Старый уличный фонарь
Слышали вы историю о старом уличном фонаре? Она не то чтобы уж очень была забавна, но разок все-таки ее послушать можно. Так вот, был один такой старый уличный фонарь; он честно нес службу в продолжении многих лет, но теперь его хотели уволить. Он знал, что сидит на столбе и освещает улицу последний вечер, и чувства его можно было сравнить с чувством старой балетной фигурантки, которая танцует на сцене в последний раз и знает, что завтра ее сдадут в архив. Фонарь с ужасом ждал завтрашнего дня, — завтра он должен был явиться на смотр в ратушу и представиться «тридцати шести отцам города», которые решат, годен он еще к службе или нет. Да, завтра решится вопрос: отправят ли его светить куда-нибудь в предместье на мост, или в деревню на фабрику, или же прямо в переплавку. Из него могло, ведь, выйти что угодно, но его ужасно мучила неизвестность: сохранит ли он воспоминание о том, что был некогда уличным фонарем, или нет? Впрочем, как бы там было, ему, во всяком случае, придется расстаться с ночным сторожем и его женою, на которых он смотрел как на родных. Оба они — и фонарь и сторож поступили на службу в один день. Жена сторожа была-таки в те времена горденька: проходя мимо фонаря, она удостаивала его взглядом только по вечерам; днем — никогда. А вот в последние годы, когда они все трое — и сторож, и жена его, и сам фонарь уже состарились, она тоже стала ухаживать за ним, чистить лампу и наливать в нее ворвань. Честные люди были эти старики, ни разу не обсчитали фонарь ни на одну капельку!
Так вот, фонарь освещал улицу последний вечер, а завтра должен был отправиться в ратушу. Эти две мрачные мысли не давали ему покоя, и можно, поэтому судить, как он горел. Порою у него мелькали и другие мысли: он, ведь, многое видел, на многое пришлось ему пролить свет; в этом отношении он стоял, пожалуй, выше самих «тридцати шести отцов города»; но он и не заговаривал об этом: старый фонарь не хотел оскорблять никого, а тем более своего высшего начальства. Много-много чего помнил фонарь, и время от времени пламя его как-то порывисто вспыхивало, словно в нем шевелились такие мысли: «Да, и меня вспомнит кое-кто! Вот хоть бы тот красивый молодой человек… Много уж лет прошло с тех пор! Он подошел ко мне с исписанным листочком розовой, тоненькой-претоненькой, золотообрезной бумажки. Письмо было написано так мило, как видно дамскою ручкой! Он прочел его два раза, поцеловал и поднял на меня глаза, которые так и говорили: «Я счастливейший человек в мире!» Да, только он, да я знали, что написала в этом первом письмеце его возлюбленная. Я помню и еще одни глаза… Удивительно, как это мысли перескакивают! По нашей улице двигалась великолепная похоронная процессия; на бархатной колеснице везли в гробу тело молодой, прекрасной женщины. Сколько тут было цветов и венков! Горела такая масса факелов, что мой свет совсем потерялся. За гробом шла масса людей, они заняли всю мостовую. Когда же факелы скрылись из виду, и я мог оглядеться вокруг, я увидал еще одного человека. Он стоял у моего столба и плакал; никогда я не забуду того скорбного взгляда, который он вскинул на меня!» И много еще о чем вспоминал старый уличный фонарь в этот последний вечер. Часовой, сменяющийся с поста, все-таки знает своего преемника, может сказать ему слово-другое, фонарь же не знал своего, а то он тоже мог бы дать ему кое-какие указание насчет ненастной погоды, насчет того, как далеко заходят лучи месяца на тротуар, и с какой стороны, обыкновенно, дует ветер.
На мостике, перекинутом через водосточную канавку, находились в это время три особы, претендовавшие заместить фонарь; они думали, что выбор преемника зависит от самого фонаря. Одною из этих особ была селедочная головка, светящаяся в темноте. Она полагала, что ее появление на фонарном столбе поведет к большой экономии в ворвани. Второю была гнилушка, которая тоже светится и, по ее собственным словам, даже ярче, чем сушеная треска; к тому же она являлась последним остатком дерева, которое было когда-то красой всего леса. Третьим был Иванов червячок. Откуда он взялся — фонарь и понять не мог, но червяк был тут и тоже светился, хотя гнилушка и селедочная головка клялись в один голос, что он светит только в известное время, почему его и не следовало иметь в виду.
Старый фонарь ответил, что никто из них не светится настолько ярко, чтобы занять его место, но, конечно, они этому не поверили. Узнав же, что передача должности зависит не от самого фонаря, все трое выразили живейшее удовольствие, — он был, ведь, слишком стар, чтобы суметь сделать верный выбор.
В это время из-за угла подул ветер и сказал фонарю:
— Что я слышу? Ты уходишь завтра? Это последний вечер, что мы встречаемся с тобою здесь? Ну, так вот же тебе от меня подарок! Я проветрю твое мозговое помещение, так что ты не только будешь ясно и точно помнить все, что когда-либо слышал и видел сам, но и видеть воочию все, о чем будут рассказывать или читать при тебе другие. Вот как светло будет внутри тебя!
— Нет, право это уж через чур много! — сказал старый фонарь. — Большое спасибо! Только бы меня не переплавили!
— До этого еще долго! — отвечал ветер. — Ну, сейчас я продую твою память! Если ты получишь много таких подарков, как мой, то проведешь старость еще очень и очень приятно!
— Только бы меня не переплавили! — повторил фонарь, — Или ты и в таком случае ручаешься за мою память?
— Старый фонарь, будь, же благоразумен! — сказал ветер и подул. — В эту минуту выглянул месяц. — А вы что дадите? — спросил его ветер.
— Ничего! — отвечал месяц. — Я, ведь, в ущербе, да и фонари никогда не светили за меня, а я всегда за них.
И месяц опять спрятался за тучи, — он не хотел, чтобы ему надоедали. Вдруг на железный колпачок фонаря упала дождевая капля,. как будто бы с крыши, но сама капля сказала, что явилась с серого облака и тоже была подарком, да,., пожалуй, даже самым лучшим.
— Я проточу тебя, и ты получишь способность проржаветь, если пожелаешь, и рассыпаться прахом в одну ночь!
Фонарю это показалось плохим подарком, ветру тоже.
— Что же, никто не подарит ничего получше? — зашумел он изо всей мочи, ив туже минуту с неба скатилась звездочка, оставив за собой длинный светящийся след.
— Это что? — вскричала селедочная головка. — Как будто звезда с неба упала? И, кажется, прямо в фонарь! Ну, если этой должности домогаются такие высокопоставленные особы, нам остается только раскланяться!
Так все трое и сделали. Старый же фонарь вдруг вспыхнул как-то особенно ярко.
— Вот это чудесный подарок! — сказал он. — Ясные звездочки, чудным светом которых я всегда так любовался, — сам, я никогда не мог светить как они, хоть это и было моим заветным желанием и стремлением — эти чудные звездочки заметили меня, бедный старый фонарь, и послали ко мне одну из своих сестриц с подарком. Они одарили меня способностью показывать все, что я помню и вижу сам, тем, кого я люблю. А, ведь, всякое удовольствие только тогда и бывает истинным, полным, когда можешь им поделиться с другими!
— Весьма почтенная мысль! — сказал ветер. — Но ты не знаешь, что этот дар в тебе зависит от восковой свечки. Ты не можешь показать никому и ничего, если в тебе не будет гореть восковой свечки! Об этом-то звезды и не подумали. По их мнению, все, что светит, уж по крайней мере имеет в себе восковую, свечку! Но теперь я усталь, пора улечься! — прибавил ветер и улегся.
На другой день, — нет, через него мы перескочим — в следующий вечер фонарь лежал в кресле и где? — В комнате старого ночного сторожа. Старик попросил у «тридцати шести отцов города» в награду за свою долгую, верную службу… старый фонарь. Те посмеялись над его просьбой, но фонарь отдали, и вот, фонарь преважно лежал теперь в кресле, возле теплой печки и, право, точно вырос, так что занимал собою почти все кресло. Старички уже сидели за ужином и ласково поглядывали на старый фонарь, который охотно посадили бы с собой и за стол. Конечно, они жили в подвале, аршина на два под землей, и, чтобы попасть в их коморку, надо было пройти через вымощенный кирпичами коридор; зато в самой коморке было очень чисто, уютно и мило. Двери были обиты по краям полосками сукна, кровать пряталась за пологом, на окнах красовались; занавески, а на подоконниках два диковинных цветочных горшка. Их привез матрос Христиан из Ост или Вест-Индии. Они были глиняные и изображали слонов без спины; вместо спины из земли, которою слоны были наполнены, росли: в одном — чудеснейший лук-порей, а в другом — цветущая герань; первый слон был огородом старичков, второй — садом. На стене висела большая раскрашенная картина; ща ней был изображен «Венский Конгрес»; тут перед старичками красовались все короли и государи зараз. Старинные часы с тяжелыми свинцовыми гирями тикали безумолку и вечно забегали вперед, но «лучше идти вперед, чем назад», говорили старички.
Они ужинали, а старый уличный фонарь лежал, как мы знаем, в кресле, возле теплой печки, и ему казалось, что весь свет перевернулся вверх дном; Но вот старый сторож взглянул на него и стал припоминать все, что они пережили вместе в дождь и в непогоду, в ясные и короткие летние ночи, и в снежные метели, когда так и тянет к себе в подвальчик, — фонарь пришел в себя и увидал все это, как наяву.
Да, ветер таки славно выветрил его мозговое помещение!
Старички были такие работящие, трудолюбивые: ни один час не пропадал у них задаром. По воскресеньям; после обеда, на столе появлялась какая-нибудь книжка, чаще всего описание путешествия, и старик читал вслух об Африке, об огромных лесах и диких слонах, которые бродили там. Старушка слушала, поглядывая на глиняных слонов, служивших цветочными горшками.
— Могу себе представить все это! — говорила она.
А фонарь от души желал, чтобы в него вставили восковую свечку; тогда бы старушка воочию увидала все, как и сам фонарь: и высокие деревья, перепутавшиеся густыми ветвями, и голых черных людей верхом на лошадях, и целые стада слонов, мявших своими толстыми, неуклюжими ногами высокий тростник и целые кусты, как тоненькие былинки.
— Что проку в моих способностях, если во мне нет восковой свечки! — вздыхал фонарь. — У моих хозяев только и есть, что ворвань, да сальные свечи, а этого мало.
Раз у старичков появилась и целая куча восковых огарков; самые большие из них были сожжены, а маленькими старушка вощила нитки, когда шила. Восковые свечки теперь у стариков были, но им й в голову, не приходило вставить хоть один огарочек в фонарь.
— Ну, вот, я и лежу тут со всеми моими «редкими способностями! — сказал фонарь. — Внутри у меня целое богатство, а я не могу поделиться им! Ах, вы не знаете, что я могу превратить эти голые стены в роскошнейшие обои, в густые леса, во все, чего пожелаете! Да и где вам знать это!
Фонарь, впрочем, всегда лежал такой вымытый и вычищенный в углу, на самом видном месте. Люди, правда, называли его старым хламом, но старики не обращали на это внимания, — они любили фонарь.
Раз, в день рождение старика, старушка подошла к фонарю, лукаво улыбнулась и сказала:
— Постой-ка, я сейчас устрою ему иллюминацию!
Фонарь задребезжал от радости, думая: «Наконец-то их озарило!» Но его налили ворванью, а о восковой свечке не было и помину. Он горел весь вечер, но знал теперь, что самый лучший дар его останется в нем при такой жизни мертвым капиталом. И вот, пригрезилось ему, — с такими способностями немудрено и грезить — будто бы старики умерли, а он попал в переплавку. Фонарю было так же страшно, как в тот раз, когда ему предстояло явиться на смотр в ратушу. Но хотя он и обладал способностью проржаветь и рассыпаться в прах, когда пожелает, он не сделал этого, попал в плавильную печь и превратился в чудеснейший железный подсвечник в виде ангела. Ангел держал в одной руке букет, и в этот-то букет вставили восковую свечку, а сам подсвечник занял место на зеленом сукне письменного стола. Комната была очень уютна; все полки были уставлены книгами, а стены увешаны роскошными картинами. Здесь жил поэт, и все, о чем он думал и писал, развертывалось перед ним, как в панораме. Комната становилась то дремучим лесом, освещенным солнцем, то лугами, где расхаживал аист, то палубой корабля, плывущего по бурному морю…
— Ах, какие во мне способности! — сказал старый фонарь, очнувшись от грез. — Право, мне даже хочется попасть в переплавку! Впрочем, нет! Пока живы старички — не надо! Они любят меня, каков я есть! Я им заменяю ребенка. Они чистили меня, давали мне ворвани, и мне здесь живется не хуже, чем самому «конгрессу» — а это, ведь, нечто очень важное!
И с тех пор фонарь обрел внутреннее спокойствие; да старый, честный фонарь и заслуживал этого.
Комментировать