Пастушка и трубочист
Видали ли вы когда-нибудь старинный-старинный шкаф, почерневший от времени и весь изукрашенный резьбой в виде разных завитушек, цветов и листьев? Такой вот точно шкаф — наследство после прабабушки — и стоял в комнате. Он был весь покрыт резьбой — розами, тюльпанами и самыми причудливыми завитушками. Между ними высовывались маленькие оленьи головы с ветвистыми рогами, а по самой середине был вырезан целый человечек. На него невозможно было глядеть без смеха, да и сам он преуморительно скалил зубы, — такую гримасу уж никак не назовешь улыбкою! У него были козлиные ноги, маленькие рожки на лбу и длинная борода. Дети звали его «обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног!» Трудно и выговорить такое имя, и немногие-то удостаиваются подобного титула, зато и вырезать такую фигуру стоило немалого труда. Ну, да все-таки вырезали! Он вечно глядел на подзеркальный столик, где стояла прелестная фарфоровая пастушка. Башмачки на ней были вызолоченные, платьице слегка приподнято и подколото алой розой, на головке красовалась золотая шляпа, а в руках пастуший посох. Ну, просто прелесть! Рядом с нею стоял трубочистик, черный как уголь, но, впрочем, тоже из фарфора и сам по себе такой же чистенький и миленький, как всякая фарфоровая статуэтка; он, ведь, только представлял трубочиста, и мастер точно также мог бы сделать из него принца, — все равно!
Он премило держал в руках свою лестницу, личико у него было белое, а щеки розовые, как у барышни, и это было немножко неправильно, следовало бы ему быть почернее. Он стоял рядом с пастушкой; так их поставили, так они и стояли; стояли, стояли, да и обручились: они были отличною парочкой, оба молоды, оба из одинакового фарфора, и оба одинаково хрупки.
Тут же стояла и еще одна кукла, в три раза больше их. Это был старый китаец с кивающею головой. Он был тоже фарфоровый и называл себя дедушкой маленькой пастушки, но доказать этого, кажется, не мог. Он утверждал, что имеет над ней власть и потому кивал головою обер-унтер-генерал-комиссар-сержанту Козлоногу, который сватался за пастушку.
— Вот так муж у тебя будет! — сказал старый китаец пастушке. — Я думаю даже, что он из красного дерева! Он сделает тебя обер-унтер-генерал-комиссар-сержантшей! И у него целый шкаф серебра, не говоря уже о том, что лежит в потаенных ящичках!
— Я не хочу в темный шкаф! — сказала пастушка. — Говорят, у него там одиннадцать фарфоровых жен!
— Так ты будешь двенадцатой! — отвечал китаец. — Ночью, как только в старом шкафу, треснет, мы сыграем вашу свадьбу! Да, да, не будь я китайцем!
Тут он кивнул головой и заснул.
Пастушка плакала и смотрела на своего милого.
— Право, я попрошу тебя, — сказала она: — бежать со мной, куда глаза глядят. Тут нам нельзя оставаться!
— Твои желания — мои! — ответил трубочистик. Пойдем же скорее! Я думаю, что смогу прокормить тебя своим ремеслом!
— Только бы нам удалось спуститься со столика! — сказала она. — Я не успокоюсь, пока мы не будем далеко-далеко отсюда!
— Трубочистик успокаивал ее и указывал, куда лучше ступать ножкой, на какой, выступ или золоченую завитушку резных ножек стола. Лестница его тоже сослужила им немалую службу; таким образом, они благополучно спустились на пол. Но, взглянув на старый шкаф, они увидели там страшный переполох. Резные олени далеко-далеко вытянули вперед головы с рогами и мотали ими, а обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног высоко подпрыгнул и закричал старому китайцу:
— Бегут! Бегут!
Беглецы испугались немножко и поскорее шмыгнули в ящик передоконного возвышения[34].
Тут лежали три-четыре неполные колоды карт и кукольный театр; он был кое-как установлен, и на сцене шло представление. Все дамы: и бубновые, и червонные, и трефовые, и пиковые сидели в первом ряду и обмахивались своими тюльпанами. Позади их стояли валеты и старались показать, что они о двух головах — как и все карты. В пьесе изображались страдание влюбленной парочки, которую разлучали. Пастушка заплакала: это была, ведь, точь-в-точь их собственная история.
— Нет, я не вынесу! — сказала она трубочисту. — Уйдем отсюда!
Но очутившись опять на полу, они увидали, что старый китаец проснулся и весь качался из стороны в сторону, — внутри его катался свинцовый шарик.
— Ай, старый китаец идет к нам! — закричала пастушка и в отчаянии упала, на свои тонкие фарфоровые коленки.
— Стой, мне пришла в голову мысль! — сказал трубочист. — Видишь вон там, в углу, большую вазу с сушеными душистыми травами и цветами? Влезем в нее! Там мы будем лежать на розах и лаванде, а если китаец подойдет к нам, засыплем ему глаза солью.
— Нет, это не годится! — сказала она. — Я знаю, что старый китаец и ваза были когда-то помолвлены, а в таких случаях всегда, ведь, сохраняются добрые отношения! Нет, нам остается только пуститься по белу-свету, куда глаза глядят!
— А хватит ли у тебя мужества идти за мною всюду? — спросил трубочист. — Подумала ли ты, как велик свет? Подумала ли о том, что нам уже нельзя будет вернуться назад?
— Да, да! — отвечала она.
Трубочист пристально посмотрел на нее и, сказал:
— Моя дорога идет через дымовую трубу! Хватит ли у тебя мужества вскарабкаться со мной в печку и пробраться по коленчатым переходам трубы? Там-то уж я знаю, что мне делать! Мы заберемся так высоко, что нас не достанут! В самом же верху есть дыра, через нее можно выбраться на белый свет!
И он повел ее к печке.
— Как тут черно! — сказала она, но все-таки полезла за ним в печку и в трубу, где было темно, как ночью.
— Ну, вот мы и в трубе! — сказал он. — Смотри, смотри! Прямо над нами сияет чудесная звездочка!
На небе и в самом деле сияла звезда, точно указывая им дорогу. А они все лезли и лезли, выше да выше! Дорога была ужасная! Но трубочист поддерживал пастушку и указывал, куда ей удобнее и лучше ставить фарфоровые ножки. Наконец, они достигли края трубы и уселись на нее, — они очень устали, и было от чего!
Небо, усеянное звездами, было над ними, а. все домовые крыши под ними. С этой высоты глазам их открывалось огромное пространство. Бедная пастушка никак не думала, чтобы свет был так велик. Она склонилась головкой к плечу трубочистика и заплакала; слезы катились ей на грудь и разом смыли всю позолоту с ее пояса.
— Нет, это уж слишком! — сказала она. — Я не вынесу! Свет слишком велик! Ах, если бы я опять стояла на подзеркальном столике! Я не успокоюсь, пока не вернусь туда! Я пошла за-тобой, куда глаза глядят, теперь проводи же меня обратно, если любишь меня!
Трубочист стал ее уговаривать, напоминал ей о старом китайце и об обер-унтер-генерал-комиссар-сержанте Козлоноге, но она только рыдала и крепко целовала своего милого. Что ему оставалось делать? Пришлось уступить, хотя и не следовало.
И вот, они с большим трудом спустились по трубе обратно вниз; нелегко это было! Очутившись опять в темной печке, они сначала постояли несколько минут за дверцами, желая услышать, что творится в комнате. Там было тихо, и они выглянули — ах! На полу валялся старый китаец: юн свалился со стола, собираясь пуститься за ними вдогонку, и разбился на три части; спина так вся и отлетела прочь, а голова закатилась в угол. Обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног стоял, как всегда, на своем месте и раздумывал.
— Ах, какой ужас! — воскликнула пастушка. — Старый дедушка разбился в куски, и мы всему виною! Ах, я не переживу этого!
И она заломила свои крошечные ручки.
— Его можно починить! — сказал трубочист. — Его отлично можно починить! Только не горячись! Ему приклеят спину, а в затылок забьют хорошую заклепку — он. будет совсем как новый и успеет еще наделать нам много неприятностей.
— Ты думаешь? — спросила она.
«И они опять вскарабкались на столик, где стояли прежде.
— Вот куда мы ушли! — сказал трубочист. — Стоило беспокоиться!
— Только бы дедушку починили! — сказала пастушка. — Или это очень дорого обойдется?
И дедушку починили: приклеили ему спину и забили хорошую заклепку в шею; он «тал как новый, только кивать головой больше не мог.
— Вы что-то загордились с тех пор, как разбились! — сказал ему обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног. — А мне кажется, тут нечем особенно гордиться! Что же, отдадут ее за меня или нет?
Трубочист и пастушка с мольбой взглянули на старого китайца, — они так боялись, что он кивнет, но он не мог, хоть и не хотел в этом признаться: не очень-то приятно рассказывать всем и каждому, что у тебя в затылке заклепка! Так фарфоровая парочка и осталась стоять рядышком. Пастушка и трубочист благословляли дедушкину заклепку и любили друг друга, пока не разбились.
[34] В Дании окна обыкновенно помещаются довольно высоко от пола, поэтому перед одним из них устраивается иногда, для любителей смотреть на уличное движение, невысокий деревянный помост, на который и ставится стул. Примеч. перев.
Комментировать