое. Вот уже по горе кончился всход егерского полка, и ссора русского с австрийским дейчером вспыхнула. Последний, с сердцем вышедший из себя, громко закричал проводнику: «стой! ни шагу вперед!» и опрометью бросился назад, и все остановились и не двигались78.

Александр Васильевич, желая знать, почему и для чего остановились, поехал вперед с В. X. Дерфельденом, а князь Багратион понесся вперед. — Едут, и на встречу им свитский австрийский офицер впопыхах: он с пылкостью и скороговоркою донес: «не йдут! Бранятся!» Он солгал, не сказал истины. — Александр Васильевич вспыхнул, и понесся к передовым.

Гренадеры сводных батальонов Калемина, Ломоносова и Дендригина, опершись на ружья и стояли с пасмурными лицами пред горою, на ее взлобке. — Александр Васильевич, подъехав к ним, соскочил с лошади, и взглянув на них, строгим тоном спрашивал: «зачем стали?» и вслед за сим говорил: «разве не хотите идти?» И гренадеры в один голос закричали: «Помилуй отец! кто не хочет? — Да спаси нас Господь Бог от этого! Впереди стали, и нам, отец ты наш, идти нельзя, некуда.» — В это время князь Петр Иванович Багратион приехал с горы от передовых, и донес Александру Васильевичу, что вся эта остановка произошла от ссоры майора его полка с австрийским офицером; и рассказал обо всем, как было. Этому последнему сделан был строжайший выговор; а майор за пылкость свою был арестован до первого боя с врагом. — И только!

И на этой-то основе, — как изволите видеть, — господа историки соткали ложь, неправду чистую. — Как иногда происходят от малого дела великие!

От копеечной свечки Москва-город загорался! Майор был убит в сражении, в Швейцарии; а офицер свитский, солгавший по-Тугутовски, был у Александра Васильевича в немилости. — Бессмертный терпеть не мог лгунов, и его слова в Катехизисе явно это подтверждают; я выписываю их;

«Домека, — догадка, — лживка, — — лукавка, — краснословка, — краткомолвка, — немогузнайка! От немогузнайки много, много беды!»

В начале 1806 года, в доме князя Петра Ивановича Багратиона, я всякое утро, в его кабинете, занимался составлением в целое рассказов его, о его службе и о сражениях: на Линии с черкесами, с турками, в Польше, в Италии и Швейцарии, и о прочем. — По обыкновению своему, князь приходил ко мне утром, садился пить свой крепкий кофе, и слушал то, что я написал из рассказанного им накануне. Раз вдруг он меня спрашивает;

— А это что у вас за тетрадь? — Что вы писали?…

Я. Это мои записки об Италиянской и Швейцарской войне.

Князь. Прочтите!

Я начал читать, и когда дошел до входа войск наших в альпийские горы, коснулся и того, что наши ратники будто бы не хотели идти, князь Петр Иванович бросил курить трубку, вскочил с канапе, и не давая мне времени дочитать, с сердцем спрашивал:

— От кого вы слышали эту безбожную ложь? От кого слышали? — Говорите, сударь!

Я. Выслушайте, князь, все до конца; увидеть изволите, что это только вступление, молва, происшедшая от неизвестных людей; а вот и опровержение этой лжи. — И я прочел все, что слышал тогда от многих, бывших при том самовидцами, — и поверял слышанное, расспрашивая, в 1805 году, оставшихся в живых служащих в 6-м егерском полку г-д офицеров и стариков-ратников.

Князь. Так, да не совсем так, а похоже.

И рассказал мне все то, что я выше написал.

Дополнения

1) Доставалось тогда (в 1806 г.) и Макку, и Вейн-Ротеру, известным австрийским генералам. Макк, в 1805 году, командуя армиею в 70 тысяч человек, двинул ее слишком далеко вперед, к Ульму; расставил по частям, и после нескольких частных сшибок, сдал ее тут же, почти без выстрела, в плен Наполеону, по тайному (сказывали ) с ним соглашению. — Вейн-Ротер, того же года, в ноябре месяце, был генерал-квартирмейстером при нашем государе императоре.

Лишь принц Фердинанд, с 19-ю тысячами австрийских войск, и генерал Кин-Майер, с 9-ю тысячами, не вошли в состав этого бесчестного плана. Первый отступал на восток, к Богемии; а последний присоединился к авангарду нашему.

С лишком 40 тысяч вооруженных, образованных воинов Австрии — сдать в плен, и почти без выстрела, без общего целою массою отпора, — и сдать в то самое время, когда армия наша, из 28 тысяч человек, под начальством современника бессмертного Суворова, архистратига русской земли, Михаила Илларионовича Кутузова, при проливном дожде несшаяся день и ночь на подводах, была близко города Браунау, — а авангард ее готовился вступить в Баварию: не было ли это явною продажей Наполеону Царства Австрийского?

Так-то и в последствии времени падали Царства Германии!… И Наполеон возвеличился зело. Старики незабвенного 1812 года, не простого звания ратники, значительные в мире русском люди, в годину нашествия Наполеона на Россию, говорили, что правительства, руководствуясь ветхими правилами дейчерской военной тактики, связывали руки главнокомандующих армиями; да может быть, и не было уже способных людей, или ослепленные непрерывными победами французов, правительства Германии впали в страх, потерялись, и оставляя тех, которые имели способности но говорили горькую правду, отдавали управлять армиями людям ничтожным.

Вечно достойная памяти, Матушка Екатерина Алексеевна, государыня великая, зная, что начальник действующей армии должен быть свободным, вольным в своих распоряжениях, — поручила в 1794 году все одному Александру Васильевичу Суворову, и Польша пала. А сказать правду, войска польские были, если не лучше, то отнюдь не хуже французских войск 1799 года.

Если бы не было зависти, злобы и глупейших распоряжений эгоиста барона Тугута, с его Гоф-Кригс-Ратом, в 1799 году, явно враждебных истин и пользе: то Франция пала бы от меча великого Суворова, так же как и Польша в 1794 году; и Наполеон, с потоками человеческой крови, пролитой им в Европе, едва ли бы существовал.

Но судьбы Господа Бога неисповедимы!…

2) Слова князя Петра Ивановича, изложенные мною, слышал я от него много раз; первоначально в самом исходе декабря месяца 1805 года, во время пути из г. Львова в Варшаву.; но тогда рассказ его был неполный. По прибытии в С.-Петербург, князь говорил уже подробно, и много раз бывавшим у него значительным людям.

А у него бывали по вечерам, от 7 до 9 часов, старики: В. В. Энгельгардт; князь С. И. Саличов; обер-егермейстер Пашков; был несколько раз бывший государственный казначей Голубцов. Бывали также нередко А. Льв. Нарышкин, князья Долгорукие, П. П. и М. П., и многие другие, и разговор шел всегда об австрийской войне 1805 года и о швейцарских победах отца Александра Васильевича Суворова, — о победах над французами и над коварством Тугута.

Князь Петр Иванович, рассказывая, не мог хладнокровно говорить; но когда доходил до слов Александра Васильевича, в тайном совет сказанных: «мы на краю погибели! … но мы русские, и с нами Бог! и проч., он никак не мог усидеть; оставлял трубку, вскакивал с канапе, и начинал ходить; лицо его делалось поразительным; он делал жесты рукою; голос его становился звучен и силен; говоривши, он выходил почти из себя. Так живо чувствовал он лживость поступка австрийского маршала Тугута, с его Гоф-Кригз-Ратом, — лживость, нанесшую Александру Васильевичу сильное огорчение, — поступок враждебный, погубивший тысячи русских ратников, и каких ратников!

3) Максим Владимирович Ребиндер в это самое время послал своего шефского адъютанта, поручика Селявина, к Андрею Григорьевичу Розенбергу, просить в помощь из второй линии хота один полк, но помощь не являлась, и адъютант не возвращался. При натиске на французов всеми своими силами, Ребиндер вторично послал родного своего сына, штабс-капитана Александра Максимовича, к Розенбергу уже с настоятельным требованием… Милорадович с своим полком и еще с двумя явился в бой на помощь. Так ли это было, я истинно не знаю, но все г-да штаб и обер-офицеры об этом случае говорили тогда, как я выше написал; они добавляли к этим речам и то, что Розенберг был с давних времен в сильных неладах с Ребиндером. Если этот говор был справедлив, то Андрею Григорьевичу не делает чести его поступок.

Выходит по пословице: не по коню, а по оглоблям! Двинь Розенберг хотя один полк по первому требованию Ребиндера; вели полку этому занять в колоннах то место, с которого сделал Ребиндер удар на врага: тогда полки Ребиндера и Кашкина, теснимые многочисленным врагом, имели бы сильную опору, и потеря в людях была бы в половину меньше. Но так иногда делаются дела! И будучи скрыты пред верховным начальством, люди, сочинявшие их, еще и награждаются!

Книга третья

I. Анекдоты

I

По взятии Праги, Александр Васильевич жил в палатке, разбитой на неприятельском укреплении. В тогдашнее глубокое осеннее время пылал пред нею костер дров. Ратники его караула и войска, вокруг стоявшие, имели свои огни и свои кружки, в которых какой-нибудь Парни, гениальный старик-ратник богатырь, эпически рассказывал о подвигах, давно минувших, русского воинства, бывшего под начальством бессмертного Александра Васильевича. — В один вечер, в страже его был разговор ратников о походах кубанских с отцом Александром Васильевичем, о бое и драках с неодолимыми по местоположению черкесами. Умный рассказчик тешил рассказами своих товарищей-богатырей; все внимание их обращено было на то, как наши брали штурмом одно горное укрепление, как кучами сваливали штыками своими басурманов, и как шашки их надвое раскалывали наших богатырей. Вдруг нежданно Александр Васильевич выбегает из своей палатки прямо к огню, скидает с себя рубашку, крутит ее над огнем, распускает и опять крутит; эта продолжалось минут шесть, и после того, надевши на себя, бежит в палатку. Ратники, увидавши это, с умилением смотрели на его проделки, и говорили: «Вот и отец наш Александр Васильевич терпит нужду хуже нас! Ведь ему не одно дело! И об нас пекись, и об войне думать! Наверняка, Прошка не дает ему белой рубашки. за своим недосугом. И он, сердечный наш отец, не обливался водою вчера и нынче. «Ну! дал бы я этому Прошке за его недосуги, если бы попался он в мои руки! Забыл бы пьянствовать и грубить отцу Александру Васильевичу!» — сказал старик, заслуженный сержант Белорусского егерского корпуса. Эта весть разнеслась в армии между всеми ратниками; и Прошка, первый слуга Александра Васильевича, и Митька, его повар, покланявшиеся частёхонько греческому Бахусу (Русской ёлке), потеряли после этого уважение наших ратников.

II

Глубокой осенью 1794 года пронеслась между офицерами весть, что поляки в Польше затевают кой-где собрания, для нас неприятные, и что в самой Варшаве мелькают лица пасмурные, свирепые. Значительные дворяне не показывались; казалось, скрылись.

23-го ноября крепко морозило, и ввечеру отдано было приказание быть на утро параду для высокоторжественного дня именин нашей матушки царицы. Все войска, стоявшие в Варшаве, числом до семи тысяч, пехота, артиллерия и конница, раным-рано собрались на одной площади. Народу собралось видимо-невидимо; но знати было слишком мало, а экипажей вовсе не было видно. Александр Васильевич явился часу в 10-м, и тогда же начал ученье и движения быстрые. Наконец войска выстроили фронт, сделали по приказу залп выстрелов из ружей и пушек вверх холостыми зарядами; в то же мгновение барабанщики ударили тревогу, трубы и валторны заиграли натиск, и войска, сорвав с плеча ружья на перевес, с криком ура! бросились по улицам бегом, продолжая кричать ура! Народ обомлел, растерялся, и в запуски пустился бежать.

Надобно сказать, что войскам строжайше было приказано не делать ни малейшей обиды и неприятности жителям, и это было исполнено ими в точности.

Минуты чрез три Александр Васильевич приказал ударить сбор, и войска, бегом возвратившись, устроились по-прежнему скоро и быстро, и прошли повзводно мимо Александра Васильевича.

Этим маневром такой был задан страх, что после того свирепые лица исчезли…

NB. Слышал обо всем этом от гг. офицеров, которые рассказывали у Ф. В. Харламова, командовавшего полком по князе А. И. Горчакове.

III

По окончании дел в Варшаве, Александр Васильевич, в исходе 1794 или в начале 1795 года, не упомню, отправился в С.-Петербург, отдать отчет государыне императрице. — В один день, в кабинете своем государыня изволила спросить: «Александр Васильевич! все ли по заслугам награждены? Не остался ли кто из достойных?» — «Виноват, матушка государыня! Прости меня! Виноват! Просмотрел! Позабыл одного молодого храброго майора, а он и теперь лежит раненый и не награжден! (Александр Васильевич назвал его.) Виноват! Прости мне, всемилостивейшая государыня!… Да он, матушка, и сам-то не прав — самохвал!» — Тут он рассказал о его самохвальстве, и добавил, что он очень храбрый офицер. — «Вина ваша, Александр Васильевич, невелика», с улыбкою изволила сказать государыня. — «Он наказан за дело, надобно же и наградить его за дела. Садитесь же, и напишите ему достойную награду.» — Александр Васильевич тут же сел, и написал повеление в следующих словах: «Г-н секунд-майор! Всемилостивейшая Государыня наша, Матушка-Царица, всемилостивейше пожаловала вам: за Мачин79 — чин, за Брест — крест, за Прагу — золотую шпагу, а за долгое терпенье — сто душ в награжденье.» — Государыня, прочитавши написанное, с особенно высоким благоволением сказала: «Вот это хорошо, Александр Васильевич! Запечатайте же, и мы отправим эту бумагу к нему.» — Александр Васильевич упад в ноги государыни, благодарил и просил простить его. Матушка наша, поднявши его, пожаловала ему руку, поцеловала в голову, и с улыбкою милости говорила: «Ведь мы с вами исправили дело. Теперь г-н самохвал не будет сердиться, не будет вперед и хвалиться; и я охотно, с удовольствием снимаю с вас, Александр Васильевич, вину».

NB. Эта быль известна в тогдашнее время была всем, даже до последнего ратника; я же слышал, как кн. А. И. Горчаков рассказывал ее гг. офицерам нашего полка.

IV

Александр Васильевич, по воле государыни императрицы, в 1792 году или в начале 1793-го (не упомню), прибыл в г. Херсон для командования войсками, в том краю расположенными. Он занял квартиру на Греческом Форштадте. Комендантом в Херсонской крепости был полковник Девитт. Здесь расположен был Ряжский пехотный полк: командиром его был полковник Марков. Солдаты этого полка были в высочайшей степени запущены, и вовсе не занимались службою; имели свои хаты-мазанки, веди торговлю рыбою и всякою мелочью; словом, на ратников нисколько не походили. Увидавши это, Александр Васильевич в то же время приступил к их образованию по-своему. Он начал учить их сам лично каждый день, исключая воскресенья и праздников; дал им известный свой катехизис, и требовал, чтобы каждый солдат знал все написанное в нем, и вытвердивши, вторично помнил и исполнял; требовал усердия к службе, молодцеватости, бодрости, опрятности и истинного почтения и любви к православной нашей вере; строил, по правилам науки, земляные укрепления, становил в них по очереди каждую роту, учил защищать укрепление; невзначай, поздно вечером, собирал остальные роты и шел ночью штурмовать это укрепление. Так в короткое время Александр Васильевич, никого не браня и не наказывая, привел полк в высочайшее совершенство. После ученья и развода караулом, он говорил речь ратникам, вливал в них дух повиновения, христианства и богатырской самости; и воины полюбили его полным сердцем, истинною душою, — и из двух тысяч человек, для мирного жителя страшных своею безнравственностью, Александр Васильевич сделал русских ратников, храбрых и честных.

Известно, что Александр Васильевич соблюдал все праздники и посты по древнерусскому обычаю, и любил все древнерусское. — Так, перед Светлым Христовым Воскресеньем, близ своего дома он велел поставить на площади разного рода качели. В день Светлого Христова Воскресенья, после обедни, все военные офицеры, значительные чиновники и жители города разговлялись у него полною закускою — по-русски. Пред этим он в церкви христосовался по обычаю со всеми. По окончании закуски, гости разъехались, а он лег спать. В десять часов утра, в полном мундире, он явился под качели, где народ кишмя кипел. Тут же были полковые музыканты, певчие и песенники. Александр Васильевич подвел несколько значительных дам к горизонтальным качелям, посадил их туда, сам сел с женою коменданта, и приказал качать. Потом, обошедши другие качели и покачавшись в них с купцами и купчихами, пригласил значительных чиновников к себе на чай к вечеру.

Жители все, без исключения звания, душевно полюбили Александра Васильевича, и за счастие считали быть близ него. Безнравственность военных и спутница их — шалость совершенно исчезли.

Близ самого Херсона, при протоке, называемом Кошевая, была роща довольно большая и тенистая, куда в летнее время съезжалась вся знать и честной русский народ для препровождения времени. Там стоял разваливавшийся дом в роде вокзала. Александр Васильевич приказал исправить это строение, наделать в роще аллеи и дорожки, и усыпать их песком. Этим дал он совершенно другой вид гульбищному месту. Летом, в каждое воскресенье и в праздничный день, по приказанию его, собирались туда полковые и морские музыканты, певчие и песенники, и становились по разным местам. Жители города толпою стекались сюда, и каждый с нетерпением ожидал приезда Александра Васильевича. Лишь он являлся, то крик — ура! оглашал воздух; песенники, певчие и музыканты начинали петь и играть. Обходя аллеи, он здоровался со всеми и приветствовал всех по-своему, и все от радости не слухали в себе души. Вечером в том доме открывались танцы; все веселилось и все было благопристойно.

Александр Васильевич подметил между знатью что-то такое, что пробивалось на французскую стать. Это ему, как истинно русскому, не понравилось, и он над такими подтрунивал, а этим самым выгнал нечистый дух, гнездившийся между знатью. По крайней мере, никто не смел при нем говорить между собою по-французски; сам он разговаривай на этом языке лишь с иностранцами, которые не знали вовсе нашего языка, и советовал им учиться говорить по-русски.

Однажды Александр Васильевич вздумал сам своею особою открыть танцы. Отозвавши к себе комендантского сына, молодого юношу, воспитанного и образованного на французский манер, словом, легковетра, взял его за руку, и сказал: «Молодой человек! помилуй Бог!… мы с тобой будем танцевать! — Музыканты! Козачка!» — Стали на место. Молодой человек начал творить удивительные штуки ногами, выделывая небывалые антраша и чудные па. Всякий раз, когда он подплясывал близко к Александру Васильевичу, Александр Васильевич подтопывал правою ногою и поворачивался кругом. Когда же пришла очередь и Александру Васильевичу плясать, он сказал: «Помилуй Бог! я стар! не могу. А вот тебе пара.» — С этим словом он подвел молодца к молодой даме, в высокой степени франтихе и кокетке. Молодой человек понял свое смешное положение и наставление Александра Васильевича, с тех пор перестал болтать по-французски и вести себя на заграничную стать. — Так сильно подействовал на него урок, данный Александром Васильевичем! — На бале в этом собрании Александр Васильевич бывал не более часу.

NB. Все это слышал я от капитан-лейтенанта Панькова, который в это время находился на службе в Херсоне, и сам был всему очевидцем.

V

В 1791-м году Александр Васильевич устраивал крепости и укреплял места по финляндской границе. Строилось Давыдовское укрепление. Александр Васильевич приехал сюда обозреть и ускорить работу. Здесь он заметил при рабочих одного офицера, лучше многих делами и распоряжениями. Он прежде всех приводил людей на работу; в урочное время работа в его команде кипела; все было в порядке, и ни одной ошибки при данном уроке не было. Офицер этот ввечеру, по окончании работы, отпускал в порядке своих служивых в казармы, поручая старшему по себе, а сам оставался на месте, просматривал сработанное и получал от инженерного офицера на следующий день уроки. — Так, в одну прекрасную ночь, при свете полного месяца, он долго рассматривал новостроящееся укрепление и, вынув карандаш, стал снимать на бумагу окружность местоположения. Закинув назад голову, и смотря на окружающие возвышения, он, казалось, размышлял. В это самое время Александр Васильевич невзначай шибко подходит к нему, и говорит: «Г. офицер! а далеко ли до месяца?» — Офицер, несмотря на такую нечаянность, не смешался и хладнокровно отвечал: «Я не считал; но думаю, что не больше трех солдатских переходов; но с условием, Ваше сиятельство: только под вашею командою!» — Александр Васильевич поворотился от него, припрыгнул, и сказал: «Г-н поручик! правда ли это?» — Ваше сиятельство! во-первых я не поручик, а только подпоручик; во-вторых вот что: ведь 11-го декабря 1790 года луна была в ваших руках. и вы передали ее нашей матушке царице», отвечал офицер. Этим он намекал о взятии Измаила. — «Г. капитан! — кланяясь в пояс ему, говорил Александр Васильевич: милости прошу ко мне сегодня поужинать, а завтра и обедать.

В последствии времени Александр Васильевич доведал, и нашел этого офицера образованным науками (он был воспитанник 1-го Кадетского корпуса); и спросил у государыни ему чин поручика, потом капитана, и доставил место в Инженерном корпусе. — Так Александр Васильевич узнавал людей, как говорится, не в своей тарелке сидящих, и доставлял им случай быть полезными отечеству.

NB. Эту быль я слышал от капитана Ст. Ник. Сутырина, который, в первом офицерском чине, был в то время писцом при Александре Васильевиче.

VI

Александр Васильевич терпеть не мог придворных, осветленных на французскую стать, лишившихся чрез чужеземное образование русской души, — и обученных французскими учителями русских, подражающих во всем заграничным умникам, считал обезьянами, сороками, болтушками, а в особенности не жаловал тех из них, которые уверены были в себе, что они умны и разумны. Отчего в нем была такая антипатия к ним? Оттого, что пользы отечеству от них ни в каких случаях и ни в чем ожидать было нельзя.

NB. Слышал это еще в молодости от образованных офицеров.

VII

Один из сослуживцев Александра Васильевича, штаб-офицер рассказывал мне следующее:

«В семидесятых годах Россия заняла Крым, и корпус русских войск был расположен в нем. Это было в 1775, 1776 и следующих годах. Александр Васильевич Суворов был командиром этого корпуса; он устраивал по берегу Черного моря полевые укрепления, для того, чтобы турки не могли сделать высадки войск своих на помощь крымцам, большею частию не желавшим покориться русским, — и зорко, по обыкновению своему, наблюдал за спокойствием народа крымского. В одно время Александр Васильевич собирался осматривать береговые посты, и готов был уже выехать, как в это самое время является к нему из С.-Петербурга молодой придворный, с письмами в руках. Он был в щегольском атласном кафтане, в шелковом камзоле и таком же исподнем платье, в шелковых чулках, в башмаках с красными каблуками и золотыми пряжками. Голова его была напудрена; волосы убраны фризурами и с кошельком на затылке. Щеголь, опрысканный духами80, расшаркался и с ужимкою танцующего менуэт, подал Александру Васильевичу письма от своих родных.

Старики просили Суворова, чтобы он молодого человека, прибывшего из Парижа, принял под свое покровительство, потрудился выгнать из него французскую дурь, и сделал его человеком русским, полезным отечеству, таким как и отец его покойник был.

Александр Васильевич, прочитав письма, сказал: «Так это ты Васенька?… И не узнаешь! А я тебя знал еще крошечным, носил на руках, и покойников твоих, батюшку и матушку, любил. Помилуй Бог! какой же ты стал молодец! Поцелуемся, Вася!» И поцеловал его, и осмотрел с ног до головы. — «3наешь ли Вася, что тут в письмах написано? Знаешь ли, что государыня матушка-царица о тебе пишет?» — «Знаю, mon général, отвечал парижанин: мне велено, и я хочу быть при вас несколько недель, и понаучиться чему-да нибудь». Эти слова показали всю меру образования модника, и Александр Васильевич сказал: «Хорошо! помилуй Бог, хорошо! мы с тобою сделаем бон вояж; хочешь, и сейчас же; смотри: сможешь ли?» И юноша убедительно просил взять его с собою. — «хорошо; поди, переоденься» сказал Суворов. — Нет, mon général! я и так, как есть, готов ехать,» сказал Василий. «Велите сейчас приготовить для рекрута побойчее лошадь!» сказал Александр Васильевич своему адъютанту, и вышли из покоев. Александр Васильевич сел на казачью лошадь, парижанина посадили на такую же, и поехали. Первый быстрый переезд был по берегу моря, по горам и ярам, около сорока верст без отдыха. Молодой человек, изнемогая от устали и от жажды (а это случилось весною), должен был ехать обок Суворова, который показывал ему красоту мест, говорил об исторических здешних событиях, и указывал: «Вася! посмотри: вот здесь с древности было укрепление венециян; вот крепость, построенная татарами! А вот, смотри-ка, Васенька, жаворонок взвился к небу, и как сладко поет! А вот стада стрепетов и куропаток; вот туча перепелок, вот другая туча скворцов! Вон, смотри, какое множество куличков! А гуси, а лебеди, ах, как их много! И как хорошо, как мирно все здесь/… Вася! это рай!» А Васеньке было не до древностей, не до красот природы, не до земного рая. Он страдал сильно от пути-дороги, а в особенности ноги его, в шелковых чулках, от казачьего седла. Приехали, и наш парижанин, растрепанный, в пыли, едва слез с лошади, едва дышал от устали. Александр Васильевич спросил его; «А знаешь ли ты, Вася, инженерную науку? Умеешь ли чертить планы?» Василий, от устали, или оттого, что эта наука не входила в часть его образования, смотрел на него и не отвечал ни слова. «А? не занимался, забыл, Вася, ты! Подайте мой кожаный сундучок». Подали; Александр Васильевич вынул из него математический инструмент, лист бумаги и дощечку; сели, и Александр Васильевич велел Василию чертить план полевого укрепления. «Передний фас 60 аршин: выходящие углы в 5 аршин, во столько-то градусов», и так далее … Василий не понимал. —«Помилуй Бог, Вася! да чему ж ты учился в Париже? — Этак ты дома и огорода не обгородишь! Нехорошо! Однако ж мы с тобою поучимся чему-да-нибудь! Ты что да-нибудь будешь знать русское!» Распорядившись об устройстве укрепления и поотдохнувши, поели солдатской кашицы, с свиным садом да с сухариками. После этого простого кушанья, приносящего русскому солдату чистое здоровье, Александр Васильевич, чтобы подкрепить силы Василия, велел подать бутылку старого рейнвейна, налил крошечный стаканчик, и, подавая Василию, сказал: «Васенька! Выкушай; это здорово, когда пъется только в меру и по делу; а лишнее, помилуй Бог!… вредно…» — Далее говорил: «Вася, ты молодец! ты русский! богатырь ты, Вася! и отец твой мой начальник, был богатырь. Скинь с себя, Вася, эту дрянь тленную, французскую. Ты солдат; надень-ка на себя свое родное. Вот, подайте ему!» Подали казачье платье из тонкого сукна, взятое у донского есаула. «Ты, Вася, заплати за него деньги, вдвое, втрое заплати, и поди оденься; а французское-то с себя тряпье отдай ему на стирки». Василий оделся, остриг по-русски голову свою, оросил кошелек с затылка — и стал молодцом-витязем русским. Суворов взглянул на него, поцеловал и сказал: «Вася! ты герой, точнехонько как покойник отец твой». Благословил его и поцеловал еще. С лишком шестьсот верст в четверо суток объездил Александр Васильевич, распоряжаясь устройством охранных пунктов на берегах Черного моря. — Василий, отдохнувши дня два от небывалого с ним прежде путешествия, явился к Александру Васильевичу в полном военном конном мундире, и с тех пор долго служил при нем, душевно благодаря за данный урок. Он сердечно полюбил своего великого учителя, и безотчетно, всеми чувствами, был предан ему.

Как часто этот молодой человек рассказывал, что придворные, все вообще, совершенно не знают Суворова, что их рассказы ему об нем были чистая ложь, выдуманная злонамеренными людьми; один из зависти к талантам, другие из злобы, за слова прямо лицу сказанные, третий по глупости, и потому, что так думают их покровители, изливали ложь свою на дела и на характер великого.

II. Голос анекдотистам о Суворове

В 8-й кн. Маяка 1842 года есть два анекдота о великом Суворове. Благонамеренный этот журнал попался мне на несколько минут, пролетом. Вот, сколько могу припомнить, сущность этих анекдотов;

В первом анекдоте говорится: пред местечком Кобылкою (когда, неизвестно) была с поляками драка. Тут был (т. е. стоял) Екатеринославский кирасирский полк, и как поляки подчивали его порядочно картечью, то полковой командир этого полка послал своего (?) адъютанта к Александру Васильевичу Суворову, с донесением о том и с представленьем переменить позицию полка. Адъютант явился и, боясь попасть в немогузнайки, хотел осторожно докладывать о сражении (т. е. о том, что их бьют). Но Александр Васильевич вдруг спросил его: «А есть ли в Кобылке рыба?» — Есть, отвечал Адъютант. «А какая?» — Щука, окуни, караси. — «А умеют ли там жарить карасей?» — Не только карасей, Ваше Сиятельство, да и наших кирасиров поляки порядочно жарят, и. пр. и пр. и пр.

Помнится мне, что прежде 1794 года при м. Кобылке с поляками сражения нt бывало; не читывал о том нигде, и не слыхал ни от кого. В 1794 же году, в армии у отца А. В. Суворова при Кобылке, в разбитии небольшого корпуса поляков, Екатеринославского кирасирского полка не было. Это точно. Может быть, сообщивший этот анекдот был в другом каком конном полку; против этого ни слова не скажу, А добавлю лишь только то, что Александр Васильевич в сражениях с неприятелем сам повсюду бывал, и все своими глазами видел. Он не любил понапрасну подвергать своих богатырей смерти, и ни минуты не медлил без натиска на врага. А поэтому-то и разговор о карасях и кирасирах и все — что-то не так, недошмыги.

Во втором анекдоте: старик унтер-офицер, обвешанный орденами (?..!), рассказывал, что в Турецкую войну (где, когда? — рассказчик за старостью лет забыл), напал на корпус Александра Васильевича сильный неприятель, угощал наших хорошо картечью и ядрами. Солдаты одного с унтер-офицером (рассказчиком) полка стали робеть и поглядывали на отступную. Начальник полка был молодец; заметивши это, скомандовал: вперед! на штыки! — В это время явился Суворов к полку, и крикнул: «Стой! На колена! Молиться Богу! На небе у Бога идет богослужение; слышите ли? Ангелы поют — иже Херувимы. Драться грешно!» И соскочив с лошади, пал на колена и давай молиться. Солдаты, видя это, все за ним то же сделали, а неприятель так и жарил наших! Между тем у солдат возрождалась храбрость и выгоняла страх. Александр Васильевич, вскочив на ноги долго, долго смотрел на небо, потом гаркнул: ребята! служба у Бога отошла! Вперед! Ура! и пр. и пр.

Гай! Гай! Да тсе чудасия Моспане!81

Слишком давно живу уж я на свете. С самого юношеского возраста до глубокой преклонности дет служил в войсках при пяти царствованиях, и имел счастие быть в числе рядовых ратников под началом бессмертного Суворова: но этого анекдота в тогдашнее время не слыхивал ни от одного из старых солдат, а они и самомалейший случай про Александра Васильевича рассказывали. Но это еще не доказательство, а вот что:

Вблизи неприятеля, который осыпает нас картечью и ядрами, молиться Богу (заметьте, молиться при одном только полку из целого корпуса), и на коленах долго молиться, и потом долго, долго смотреть на небо, — допустить к себе так близко врага и не разбить его прежде, нежели он воображал… О! это было не в характере гениальном, огненном Александра Васильевича! Повторю об этом анекдоте: да тсе чудасиа Моспане!!82

Надобно было видеть Александра Васильевича в сражении. Это уже не тот Суворов был, что иногда (но всегда с целью) проказничал. Нет! это была уже молниеносная быстрота в сражении и распоряжении, — это был гений, победоносец!

Смею сказать гг. составителям анекдотов о бессмертном, величайшем и единственном в мире полководце, и скажу словами Г. Булгарина: «Осторожней, гг.! Этот человек богат, как Крез (гениальным умом-разумом), и имеет отлично образованных дочерей (шестьдесят побед над неприятелем!)» — и еще голос старого солдата.

Предшедшие два анекдота привели мне на память анекдот, напечатанный в одном нумере Русского Инвалида, не помню которого года и в котором нумере; только твердо знаю, что Инвалид издавался тогда под редакциею покойного А. О. Воейкова. В этом анекдоте было говорено, мне помнится, так:

В 1805 году, когда неприятель (французы) при с. Шейн-Грабине атаковал арриергард нашей армии, отступавший от границ Баварии, генерал князь Багратион, начальник арриергарда, собрал с каждого полка по нескольку человек солдат, и объявил им, что для спасения армии должно драться с французами до последней возможности, и отразить врага или пасть.

Надобно же было выдумать такую небывальщину!… Что это чистая неправда, ссылаюсь на бывших в нашем арриергард начальников полковых, на шефов: Павлоградского полка генерал-майора Чаплица, 6-го егерского полка генерал-майора Уланиуса, Азовского пехотного полка ген.-майора Селехова; на командовавших полками; Киевским гренадерским майора Экономова (тут раненого), Подольским мушкетерским полком майора Алексеева; на шефа Черниговского драгунского полка полковника Пандуднадзева (Гр.); на штаб-офицеров: Павлоградского гусарского полка полковника Ивана Пандуднадзева, полковника графа Орурка, подполковника князя Жевахова, и на бывшего безотлучно при князе Петре Ивановиче Багратионе лейб-гвардии гусарского полка полковника князя Бор. Ант. Четвертинского. — Я истинно знаю, что не только не были собираемы солдаты князем Петром Ивановичем, для объяснения стесненного тогда нашего положения, но даже и штаб-офицерам не было о том говорено. Неприятель, в сорока восьми тысячах насунувшийся на нас, был у всех в виду; и рассказывать было не о чем русским богатырям, бывшим под командою питомца Суворова.

Когда-нибудь я сообщу миру все, что знаю, все, что видел сам, что делалось с 13-го августа, со дня перехода за границу, по 2-е декабря 1805 года, в австрийскую войну с французами. Да, когда-нибудь да будет, а теперь покуда — только.

III. Приметы в сны

10-го марта 1799 года, во время похода в Италию, штаб полка Ребиндера, с одною ротою при полковых знаменах и с полковою артиллериею, по случаю ростепели, выступил с ночлега в поход до свету. Сильно морозило, и чем ближе к рассвету, тем более крепчал мороз. Часу в 10-м утра поднялся ужасно-сильный ветер со снегом; ветер валил с ног, а снег шел так густо, что мы шагов на пять не могли ничего видеть. Это продолжалось почти с час. — Полковники наши, старики-великаны ростом: Федор Васильевич Харламов и Василий Иванович Свищов; начальник артиллерии, поручик Иван Петрович Баннер, и командир роты, Василий Семенович Семичов, слезли с лошадей и пошли пешком. Минут на десять метель прекратилась, и мы увидали пред собою невдалеке город, и близ его костел. Вдруг поднялась опять сильная метель; зги Божией не видно было. В это время нам стало слышно пение церковно-польское, и мы прямехонько наткнулись на кучу народа, провожавшего покойника, за гробом которого шел ксендз с причтом; покойника несли к могиле.

Все остановилось; наши открыли головы, перекрестились, пожелали (по русскому старинному обряду), чтобы милосердый Господь Бог простил усопшему грехи и помиловал его. Погребальный ход мимо нас взял вправо, к костелу, прошел. — и мы двинулись к городу.

В. И. Свищов первый начал говорить: «Эхо, тавовонко говорю, нехорошо для нас; нам, тавовонко, не быть живым; нас убьют, тавовонко, в сражении. — Слышь ли ты, тавовонко говорю я, Федор Васильевич?»

«Убьют?… ну, да нам-то какое до того дело?» отвечал Харламов: «слышь ты, убьют, так убьют! На то служишь! Жить не будем: беда, слышь ты, небольшая! пора! А и в самом деле, слышь ты, встреча нехороша? Ну, да что Бог даст, то и будет». Он снял с головы своей шляпу и перекрестился. Речей об этом говорено было ими много.

И. П. Баннер, прекрасный, рослый молодой офицер, отлично образованный (на французскую стать), смеялся от души этим словам, и сыпал философическими опровержениями.

«Слышь ты, друг мой, Иван Петрович!», — начал говорить ему Ф. В. Харламов: «слышь ты! нехорошо смеяться над тем, что исстари у нас ведется, и чего мы с тобою не понимаем. Почему ты знаешь, что это не Божие откровение, хотя и не для нас с тобою? — Слышь ты: и батюшка наш Александр Васильевич испытал на себе подобные приметы, и много раз. Вот я расскажу тебе один его сон. Вскоре после сражения на Кинбурнской косе с турками, явился я к Александру Васильевичу за получением приказания, и застал его с поникшею головою. (Он крепко был нездоров от раны, полученной в этом сражении.) Он любил меня, и увидавши, сказал: «А! Федор, здравствуй!… За приказанием? Хорошо». Встал со стула, и, тихо подойдя ко мне, с улыбкою спросил: «Федор! умеешь ли ты отгадывать сны?» — Нет отец, Александр Васильевич! сказал я. — «А веришь ли приметам?» и опять усмехнулся. — Не совсем-то и не всем верю, ответил я. «А я видел во сне, помилуй Бог! никому не говори — будто я спал в поле один, в одной белой рубашке, и в тело мое впились много пиявок, и три змеи обвили меня; от боли я проснулся. Это, Федор, от болезни, и мне чудится, что я буду еще сильнее болен». А он, слышь ты, и то едва ходил. Получив приказания, я отправился с ротою на береговой пост, и того же дня в крепостце Кинбурнской, от неосторожности артиллерийских рабочих, начинявших порохом гранаты, взорван был пороховой погреб, и этим взрывом разрушен дом Александра Васильевича, — а он осколками дерева сильно искалечен. — Что ты, Иван Петрович, на это скажешь? А?… Эх! Нехорошо, слышь ты, делаешь, что смеешься! Да что и дивить? Ведь ты и Господу Богу-то не молишься! Не по следам ты своего отца, благочестивого моего друга, идешь!. Слышь же ты, Иван Петрович! молись-ка Богу русскому, а пустоши французской не неси!83

Приметы стариков сбылись!

В сентябре месяце 1799 года, в битвах с французами, в первом сражении полка в Швейцарии, 13-го числа при с. Урзерне, тяжело был ранен, прежде двумя пулями, а потом картечью, Ф. В. Харламов, отчего в г. Нанси и помер. 19-го числа, в сражении при Муттентале, ранен наповал В. И. Свищов, убит Баннер и с ним почти все артиллеристы; убит И. С. Семичов и все те, которые были впереди при встрече погребального хода пред городом Грудком.

IV. Выписка из статьи Ф.И. Вернета, напечатанной в Украинском Вестнике 1818 года

Ф. И. Вернет, в восьмидесятых годах (по-видимому, так), окончив курс наук, получил звание студента богословия, а вместе с тем в позволение родителя своего, недостаточного пастора, идти в мир, искать счастия, — прибыл из-за границы в Россию. Каким образом он поступил в чтецы к Александру Васильевичу Суворову, сам ли отыскал это место, или великий, заметив юношу, безродного чужестранца, взял его к себе, из статьи его этого не видно.

После вступления к рассказу, Вернет начинает так;

«Благодарность, сказал некто, есть память сердца; но я слишком верил своей памяти., которая проходит также, как и все прочее. Прошу только благосклонного читателя принять лепту старца.

«При разговоре о венценосном стоике Марке Аврелии, Суворов спросил меня: «Филипп Иванович (так он меня называл)! с какими государями ты бы желал быть вместе на том свете?» — Как это пришло вам в голову? возразил я: и какая разница между царем и бедным учителем!… «Это так, Ф.И! но скажи мне чистосердечно, как ты чувствуешь?» — Я бы желал быть с Титом, Антонином Кротким, Марком Аврелием, Траяном, с Людовиком XII, Генрихом IV и с Лотарингским Герцогом Леопольдом, и т. д.: они, оказав кому-либо услугу, всегда благословляли тот день. Тит попрекал себя потерею дня, когда ему не случалось в оный учинить какого-либо доброго дела. Герцог Леопольд сказал один раз придворным: я бы сего же дня отказался от своего владения, если бы не мог никому благодетельствовать. — «Браво, мой друг!» сказал Суворов, обняв меня: «ты избрал для себя превосходное общество. Присоедини же к ним и Петра 1-го; учись скорее по-русски, чтоб познакомиться с сим новым Прометеем, с сим творцом и благодетелем своего народа, с сим государем, вмещающим в себе многих наилучших государей!» — Я уже несколько знаю Петра Великого из чтения разных писателей, и верю вашим словам; но ничто не прохладит моей любви к доброму Генриху IV, носившему на спине сына своего для отдохновения от государственных трудов. — Суворов улыбнулся и замолк.

Меня изумляют иные рассказы о Суворове, и я не знаю, почитать ли их историею, или романом. Великий человек обыкновенно прост в обращении и во нравах; таков был и Суворов.

Суворов отменно почитал Тюрення и Катината, и как я их однажды назвал корифеями между французскими полководцами, Суворов сказал «Это справедливо; но насчет смелости и проворства, прибавь еще к ним и Виллара» — При другом случае, я хвалил пред Суворовым бескорыстие и редкую честность Тюрення, стоическое великодушие Катината, его любовь к простой и уединенной жизни, далеко от пронырств двора и от сует мира, по примеру Колиньи, Сюлли и Лопиталя, — редкий патриотизм Дюкеня и Вобана. Суворов, выслушав множество анекдотов, поцеловал меня в лоб; но он слушал с приметным удовольствием всегда анекдоты о маршале Вилларе, и когда я порицал его скупость, сравнивая ее с бескорыстием Вандома, и расточительность лорда Петерборуга с лишнею бережливостью Мальборуга, тогда Суворов, улыбаясь, сказал: «Скупость не похвальна и не приличествует характеру героя, правда твоя., Ф. И.; но Виллар и Мальборуг были славные воины!»

Пусть многие с высоты облаков, подобно орлам: все видят! не спорю ни с кем. Но я видел кое-что и своим манером. Не говорю о Суворове в отношении к своему искусству: у меня есть маленькое обыкновение не присваивать себе чужого, и не имею дара или дерзновения говорить о том, чего я не разумею; однакож, я имел счастие видеть славного Суворова очень часто: в мундире и без мундира, в куртке и без куртки, отдыхающего на постели, на тюфяке, сидящего пред камином и даже на полу, — но всегда с Георгиевским крестом; и в сих разных положениях Суворов был всегда равен самому себе. Он не только кланялся мне очень благосклонно, когда я к нему являлся для чтения, — но обыкновенно запечатлевал поцелуем в лоб сии слова: ««Здравствуй, Филипп Иванович! Каково ты поживаешь? Здоров ли ты и весел?» — Сия ласка была всякий раз повторяема, когда Суворов был доволен моими ответами на его вопросы. Мы беседовали на французском языке, который он знал в совершенстве, — изредка по-немецки, ибо я тогда еще не умел по-русски. Ведомости, журналы, военные записки, манускрипты, история, статистика, путешествия, и проч. были обыкновенными предметами чтения. Суворов не был флегматиком: движения его были скоры, живы, и речь отрывиста. Он требовал, чтобы я читал плавно и скоро. Охота его до слушания чтеца была для меня иногда очень тягостна; она подала повод к случаю, который, конечно, не в мою пользу. Утомившись чтением и видя, что просьба моя о прекращении чтения была неуважена, я принялся за хитрости, перевернул разом около полусотни страниц; но сия уловка мне не удалась, и Суворов, взяв из рук моих книгу, сказал: «Ну, Ф. Ив., это нехорошо/ Друг мой, обманывать никогда не должно!» — Насилие, отвечал я, всегда производит хитрость и обман. «Это правда» сказал Суворов; дал мне несколько отдохнуть; потом, налив себе и мне французского вина, чокался со мною и пил за мое здоровье. А. между тем все-таки просил продолжать чтение.

При другом случае, когда я жаловался на боль в груди от громкого и продолжительного чтения, Суворов, с некоторым видом неудовольствия, произнес: «Ф. И.! мне кажется, что ты несколько своенравен и упрям! Дай-ка срок… я тебя переделаю на свой лад». Некто, изъяснив мне сии слова, познакомил меня с некоторыми русскими пословицами, суворовскими.

Один только раз, при разговоре о законе, Суворов сказал мне: «Эй, Ф. Ив! ты позабываешь, что ты не иное что, как немецкий кандидат, а я русский генерал». Я покраснел, голос мой изменился, и Суворов, скоро приняв веселый вид, прибавил: «Это все было одна только шутка!»

Еще у меня в памяти письмо, писанное ко мне Суворовым до Кинбурнского дела: «Любезный Ф. Ив.! послушай-ка меня, приезжай скорее ко мне. Брось учительство! Ведь лучше тебе быть штаб-офицером, нежели немецким попом». Но не так думал пока граф Румянцев-Задунайский, препоручивший генерал-лейтенанту Кульбарсу мне сказать, что и в смиренном состоянии немецкого пастора можно быть счастливым, и между тем велел мне предложить такое место; но я не хотел быть пастором вне отчизны.

Вот кстати упомянуть теперь о малоизвестном и трогательном анекдоте фельдмаршала графа Румянцева. Жители Померании, с коими поступал он человеколюбиво во время Семилетней войны, узнав о приезде сего человеколюбца в их пределы, спешили к нему навстречу; бросились к его ногам и орошали их слезами благодарности. Тронутый до глубины души, Граф П. А. смешал свои слезы со слезами Померанцев, — и высокий путешественник, коего граф тогда провожал в Берлин, при сем трогательном зрелище, произнес сии слова: «Я бы в сию минуту желал быть на месте графа Румянцева!»

Когда я, по желанию и убеждению Суворова, просил у отца моего позволения вступить в службу, Александр Васильевич, незабвенный, сказал мне весьма милостиво, обняв меня: «Ф. Ив.! При отправлении твоего письма в родину, кланяйся, друг мой, от меня своим честным и почтенным родителям, — и пиши к ним именно, что я с радостью на себя принимаю обязанность вперед, пещись о счастии их сына». Я откровенно говорил о себе и о состоянии и свойствах родителей моих, и моя откровенность была награждена лестным объявлением милости великого Суворова, ко мне, бедному учителю. Ответ отца моего, строгого и устойчивого геригутера, был отрицательный, и потому я шуткою, кою позволял мне Суворов, отклонил от себя предложение вступить в военную службу, сказавши: когда вступлю я в службу, то вступить мне надобно в службу пехотную; но с одной стороны, мне нравится только военный конный мундир, а с другой, для кандидата Богословия обучать людей и лошадей в одно время тяжело, — и вот две несогласности, кои препятствуют мне вступить в военную службу. Суворов смеялся сему очень много и долго, повторяя: «Правда твоя, правда, любезный Филипп Иванович».

Быв в милости у Суворова, я и сам от того вошел в знать: иные, заранее завидуя моему будущему счастию, посещали тогдашнего любимца Суворова, — и тогда из опыта заключил я, что степень уважения к нам в обществе зависит не от личных достоинств, но от роли и от места, нами занимаемого, а особливо о:г богатства; другие, имея завистливые виды, стали даже предлагать Суворову родных своих в чтецы, но без всякого успеха: «Нет, нет» повторял Суворов: «не надобно; есть у меня уже любезный Филипп Иванович». И вскоре после того, чтоб доказать ко мне милость свою, пред всеми обнял меня, говоря: «Я сегодня получил очень приятное письмо от моей дочери; ты ее увидишь со временем, и я познакомлю тебя с нею».

Во время пребывания Великой Екатерины в Киеве, зима была очень сурова, и я не был еще столько богат, чтобы иметь шубу. Некогда прохаживаясь с Суворовым, я очень озяб. «Не стыдно ли тебе, Ф. Ив.! ты еще так молод, и совсем уже замерз. Смотри-ка на меня: я тебя гораздо старее, и мне не холодно и без шубы». Ваша на это воля, отвечал я: но что касается до меня, я невольно повинуюсь жестокой необходимости: тело мое еще не привыкло к льдистому дыханию северного Борея. Между тем я не примечаю, чтобы и богатые ваши соотчичи вам в том подражали, кроме бедных и коих терпение есть дело невольное, как и мое. Суворов засмеялся, удвоил шаг, и мы возвратились домой.

В один день, когда я был задумчив, Суворов спросил меня о том, и попрекнул малодушием: «Эх, Ф. Ив.! ты не философ» — Ах, это правда, и, я по малым способностям и в настоящем моем положении, никогда не научусь быть таковым. Надобно мне прежде думать о том. как бы жить; а по истине надлежало бы прежде философствовать, и потом жить: ибо философия научает нас употреблению жизни. Мудрено заниматься философиею, когда нужды нас угнетают, — и из тех счастливцев. кои присваивают себе название философов, мало таких, кои имели бы мужество показать себя в настоящем виде. — Суворов приложил палец ко лбу (как он то часто делывал в размышлении), и, несколько подумав, взглянул пристально на меня, и сказал: «Ободрись, друг мой; не тужи и не печалься; у меня ты ни в чем не будешь нуждаться, и я приведу тебя в состояние независимости и беспечности, нужное для философствования» — Приятные и лестные воспоминания!… Один белогородский купец, А. Ильич Третьяков, чуть не задушил было меня своими объятиями, узнав, что я был любим Суворовым.

Во время чтения моего у Суворова присутствовали иногда бывшие при его штате и посторонние коим Суворов предлагал вопросы о разных предметах, до истории и войны касающихся. У меня, без хвастовства сказать, память не худа, и Александр Васильевич, улыбаясь, говорил: «Это странно! Немецкий кандидат знает то, что надлежало бы вам знать лучше его; а вы не знаете и того, что он знает».

Суворов в Киеве не пропускал ни одного случая препоручать меня в благосклонность посещавшим его, сими словами: «Полюбите моего любезного чтеца!» — «Ну, друг мой Ф. Ив.! у меня надобно будет тебе отказаться от театра, карточной игры и шумных обществ» — Очень хорошо, отвечал я, — и сдержал слово без постороннего требования. Некогда речь дошла до обращения с прекрасным полом, то я, подумав, сказал Суворову: Вам это сказать легче, чем мне выполнить; вы в начале зимы, а я в начале весны (мне тогда было 22 года). Александр Васильевич улыбнулся: «Это так Ф. Ив., но старайся, крепись и молись».

Суворов был тих, скромен, вежлив без чинов, прост и любезен в обращении. Он любил иногда веселиться и шутить, воздерживаясь однакож от всякого осуждения других. Он строго наблюдал церковные обряды, и при отправлении службы дома, сам читывал молитвы, делая поклоны часто и с удивительною скоростью; обращался ласково с бывшими при нем и кротко с часовыми. Вот, между прочим, пример его кротости и снисходительности и домашнем обхождении: хозяйка, у которой он стоял в Клеве, стала его бранить за стеною; удивленный и оскорбленный сим дерзким поступком, адъютант Хастатов просил у Александра Васильевича позволения привести в рассудок неугомонную хозяйку. «Нет! нет, Аким! оставь ее в покое; ведь каждая хозяйка госпожа у себя».

Хотя сие слабое мое описание было бы и начертано в самом жаре первого впечатления, оно было бы также ничто в сравнении с подлинником: ибо, говоря о славном Суворове, язык у всякого немеет84, особенно у меня, чужеземца; но при воспоминании о блаженном времени моей молодости и о счастливой эпохе пребывания в Киеве, где незабвенный Суворов, обняв меня, при разлуке, увещевал много раз самым нежным тоном, скорее приехать к нему; вспомнив иногда в уединении и при случае с приятелями, как он часто чокался со мною, пил за мое здоровье, едва могу воздержаться от порыва самолюбия. Простите, читатели, сие прежнее, настоящее и будущее угождение самолюбию старика ничего не значащего, отставного учителя: я говорю о Суворове, и это служит мне извинением; слова мои оживляются, и жар благодарного сердца заменяет мой недостаток в красноречии. Быв часто свидетелем простого образа жизни Суворова, рожденного в недрах богатства, я, бедняк, решился из ничтожества своего состояния вознестись к подражанию ему хотя в том: никогда не вдаваться в излишество, в негу; сие счастливое подражание, потом обратившееся в привычку, всегда делало недостаток для меня сносным. — Называющим меня чудаком за непринятие, по приказанию моего отца, лестных и выгодных предложений Суворова быть его чтецом и Адъютантом, я отвечаю просто; почему же знать? пути Божии неисповедимы! Милосердое Небо, разрушением лучших намерений, всегда почти отвращает от нас несчастие. Слава Богу! я доволен своею участию, и будь Его святая воля всегда надо мною!

Все, мною теперь описанное, есть не что иное, как приятное сновидение, восхитительная мечта воображения и точка в памяти! Что значит прошедшее счастие?

На розах краткий сон!

Умер великий Суворов; утонул единородный сын его в той же самой реке, от которой славный его родитель получил название Рымникского; умерли те, счастию коих другие столько завидовали в Киеве: а я, бедняк, еще жив! Как кратковременна жизнь человеческая, столь удивительна тленность и самых произведений рук человеческих! И как будто Бог их хранит, чтобы наставлять род человеческий! Я видел, как паук стелет свою паутину в спальне огромного дворца кн. П-на в Екатеринославле; сова кричит уныло на башнях готического дворца графа Р-з-го в Тишани, куда прежде стремились все желания малороссиян; торжественные врата, построенные, в 1787 году, в честь Екатерины, инде разрушились, и во многих местах нет уже и следов их существования!… Вот уроки для спасительных размышлений об опустошении времени и о суетности дел человеческих! Колыбель и гроб, какая смежность! Как мал человек, и как Бог велик!…»

V. Воспоминания об Александре Васильевиче Суворове (статья А. Столыпина)85

Смотри, как в ясный день и в бурю,
Суворов тверд, велик всегда!

Державин.

Имев счастие быть адъютантом графа Суворова около двух лет безотлучно, я многое видел, многое слышал, и решился записать все то, что могу об нем вспомнить на 70-м году своей жизни.

Начну с моего приезда в Варшаву. В 1795 году, в августе месяце, явился я к генерал-адъютанту Тищенко, и спросил: «Когда буду иметь счастие быть представленным фельдмаршалу?» — «Будет время!» отвечал мне Тищенко. Видя из столь сухого ответа неблагорасположение ко мне генерал-адъютанта, я вошел в гостиную или, лучше сказать, в приемную комнату, и сказал князю А. И. Горчакову о таковом ответе, прибавив, что я сам себя представлю. «Боже тебя сохрани! Я все сделаю», сказал князь. В ту же минуту вышел из спальной Тищенко, и князь сказал ему, что ежели он не хочет меня представить фельдмаршалу, то он сам меня представит. Князь едва кончил, как фельдмаршал прыгнул на средину комнаты, подняв правую руку к козырьку каски; Тищенко тотчас доложил ему; «Адъютант Столыпин!» Он, обернувшись ко мне, спросил: «Где служил твой отец?» Забыв, что батюшка отставлен лейб-кампанцем, при восшествии на престол Петра III, я отвечал: «Не знаю, Ваше сиятельство!» Он, приложив указательный и средний пальцы правой руки к губам, вскричал: «В первый раз … не знаю!» Граф Хвостов86, тут же бывший, прибавил: «Алексей Емельнович служил по статской службе». Зная, что фельдмаршал статскую службу не любит, я, вероятно от испуга, вспомнил о Лейб-Кампанском корпусе. И только что граф Хвостов успел выговорить, я закричал во все горло: «Нет, Ваше сиятельство, батюшка служил в Лейб-Кампанском корпусе!» Тут фельдмаршал и все предстоящие засмеялись, видя испуг мой. До самого отъезда его в Петербург, г-н Тищенко не допускал меня часто быть при нем; мне даже не было объявлено о времени его отъезда в Петербург. В начале ноября месяца, пришел в квартиру фельдмаршала, узнал я, что он в эту ночь выезжает в Петербург. Тотчас явился я к казначею экстраординарной суммы; получив от него прогонные деньги, а подорожную от генерала Буксгевдена, начальствовавшего Варшавой, я немедленно, в перекладных санях, пустился догонять фельдмаршала, обогнал его в ту же ночь, и приехал на станцию, где повар уже расположил в камине огонь и приготовил самовар. Почтовые лошади также были готовы. Услышав звон колокольчика, я выскочил в сени, принял фельдмаршала из дормеза и ввел его в комнату. Он, увидев меня, сказал: «Ты уже здесь? Все ли готово?» Я отвечал: «чай и лошади готовы!» Напившись чаю, он приказал мне ехать вперед, и просить князя Петра Ивановича Багратиона, командира егерского батальона, не делать ему встречи и не отдавать никаких почестей, а собранный баталион распустить. Князь Петр Иванович тотчас распустил батальон. Лошади были готовы; фельдмаршал, не выходя из дормеза, пустился в путь. Не доезжая одну станцию до Гродно (это уже было утром), он отправил меня к князю Н. В. Репнину, с просьбой о неделании ему никаких встреч. По приезде в Гродно, явился я к князю и доложил о просьбе графа; но князь мне сказал, что повеления императрицы он не может не исполнить. Мы с адъютантом его, князем П. Г. Гагариным, отправились к мосту, где были приготовлены мною лошади. Гагарину желательно было видеть фельдмаршала. Не прошло часу нашего ожидания, как увидел я скачущую кибитку; с кучером на козлах сидел повар, а кибитка была закрыта рогожей, Ту же минуту велел я скорей закладывать лошадей, а повару сказал: «Смотри, чтоб у тебя все было готово!» Кибитка помчалась, а я, оборотясь к Гагарину, с превежливым поклоном, просил его довести до сведения князя Николая Васильевича о проезде фельдмаршала. Гагарин не хотел верить. Я ему сказал, что от мосту не отойду, доколе дормез графский не приедет, и дал ему честное слово что по приезде дормеза я растворю дверцы, и что он даже может в него сесть. Когда дормез прибыл, я отворил дверцы и просил князя в нем посидеть. Гагарин зачал расспрашивать: «где фельдмаршал?» Денщик ему отвечал, что он давно проскакал в кибитке. Простившись с Гагариным, я пустился догонять графа. Наше путешествие от Гродно и до Стрельны было без замедления: в Митаве П. А. Фон-Дер-Пален, а в Риге обер-комендант, по просьбе фельдмаршала, отменили предписанные церемониалы.

По прибытии в Стрельну, фельдмаршал приказал мне ехать в Петербург к графу Н. А. Зубову, и от него узнать: «что? как? где?» Камердинер Прохор доложил ему, что нужно купить ленту на косу и пудры; он приказал все искупить. В полночь я отправился из Стрельны в Петербург, где нашел всех спящими; разбудил камердинера Н. А.; он, увидев меня, вскричал: «Ах, батюшка!… где граф Александр Васильевич?» — «В Стрельне», отвечал я, «поди, буди графа». Камердинер, разбудив его, позвал меня в спальную, где я нашел графа и графиню. Сперва Графиня Н. А. спросила меня: «Здоров батюшка?» А граф: «Ну, что, Александр, зачем приехал?» Я слово в слово повторил словесное приказание фельдмаршала: «что? как? где?» — «Ох уж вы мне!… все хорошо!…» сказал граф. «Сестра твоя Хастатова с мужем здесь, поезжай к ним, да спи спокойно. Я завтра, поутру, поеду в Стрельну; прощай!» Ленту и пудры для фельдмаршала граф Н. А. приказал камердинеру все искупить; я же отправился к сестре моей.

Утром я уже не застал графа Н. А.; а майор Смоленского драгунского полка, Ф. П. Уваров, сказал мне, что с графом поехали генералы П. А. Исленьев и Н. Д. Арсеньев, Я пустился обгонять их; но только что взошел в комнату где был фельдмаршал, увидел, что карета графа Зубова подъехала к крыльцу, доложил о приезде его. Фельдмаршал приказал его впустить.

Поезд наш из Стрельны до Зимнего Дворца состоял из придворной восьмистекольной кареты в восемь лошадей; в ней сидели: фельдмаршал в полном мундире, без шубы, с шляпою в руках, подле него Граф Н. А., насупротив П. А. Исленьев и Н. Д. Арсеньев, также без шуб, с шляпами в руках; одно окошко было опущено (это было в ноябре около 20-го числа). Приехавши во дворец и взошед по маленькой лестнице, что ныне называется Комендантская, uраф Н. А., обернувшись ко мне, сказал: «Твой молодец нас всех заморозил!» Во внутренних комнатах, на половине Великой Екатерины, я увидел, какое внимание было оказываемо даже к причудам фельдмаршала: все зеркала в комнатах Императрицы были завешены. По ее приказанию, велено было узнать все его привычки и выполнять их. Фельдмаршалу и его свите назначен Таврический Дворец для жительства.

В течение трехмесячного пребывания нашего в Петербурге, когда фельдмаршал обедал у себя, всегда бывали у него гости; а за стол садились в 10 часов утра, но не ранее.

Достоин замечания различный прием, сделанный им двум вельможам. Раз, за столом, раскладывал я горячее; фельдмаршал спросил: «Чей это экипаж?» Я, взглянув в окно, доложил: «Графа Остермана!» Фельдмаршал выскочил из-за стола, и выбежал на крыльцо так поспешно, что я, находясь ближе его к двери, не мог его предупредить. Лакей гр. Остермана только что успел отворить дверцу у кареты, как он вскочил в нее, благодарил Остермана за сделанную ему честь посещением, и, поговорив минут десять, простился с ним. Остерман был в то время вице-канцлером Иностранной Коллегии, но оною не управлял. Через несколько дней, сидя за обедом, фельдмаршал спросил: «Чей это экипаж?» Я отвечал: «графа Безбородко!» Он не встал из-за стола; а когда граф Безбородко вошел в столовую, он велел подать стул подле себя, и сказал ему: «Вам, Граф А. А., еще рано кушать: прошу посидеть!» Безбородко, поговорив с четверть часа, откланялся; фельдмаршал не встал его провожать. В то время А. А. Безбородко был действительный тайный советник, и управлял Иностранною Коллегиею.

В 1797 году, в начале апреля месяца, мы выехали из Петербурга в Тульчин, где фельдмаршал должен был сформировать армию из ста тысяч человек против французской республики. Примечательно в пути было одно: на последней станции к Вишкам, селению фельдмаршала графа П. А. Румянцева-Задунайского, граф А. В. оделся в полный фельдмаршальский мундир и во всех орденах, подъехав к воротам дома, вышел из кареты с шляпою в руке, прошел чрез весь двор пешком. Часа через два он отправился в путь.

По приезде в Тульчин, фельдмаршал занялся составлением армии. Местечко Тульчин принадлежало графу Потоцкому, который сам жил в Усмане; супруга же его, урожденная княгиня Мнишек, статс-дама российского Двора, с четырьмя дочерьми, жила в Тульчине и занимала верхний этаж дома, в нижнем этаже которого поместился фельдмаршал87.

«Просыпался он в два часа пополуночи, окачивался холодною водою и обтирался простынею перед камином; потом пил чай и, призвав к себе повара, заказывал ему обед из 4-х или 6-ти кушаньев, которые подавались в маленьких горшочках88; потом занимался делами, и потом читал или писал на разных языках; обедал в 8 часов поутру; отобедав, ложился спать; в 4 часа пополудни — вечерняя заря; после зари, напившись чаю, отдавал приказания правителю канцелярии, генерал-адъютанту Д. Д. Мандрыке; в 10 часов ложился спать. Накануне праздников, в домовой походной церкви всегда бывал он у заутрени, а в самый праздник у обедни. К заутрени являлась рота, находившаяся в карауле; как офицеры, так и солдаты, кроме бывших на притинах, все долженствовали быт в церкви. По субботам, войскам, стоявшим в Тульчине, ученье и потом развод; перед разводом фельдмаршал всегда говорил солдатам поучение: «Солдат стоит стрелкой; четвертого вижу, пятого не вижу; солдат на походе равняется локтем; солдатский шаг — аршин, в захождении полтора; солдат стреляет редко, да метко; штыком колет крепко; пуля дура, штык молодец; пуля обмишулится, штык никогда; солдат бережет пулю на три дня. — Безбожные, окаянные французишки убили своего царя. Они дерутся колоннами и нам, братцы-ребята, должно учиться драться колоннами».

В первую субботу учились драться колоннами. Фельдмаршалу угодно было приказать мне стать с солдатским ружьем в первой шеренге пехотного полка; по окончании ученья пожаловал меня в унтер-офицеры. Во вторую субботу приказал мне стать в первой шеренге кавалерийского полка, и по окончании учения, сказал: «Жалую тебя в офицеры и беру к себе в адъютанты».

Приказания фельдмаршал отдавал мне самые лаконические, так что я часто должен был угадывать смысл их. Когда Смоленский драгунский полк входил в Тульчин, фельдмаршалу угодно было ехать за город смотреть его на марше; он ехал верхом на казацкой лошади, в галоп, с плетью в руке; обернувшись ко мне и указав плетью на полк, сказал: «э! а!» Я пустился скакать, и усмотрел, что третий баталион потерял дистанцию; причиною этого было замедление в ходу пушек. Я тотчас именем фельдмаршала приказал артиллерийскому офицеру с пушками податься вперед, и дистанция тем сохранилась; по возвращении моем фельдмаршал не сказал ни слова.

Однажды фельдмаршал, после обеда, вскричал: «мальчик!» Он иначе не звал меня, и я тотчас взошел; он умывался и спросил меня; «Завтра суббота?» — Так, Ваше сиятельство! — «Пушки не боялись бы лошадей, а лошади пушек!» Видя, что он замолчал и продолжал умываться, я вышел, послал ординарца позвать дежурных подполковников, по кавалерии Каменева, а по пехоте Тихановского, и передал мм словесно приказание фельдмаршала, слово в слово. Они не поняли и спрашивали меня: «что бы оно значило?» Вспомните, господа, первое учение колоннами, сказал я: пехота училась против кавалерии, а потом артиллерия; но кавалерия против артиллерии еще не училась; прикажите стрелять из пушек, и как скоро пушки загремят, я взойду в спальную посмотреть, есть ли в камине огонь. Ежели мы ошиблись, фельдмаршал тотчас меня спросит; что за пальба? Я ему доложу, как я понял его приказание и передал вам; но ежели мы поняли, то он, обернувшись ко мне, приставит два пальца к губам, и зачнет заниматься тем, чем занимался. Точно так и случилось. Как скоро пушки загремели, я взошел в спальную, фельдмаршал обернулся ко мне, и, приставив два пальца к губам. зачал заниматься по-прежнему; а я посмотрел в камине огонь и вышел вон.

Раз фельдмаршал приказал мне позвать начальника провиантской комиссии при армии, полковника Н. А. Дьякова. Когда он взошел, фельдмаршал сказал ему: «Н. А., все запасные магазины были бы у тебя наполнены, и все, что принадлежит к подвижным магазинам, было б в исправности; но ежели, Боже сохрани! где-либо провианта не достанет, то, ей-ей, на первой осине я тебя повешу!… Ты знаешь, друг мой, что я тебя люблю, и слово сдержу!»

В кабинете я не слыхивал шуточных разговоров и не видал каких-либо проказ; за обедом дело было иное.

Однажды после обеда фельдмаршал лег отдыхать; Прошка ушел к своей жене; денщиков отпустил я обедать. (Прошка и денщики составляли всю его услугу.) Я лег подле спальной на диван и заснул крепко. Вдруг слышу, что Прошка меня громко будит. Я побранил его за шум, думая, что фельдмаршал спит; но он сказал мне, что фельдмаршала в спальной нет. Я вскочил с дивана, и, осмотрев спальную, кинулся в переднюю, спросил: не проходил ли фельдмаршал? — «Нет, Ваше Благородие!» отвечали денщики. Возвратясь в ту комнату, где я спал, увидал, что окошко в сад открыто; я ту же минуту, надел шпагу, выпрыгнул в окошко, побежал по аллее, и заметил, что фельдмаршал идет полем к водяной мельнице; вышел в калитку, пустился его догонять. Он, услышав мои шаги, прибавил шагу, но вдруг остановился и, оборотясь ко мне, сказал: «Устал, Ваше Благородие?» — Немного, Ваше сиятельство! сказал я — «Так пойдем домой».

Раз получено было донесение о повальной болезни и большой смертности в дивизии генерал-поручика Д. И. Киселева; фельдмаршал отрядил дежурного подполковника Каменева, с строгим приказанием произвести следствие и привести больницы в должный порядок: «Солдату не нужно латинской кухни, но довольно травки-муравки: солдату отдых; в больницах чистота!» Вместе с этим дивизионному командиру предписано явиться в главную квартиру. Увидав в дверь, что в залу вошел Д. И. Киселев, я тотчас вышел к нему и сказал, что фельдмаршал еще не выходил, и вместе с тем, просил его, на сей раз, фельдмаршалу еще не являться. «Да ведь он знает, что я приехал!» возразил Д. И. Киселев. — Да, сказал я: плац-майор и мильд-ефрейтор вчерась еще доложили о вашем приезде — «Ну, как же мне ныне не явиться?» продолжал Д. И. Киселев.

Фельдмаршал в неудовольствии на вас, сказал я: послушайтесь меня, не являйтесь и сегодня. Д. И. послушался меня, и уехал к дежурному генералу Н. Д. Арсеньеву. На другое утро, по обыкновению, фельдмаршал закричал: «мальчик!» Я тотчас вхожу в спальную. «Д. И. приехал?» — Так, Ваше сиятельство! — «Поди, зови кушать!» Вхожу в комнаты и прошу Д. И. от имени фельдмаршала кушать. «Это не может быть; я еще ему не являлся», сказал Д. И. Киселев. Смею ли я именем фельдмаршала, без его приказания, просить к нему кушать? возразил я. Арсеньев, тут бывший, сказал; «Что, брат Киселев, видно Столыпин лучше нашего знает фельдмаршала!» — Когда все приглашенные к столу съехались, фельдмаршал вышел и подошел к генералу Киселеву, сказал: «Здравствуй, друг мой, Д. И., садись подле меня!» и во все время обеда проговорил с ним дружески. Вставши из-за стола и по уходе фельдмаршала, Д. И. спросил меня: «Почему ты узнал, что мне будет такой прием?» — К фельдмаршалу я уже привык, и знаю, что он доволен всегда одним раскаянием виноватого; а как вы медлили ему представляться, то он и полагал, что вы чувствуете вашу вину… не знаете, как к нему явиться.

Однажды у фельдмаршала за столом гостей было весьма много; подле меня сидел полковник П. А. Борщев, который в продолжение обеда со мной разговаривал; перед самым окончанием обеда, фельдмаршал сказал мне: «Мальчик! берегись ведь П.А. фран-масон; он все знает, что делается. П. А.! что теперь делает китайский император?» Борщев отвечал: «Он уже отобедал, встал из-за стола и пошел почивать! Граф, встав из-за стола, сказал: «И мне пора спать!» и ушел.

В другой раз гостей было много, в том числе семейство французских эмигрантов: старик виконт де Полиньяк, сын его дюк де-Полиньяк, внук его Арман де Полиньяк, и шевалье де ла Ривьер. Я далеко сидел от фельдмаршала и не слыхал его разговора; вдруг дежурный генерал сказал довольно громко: «Столыпин! Фельдмаршал вас спращивает!» — Я привстал и сказал: что прикажете, Ваше Сиятельство? — «Чем у нас чистят полы?» спросил меня фельдмаршал. — Нашатырем, Ваше сиятельство, отвечал я. — «Что стоит в день?» Двадцать пять червонцев. — «Помилуй, Бог, как дорого!» Когда все встали из-за стола, меня спрашивали: «как мне в голову взошел нашатырь?» Я уверял, что сам того не понимаю; но, зная, что за обедом фельдмаршал всегда шутит и не терпит медленности в ответах, я сказал ему первое слово, которое мне попалось.

В иностранных газетах 1796 года писано было, что генерал Моро окружен австрийскими войсками, и что он как будто в западне; в них все объяснено было обстоятельно, сказаны имена австрийских генералов, сколько у кого войск, и как они расположены. В одно утро фельдмаршал приказал мне отнести газеты к инженерному полковнику Фалькони, чтобы он, по сим известиям, начертил план, и статью из газет перевел на русский язык, — и когда все будет готово, то поставив палатку в саду, после вечерней зари, пригласить туда всех генералов на чай. По пробитии зари, фельдмаршал и генералы сели вокруг стола; но г. Фалькони еще не было. Фельдмаршал приказал читать вслух перевод из иностранных ведомостей; вошедший полковник Фалькони тут же представил и план, им начерченный; тогда фельдмаршал сказал: «На военном совете начинают дело с младших: почему рассматривайте по очереди и объявляйте всякий свою мысль!» Все генералы, рассмотрев прилежно план, объявили, что если генерал Моро не захочет жертвовать войсками, под командой его находящимися, то он должен будет сдаться. — Фельдмаршал же, взглянув пристально на план, сказал, указывая на расположение войск на плане: «Ежели этот австрийский генерал не успеет подать помощь генералу, защищающему мост, то Моро тут пробьется!»

Не упомню, через сколько времени, в газетах было видно, что именно тот генерал, про которого говорил фельдмаршал, не успел помочь генералу, защищавшему мост, и Моро пробился, и тем спас войско от плена и себя прославил.

В одно воскресенье фельдмаршал пошел к заутрени, я за ним. Он стал на левый клирос подле дьячка, я же возле клироса, а потом пошел, чтобы впустить в церковь роту солдат, в карауле бывшую. Когда офицеры и солдаты стали во фронт, тогда я ушел опять к левому клиросу. Не прошло и четверти часа, как фельдмаршал вскричал: «Воняет! воняет!» В церкви были: священник в алтаре, дьячок на клиросе, и офицеры с ротою солдат. Я обошел все ряды солдат, и увидав в передней у дверей старуху в оборванном и замаранном одеянии, тотчас приказал денщику ее выпроводить. Когда я возвратился на свое место, фельдмаршал спросил меня: «От чего?» — Замаранная старуха, Ваше сиятельство… я ее выпроводил. — Он вскричал: «тьфу, погано!»

Между заутренею и обеднею я пошел к себе на квартиру, чтобы переодеться. У фельдмаршала болела нога, и я во все время болезни спал на диване у спальной. Когда я пришел к нему, камердинер его Прошка сказал мне, что в мое отсутствие Тищенко и Тихановский в разговоре с фельдмаршалом произносили мое имя. Я весьма спокойно отвечал ему, что мало ли о чем говорят. Перед каждым обедом, так как у меня не дрожали руки, я наливал фельдмаршалу водку, и он бывало всегда примолвит: «Эр фикс не улетит!» В этот же день, когда я подавал ему рюмку с водкою, он отвернулся от меня к дежурному генералу Арсеньеву. Я доложил ему: прикажете ли водки? Он вдруг вскричал: «Н. Д.! обманывает: говорит, вода!» Я повторил: водка, Ваше сиятельство. Фельдмаршал сказал: «сердится!» и сел за стол. Я стал раскладывать горячее; спрашиваю Н. Д.: чего прикажете, щей, или супу? — Фельдмаршал, имея перед собою свои горшочки, сам себе раскладывал и сказал: «Н. Д! обманет! обманет!»

Я весьма громко возразил: Ваше сиятельство, ложь русскому дворянину не идет, и грамотой дворян