Возлюби ближнего своего! — священник Александр Дьяченко

Возлюби ближнего своего! — священник Александр Дьяченко

(10 голосов3.8 из 5)

Оглавление

50 тысяч долларов
Анекдот
Велосипед
Венец
Возлюби ближнего своего
Восхождение
Вперёд в прошлое
Время не ждёт
Геркулесова болезнь
Гиезиево проклятие
«Гонорар»
Дедушка
Дежавю
Дела вампирские
Детская молитва
Дискотека 80-х
Добрые дела
Дружба народов
Еврейский вопрос
Если бы…
За жизнь
За мир во всём мире
Загадка
Закон бумеранга
Звезда Голливуда
И вечный бой…
Игра
Исповедь гастарбайтера
Как люди
Квазимодо
Князья
Конец — делу венец
Контакт
Красные маки Иссык-Куля
Лицом к лицу
Ломка
Мир, где оживают мечты
Мишка и Маришка
Мой первый учитель
Наши сны
Не клонись-ка ты головушка…
Не навреди
Не сотвори себе кумира
Ностальгия
О вкусностях и последствиях
О войне добра и зла
О подвыпивших
О поездах
Об эгоизме и понимании…
Образ. Рассказ первый
Огород круглый год
Осторожно — «старцы»!
Отключайте мобильные телефоны
Отряд
Отцы и дети
Очищение
Паутина
Первая любовь
Письмо Зорице
Письмо из детства
Поездка
Под крышей дома твоего
Поклон
Предвидение
Про свет
Прощёное воскресенье
Работа над ошибками
Радоница (в 2012 году 24 апреля): встречи и жизни
Рождественская Ёлка
С любимыми не расставайтесь
Самый счастливый день
Святые младенцы
Священник и ГАИ — из дорожной хроники
Смута
Соседи
Средство Макропулоса
Старые вещи
Старые клячи
Страсти-мордасти
Три встречи
Урок
Фен-шуй
Человек — Чело Веков
Что делать?
Что скажет солнце
«Я люблю Гродно»
Я смотрю в окно
Язык мой… друг мой?

50 тысяч долларов

Занятия в семинарии заканчивались, и я уже было стал поглядывать на часы. Сейчас, наверное, пообедаю со студентами и в дорогу, мне домой добираться без малого сто километров. Иногда я останавливаюсь перекусить по ходу, в одном из придорожных кафешек. Держит его одна корейская семья, у них можно покушать вкусно и недорого, и потом, что тоже важно, без последствий и приключений добраться до дому. Пока во мне боролись два альтернативных варианта: остаться в студенческой столовой, или заехать к Киму, заиграл мобильник: «Отец Александр, тебя Владыка вызывает, дело срочное». Понятно, вопрос о столовой отпал сам собой.

Захожу в кабинет. Владыка вместе с секретарём. Благословился. «Слушай-ка, отец Александр, а ведь ты у нас специалист по исламу, верно»? Если, меня с натяжкой и можно было бы назвать специалистом в некоторых вопросах, то уж никак ни в исламе. Я практически его не знаю, в институте, вопросы религиоведения прошли почему-то мимо, мы всё больше секты изучали. Поэтому и ответил Владыке, что в этом вопросе лучше, чем о. Сергий, это наш ректор, пожалуй, никто не разбирается. «Отца Сергия сейчас в городе нет, а через два часа надо быть в «белом доме». Позвонили, говорят, что к нам в город заехал Верховный муфтий России. Его собираются принимать у губернатора, и приглашают меня, — говорит Владыка, — так что, всё равно, готовься, и в положенное время встречаемся в областной администрации».

Пока у меня оставалось немного времени до назначенной встречи, я поспешил в читалку, чтобы хоть немного быть в курсе, кто такой Верховный муфтий России. Благо, я быстро сориентировался и нашёл интересующий меня материал. История становления ислама на нашей земле была такой интересной и обширной, что я зачитался и потерял счёт времени, а когда, наконец, оторвался от чтения, то понял, что если сейчас же не полечу стремглав в «белый дом», то опоздаю к назначенному часу. «Значит, перекусить не удастся», — с грустью подумалось мне.

Когда-то раньше, ещё до моего рукоположения в священство мне приходилось проводить беседы с заключёнными в ближайшей от нас зоне общего режима. На встречи приходили люди разные, мы читали Евангелие, просто беседовали на интересующие их темы, в том числе и личного характера. Как-то раз на одной такой встрече я увидел среди постоянных слушателей молодого незнакомого мне кавказца. Он уселся точно посередке, на первом ряду, на самом почётном месте. Меня тогда поразила неестественная величина его кулаков. Каждый из них был размером точно с голову ребёнка. Крепкий сильный парень, во время беседы, он сидел не шелохнувшись, и внимательно слушал меня. А после подошёл и представился. Помню, парень назвал себя мусульманином, а родом он был откуда-то из Дагестана. Не смотря на величину кулаков, молодой человек вёл себя очень вежливо. «Послушал я тебя, христианина, и появилось во мне желание, чтобы вот, как ты приходишь в зону к своим единоверцам, то, как было бы хорошо, если бы и к нам, мусульманам, приходил бы имам, или мулла. Читал бы с нами Коран, учил бы вере, а то мы на самом деле, хоть и называем себя мусульманами, а веры своей, по большому счёту не знаем. И ещё, мне бы хотелось иметь Коран, у меня здесь много свободного времени, и можно было бы заняться делом». Я пообещал ему поговорить с нашими мусульманами и передать им его просьбу.

Сперва попробовал найти для парня Коран и ещё какую-нибудь литературу для начинающих. Буквально рядом с моей железнодорожной станцией, где я тогда работал, выстроили мечеть. На этой земле ещё в 19 веке стали селились татары, но только в наши дни им удалось построить свой храм. Со мной трудилось немало местных татар, и я был уверен, что просьбу дагестанца мне удастся выполнить без особого труда. Каково же было моё удивление, когда я, обойдя чуть ли не всех наших ребят, кто, по моему разумению, должны были быть мусульманами, от всех, без исключения услышал только одно: «Нет, верить в Бога или Аллаха, это дело стариков, мне ещё рано заморачиваться этим вопросом».

До мечети, правда, я так и не дошёл, благо, что одна из наших диспетчеров посещала её и даже водила в мусульманскую «воскресную школу» своего сыночка. Вот она меня и выручила частично тем, что принесла несколько популярных книжек, но правда, Корана, я так ни у кого и не нашёл. Пришлось пожертвовать собственным экземпляром, когда-то я купил его по дешёвке на одном из книжных развалов на местном рынке. Жалко, конечно, было отдавать такую книгу, но того парня дагестанца мне было ещё жальче, и я отдал. Так что, и не удалось мне тогда поговорить с верующим мусульманином. Поэтому, понятное дело, было очень интересно посмотреть на такого человека.

Сперва в «белый дом» приехал наш Епископ, а затем уже и Верховный муфтий. Одет он был так, как рисовали героев в иллюстрациях к волшебным сказкам 1001 ночи, которые я читал в детстве. Его зелёный шёлковый халат и чалма, смотрелись так необычно, особенно на фоне серых костюмов ответственных работников. Хотя, всё в этом мире относительно, кому-то и я кажусь странно одетым, и изобразив меня, вполне можно было бы проиллюстрировать небезызвестную сказку великого Пушкина.

Толком никто не знал, как нужно обращаться к духовным лицам. Если я не знал, как обращаться к мусульманам, то, представьте себе, каково было организаторам встречи, они, ведь даже не знали, как нужно обращаться ко мне. Как обычно, в таких случаях, выручил музей областных достижений, нам рассказали о том, чем богата наша земля, какие на ней живут хорошие люди, и мы плавно перешли к официальной части.

Нас посадили друг против друга, причём столы стояли так, что при всём желании, сидящие визави не могли дотянуться друг до друга. Столы были намертво прикручены к полу, и видимо предназначались для встреч не только друзей. В сопровождении Верховного муфтия был один ещё совсем молодой муфтий, я часто вижу его выступающим в новостных передачах. Он тоже был одет в халат, по-моему, вышитый цветами, что-то наподобие лилий, или тюльпанов. На голове его был тюрбан, но не такой красивый, как у Верховного муфтия. И, хотя молодой муфтий не снимал его с головы, было понятно, что он, в отличие от нас, пострижен наголо, и, по-моему, даже выбрит. На его широком добродушном лице улыбались два тёмно-карих глаза. Обоих муфтиев сопровождал местный имам, его головной убор был ещё более скромен. Во всё время встречи он напряжённо молчал, и было видно, как по его лбу непрестанно стекали маленькие струйки пота. Честно сказать, я сочувствовал ему, тяжёлое это дело принимать у себя высокое начальство.

Состоялся чисто официальный разговор на нейтральной территории, разговор ни о чём, разговор приветствие, знакомство. Продолжался он, слава Богу, недолго, а далее мы прошли в маленький банкетный зал, даже не зал, а скорее комнату. На столе стояли термоса с кипятком, пару вазочек с пакетиками чая и два больших блюда с пирожками. Всё внутреннее моё возликовало, как хорошо, ну наконец-то я хоть чаю попью! Мы сели за стол, не молясь, а как бы мы стали молиться? Ведь каждый из нас понимал, что этот неформальный чай, всё равно оставался продолжением нашей формальной встречи.

Когда мы сели, я обслужил Владыку, а потом и себе налил чашку. Первый пирожок у меня пролетел так незаметно, что я даже и не понял его начинку. Разобрать я её смог только где-то на третьем пирожке. Они были такие вкусные, но до обидного маленькие. Если бы на столе стояли пироги, какие печёт наша Александра, то мне не пришлось бы даже и тянуться за третьим, вполне хватило бы и двух, чтобы даже и утром спокойно воздержаться от завтрака. Но эти были прямо издевательского размера, и я не успевал положить его в рот, как приходилось уже тянуться за следующим. Короче говоря, на пятом пирожке я неосторожно бросил взгляд на моих потенциальных собеседников, и был остановлен их взглядом. Оба муфтия смотрели на меня так, как смотрит мать солдата-новобранца, когда приезжает к нему на присягу, а потом в увольнении подкармливает своего лопоухого коротко остриженного мальчишку домашними вкусностями.

Я посмотрел в другие тарелки и увидел, что в них, как был изначально положен пирожок, так он и оставался лежать пылиться на своём месте. Понятное дело, наверняка имам привёз своих гостей уже из-за стола, вон какие у них умиротворённые лица, да и Владыка, конечно же пообедал, а у меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Зато подтвердил известную истину, что русский поп — существо «вечно голодное, прожорливое и жадное», в точном соответствии с утверждениями классиков марксизма-ленинизма. Но отступать уже было некуда, я всё равно взял пятый пирожок и съел его. Не будешь же просто руку от блюда отдёргивать, ещё смешнее получится.

Ладно, думаю, прервусь с пирожками, может разговор завяжется, и на меня никто внимания не будет обращать, а я незаметно продолжу трапезу. Но разговор не клеился, и тогда мне пришлось брать инициативу в свои руки. Я рассказал гостям тот случай с молодым заключённым дагестанцем, и как мне пришлось искать для него Коран. В ответ оживился молодой муфтий, он тоже стал рассказывать что-то забавное из жизни мусульман. Потом мы вспомнили чеченские события и положение дел на Кавказе.

Вдруг пожилой муфтий и говорит: «А вы знаете, что известный бандит Басаев считает нашего друга, — и он указал в сторону молодого муфтия, — личным врагом и предлагает за его голову 50 тысяч долларов»? Меня поразили слова Верховного муфтия. Как такое может быть? Почему за жизнь человека, который сидел напротив меня за одним столом, ел и пил вместе со мной, к которому я стал испытывать расположение, кто-то смеет, словно на рынке, назначать цену? А потом, думаю, странно, а почему именно 50 тысяч, почему не все сто? Денег ему жалко, что ли? Хотя 50 тысяч долларов это полтора миллиона наших рублей. На такие деньги мы вполне могли бы устроить иконостас в летнем храме.

Молодой муфтий в ответ на слова своего старшего товарища рассмеялся, словно про него рассказали забавный анекдот. И перевёл разговор в другое русло. А мои мысли периодически время от времени вновь возвращались к этим самым 50-ти тысячам. Если для нас эти деньги не немалые, то для тех, кто ушёл в горы и воюет за гроши эта сумма просто фантастическая. А значит и угроза вполне реальная. Да, нелегко сегодня приходится нашим братьям мусульманам отстаивать свою веру. Я смотрел на молодого муфтия, и всё больше и больше проникался к нему симпатией. Отбросить бы сейчас все эти формальности, да посидеть бы с ним если и не за бутылкой вина, раз мусульмане его не пьют, то хотя бы за объёмным чайником хорошо заваренного зелёного чая. Думаю, нам нашлось бы, о чём поговорить, ведь мы живём с ним на одной земле и слово Родина, и для меня и для него обозначает, в принципе, одно и то же.

Однако мысль о тех пятидесяти тысячах не оставляла меня. Интересно, а во сколько можно было бы оценить мою голову? Моя-то голова что-нибудь стоит? Пускай даже не так в оплату под заказ, а вот попал бы я в плен, сколько могли бы собрать для меня мои друзья? А у меня вообще есть друзья? А способен ли будет кто-нибудь за мою жизнь и свободу пожертвовать своим добром? Вот ведь какой вопрос. Понятное дело, что мои самые близкие отдадут всё, что у меня есть, а другие? Сразу вспомнилась притча про расслабленного и его четырёх друзьях, что разобрали крышу в дому, где находился Господь, чтобы положить болящего прямо перед ногами Спасителя. Ведь это кому-то было нужно тащить тяжеленные носилки, да ещё затаскивать их на крышу. Значит, чего-то стоил человек, если кто-то был ему так благодарен.

Краем глаза замечаю, что из-за двери к нам в комнату заглядывает молоденькая поварёшечка, скорее всего именно она стряпала эти самые пирожки. Поскольку я сидел к ней ближе остальных, то меня она и спросила тревожным кивком головы: «Что же вы не кушаете мои пирожки, ведь я старалась»? Я опустил под стол левую руку так, чтобы она могла видеть, и показал ей поднятый вверх палец: «Классные у тебя, дружочек пирожки, и я бы мог тебе это с чистой совестью подтвердить на деле, да кампания едоков собралась неподходящая».

Потом, уже прощаясь, мы шли коридором на выход. Рядом со мной шёл молодой муфтий: «Я хочу поблагодарить тебя за того парня дагестанца, может через твоё внимание он ещё человеком станет. Знаешь, вот живём мы на одной земле уже столько веков, и всё не можем друг с другом общего языка найти. А ведь мы, что называется, естественные союзники, может быть даже на сегодняшний день, единственные союзники. Ведь кого ещё, кроме нас с вами заботит судьба простого народа? Душа болит, во что людей превратили, споили и развратили. Вместо высокой цели заставили думать только о деньгах и удовольствиях. Вас секты, нас, традиционных мусульман, ваххабиты, как собаки, рвут на части, священников убивают. Но попомни моё слово, время придёт и они уйдут к себе за бугор, да за океан, а мы с тобой останемся, нам бежать некуда, нам здесь жить, и здесь костьми ложиться. Это наша земля, наш народ, и нам с тобой за него отвечать, а не этим, он кивнул головой в сторону многочисленных кабинетов. Нам бы только научиться слышать друг друга, и хотя бы немного доверять».

Уже садясь в машину, молодой муфтий помахал мне рукой, а я его вслед благословил. Наверно не зря ты ходишь по земле человек, если за твою голову самый страшный на земле убийца детей и женщин готов выложить такие деньги.

Возвращаясь домой, я хотел было заехать к корейцам и наконец-то покушать нормальной еды, как вдруг зазвонил телефон: «Ты где? У меня уже всё давно готово, а ты не едешь». И сразу же расхотелось заезжать в кафешку. Всё-таки, скажу вам откровенно, люблю я, когда мне ту же тарелку борща наливает и подаёт на стол матушка. Борщ из рук любимого человека на порядок вкуснее, чем тот, что накладываешь себе сам, хотя бы из одной и той же кастрюли. Это я вам как мужчина, с немалым стажем жизни на земле, авторитетно заявляю. Это вам не в кафе перекусывать.

Ну а ради такого случая можно и ещё часок поголодать, ничего страшного, надеюсь, не случится.

Анекдот

Каждое время являет своих героев, и те, кому поклонялись, и пытались подражать ещё лет пятьдесят тому назад, сегодняшними поколениями могут быть не поняты и даже освистаны. Последним островком консерватизма, где предпочтения к героям не меняются уже столетиями, остаются наши монастыри. Может, именно, потому от одного монастырского послушника я и услышал эту историю.

Не знаю, насколько она подлинна и будет ли у неё продолжение, может, через десятилетия рассказ обрастёт чудесными подробностями и превратится в такую же легенду, как и легенда о знаменитом разбойнике Кудеяре, покаявшемся и окончившим свои дни в монастыре под именем монаха Питирима. Не берусь гадать, время покажет.

А начиналось всё в Москве ещё в самом конце восьмидесятых годов прошлого столетия. В то время в нашем отечестве был взят курс на перестройку, быстрыми темпами стало расти кооперативное движение, вышли из тени подпольные производители и появились первые легальные миллионеры.

Тогда же параллельно с кооперативным движением, подобно цепной реакции, начался и вполне ожидаемый рост бандитских формирований. Ещё бы, должен же был кто-то получать дивиденды с растущего класса богачей. И ещё стали восстанавливаться храмы и монастыри, а люди массово приходили в церкви и требовали креститься.

Вся территория Москвы была поделена между бандами на отдельные участки. Один из таких секторов и «обрабатывала» бригада Марата.

Как его звали на самом деле, я не знаю, только послушник называл мне именно это имя, уточняя, что Марат по национальности был татарином и имел маленького сына десяти лет. Матери у мальчика не было, и отец воспитывал его сам. Когда-то, очень давно, Марат приехал в столицу из Казани, окончил институт, и остался здесь навсегда. Вопросы веры никогда прежде его не интересовали, и потому он в одинаковой мере не мог считать себя ни мусульманином, ни православным.

Группировка Марата железной рукой поддерживала «порядок» на своём участке. Большинство предприятий, которые «крышевали» бандиты, исправно делились с пацанами, и те не бедствовали. Конечно, порой приходилось ставить на место зарвавшихся кооператоров, из тех, что пытались упорхнуть из-под тяжёлой руки «защитников».

Случалось иногда отбиваться и от наглых вечно голодных выскочек, что стремились выбить ребят Марата с их территории, и прибрать к рукам нажитое нелёгким бандитским трудом. Так что ухо им приходилось держать востро.

Вот на разборку с очередными конкурентами на его московский участок и ехал Марат в то дождливое осеннее утро. Стрелку забили за городом, так что добираться пришлось прилично.

Они мчались кортежем из трёх больших чёрных машин. Марат сидел и молча смотрел в окно, он уже привык к подобным встречам и не боялся разборок. Его окружали испытанные бойцы, хорошо вооружённые и закалённые в многочисленных стычках, до последнего вздоха преданные своему «крестному отцу».

Редкие прохожие шли сутулясь, кутаясь в плащи, или держа над головами раскрытые зонтики. Но ни плащи, ни зонтики не спасали от промозглости хмурого утра и ещё от какого-то всепроникающего чувства осеннего неуюта и одиночества.

Среди спешащих людей и машин взгляд Марата выхватил на секунду одинокую фигурку человека в чёрном. Он стоял на обочине в надежде поймать машину, но никто не останавливался. Оно и понятно, кому охота в свой маленький тёплый мирок впускать вслед за случайным попутчиком вдобавок ещё и уличную слякоть.

Тот человек в чёрном что-то держал в руках. Это что-то, завёрнутое в тряпицу и полиэтиленовую плёнку, одной рукой он бережно прижимал к себе, а другой устало взывал к сочувствию. А ещё у него не было ни зонтика, ни плаща.

Кортеж крестного отца по началу было пронёсся мимо одинокой просящей фигурки, и вдруг тому нестерпимо захотелось узнать, что же такое ценное прижимает к себе этот человек, что даже не имея зонта, пытается собой защитить это что-то от дождя. И Марат, сам не ожидая, вдруг закричал:

— Остановка! Всем стоять.

Потом дал команду сдать назад, и его автомобиль поравнялся со странным незнакомцем.

— Садись, брат, — предложил ему Марат, — нам по пути.

Незнакомец в длинной мокрой одежде скромно присел на самый краешек заднего сиденья. Было видно, как не по себе находиться ему в этом богато отделанном салоне. Он сидел, продолжая прижимать к себе всё тот же большой плоский свёрток. В нелепой чёрной одежде с небольшой седеющей бородой, человек резко отличался от хорошо одетого, ухоженного хозяина автомобиля.

С нескрываемым любопытством неприлично долго рассматривая попутчика, Марат наконец спросил:

— Ты кто?

— Я священник.

Священников тогда ещё было немного, и пересекались с ними редко, потому Марат никак не мог сообразить, кто это перед ним.

— Так, значит, ты поп?! Вот здорово, — удивился бандит. — Никогда ещё не общался с попами. Ага, ты поп, а я «крёстный отец», так что мы с тобой, как говорится, из одной оперы, — и заулыбался, довольный получившимся каламбуром.

— Быть настоящим крёстным отцом нелегко, — не улавливая подвоха, отозвался батюшка.

— Это точно, — кивнул головой Марат, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

— Слушай, поп, а что это у тебя в руках? Я смотрю, ты всё время к себе прижимаешь эту штуковину, наверно, ценное что-то, а? Не жадничай, делись «опиумом» с народом, — и, уже не в силах сдержаться, расхохотался в голос.

Священник секунду было помедлил, словно сомневаясь, стоит ли ему это делать, но потом принялся распаковывать мокрый полиэтилен и достал из свёртка старинную икону. Вернее то, что от неё осталось.

На иконе почти не различались одежды, да и сама фигура терялась на общем тёмном фоне, но сохранилось прекрасное лицо молодой женщины и её глаза.

В них было так много выстраданного покоя, сострадания и любви к мятущейся человеческой душе, что с лица Марата, в руки которому священник передал икону, сошла саркастическая ухмылка, и уже в его собственных глазах читались растерянность и даже страх.

— Кто это, поп? — только что и смог выговорить бандит.

— Это Пресвятая. Икона, что ты держишь в руках, в наших местах когда-то почиталась чудотворной. В годы гонений её долго скрывали в разных местах, образ пострадал, и сейчас я везу икону в монастырь на реставрацию.

Бандитский эскорт на большой скорости за несколько минут домчал до развилки, после которой дороги попутчиков должны были разойтись, но Марат велел сворачивать и ехать к монастырю.

— Марат, — возмутился кто-то из его ближайшего окружения, — мы так на стрелку опоздаем.

— Плевать, подождут, — ответил тот, с видимым сожалением возвращая икону священнику, — да здесь и недалеко.

Батюшка вздрогнул:

— На «стрелку» едете? Вы что же, разбойники?

— Разбойники? — рассмеялся Марат, — так меня никто ещё не называл. Нет, я не разбойник, скорее пастух, которых пасёт жирных овец, и иногда их стрижёт.

Прошло время. После той мимолётной встречи со священником в душе Марата что-то как будто бы сдвинулось с давно устоявшегося фундамента. Он всё чаще и чаще вспоминал образ Пресвятой, Её глаза, такие пронзительные и всепрощающие. Татарин, человек другой культуры, укоренённой в иной вере, никогда раньше не задумывающийся о Боге, вдруг ощутил, что душа действительно существует и даже способна болеть. И эта боль может быть нестерпимой.

Однажды ночью он не выдержал, сел в машину и помчался туда, где однажды уже пересекался с человеком в чёрном. Оттуда по инерции проехал в монастырь искать реставратора. Поднял человека ни свет ни заря, а тот уже указал ему место, где служил знакомый Марату священник.

Рано утром Марат, наконец, подъехал к каким-то развалинам. Оказалось, когда-то, очень давно, здесь стоял величественный красавец храм, но сейчас от него сохранились только стены. Рядом с храмом крестный отец и отыскал избушку, в которой жил священник. Он подошёл к запертой двери и принялся стучать.

Батюшка испуганно выскочил из-под одеяла и поспешил открывать.

Марат вошёл, и, даже не поздоровавшись, сразу потребовал:

— Поп, где Она? Покажи мне Её немедленно.

Священник не удивился и повёл того в храм. Он вёл себя так, будто с минуты на минуту ожидал появления бандита в своём доме.

— Вот она, уже поновлённая. Если хочешь, помолись, не стану тебе мешать.

— Я не умею молиться, и вообще я из мусульман, хоть и неверующий.

— Тогда просто постой возле Пресвятой и помолчи.

Марат долго стоял и смотрел на лик Пречистой. Потом оторвал взгляд от иконы и огляделся вокруг.

— Нет, в развалинах ей не место. Вечером привезу деньги, и начнём восстанавливать твой храм.

И на самом деле, уже вечером бандиты привезли деньги, и Марат высыпал на стол перед изумлённым батюшкой целую гору зелёных долларов.

— Здесь много, должно хватить. Нужно будет, ещё привезу.

Послушник, рассказывавший мне историю про Марата, дойдя до слов «целую гору зелёных долларов» картинно расставил руки и закатил глаза. Глядя на него, легко представлялась сценка в лицах: батюшка-подвижник сидит за столом, и перед ним целая гора денег.

В тот момент я подумал, да, на такую сумму чего только ни сделаешь, и храм можно до ума довести, и часовню отстроить, да ещё, пожалуй, и на духовный центр останется. Только тот священник, к которому приехал Марат, был одним из первых «буиих Христа ради», «безумцев», оставляющих спокойную сытую жизнь в столице и забирающихся в глухие спившиеся деревни, чтобы без всякой изначальной поддержки, уповая только на Господа, поднимать из руин осквернённые храмы и строить храмы собственной души.

— Откуда такие деньги, Марат? Это что же, шерсть, которую ты состриг с твоих жирных овечек? Думаешь, Она, — он кивнул головой в сторону храма, где хранилась икона, — согласится принять такие деньги? Сомневаюсь, брат, Ей нужна чистая жертва.

Марат ожидал какой угодно реакции со стороны священника, представлял, как тот обрадуется такой куче долларов, станет кланяться и благодарить. Он привык к тому, что власть денег в этом мире непререкаема, и представить, что найдётся человек, способный отказаться от такого сверхщедрого дара, не мог. Ладно, если бы им оказался кто-то состоятельный, но этот-то, нищета, голь перекатная, у него даже зонтика своего нет, он-то куда? И всё-таки отказывается.

Батюшка, видя, как Марат огорчился, предложил ему:

— Ладно, давай поступим так. Посчитаем, сколько за свою жизнь ты заработал честных денег, их и оставим.

После тщательного подсчёта с карандашом в руке, учитывая даже то, что было заработано Маратом в студенческих стройотрядах, и обмена бывших советских рублей по курсу один к одному, на столе осталась маленькая кучка долларов.

— Вот эти и возьмём, а остальные забирай назад. И впредь, если надумаешь жертвовать, прежде заработай.

Все знавшие Марата стали замечать, с ним что-то происходит, а что, он и сам бы не смог объяснить. Среди пацанов пошли слухи, что их шеф по ночам разгружает на станции вагоны. Причём разгружает сам, а охрана в это время привычно наблюдает по сторонам и прикрывает его от возможного нападения.

Время шло, Марат принял крещение в храме, который они теперь восстанавливали вместе с тем батюшкой.

Невозможно описать привычными словами, как меняется человек под влиянием благодати, и что должно было в нём произойти, чтобы то, что ещё вчера казалось ему смыслом жизни, перестало вообще что-либо значить и превращалось в ничто. Бывший бандит уже откровенно тяготился тем, чем занимался со своими братками, но из этой среды, тем более, если ты в авторитете, просто так не уйдёшь.

И Марат стал готовиться к побегу. Для начала он надёжно спрятал сына. Потом постепенно, отходя от дел, передал деньги и бразды правления своим помощникам. Он не хотел уходить от бывших друзей так, чтобы те потом плевали ему в спину, да и повода к мести тоже давать не хотелось.

А потом он исчез, чтобы объявиться в одном из северных монастырей. Может, на Валааме, может, на Соловках, или Конь-острове. Да это и неважно, где.

Послушник рассказывал о каких-то забавных ситуациях, при которых Марату приходилось вспоминать своё бандитское прошлое и выручать монашествующих. Я запомнил историю, как на остров, где подвизались монахи, нагрянула толпа пьяных молодцов. Они приехали отдохнуть, немного расслабиться на природе, водочки попить, а тут монахи.

А что им монахи, куда этим святошам против таких качков? Тогда к братве и подошёл Марат, скромный послушник в потёртом подрясничке со скудной растительностью на лице. Что он им сказал? Не знаю, только ребята, извиняясь, мгновенно убрались с острова.

Зато известие, что лидер одной из могущественных бандитских группировок скрывается в таком-то монастыре, докатилось до Москвы. И бывшие друзья Марата засобирались в путь.

В это время сам Марат, внезапно тяжело заболевший, лежал и умирал в своей келье. Понимая, что жить ему осталось совсем немного, игумен монастыря предложил умирающему принять постриг. До этого отец игумен сомневался, стоит ли ему вообще принимать разбойника в число братии. Насколько искренен человек в своём покаянии, мало ли, что у него на уме… Может, поблажит несколько месяцев, а потом к старому вернётся. Но тяжёлая болезнь заставила поторопить события.

И чуть ли не в тот же день в монастырь нагрянули бандиты. Что ожидало Марата в случае этой встречи? Не думаю, что хорошее, у тех людей свои законы и своё понятие о чести. Но когда они увидели бывшего товарища умирающим, то, сменив гнев на милость, в свою очередь, стали уговаривать его немедленно лететь в Германию лечиться.

— Марат, у тебя ещё есть шанс выжить, соглашайся и возвращайся в Москву.

— Нет, обратно я уже не вернусь. Если мне суждено умереть, то лучше здесь и умру монахом.

Он принял постриг в честь преподобного Агапита, врача безмездного, а ещё спустя месяц чудесным образом поднялся с постели.

— Правда, теперь, — рассказывал послушник, — у него часто кружится голова, и ему тяжело нагибаться, но он благодарит Бога и говорит, что это совсем малое наказание за те дела, что в своё время успел натворить. По благословению отца игумена пришлось ему вспоминать то, чему когда-то учился в медицинском институте. Теперь к нему за помощью идут и монахи, и местные жители.

— Да, — задумчиво протянул Андрюха, выслушав уже от меня историю покаявшегося разбойника Марата, — ну и дела. Чтобы отказаться от такой кучи бабок, что-то не верится. Вот ты бы отказался?

В ответ я только пожал плечами.

— То-то и оно, — философски заключил мой собеседник и закурил.

Ночь, мы сидим у меня на работе в будке обогрева среди многочисленных путей и вагонов. Андрюха — профессиональный вор, у него несколько ходок в зону, и последнее время он «работает» на железке.

— Нет, Шура, ты не подумай чего, сам-то я человек верующий, — он вынул из-под свитера алюминиевый крестик на простой верёвочке, истово на него перекрестился и поцеловал. — Вот он, — указывая на крестик, говорит Андрюха, — Никола Угодничек, без него я ни на одно дело не пойду. Вера верой, а кушать тоже что-то надо. Скажи мне, разве не ради денег мы живём? Пойди, попробуй заработать у нас честным трудом, ничего у тебя не получится. Кругом все воруют, вот и самому по-волчьи выть приходится. Ты чего улыбаешься, я разве не прав?

— Андрей, у тебя получается прямо как в том анекдоте.

И я рассказал ему один из многочисленных вариантов известного шуточного диалога:

— Хвала Богу, какая встреча! Как поживаете?

— Бог милует, без куска хлеба не сидим, воруем понемногу.

— Помилуй Бог, а что же понемногу?

— Бог милостив, бывает и грабим. Только, прости Господи, случаются и накладочки. Бабушку, вон, на большой дороге вчера убили. Жалко бабушку.

— Что значит «жалко»?! Не гневите Бога. Вы что же, не доверяете Промыслу Божию относительно этой бабушки? Стыдитесь сомневаться, вы же верующие люди.

Я ожидал, что мой собеседник сейчас рассмеётся, но он и не улыбнулся, даже просто из вежливости. Видать, не понял.

Андрюха с подельниками частенько заглядывали к нам на огонёк. Начальство знало, что ночью станцию наводняет множество воришек, но реально что-то изменить не могло. Зато нас, работяг, предупредили, если у кого на рабочем месте заметят чужаков, немедленно лишат за месяц всех премиальных.

Для моих коллег такая угроза оставалась пустым звуком, воровали на станции почти все. Но для меня угроза лишиться премиальных означала фактически оставить семью без куска хлеба, потому я, наверно, был единственным, кто прогонял воров.

Правда, это было небезопасно, потому я не столько их прогонял, сколько просил уйти. Воры знали: Шурик верующий, по их понятиям это означало — Шурик немного того, с приветом, а на таких, слава Богу, не обижаются. Поздно вечером зайдут, поздороваются и обязательно предупредят:

— Шура, ты только не волнуйся, мы к тебе транзитно, следуем на другой участок.

Идут назад — обязательно отчитаются за «проделанную работу». Иногда предлагали подарить что-нибудь из добычи.

Странное было время. Сейчас вспоминаю, удивляюсь. У нас были отличные отношения. Иногда кто-нибудь из них выручал меня взаймы деньгами. Дать дадут, а взять назад отказываются, но я понимал, что не верни им деньги хотя бы раз, мои отношения с ними из равных сразу превратятся в зависимые, потому каждый раз неизменно возвращал долги. Воры всегда имели с собой крупные суммы денег.

Андрюха меня даже поучал:

— Идёшь на дело, всегда имей при себе бабки на тот случай, если попадёшься. Откупился и иди, воруй дальше, только уже старайся не попадаться. Те, кто с голодухи за мешок картошки в зону угодили, те в основном там и сидят. А у кого есть денежки, отсиживаются условно. Послушаешь, вон, по телевизору: пять лет условно, шесть лет, и даже девять лет условно. Чего ж так не воровать-то?

После того как на станции навели порядок, чужаки больше не смели появляться в наших местах. Исчез и Андрюха, и долгое время о нём ничего не было слышно. Потом я стал священником и уволился со станции.

Прошло ещё лет пять, и вот однажды иду по городу, тому самому, куда ездил когда-то целых десять лет работать составителем поездов. А город из тех, что традиционно считаются криминальными.

Прохожу по одной из центральных улиц и краем глаза замечаю, как возле меня притормаживает большой чёрный «бумер» и тихонько продолжает ехать рядом. Когда в таком городе тебя вдруг начинает ненавязчиво сопровождать «боевая машина воров», то знай — ничего доброго это явно не предвещает.

Что делать, куда бежать?.. Иду и начинаю молиться:

— Заступись, Господи! Защити, Господи! Да воскреснет Бог… И вдруг слышу, как из машины меня окликает чей-то знакомый голос:

— Шурик, это точно ты?

Наконец бумер останавливается и из него выходит Андрюха. Но не тот воришка, которого я когда-то знал, а представительный, хорошо одетый, уверенный в себе мужчина. От прежнего Андрюхи остались только походка и голос, всё остальное было другим. Весь его внешний вид говорил, что передо мной удачливый бизнесмен или высокопоставленный чиновник. Мы обнялись.

— Шура, рад тебя видеть. Знаешь, я собирался наводить о тебе справки и искать, где ты служишь. Нет, — смеётся Андрюха, — давно уже не ворую. — Зачем всю жизнь рисковать? Главное — вовремя и правильно вложиться. Теперь у меня своя транспортная фирма, сеть магазинов. Тачка вон, видал, какая?

— Зачем искал? Да как сказать, есть у меня к тебе несколько вопросов по твоей же духовной линии. Почему именно к тебе? Ты понимаешь, вот захожу в церковь, хочу к батюшке подойти, вопрос задать, а не могу. То ли робею, а может, потому, что в нём сомневаюсь, а тебе верю. По «железке» тебя ещё помню, ты и тогда, будучи работягой, не врал. Ты понимаешь, вот всё у меня есть, что душа пожелает, то и будет. Бабла невпроворот, а радости никакой.

Мы долго сидели у него в машине и разговаривали, потом он проводил меня до вокзала. Прощаясь, мы пожали друг другу руки, и Андрюха сказал:

— А тот твой анекдот я понял. Нельзя свою грязь Богом прикрывать. Какой есть, такой и есть, и нечего подличать. Кстати, ты мне ещё тогда историю про Марата рассказывал, помнишь? Это правда?

Я уже хотел было ответить ему, как обычно отвечаю в подобных случаях, мол, за что купил, за то и продал. Но увидев в его глазах плохо скрываемое волнение, понял, как для него это важно, и почему-то, совершенно не сомневаясь, ответил:

— Да, это правда.

— В каком, ты говоришь, монастыре он подвизался?

Я ответил, и прежде чем зайти в электричку, сказал ему:

— Андрюха, ты видишь, если бы не случай, мы бы с тобой и не встретились. Так что ты, давай, теперь-то не пропадай, заезжай, хотя бы иногда.

Он обещал, стоял на перроне, и всё махал мне рукой, пока не тронулась электричка.

Больше я его никогда не видел.

Велосипед

Нужно было мне дожить до таких лет, чтобы наконец-то прийти к выводу: велосипед — одно из величайших изобретений человечества. Хотя некоторые остряки и продолжают хохмить в его адрес, мол, слишком уж он примитивен, рама да два колеса. Зря они так. У меня, например, с самого начала в передней ступице посторонний шум. Я даже в автосервис ездил, бесполезно, не починили, как шумело, так и шумит. Вот тебе и велосипед.

Сегодня, куда бы раньше поехал на машине, стараюсь ездить на двухколёсном аппарате. Конечно, автомобиль — штука удобная, но есть у него один значительный недостаток.

Поездив несколько лет за рулём, и сопоставив некоторые очевидные факты, я даже сформулировал для себя очень важное правило, которое звучит приблизительно так: «Всякий раз, садясь за руль, поглаживай себя по животу. Пускай это станет твоей привычкой. И если через какое-то время начнёшь замечать, что там, где раньше было ровно, появился едва заметный бугорок, впоследствии плавно переходящий в горку. То! Имей в виду, не примешь мер — получишь в области живота отдельно возвышающийся «монблан». И если ты хочешь, как говорит один юморист, чтобы твой галстук, или иерейский крест, как в моём случае, находился в отношении земли не горизонтальном, а перпендикулярном положении, принимай срочные меры».

Например, можешь пересесть на велосипед. Правда, сам бы я до этого никогда не додумался, но мне его подарили, а от подарков отказываться нехорошо. Нет, конечно, можно и в фитнес-центр записаться, но тогда автомобиль окончательно превратится в предмет роскоши.

Колёса катятся неспешно, и свежий воздух наполняет твои лёгкие. Вы бы знали, какой у нас воздух, сплошные фитонциды. И красотища кругом какая, не передать. Раньше пролетал по этим дорогам, но только на четырёх колёсах, и что я видел? Один разбитый асфальт. А на днях поднимаюсь в горочку, голову запрокинул и такое увидал, даже остановился в восхищении. Высоко в прозрачно-голубом небе сверкает радостное солнце, а вокруг меня навстречу светилу, словно руки, протянулись стволы высоченных деревьев, берёз и сосен. Если люди в своё время и додумались обожествлять природу, так это они где-то здесь, в наших местах придумали. Где вы, сегодняшние Левитаны? У нас бы и Малевич стал оптимистом.

Когда едешь не спеша — и думается светло. Разве может родиться в сердце что-то злое, если на твоих глазах через дорогу перебежит заяц, или где-то рядом взлетит сова, зашуршит в кустах цесарка?

Много лет назад мы здесь катались вместе с моей будущей матушкой. Тогда мы ещё только дружили. У нас были небольшие одинаковые велосипеды, только разных цветов, у меня голубой, а у неё зелёный.

Дорога сегодня уже, правда, не та, вон, сколько ям вокруг, да и окружающий ландшафт здорово поменялся, но всё равно узнаваем. А вот и болотце, что такое у меня с ним связано? Почему я его помню?

Кручу педали, а сам всё думаю об этом болотце. И всплывает на память одна из наших поездок. Я тогда увлечённо что-то ей такое рассказывал, мысли не успевали за словами, смеялся, много жестикулировал и не заметил, как сорвалось грубое слово. Оно не то чтобы ругательное, после армии я уже не позволял себе ничего такого, но для женского уха явно неподходящее. Помню, как она сразу замкнулась, перестала улыбаться, отвернулась от меня и поехала вперёд на своём велосипеде. Я извиняться — бесполезно, в мою сторону даже не смотрит.

Надо было немедленно спасать ситуацию, но как? Срочно нужен был подвиг, но только подвиги на дороге не валяются. Хоть бы волк какой-нибудь выскочил, что ли, только где ему тут взяться? Вот когда не надо… Плетусь сзади, не догоняя, и вдруг это болотце, тогда оно было побольше и почище. А главное, в те годы в нём рос камыш, но не на берегу, а на большой кочке точно посередине этой огромной лужищи. Ну, думаю, вот тебе и подвиг.

Бросаю велик и лезу в болото, не ожидая, что оно окажется таким глубоким. Хотя в той ситуации это было как раз то, что надо.

Женщины какой народ, чем быстрее за ними бежишь, тем скорее они от тебя убегают. Но как только понимают, что преследовать их больше никто не собирается, останавливаются и оборачиваются назад. В тот миг, когда женское любопытство заставило её обернуться, я как раз обламывал стрелки камыша, стоя по пояс в мутной болотной жиже.

А когда она в волнении подбежала к луже, я уже выбирался на твёрдую почву, протягивая ей букет из нескольких «эскимо» на длинных-длинных палочках:

— Это тебе.

Помилуй Бог, как же она на меня посмотрела. Да только за один такой взгляд я готов был вообще не вылезать из болота, лишь бы он продолжался снова и снова.

Странная эта штука, любовь. Поди, объясни, почему ты полюбил этого человека, а не того, или вон того. За что мы любим? Да ни за что, просто так, любим и всё. Если очень хочешь понять, закрой глаза и постарайся представить себе дорогое лицо. Никогда ты его не представишь, зато увидишь что-то такое особое непередаваемое, что всегда позволит тебе безошибочно угадать его из тысяч других. Наверно, за это что-то и любим.

Не прекращая вращать педали, умудряюсь закрыть глаза и вижу свет её глаз. Свет, который вспыхнул тогда много лет назад, возле этого болотца, свет, который продолжает светить мне и по сегодняшний день.

Почему-то в этом году, как никогда, много змей. За время своих путешествий на велосипеде я изучил, наверно, всю местную змеиную фауну. Больше всего встречаю ужей. Это такие свободолюбивые существа, которые никоим образом не соблюдают правил уличного движения, и потому, словно кошки, норовят попасть тебе под колёса. А однажды еду, смотрю — на пеньке, свернувшись в клубок, греется большой уж. Думаю, стоп, сейчас я тебя сфотографирую. Останавливаю велосипед и тихонечко подбираюсь к разнежившейся змее. Уже и камеру включил, осталось только на кнопочку нажать, и тут слышу, как кто-то сзади предупреждающе зашипел.

Но недаром говорят, что человек произошёл от обезьяны. Честно скажу, такого прыжка, да ещё с такой траекторией полёта, я от себя не ожидал. И вижу: сбоку от того, что на солнышке греется, поднявшись вверх, точно кобра, раскачивается огромный ужище. Наверно, хозяин здешних мест, это он мне шипел. Жалко, конечно, что снимка не получилось, но я без претензий. У нас в храме тоже без благословения настоятеля фотографировать не полагается.

Гадюка плывёт по асфальту медленно, величественно поднимая головку вверх. Если видит, что велосипедист может ненароком её переехать, предупреждающе шипит, мол, ты, батюшка, за дорогой-то посматривай, чай не один ты здесь участник движения.

Но змеи ладно, они велосипедисту не помеха, это не то, что деревенские дворняги.

Въезжаю в деревню, вернее, раньше здесь была деревня, а теперь это большой дачный посёлок, немало и москвичей. Где-то среди множества домиков находится дача одного известного Артиста. Вспоминаю, как в самом начале восьмидесятых, в поисках нужного мне магазина я случайно попал в район Таганки.

Знаю, что магазин где-то здесь, а где конкретно, сказать никто не может. Смотрю, какой-то мужичок, небольшого росточка, с усиками перебегает дорогу и усаживается в шестёрку. Я ему:

— Друг, подскажи, где то, что я ищу.

Он начинает объяснять, и в эту секунду я узнаю в нём того самого Артиста. Несомненно, его узнавал не только я, его вся страна знала. Знала и любила, а как можно было его не любить? Губы сами собой растягиваются в улыбке:

— А вы не такой-то?

Он привычно кивнул головой, показал, где находится магазин, и сел в машину.

Откуда мне было знать, что мы с Артистом, оказывается, соседи. Другой раз я увидел его через несколько лет у нас на станции. Схожу с электрички, а он вот, кого-то встречает. Стоит всё возле того же жигулёнка. На нём штаны и майка, такая, времён пятидесятых, белая с глубоким вырезом. Ему бы кепку, и точно типаж тех лет, а ещё было заметно, что он изрядно выпил. Люди проходили мимо, смотрели на него и молча шли дальше. Наверняка его узнавали, его популярность зашкаливала, несмотря на то, что играл в основном эпизодические роли. К нему никто не подходил и не старался заговорить, чувствовалось, людям было неудобно от того, что он так напился.

Качусь дальше, здесь, на краю деревни, на самом пересечении с трассой стоит магазин стройматериалов, раньше на этом месте располагалось маленькое придорожное кафе. Точного названия его уже никто не помнит, но в народе оно почему-то называлось: «Мутный глаз». Мне рассказывали, в этом заведении нередко можно было встретить и нашего Артиста. Потом уже после того, как он заболел, кафешку сожгли. Говорят, будто в ней приторговывали разной дрянью, вот родители в отместку её и подпалили.

Вспоминаю Артиста и задаюсь вопросом, а можно ли сыграть свет человеческой души, который я увидел тогда в её глазах у болотца? И если можно, то как же надо играть, чтобы этот поддельный свет подкупал зрителя, заставлял поверить в его подлинность, забыть, что перед ними только актёр, исполняющий очередную роль. Что вот сейчас, отыграв на сцене, он пойдёт в гримёрку, смоет свет из глаз, точно грим с лица, и поедет ужинать к себе домой.

Только всякий раз, играя свет чужой, не рискует ли человек лишиться своего собственного? А нужен ли он актёру, его собственный свет? Не станет ли он ему мешать изображать чужой? Помню, рассказывали, что идеальный актёр должен быть внутренне совершенно «пустым», иначе как вместить ему в себя другую личность? Искусство перевоплощения требует совершенного самоотрицания. Я, было, не поверил, но знакомый юноша, не так давно окончивший театральное училище, подтвердил:

— Да, батюшка, так и есть. В первую очередь, нас учат жить для искусства, а твоя собственная реальная жизнь на его фоне превращается в нечто второстепенное, ну, что-то наподобие человеческой тени.

Не понимаю я этих собак. Стоишь с кем-нибудь, разговариваешь, велосипед у тебя в руках, рядом крутится дворняга и, кажется, нет ей до тебя никакого дела. Но это только на первый взгляд. На самом деле псина выжидает, когда ты запрыгнешь на велик и закрутишь педалями. Тогда она срывает притворную маску равнодушия и с лаем бросается за тобой в погоню. И это называется «друг человека»?

За какой-то бабушкой она, может, ещё и не побежит, а вот за мной побежит обязательно. Наверно, это ещё из-за того, что, катаясь на велосипеде, я надеваю ярко-зелёный жилет со светоотражающими полосками. Какая собака устоит перед искушением не гавкнуть на такую красоту?

Тихонько, чуть ли не на цыпочках, въезжаю в деревню. Куда-то сюда, в одну из дач, приезжал Артист, здесь он отдыхал, наверно разучивал роли, готовился к спектаклям. Снова вспомнил его стоящим на станции в ожидании электрички. Подумалось, почему актёры так много пьют? Один духовный человек пытался мне объяснить:

— Это всё издержки профессии. Сам посуди, чем привлекает зрителя любой спектакль? Во-первых, своим сюжетом. Сюжет, как правило, содержит в себе какой-то конфликт, противоречие. И чем сильнее накал страстей, тем интереснее спектакль. Добродетель неинтересна, зрителя больше волнует грех. Актёр, играя свою роль, в первую очередь, изображает какую-то страсть. Для этого он должен впустить её в себя, но всякая страсть заразна и в конечном итоге разрушительна. Чем талантливее артист, тем сильнее бушуют в нём страсти, принимая, в конце концов, известные проявления. Потому, наверно, и пьют. Чтобы контролировать страсть, нужно быть верующим человеком. Ты много знаешь в актёрской среде церковных людей? В том-то и дело. Как только артист по-настоящему приходит к вере, у него начинается противоречие с самим собой. И выход здесь один, он или перестаёт играть, или уходит из церкви.

И всё-таки псы меня заметили, правда, позже, чем бы им этого хотелось, что и позволило мне благополучно проскочить через деревню. Но в перспективе предстоял ещё и обратный путь. Решаю по дороге назад выломать хорошую увесистую палку и, если что, припугнуть ею собак.

Казалось бы, такой ответственный момент, но когда я настраивался на бой, почему-то вспомнилась одна молодая женщина, недавно она ко мне подходила. Очень яркая, из тех, на которых мужики, проходя мимо, оборачиваются автоматически и долго потом провожают взглядом. Одной рукой она придерживает сумочку, на указательном пальчике другой висят ключи от машины. Смотрит немного иронично.

— Вот вы, священник, — обращается она ко мне, — подскажите, ведь наверняка знаете. Каким мне богам молиться, чтобы, наконец, выйти замуж? Человек я самостоятельный, успешный, сделала хорошую карьеру, у меня есть всё, только мужа нет.

И потом уже без всякой иронии добавляет:

— Мне уже тридцать, а претендентов на роль крепкого мужского плеча, на которое иногда так хочется опереться, не находится… и детей нет.

Слушаю девушку, вот, кажется, завидная невеста. Ухожена, хорошо одета, взгляд уверенный и независимый, и в тоже время в нём явно чего-то не хватает, но чего? И вдруг как озарение: света, в её глазах нет света! Подвожу девушку к иконе святых князей Петра и Февронии и говорю ей:

— Богам молиться не надо, молись Христу и обращайся вот к этим святым, они знают, что такое любовь, и обязательно помогут. Ты, наверно, думаешь, что настоящий мужик на твою машину клюнет или на квартиру позарится? Может, альфонс и позарится. А настоящему всё это не в счёт, ему подавай свет в твоих глазах. Только без Света в душе, откуда ему взяться в глазах? Так что, если хочешь, начинай трудиться. А как, я тебе подскажу.

В зелёном флюоресцирующем жилете, с большой палкой, словно с копьём наперевес, я сам себе нравился и походил на славного рыцаря Дон Кихота. В это время мои враги, сбившись кучкой, молча ожидали моего возвращения. И когда мне оставалось до них не больше десятка метров, с воем бросились в атаку.

— Зелё-ё-ё-ный, бр-р-р-ось палку! Б-р-р-рось, б-р-р-рось, б-р-р-рось палку! Я лихо промчался мимо, а вся ватага рванула за мной, хором требуя моего полного разоружения.

— Б-р-р-р-рось! Б-р-р-р-рось! Б-р-р-р-рось!

Стремглав вылетев за деревню и оставив преследователей далеко позади, я похвалил своего железного Росинанта:

— Молодчина, без твоей помощи эти маленькие бандиты наверняка бы разорвали меня на тысячу кусочков.

Всё ещё находясь под впечатлением погони и размахивая над собой копьём, неожиданно в голос запел известную итальянскую песенку из одного забавного фильма, в котором когда-то снимался Артист. В фильме они исполняли её дуэтом с другим всеми любимым актёром. Не знаю, как сегодня, но тогда эту песенку дурашливому дуэту подпевала вся страна. Потом представил, как сам выгляжу со стороны, перестал петь и выбросил палку.

Как интересно устроена жизнь. Живут на земле одновременно три поколения, и каждое из них существует в своём временном потоке, и потоки эти друг с другом почти не пересекаются. У каждого из нас свои книги, свои фильмы, любимые актёры. И хотя нет уже на земле ни Артиста, ни его друга, что пели тем дуэтом, а для тебя они всё равно существуют где-то совсем-совсем рядом. Пока будешь жить ты, будут жить и они.

Матушка скоро вернётся. Первым же делом купим ей велосипед, и снова покатим по дорожкам нашей юности. Конечно же, мы станем проезжать мимо того маленького болотца, и я, как бы невзначай, остановлюсь возле него и посмотрю, помнит ли она ещё о том моём «подвиге». Если помнит, я обязательно это пойму, достаточно будет просто заглянуть ей в глаза.

Венец

Однажды мы с отцом Павлом, старым архимандритом и моим духовником, ехали электричкой в Москву. Батюшка, одетый в простые штаны и рубаху, с огромной седой бородой сидел напротив меня на скамейке, и молча глядел в окно. Даже в такой скромной стариковской одежде он выглядел совершенно царственно, и в нём легко угадывался человек значительный. Во всяком случае, моему воображению не составляло никакого труда мысленно дорисовать к его портрету митру и два креста с украшениями. Тогда вновь образованное Библейское общество только-только принялось печатать Евангелия, вот мы с батюшкой и собрались за книгами.

Наконец он оторвал взгляд от окна и произнёс: «Расскажу тебе, брат Сашка, историю об одном человеке. А началась она где-то ещё годах в шестидесятых. Одного юношу, жителя столицы, призвали в армию, и заслали аж на Северный флот». Во флоте тогда служили долго, сам отец Павел в пятидесятые годы вообще провёл в армии пять лет. Не то, что сегодня, один год — это что, срок? Не успел акклиматизироваться, а уж пора домой собираться.

Батюшка продолжал: «Человек он был надёжный, порядочный, одним словом, советский, и служил, понятное дело, на совесть. Вот однажды уже году на третьем, увидел он, как высоко в небе играет северное сияние. Сам я его никогда не видел, но все, кто рассказывает об этом необыкновенном явлении, говорят, что это очень красивое, завораживающее зрелище».

Поразило оно, как рассказывал батюшка, и молодого моряка, ещё и тем, что среди множества ярких вспышек света и плавных цветовых переливов он отчётливо разглядел изображение храма. Причём храм не просто угадывался в неких гипотетических контурах, а был виден в конкретных очертаниях, с характерными луковицами на куполах, украшенных золотыми православными крестами. Молодой человек успел рассмотреть стены храма, и даже какие окна украшают эти самые стены.

Даже будучи человеком неверующим, он понял, что ему было явлено знамение. Вот только, что оно означало, понять не мог. В нашей жизни нередко так бывает, например, проснёшься и чувствуешь, что показано было что-то такое очень для тебя важное, но что бы оно могло означать, не понимаешь. Помню, подходит ко мне один наш прихожанин, как раз у его друга погиб пятилетний сыночек, и говорит:

— Батюшка, я ведь не раз видел во сне, что лежит мой крестник на смертном одре, а ты его отпеваешь, но предпринять ничего не предпринял, чтобы предотвратить эту беду.

Потому и чувствовал себя человек виноватым, словно и на самом деле мог предотвратить грядущие события. А как их предотвратишь? Ведь не знаешь же ни дня, ни часа, а потом, сам сон может быть неправдой, чего же себя винить-то. Одно только нам и возможно — молиться о наших близких, и полагаться на волю Божию.

Так и морячок этот думал-думал, чтобы могло означать явление храма, но так ничего и не надумал, а потом и вовсе о нём забыл.

Пришло время ему увольняться в запас, вернулся он в Москву и стал работать в тогдашней ГАИ. Пошёл заочно учиться на юридический факультет университета. Жениться почему-то не стал, хотя и жильё у него было своё, и внешностью располагал подходящей.

Прошло несколько лет, и проезжал как-то наш морячёк мимо Елоховского собора, сто раз он мимо него раньше ездил, а вот увидел только тогда. Пригляделся, так вот же он, тот самый его храм из полярного сияния. Что же, значит, на самом крайнем севере в световых сполохах высоко на небе был явлен ему храм, знакомый с самого детства, только в тот момент он его не узнал.

Бывает такое, мне вон во сне перед крещением (а крестился я уже взрослым человеком) был показан храм, в котором я не только потом крестился, но и диаконом стал, и даже священником. Точно так же, множество раз проходил я мимо него и не узнавал храм из своего сна, пока в последний вечер священнического сорокоуста, спеша на электричку, не вышел из храма и не повернулся, чтобы, перекрестившись, уйти. Вдруг неожиданно вспомнил свой сон из прошлого, и храм, увиденный мною во сне.

Так совершенно случайно и этот человек узнал храм из своего видения. Он вышел из автобуса и пошёл в церковь, зашёл и остался там навсегда. Не сразу, конечно, сперва он просто приходил на богослужения, постигая новую для него духовную премудрость. Потом стал оставаться, помогая наводить порядок после служб. Спустя какое-то время его заметили, начали поручать какие-то дела, а со временем пригласили в алтарь.

В Елоховском соборе служил патриарх, потому и в алтаре помогать должны были люди проверенные, за которых можно было бы ручаться. Так, незаметно для себя, бывший моряк стал ещё и бывшим гаишником. Теперь во время службы он подавал кадило, выходил с рипидой или жезлом, следил за состоянием облачений и наводил порядок в алтаре.

Тогда нашим патриархом стал святейший Пимен. Общаясь со святителем, и желая ему во всём подражать, теперь уже алтарник собора сам захотел стать монахом, благо, что до того дня он так и не женился. Улучив подходящий момент, он подошёл к святейшему и, поведав ему о своей мечте стать монахом, стал просить патриарха постричь его в монашество с именем Питирим.

Тогда, в годы гонений, наша церковь была маленькой, и алтарник мог вот так, запросто, по-семейному, обратиться к самому патриарху с просьбой постричь его в ангельский образ. Это было прекрасное время. Общаясь с отцом Павлом, я интересовался у него, а не встречал ли он тогда того или иного известного нам по книжкам подвижника, или исповедника веры, и почти всегда слышал в ответ: — Ну, как же, я его помню, он приезжал к нам в Лавру, или: — Да, однажды мы пересекались с ним на службе в Елоховском соборе. Все они друг друга знали, вместе молились и дружили.

Если человек решит стать монахом, значит перед ним обязательно встанет и вопрос о духовном подвиге. Мы читаем о подвижниках древних веков, об их необыкновенных способностях подолгу не принимать пищи, питаясь просфорами раз в неделю, не спать, сутками простаивая на молитве, и ещё множество самых невероятных подвигов, выводящих человека за пределы его возможностей.

Такой же вопрос встал и перед новопостриженным отцом Питиримом. Долго он ломал голову о том, на какой подвиг решиться, читал жития преподобных и пришёл к выводу, что ни один из известных ему аскетических подвигов древних подвижников ему не под силу. Тогда он вновь обратился к патриарху, которого избрал своим духовным отцом, за советом и благословением. И святейший, выслушав алтарника, посоветовал: — Современный человек уже не в состоянии подражать древним отцам. Хотя, может, тебе этого и не нужно, делай то, чего миру так не хватает сегодня, прояви любовь, помогай людям.

После того разговора отец Питирим и решил помогать одиноким забытым старикам. Сегодня он наверняка бы пытался спасать бомжей, брошенных, никому не нужных детей. Но тогда бомжей у нас не было, и дети находились под присмотром, а вот одиночество — бич всех времён без исключения. Монах перевозил в свой дом немощных старчиков и ухаживал за ними до самой их смерти. Потом сам обмывал и хоронил их. Кто-то жил у него несколько месяцев, кто-то оставался на годы. Отец Питирим не искал ни у кого благодарности, он честно делал то, ради чего стал монахом и просто христианином.

И вот однажды взялся он ухаживать за одним стариком. Тот жил недалеко от дома, где была квартира и отца Питирима, поэтому не было нужды перевозить его к себе. Монах каждый день приходил к тому домой, готовил еду, мыл в ванной, стриг волосы и ногти. Спустя какое-то время оказалось, что этот самый старик на самом деле человек известный и имеет большие заслуги перед советским государством, но, как это нередко бывает, позабыт и обойдён вниманием.

Отец Питирим стал стучаться в двери высоких кабинетов, рассказывать о незаслуженно забытом герое, о его одинокой старости в маленькой тесной однушке. Не знаю, чего бы он добился сегодня, но тогда государство определило старику персональную пенсию и выделило ему большую квартиру в новом доме. Поскольку отец монах добросовестно ухаживал за своим подопечным, то и вид его изменился, он посвежел, к нему вернулось желание жить, а здесь ещё и такое внимание со стороны властей. Вот тут откуда не возьмись и появилась «невеста». Короче, отказался новоявленный «жених» от услуг добровольного помощника, и, несмотря на все его убедительные речи, решил-таки жениться, и в сердцах прогнал от себя монаха.

На этой мажорной ноте и закончить бы историю монаха Питирима, но не прошло и нескольких месяцев, как гонец от «счастливого молодожёна» постучался в двери к алтарнику. Случилось то, о чём он предупреждал — новоявленные родственники, став хозяевами в новой квартире, просто выгнали ветерана из его дома, и вот он фактически став бомжем, вернулся в свою старую каморку, ключи от которой к счастью всё ещё оставались у него. «Теперь просит тебя вернуться, — передаёт на словах гонец, — и вновь ухаживать за ним».

Только ведь и монаха можно обидеть, сколько сил положил он на то, чтобы помочь человеку, квартиру, пенсию тому достойную выбил, а в ответ такая неблагодарность, с другой стороны, каким бы он ни был этот старик, а всё ж таки человек, Божия тварь. Жалко бросать.

Прежде чем принять окончательное решение, отец Питирим и решил посоветоваться с людьми духовными. Сперва пошёл он к самому патриарху, как, мол, ваше святейшество, поступить мне с моим неразумным подопечным? Тот подумал и отвечает:

«Смотрю, не лежит у тебя больше сердце к этому человеку. Знаешь что, отче, оформляй-ка ты документы и сдавай этого старого большевика в дом для престарелых. Видать, теперь это единственное для него подходящее место».

Подумал отец Питирим над словами святейшего и понял, что окончательный выбор решения тот всё одно оставил за ним. Ладно, думает, съезжу я в Лавру и посоветуюсь с отцом N, уже тогда известным всей Церкви старцем. Тот внимательно выслушал отца монаха и повторил слова патриарха:

«Вот как святейший благословил, так ты и поступай, а я ничего от себя советовать не дерзаю. Тебе решать».

«А я, — продолжает отец Павел, — как раз в тот день был в монастыре, за чем-то мне нужно было туда съездить. Вот мы с отцом Питиримом на выходе из Лавры нос с носом и столкнулись, а знакомы мы были уже давно. Я ведь у святейшего тогда на даче служил, в Переделкино, в Елоховском мы постоянно пересекались.

— Что такой грустный? — спрашиваю — от Преподобного и грустный? Непорядок получается.

А тот мне свою историю рассказал и тоже спрашивает, как посоветуешь, что мне делать, отец?

Я ему и отвечаю:

— Конечно, сдать в дом для престарелых можно, но только, вишь как получается, венец-то ты тогда потеряешь. И все труды твои насмарку, обещание-то ты Самому Христу давал, Ему от него тебя и освобождать.

И ты знаешь, мне даже показалось, что повеселел человек, во всяком случае, улыбаться начал. Потом вернулся в Москву и забрал своего большевика к себе домой. Снова принялся о нём заботиться, а тот возьми, и через неделю и умри. Вот ведь как Господь распорядился. Важно Ему было, как решит отец Питирим свой вопрос, обидится на старика, или простит, станет за ним вновь приглядывать, или прогонит. Вишь ты, венец-то, оказывается, даётся даже не столько за труды, сколько за любовь. Преодолеть себя, возлюбив ближнего, а через любовь к человеку возлюбить и Самого Христа». Потом поднял вверх указательный палец правой руки и торжественно подвёл итог всей истории: «Вот и смекай, брат Сашка, это тебе почище любой математики будет, такие дела».

Рассказал мне батюшка эту историю и вновь принялся смотреть в окно, мы продолжали ехать молча. Только уже перед самой столицей я задал отцу Павлу вопрос:

— Батюшка, а какова дальнейшая судьба отца Питирима, он так и продолжает за болящими ухаживать?

— Ты знаешь, как похоронил он того большевика, вскорости и сам болеть начал. К врачам обращаться не стал, мол, на всё Божия воля, как Он решит в отношении своего монаха, так оно и будет. Прошло, наверно, времени с год, поболел сердешный и скончался. Царство ему Небесное, — пожелал отец Павел и перекрестился. Да и чего ему тут делать-то на земле? Течение своё он совершил, веру сохранил и приумножил, а главное, венец стяжал. Плод созрел, и нечего ему тут пылиться. Это нам, нерадивым, ещё придётся землю топтать, ради венца-то».

— Ладно, вот мы уже и приехали. Давай, веди, показывай, где тут у них Евангелия дают. И не дожидаясь подсказок, размеренным, по-крестьянски степенным, шагом стал спускаться передо мною в метро.

Возлюби ближнего своего

— Когда мне исполнился 21 год, я был на войне… Это не шутка. Сейчас в сто раз лучше, понимаешь?

— Да. — Керн повернулся. — И лучше жить так, как мы живём, чем вообще не жить, я знаю.

Эрих Мария Ремарк. «Возлюби ближнего своего».

Не знаю, читает ли сегодня кто-нибудь Ремарка? Не удивлюсь, если о нём уже забыли, молодёжь не очень-то любит читать. Раньше я ещё как-то интересовался у своих студентов, известно ли им это имя, теперь уже не спрашиваю. Хотя, что упрекать мальчишек. Недавно в Москве познакомился и разговорился с одним немецким дипломатом, классически образован, умница, полиглот — свободно говорит на семи языках, удивительно, но и он ничего не слышал, как пишут, «об одном из самых известных немецких писателей XX века».

Когда-то, очень давно, Ремарк мне многое объяснил. Как раз началась война в Афганистане, и кто-то из моих товарищей успел на ней побывать. Возвращаясь, они становились какими-то другими, и я не понимал, что с ними происходит, пока кто-то не подсунул мне его книжку «На западном фронте без перемен». Потом искал и другие его романы.

Помню, читал «Возлюби ближнего своего». Предвоенная Европа, сытая и равнодушная. И на фоне этого сытого равнодушия трагедия людей, вышвырнутых из Германии, уже знающих, что такое концлагерь, лишённых родины и даже паспортов.

Читал, как гнали этих несчастных из одной страны в другую, как, словно на зверей, устраивали на них облавы и сажали в кутузку.

Я удивлялся, что талантливые люди, способные в жизни на многое, за радость почитали, если их не обманывали, и после тяжёлой физической работы расплачивались куском хлеба. Было понятно, что автор на собственном опыте испытал то, о чём пишет. Читал и думал: «Как хорошо, что у меня есть моя родина, паспорт, мне нет нужды куда-то бежать, где-то скрываться. Что вокруг живут нормальные люди, и у них растут хорошие дети».

Впервые за еду я работал в армии. Прошло уже месяца два после призыва, и мы, недавние маменькины сынки, пребывали в постоянно желании что-нибудь съесть. Ещё и кормили отвратительно — из всего того, что нам полагалось, съедобен был только хлеб. Есть хотелось и днём, и ночью. Нас так и называли: «желудки». Помню, будучи в наряде по столовой, после приёма пищи сметал со столов, и там, где были места стариков, солдат, прослуживших на два призыва больше нашего, нашёл шкурку от солёного сала. Увидел, и так мне её съесть захотелось, даже зубы от желания свело. И сразу мысль: «Какой-то пижон ел сало, отгрыз шкурку и выбросил, а ты, как собака на помойке, нашёл и хочешь её сожрать. Не забывай: ты человек, а это звучит гордо, не опускайся на дно с высоты человеческого достоинства». Подумал так, по сторонам огляделся, никто не наблюдает? Вздохнул и, презирая себя, съел эту кожицу. Вкус её помню до сих пор.

Правда, с того времени не осуждаю бомжей, копающихся в помойках в поисках съедобного, потому что сам побывал в их шкуре.

Сержант из наших, белорусов, подходит и предлагает:

— Поработать не хочешь? Нужно в столовой, в военном городке картошку в подвалы спустить. После работы обещали цивильно покормить.

И вот мы, четверо «желудков», по неудобным трапам часа за два перетаскали на своём горбу в подвалы всю эту картошку. Потом нам позволили принять душ, мы переоделись в чистую одежду и сели за стол. Помню ту жареную колбасу с яичницей, сметану, булочку с чаем. Помню, как ем яичницу, а перед глазами герои Ремарка, люди без паспорта и без родины. Нет, что ни говори, для усвоения преподанных знаний мало о чём-то просто прочитать, это что-то полезно ещё и на собственном опыте испытать, запоминается хорошо, можно сказать, на всю оставшуюся жизнь.

Кто тогда из нас думал, что придёт час, и от нашей большой страны, объединяющей в себе пятнадцать дружных республик, ничего не останется? Кто представлял, что появятся беженцы, люди без паспортов, нелегалы, готовые за тот же кусок хлеба работать на хозяина, и быть ему безмерно благодарным, что вообще что-то дал, не обманул, не прогнал.

В нашей местности начали останавливаться предприятия, людей в массовом порядке не то что бы увольняли… нет, им перестали платить зарплату. Работать работали, а денег не получали. Даже анекдот такой появился.

Один директор завода другому:

— Я им месяц за работу не плачу, они ходят, два не плачу — всё равно идут. Не знаю уже, что с ними и делать.

Другой советует:

— А ты сам попробуй с них деньги стрясти. Хочешь работать? Плати!

В своё время мне повезло устроиться рабочим на железную дорогу. Работа была тяжёлой, но платили неплохо и зарплату никогда не задерживали. В это время к нам на горку пришёл на должность дежурного врач из нашей же железнодорожной поликлиники. Высокий, сутулый и худой, в очках с большим числом диоптрий.

Вообще-то он был патологоанатомом, работал на полставки, а у нас просто подрабатывал. Патологоанатом, человек флегматичный, с замедленной реакцией, трудно приживался на горке. От дежурного требуется быстрая реакция и хорошее зрение, а он ни тем, ни другим похвастать не мог, потому и допускал много брака. Его непосредственный начальник, Володя Мамонов, маленького роста, холерик, с ума сходил от такого подчинённого. Поначалу он себя ещё как-то сдерживал, но потом эмоции взяли-таки верх, и он стал орать: — Ну, удружили, дали помощничка! Мало того, что реакции на нуле, так он ещё и слепой! Рохля, оглобля, не соображающая в железнодорожном деле! Да лучше бы я один работал!

Врач, бедняга, человек интеллигентный и очень тактичный, волей обстоятельств заброшенный на железную дорогу, терпел, сколько мог, оскорбления в свой адрес. Но Володя, что говорится, его «достал», и доктор попытался защищаться: — А вы, Владимир, тоже, знаете ли, ничего не смыслите! Первый дежурный даже подпрыгнул от возмущения: — Это кто не смыслит?! Я не смыслю? Специалист с высшим специальным образованием? В чём же это, я по-твоему, не смыслю, а, трубка ты клистерная?! — Зато вы, Владимир, ничего не смыслите в трупах, а я, к вашему сведению, патологоанатом, и с огромным опытом! Здесь Володе крыть было нечем, он, действительно, не смыслил в трупах. Спор прекратился. Доктор вскоре от нас ушёл, зато с тех пор Вовкиной любимой присказкой стало: «ты сперва иди в трупах научись разбираться, а потом меня уже будешь учить».

Тогда многие занимались не своим делом. У меня на кухне клал плитку узбек-гастарбайтер по имени Амин, человек уже немолодой и тоже очень интеллигентный. Матушка его кормила, хоть это и не было оговорено «контрактом», а тот извинялся и просил, чтобы мы не смотрели, как он будет есть. Амин — кандидат искусствоведения, всю жизнь изучавший древний Хорезм, одно время работал в Турции, шил обувь на маленькой фабрике, до тех пор, пока турецкие власти не выслали его из страны.

Потом, перебравшись в Москву, переквалифицировался в строителя и клал плитку у меня на кухне. Увлекаясь, Амин мог часами в подробностях рассказывать о строительных секретах древних мастеров, но в реальности плитку класть не умел, и мне приходилось подсказывать ему, что нужно делать. Конечно, в таком случае было бы проще самому сделать эту работу, но я видел, с какой жадностью ел Амин вспоминал героев Ремарка — и не мог его прогнать.

Из моего окна виден дом. Строился он очень долго. Лет восемь простоял во дворе цоколь со стенами первого этажа, пока один бизнесмен не выкупил его и не продолжил строительство за свой счёт. Мы были не в курсе, что строительство дома продолжится, и очень удивились, когда увидели, что на стройку, непонятно откуда, высадился десант из молодых смуглых каменщиков. Всего человек пятнадцать, самому старшему, бригадиру, можно было дать лет двадцать пять, остальным и того меньше. На дворе стояло лето. Строители, раздевшись по пояс, загорали во время работы, я тогда ещё обратил внимание, что никто из них не носил крестов. На азиатов они были не похожи, а потом кто-то узнал, что все они мусульмане, гагаузы из Молдавии. Самый юг этой маленькой страны населяют гагаузы и болгары, вот оттуда они к нам и прибыли.

Интересно было наблюдать за этими мальчишками. Казалось, что всю работу они проделывали под неслышную окружающим музыку. Когда привозили кирпич, ребята выстраивались в три цепочки и моментально разгружали огромные грузовики. Потом, практически не отдыхая, возвращались на стены, мешали раствор, подавая его непосредственно каменщикам, а те, в свою очередь, словно строители из мультфильмов, весело и будто пританцовывая укладывали кирпичи. Я наблюдал за ними из окна, поэтому сам и додумывал, что там за музыка у них звучит. Она не могла не звучать, так ритмично они совершали движения.

Но самое замечательное — это был их обед. Чем занимается человек в обеденное время? Он заправляется едой, и ещё норовит немного прикорнуть, набраться сил перед дальнейшей работой. Так поступают все разумные люди, но эта гагаузская молодёжь словно и не слышала о такой полезной традиции. Как раз в эти дни проходил чемпионат мира по футболу, все знали результаты матчей, поскольку наша команда тоже участвовала в чемпионате. По-быстрому перекусив, строители преображались в футболистов. Они доставали мячик, разбивались на две команды и начинался матч. Ребята носились по двору, выкладываясь и стараясь загнать друг другу мячик в ворота. Наблюдая за ними, я всегда удивлялся, откуда у них столько сил, ведь внешне они никак не производили вид тренированных суперменов. Молодость требует движения.

Так, играючи, ребята гагаузы возвели стены второго этажа. В одно прекрасное утро выглядываю во двор и чувствую, чего-то во дворе не хватает, а чего, понять не могу. Потом доходит, да стройка стоит, и пацанов этих нет. Гастарбайтеры, как правило, договариваются об оплате за какой-то проделанный объём работ. По идее, расчёт состоялся по окончании второго этажа, а потом молодые каменщики должны были бы дальше класть коробку, но к работе никто так и не приступил. Стройка остановилась.

Потом в разговоре с одним человеком, вспоминая ту весёлую молодёжь, посетовал, что привык уже к ребятам, без них во дворе скучно. — Наверно, в цене не сошлись, раз я их больше не вижу. А мой собеседник задумчиво так размышляет:

— Может и не сошлись, а может, их того, просто кинули? Ты знаешь, как сегодня рассчитываются с гастарбайтерами? Ночью к ним в общежитие подъезжают дюжие ребята. Загоняют перепуганных работяг в машину и везут в неизвестном направлении километров за сто. Потом высаживают где-нибудь в поле, и, как особая милость, возвращают паспорта и «по-хорошему» советуют им больше в тех местах не появляться. Такая форма «расчёта» много дешевле, потому, я слышал, в те годы её практиковали повсеместно.

По странному совпадению хозяин стройки умер буквально через пару месяцев после исчезновения строителей гагаузов. А ещё через год, в день смерти известного человека, я служил панихиду на его могиле перед помпезным памятником с цепями, мраморными вазочками и шарами в окружении большого числа родственников и друзей. Служил и думал, а что если то, о чём рассказывал тот человек, правда? Наверно, страшно умирать с такими грехами. И какие памятники потом не возводи, душе этим уже не поможешь.

Закончил панихиду, и перед тем, как народу разъехаться, чтобы потом вновь собраться помянуть усопшего, уловив минутку, успел сказать: — Господь велел нам, если мы христиане, конечно, возлюбить ближних своих. Когда у тебя есть возможность любить не только на словах, но и делом, то чего бы ни возлюбить, а, братья?

Братья стояли, и молча смотрели в мою сторону, потом, всё так же, не проронив ни слова, расселись по машинам и уехали. Вместе с ними уехали и те, кто пригласили и привёзли меня на кладбище, наверно, просто забыли про меня. Бывает, я не обижаюсь, собрался и пошёл на автобус.

Всё лето, начиная ещё с мая месяца, у нас в храме трудилась узбеки во главе с Хасаном, их бригадиром. В то время ещё никто не требовал, чтобы иностранцы получали разрешение на работу, и получалось, что все тогда работали нелегально. Дела под руководством мудрого пожилого Хасана продвигалась так споро, что иногда мы не успевали с ними расплачиваться, выбиваясь из предварительно оговоренных сроков. Однажды, помню, всё, крайний срок платить, а денег нет, ещё не наработали. Можно, конечно, прерваться, да погода на дворе стояла замечательная, жалко терять такие деньки.

— Хасан, — говорю бригадиру, — не успеваю я с оплатой, что делать будем?

— Как что, — удивляется тот, — работать будем, погода хорошая.

— А с деньгами как, потерпите?

— Не волнуйся, отец, мы тебе верим, ты же священник.

Окончательный расчёт со строителями мы готовили в конце сентября, по окончанию сезона работ. А буквально за несколько дней подошёл ко мне один знакомый. В тот момент я находился на территории, а узбеки что-то доделывали на куполе. Мужчина поздоровался и начался обычный разговор ни о чём, и потом он меня спрашивает:

— Батюшка, а какие у вас расценки на работы?

Прикинул он, сколько это всего выходит, и говорит:

— Не слишком ли много получается?

— Так ты высотность учитывай, на такой высоте работать страшно, наших штукатуров найти не удалось, а эти соглашаются.

— Всё равно много, батюшка, но если хочешь, мы можем тебе помочь.

Я обрадовался:

— Неужто деньгами?

— Не то чтобы деньгами, но помочь, — и он рассказал мне уже известный приём с ночным захватом и вывозом работяг за пределы области. — Храму поможем бесплатно, это я тебе гарантирую.

Он был очень удивлён, когда я отказался от его «помощи», и, по-моему, даже немного обиделся.

— Ты пойми, добрый человек, — пытаюсь его вразумить, — соглашаясь работать, эти люди заранее допускают, что их могут обмануть, и если их обманет предприниматель, чиновник, милиционер, поплачут и простят. Но если их обманет священник, то это всё, конец. Тогда все мы, весь наш народ в их глазах станет бесчестным. Мы их с тобой обманем и выкинем, у нас получится, не сомневаюсь. Ответить они нам не смогут, здесь нас больше. Но потом они уедут домой к своим голодным семьям и скажут, что русский «имам» их обманул, и тогда они получат полное моральное право мстить тем русским, кто ещё остался и живёт с ними. А кто остался? Старики, да бедняки. Они в чём виноваты? Не может священник никого обманывать, права такого не имеет. По нам судят обо всём нашем народе, даже если сам народ так не считает.

После расчёта с бригадиром в храм влетает моя староста:

— Батюшка, узбеки молятся прямо у нас на территории! Я им говорю: прекращайте, а они не прекращают. Пойдите, скажите им, вас они послушают.

Моя Нина законник в последней инстанции. Запретив мусульманам молиться в пределах храмовой ограды, она внимательно следила за исполнением своего требования. Выхожу из храма и вижу, действительно, стоят наши рабочие кружком, с поднятыми вверх руками и хором что-то произносят.

Подхожу ближе, с одной стороны, мне неудобно прерывать молитву, пускай и мусульманскую, а с другой стороны, в прямом смысле этого слова, моя негодующая староста. Стоило нам подойти, те молиться прекратили.

— Хасан, — показываю на свою помощницу, — был договор Аллаху здесь не молиться.

— Отец, мы не нарушаем, мы Иисусу молились, благодарили Его, что нас не обманули.

У Хасана шестеро человек детей, и по специальности он садовод. Стройка стройкой, но при любых обстоятельствах он находил возможность зайти к нашим соседям, посмотреть на деревья, что-то хозяевам посоветовать. С деревьями поговорит и счастлив, день прошёл не зря. Одно время он работал на подворье одного богатого человека, тот решил посадить большой сад. Трудился с удовольствием, при встречах всё норовил рассказать, как он востребован, как хорошо к нему относится хозяин. Но идиллия длилась недолго — видимо, последний счёл, что держать у себя агронома на ставке ему невыгодно, и решил рассчитать Хасана. Приходит тот за деньгами, а хозяин ему объявляет:

— Мне доложили, что после тебя пропал ценный инструмент. Сказали, что ты его украл, следовательно, и расчёт тебе не положен.

И вытолкали старика взашей. Он приходил потом, пытался с хозяином объясниться, мол, не вор он, не брал того инструмента. Да охрана всякий раз прогоняла.

Хасан нашёл меня и рассказывает о своей беде. Так, мол, и так, нет возможности с хозяином объясниться, тот ведь думает, что это я украл. Он уже чуть не плачет:

— Как же мне дальше жить, если такой уважаемый человек считает меня вором? На следующий год сына с собой хочу привезти, вдруг до него слухи дойдут, что отец его вор? — Что делать? Может, ты поговоришь с ним?

Слушаю его и думаю, как же мне это тебе объяснить, человече, что слово гастарбайтер правильнее было бы произносить «гасте́рбайтер», от «гастер» — «желудок»? А если ты «желудок» и нелегально работаешь в чужой стране, то и забудь о таких понятиях: «честь» «совесть». Это когда-то ты учился в Тимирязевке, получал грамоты за хорошую работу, родил шестерых детей, а теперь ты никто, «желудок», человек без права на собственное достоинство, и оскорбить, обмануть тебя, не заплатив за работу, уже считается чем-то само собой разумеющимся. Но говорить ему этого не стал, а сказал только:

— Не расстраивайся, Хасан, я ему обязательно расскажу, какой ты на самом деле порядочный человек. Нужно было видеть, как его глаза засияли от радости.

Узбеки давно уже у нас не работают. Хасан и его команда на законных основаниях трудятся в строительной фирме, но связи не потерялись. По старой памяти, они, бывает, приходят к нам помочь по хозяйству и покушать домашней еды. Но если для молодых это скорее развлечение, то для старика бригадира такие походы в храм стали уже чем-то большим. Иногда он приходит на воскресные службы, после которых вместе со всеми целует крест, и всякий раз, прощаясь, просит молиться о нём и о его пацанах. А тут звонит, и срывающимся от волнения голосом просит молиться о его дочери:

— Отец, моя Фаиза умирает.

Когда Хасан вернулся после похорон и пришёл в храм, я его не узнал. Того прежнего Хасана не было, передо мной стоял плачущий раздавленный горем старик.

— Я любил её больше остальных детей, и она любила меня. Между нами со дня её рождения сразу же возникла какая-то необъяснимая связь. В детстве она от меня просто не отходила.

Ещё находясь в колыбельке, завидев отца, ребёнок радовался, как другие дети радуются появлению матери.

— Дочка всякий раз так хотела видеть меня, словно от этого целиком зависела вся её жизнь.

Потом, когда Фаиза стала взрослой, вышла замуж, оказалось, что она не должна иметь детей, а ребёнок, если он у неё родится, погубит мать. Я следил за ней и не позволял беременеть, а она мечтала о ребёнке, мечтала родить девочку, только более счастливую, чем она сама. Когда мне пришлось уехать на заработки, дочка, несмотря на все мои просьбы, забеременела и долго таилась. Фаиза родила девочку, как и хотела. Назвала её тоже Фаизой, и через двадцать дней умерла. Когда меня вызвали, она ещё была жива, а я не успел. Вот, — он достал из бумажника вчетверо сложенный клочок бумаги и протянул его мне, — почитай, это от неё.

На листке из тетрадки в клеточку было написано несколько строк по-узбекски.

— Ах, да, — сказал Хасан, — ты этого не поймёшь, — и стал переводить.

«Отец, прости меня. Твоя дочь оказалась непослушной. Ты знаешь о моей мечте стать матерью, хотя бы ненадолго. Я женщина, и моё предназначение — дарить жизнь. Не сердись на меня, отец. Свою доченьку я назвала Фаизой, пускай она станет тебе дочерью, вместо меня. Прости, что заставляю тебя страдать».

— Мне очень больно, — плачет Хасан, — не могу найти успокоения.

— А ты приходи к нам на панихиды, мы служим их по субботам. Будешь молиться вместе с нами. Молитва тебе обязательно поможет.

Помню, как он пришёл в первый раз на панихиду. Как все, написал записочку об упокоении и отдал её за ящик. Дежурная прочитала имя в записке и вопросительно, посмотрев в мою сторону, хотела уже было что-то сказать, но я, понимая, что она мне сейчас скажет, глазами попросил её не отказывать.

Во время панихиды листок с именем Фаизы лежал передо мной отдельно. Церковь не молится об усопшем человеке иной веры, но Церковь молится «о всех и за вся», и я просил о Хасане, чтобы Господь дал покой ему и его дочери, и чтобы маленькая внучка и старик так же полюбили друг друга.

Сегодня я уже редко захожу в книжные магазины, это раньше книги были великой ценностью, а сейчас всё больше читают, чтобы развлечься или отвлечься. Иду по городу, смотрю, прямо на улице лоточник торгует печатной продукцией. Чего тут только нет, множество книжек в твёрдых красочных переплётах, женские романы, фэнтези, и среди этого яркого книжного изобилия где-то сбоку приютился какой-то скромный серый томик. Взял посмотреть: Ремарк, третий том, «Возлюби ближнего своего», издан ещё 17 лет назад.

— Интересуетесь, — это продавец, — если решите купить, продам дёшево. — Откуда у вас такая древность, 1993 год, и где остальные тома? — Сам не пойму, скорее всего, на базе старый неликвид подсунули. — А что, Ремарк сегодня спросом уже не пользуется? — Да кому нужен этот депресняк, и название такое чудное. Сейчас вот, «Как стать богатым», хит продаж, не желаете?

Но я всё-таки купил томик Ремарка. Купил, перечитал и заметил, что, читая даже одни и те же строки, в пятьдесят плачешь куда как чаще, чем в двадцать. Помилуй Бог, а что будет со мной в семьдесят? Хотя, до семидесяти ещё нужно дожить, и эта мысль утешает.

Думаешь, почему человек плачет, может, мужчине это непозволительно? Но вот читаю всё у того же Ремарка: «Не пытайся скрыть своей печали, мальчик, — сказал Штайнер, — это твоё право. Древние греческие герои плакали больше, чем какая-нибудь сентиментальная дура наших дней. Они знали, что заглушить в себе этого нельзя… Грусти, давай выход чувствам, и тогда ты скорее от них избавишься».

Подвозил меня как-то один человек на Порше Кайен с немецкими номерами. Узнав, что я священник, он рассказал мне историю своей эмиграции. Как уезжали они всей семьёй, и как потом он эту семью потерял. Он никого не винил, просто ему нужно было выговориться, а попробуй найди собеседника, способного слушать тебя и молчать.

Человек говорил со мной, вёл машину и плакал. На улице было темно, но я понял это по движению его руки, вытирающей слёзы с глаз. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел, что он плачет, но ничего не мог с собою поделать.

— Сперва я остался без родины, а потом и без семьи. Одиночество невыносимо, и в этом я не одинок, — он улыбнулся получившемуся каламбуру. — Здесь навестил своего друга, такого же эмигранта, он сейчас живёт во Франции. Так вот, друг мне сказал: «Я уехал из России 15 лет назад. За эти годы много было и хорошего, и плохого, и знаешь, какой я сделал вывод: как известно, человек на 98 процентов состоит из воды, вот из этой, — и он показал на своё тело, — а ещё, оказывается, на два процента — из той, — и дотронулся рукою до глаз».

Задумаешься, почему с нами всё это произошло? Зачем было нужно, чтобы этот человек уехал жить в Германию, а его друг — во Францию? Чтобы узнать, что человек на два процента состоит из слёз? А Хасан? Для чего было отрывать его от детей и гнать на чужбину на старости лет?

Несколько недель подряд Хасан приходил в храм на панихиды, он перестал плакать, а потом сказал:

— Спасибо вам всем, я нашёл мир, и мне сейчас хорошо, но я ещё похожу на службы, хочется побыть с вами.

— Конечно, приходи.

Он снова стал бывать на литургиях, а однажды, это уже перед самым его отъездом, смотрю, сложил руки на груди крестом и идёт со всеми на причастие.

— Хасан, прости, но я не могу тебя причастить, для этого ты должен стать христианином, покаяться и принять крещение.

Он извинился и отошёл.

Потом староста рассказывает:

— Выхожу из храма — в притворе Хасан, снова плачет. Я ему:

— Хасан, ведь ты же уже не плакал, смирился. А он отвечает:

— Нет-нет, я не о дочке. Мне обидно, батюшка не стал меня причащать, а мне так хочется быть с вами, быть таким же, как вы.

Моя староста, кроме всего прочего, ещё и утешитель в высшей инстанции, каждому нужное слово найдёт:

— Хасан, ты вот что, едешь сейчас домой, поезжай. А вернёшься, мы с тобой к батюшке подойдём и обязательно с ним на эту тему поговорим. Хочешь, я буду у тебя крёстной?

И он уже улыбается:

— Спасибо тебе, мы обязательно об этом поговорим.

Быть может, именно ради этого?

Восхождение

С Марией мы познакомились в храме. Худенькая, маленького росточка с устало тревожными глазами, она робко, словно стесняясь, самого факта своего присутствия, ждала меня, стоя в уголке храма. Она подошла ко мне после службы и срывающимся от волнения голосом попросила причастить её восьмилетнего сыночка, Ванечку. Чувствовалось, то ей часто приходится просить, но она ещё не привыкла к этому состоянию, как к норме поведения.

Её ребёнку уже больше года как поставили страшный диагноз. Периодически они с сыном ложились в специализированный гематологический центр в Москве, а в те дни на время приехали домой. У Маши был ещё один ребёнок, девочка, четырёхлетняя Дашка. До Ваничкиной болезни это была обычная в меру счастливая семья, но когда пришла беда, мать полностью переключила внимание на мальчика. Она постоянно находилась рядом с ним. Дашка перешла на попечение бабушки, а муж остался практически один. Что уж там у них получилось, не знаю, но только вскоре он ушёл, хотя не переставал помогать деньгами. И вообще, я замечаю, что мужчинам труднее справится с такой бедой. Они стараются дистанцироваться от боли ребёнка, и бывает что удаляясь от неё, уходят совсем.

Когда я пришёл в их дом, Ванечка лежал на диване, ему не разрешали вставать, постоянные химеотерапии истончили кости, и была угроза перелома позвоночника. Маленькая лысенькая головка с большими глазами, так обычно уфологи рисуют инопланетян. Как и любому другому ребёнку, мальчику хотелось играть, и вокруг него были разбросаны игрушки. Рядом с ним на диване сидел шестилетний Костька, или «Коська», это он сам так мне представился. Коська тоже, оказывается болел и лежал в соседней палате с Ванечкой. Вот эти два друга вместе с мамами приехали к нам в посёлок немножко отдохнуть от больнички.

Я разглядывал мальчишек, если в Ванечке явно была видна болезнь, то Коська, казалось, дышал здоровьем, и ничего не выдавало в нём недуга. «А что, если мы пособоруем ваших малышей»,— предложил я мамочкам? Они согласились, хотя, вряд ли представляли себе, что это такое. Обычно маленьких детей не соборуют, особенно такого, как Коська. Если я и соборую детей, то только вместе с родителями, после их предварительной исповеди. Но здесь с нецерковными взрослыми всё было куда сложнее, и я решил помолиться об этих детях, меняя по ходу молитвенные прошения, вставляя там, где говорилось о грехах имена мамочек.

На удивление, Косьтик легко выдержал время молитвы, он сидел, как маленький старичок, практически не сдвигаясь с места, а вот Ванечке было тяжело. Я не знал, что дети принимают гормоны, и к определённому времени у них начинает разыгрываться волчий аппетит. Время аппетита пришло на шестом помазании, и не только аппетит пришёл, но ещё и Дашка пришла, крошечный смешной человечек с огромными карими глазами, а в руках она держала неправдоподобного размера бутерброд с ветчиной. Даже у меня слюньки потекли от запаха ветчины, что же тут говорить о моих молитвенниках, бедолаги в голос завыли от голода. Но, тем не менее, дали мне помазать себя в седьмой раз, и причастить, а уже потом дружно вгрызлись в мясо с картошкой.

Я надеялся, но честно говоря, не ожидал, что после соборования дела Ванечки так резко пойдут на поправку. Уже, где-то, через полгода, мы стали видеть мальчика в храме. Ему ещё было трудно ходить, он носил широкие спортивные штанишки, а под ними угадывались какие-то приспособления для фиксирования тела. Маша была на седьмом небе от счастья, её мальчик, ради которого она столько страдала, выздоравливал. Дело было сделано, и мы праздновали победу.

В храм ребёнка приводила бабушка, маме приходилось много работать, но, слава Богу, всё самое страшное уже было позади. Еще через несколько месяцев с мальчика сняли и те фиксирующие приспособления, и он мог уже самостоятельно приходить в церковь.

Мария рассказывала, что врачи предупредили её о том, что Ванечка не должен делать слишком резких движений, не должен бегать и играть со сверстниками. И самое главное, ему, как огня, нужно было опасаться ударов, и тем более, падений.

Но ребёнок, даже если он и болен, остаётся ребёнком. Ведь во всё время болезни он мечтал именно о том, как будет бегать с пацанами, играть в футбол, гонять на велике.

Велосипед и подвёл, Ваня упал и ударился копчиком.

И вот, всё сначала. Снова гематологический центр, снова тревожные Машины глаза, её звонки с просьбой о молитве. Ванечкино положение стабильно ухудшалось. Единственным выходом в сложившихся условиях была операция по пересадке костного мозга. Технологически вся эта процедура выглядит приблизительно так. Сперва готовится пересадочный материал. Это, как я понял, кровь, но кровь не простая, а совпадающая по множеству показателей с кровью мальчика. Для начала убивается собственный костный мозг, с целью предотвратить отторжение новых клеток. Сама операция делается у нас бесплатно, а вот донорский материал, который ищут по всему миру, стоит очень дорого. На него и потребовали от Маши выложить 20 тысяч евро.

Если бы ей было что продать, она бы непременно продала, но продавать уже было нечего. Состоятельные родственники ещё раньше отвернулись от неё, и Маша осталась одна со своей бедой. И вот в этих условиях я увидел в ней уже совсем другого человека. Понимая, что помочь ей смогут только простые люди, она и пошла по людям. Совершенно незнакомые ей женщины ходили по квартирам, дети собирали деньги по классам, проводились сборы и среди верующих.

Мария выпросила у районного главы подтверждение, что она действительно нуждается в помощи, и стала ходить оббивать пороги хозяев и директоров предприятий, фирм и фирмочек.

Кто-то помогал, кто-то прогонял, кто-то откровенно издевался. «Я научилась унижаться, батюшка, научилась становиться на колени, целовать руки, всему научилась, наверно можно было бы книжку про мои «хождения по мукам» написать. А главное, научилась молиться. Даже скорее не молиться, а кричать Богу». Молилась и вся наша община, на каждой литургии, на каждом молебне. Около 80-ти человек ежедневно просили о мальчике на чтении Псалтири.

Удивительно, но помогали Маше даже из-за границы. Она сама рассказывала, что однажды ночью её разбудил звонок из Италии. Как уж там узнали о Ванечкиной беде, не знаю, но деньги приходили и оттуда.

Наконец, неимоверным напряжением сил, ей удалось собрать нужную сумму денег. Тогда стали искать донора, но никак не получалось его найти. И снова молитва, бессонные ночи. Встречая Марию, я всякий раз видел, что она всё больше и больше теряет с лица, заострились скулы и локти. Внешне она казалась спокойной, только глаза не переставали гореть лихорадочным огоньком, выдавая её постоянное внутреннее напряжение. Наверно вот такие глаза бывают у солдат, которые неделями выходят из окружения. Теряют товарищей, и без припасов, еды, медикаментов, только на одной отчаянной надежде идут навстречу цели.

Наконец в Израиле нашлась кровь, отличающаяся от крови мальчика только несколькими процентами показателей.

Назначили время операции, и я пришёл домой к Маше причастить Ванечку. Может от усталости, может от того, что мальчик уже стал терять надежду на выздоровление, не знаю. Только, мне показалось, что он скорее подыгрывал мне, когда я говорил ему, что теперь-то он обязательно выздоровеет. Он часто кивал мне головкой, а сам прятал глаза, отводя их в сторону от моего взгляда.

Когда я уходил от них, и Маша провожала меня, то и в её глазах читалась усталость, но в отличие от Ванечки, в них были ещё и надежда, и одновременно страх. «Он будет жить? У нас получится, батюшка, как ты думаешь? Я сделала всё, что могла, выполнила все условия, больше я ничего не могу». Она смотрела на меня снизу вверх, и я никогда не забуду этих глаз. Как мне хотелось утешить её, обнять, прижать к себе её головку, но нельзя, нельзя нам отдаваться чувствам, нельзя переходить границ. Я только легонько сжал в своей руке её руку, а она и другой рукой ухватилась за неё, и я почувствовал тепло её маленькой ладошки. Свободной рукой я погладил её по лицу и сказал: «Держись, девочка, держись, мать, теперь всё в Его руках, нам остаётся только надежда».

Наверно через неделю как Маша с сыном уехали в Москву, я включил телевизор и увидел в новостной программе сюжет о посещении тогдашним Президентом Путиным гематологического центра. Президент разговаривал с детьми, которые лечились там, и я к своему удивлению, и огромной радости, увидел рядом с Президентом Ванечку! Вот она, сила молитвы, мы вымолили то, что сам глава государства сказал, что берёт под контроль лечение вот этих самых ребятишек. Как я ликовал, ведь это же знак, ну теперь-то всё будет в порядке, обязательно будет. Мальчик встанет, а Машины глазки снова расцветут радостью.

Но Ванечка умер. Сначала ничего не предвещало беды, операция прошла успешно, стал формироваться новый костный мозг, но вмешалась инфекция, какая-то самая маленькая, привычная. Как уж она проникла за стекло к мальчику, полностью лишённому иммунитета? Не знаю. Но изможденный болезнью детский организм ничего не смог поделать и угас.

Мне было страшно встречаться с Машиными глазами, но она сама первой подошла ко мне договариваться об отпевании. Её действия, движения вновь были привычно мобилизованы. Но в глазах ничего не было от прежнего лихорадочного блеска, только покой. Она приняла всё так, как есть, она ни разу не упрекнула меня в том, что, мол, где же твой Бог, батюшка, ведь я так на Него надеялась? В те дни мы несколько раз пересекались с ней, и до и после отпевания. Всякий раз, подходя ко мне, она, как бы невзначай, брала мою руку и сжимала её в своих руках. Постояв так немного, поворачивалась и снова уходила в дела.

Помню, как привели ко мне тогда нескольких малышей, Дашку и таких же, кто знал Ванечку, но никак не мог понять, что же с ним произошло. И я рассказывал им об ангелах, что парят высоко-высоко в небе, но когда появляется необходимость, они спускаются на нашу землю и помогают вот таким вот маленьким деткам, как они. Вот среди этих ангелов теперь и Ванечка.

Через несколько месяцев после смерти сына, я спросил Марию: «Скажи, а ты не жалеешь о тех усилиях, что пришлось приложить, чтобы собрать те 20 тысяч евро? Вернись бы то время, повторила бы ты всё это, или уже бы не стала»?

«Повторила бы, батюшка. И жалеть я ни о чём не жалею, ведь я понимала, что скорее всего Ваня уже не выздоровеет, но я должна была что-то делать, в этом была моя надежда. Я не могла сидеть сложа руки и смотреть как умирает мой сын. Прошла через весь этот ад и стала другой. Какой? Не могу объяснить, но мне словно открылись какие-то глубины того, что я не знала и о чём раньше даже не догадывалась, и весь мир, в котором я жила мне стал видеться по-другому. Я стала понимать, зачем живу, и зачем болеет мой сын. И ещё, вспоминая, как много людей откликнулось на мою беду, я научилась быть благодарной и любить».

Прошло уже несколько лет после смерти Вани. Маша вышла замуж и уехала с дочкой в Москву. Её муж обеспеченный независимый человек, любит жену и боготворит Дашку.

Видимся мы теперь крайне редко. Иногда, наверно раз в год, чаще всего в воскресный день уже после службы, к нам в храм заходит стильно и со вкусом одетая, молодая красивая женщина. Помолившись и поставив свечи, она подходит ко мне. Улыбается, и ничего не говоря, смотрит на меня. Я точно так же улыбаюсь ей в ответ, и между нами словно происходит немой диалог: «Как поживаешь, дружочек»? «Всё хорошо, батюшка». Но в глазах, сегодня уже таких уверенных и спокойных, где-то там, в глубине нескольких лет я замечаю постоянную и неутихающую боль. «Ты держись девочка», говорю я ей глазами, а она, не переставая улыбаться, вдруг обеими руками на несколько секунд сжимает мою руку сильно-сильно, а потом, не говоря ни слова, поворачивается и быстро, почти бегом, уходит их храма.

Уходит, чтобы через год опять вернуться.

Вперёд в прошлое

Батюшка! — радуется, — моя староста, — к нам гости. И бежит из трапезной навстречу к отцу Нафанаилу. Он у нас гость, к сожалению, редкий. Потому всякий раз его приезд превращается в событие для всех, кто его знает и любит, а не любить его невозможно. Просто, вы его не знаете, а то бы точно так же радовались его приезду, как и мы.

Отец Нафанаил человек огромных размеров и большого сердца. Внешность его весьма колоритна, а сам он по-детски наивный, доверчивый и совершенно беззлобный человек. Общаясь с ним, начинаешь верить, что сердце способно занимать большую часть человеческого тела.

Не имея систематического образования, но обладая поразительной памятью, он превратился в энциклопедиста сегодняшних дней. Кажется, нет такого вопроса, в обсуждении которого батюшка не мог бы принять участия, но особым его коньком, любимым детищем, стало старообрядчество. Не знаю, есть ли сегодня специалисты, знающие эту тему лучше, чем наш отец игумен. Разумеется, что в округе все антиквары и букинисты его лучшие друзья. Как только где-то появляются дореволюционные издания старообрядцев, первый звонок, естественно, ему. Благо, что в нашей местности, во всяком случае, раньше, старообрядцы селились во множестве.

Как-то в разговоре со мной он спросил: — Батюшка, ты действительно не знаком с отцом Лаврентием? Нет, конечно же, я и раньше был наслышан об этом человеке, настоятеле старообрядческого храма, находящегося в нашем благочинии, но в живую никогда не встречался. — Ты, же миссионер, отче, и для тебя это непростительно. Так что готовься, я тебе позвоню, и мы обязательно к ним съездим.

Ехать в гости и без подарка, неудобно, поэтому соображаю, чтобы такое можно было им подарить? И вспоминаю, что на днях мне принесли старинную книгу. Это была богослужебная минея, не представляющая для нас особой ценности. Стал смотреть, книга очень старая, видно, что реставрировалась, где-то уже в середине 18 века. Но, главное, издана она была ещё до времени патриарха Никона. Продавать подарок я никогда не стану. Менять её на что-то ещё? Я не любитель. Пожертвовать в местный музей? Зачем? Пускай книга возвращается к тем, кому она нужна. Тем более, что когда-то она им и принадлежала.

Поэтому, когда отец Нафанаил предупредил меня: — Завтра заезжаю за тобой, и едем к отцу Лаврентию, то не стану скрывать, я обрадовался предстоящей совместной поездке.

Батюшка заходит в трапезную, всех благословляет и обнимает. — Ой, нет, дорогие, спаси вас Бог, чай с отцом Александром мы будем пить в гостях. Я беру большой старинный фолиант, и мы садимся в его «Волгу».

Через некоторое время машина въезжает в N, долго ещё крадёмся узенькими дорожками между частными домами. Вот и нужный нам дом, обнесённый высоким забором. Стучим, и нам открывают. Встречает нас сам отец Лаврентий, энергично вышагивая навстречу. Хозяин дома, пожилой уже крепыш, среднего роста, с седыми удлинёнными волосами и отрытым взглядом пронзительных глаз. Отец Нафанаил представляет ему меня, а тот в свою очередь знакомит нас с диаконом Константином.

Диакон — прямая противоположность отцу Лаврентию. Небольшого роста, сухощавый, и от этого кажущийся выше ростом. Прекрасное лицо аскета, если бы я писал образ древнего святого, то непременно бы просил его позировать. Его взгляд — взгляд интроверта. Он смотрел на меня, но казалось, что продолжает смотреть в самого себя, не позволяя новым впечатлениям нарушить его внутреннее равновесие. Знакомясь с отцом диаконом, вспоминаю, что лицо его мне уже знакомо. Года за четыре до этого мы с ним встречались. Как-то, проезжая по улицам N, я увидел храм, о существовании которого раньше не подозревал. Мне объяснили, что этот храм принадлежит старообрядцам-поповцам. Вот в нём-то мы и познакомились с отцом Константином. Храм ещё восстанавливался, и меня тогда удивило, что работал он в нём один. В течение почти десяти лет, с небольшой группой помощников, человек строил храм. В памяти об этой встрече у меня осталось ощущение его одиночества и отчуждённости от мира.

И, вот, теперь мы снова пересеклись. Кстати, в своё время Константин играл в народном театре. Я знаком с женщиной, которая тоже была участником их труппы. Она хорошо отзывается о нём, и всё вспоминает, как он однажды объявил: «пришла пора возвращаться к духовным корням». После этого будущий диакон оставил театр, работу в совете городских депутатов и ушёл сторожем в молельный дом. И в эти же дни он начинает строить храм.

Нас усадили за стол, говорил и всем командовал отец Лаврентий. Немедленно одна из бабушек и отец диакон, духовное чадо отца Лаврентия, стали носить угощения, самые простые: варёную картошку, солёные огурцы и капусту. Открыли баночку шпрот, а на середину стола хозяин поставил запотевшую бутылку водки. Я, будучи наслышан о неприветливости старообрядцев, наблюдал за приготовлениями, и ждал, будет ли кто-нибудь, кроме нас отцом Нафанаилом, садиться за стол. Но мои опасения оказались напрасны, сел и отец протопоп и отец диакон, только последний ел очень мало, и к рюмке только прикладывался, но пить не пил.

Отец Лаврентий оказался интересным собеседником, однако выпив пару рюмочек, попытался было начать богословский спор, и стал нахваливать приснопоминаемого протопопа Аввакума. Слушать это было скучно. Заметив, что гости загрустили, отец протопоп сменил тему, и я понял почему мой друг так любит общаться с хозяином этого дома. Напротив меня сидел удивительный рассказчик, и человек до самозабвения влюблённый в отечественную историю. Отец Нафанаил тут же подключился к разговору, и я слушал их диалог, точно так же, как слушаю весенним утром, по дороге в храм перекличку соловьёв — с наслаждением.

Потом нас пригласили посмотреть домовой храм, его иконы. Несколько икон были, действительно, интересными, но не настолько, как я ожидал увидеть у почитателей старого обряда. Выяснилось, что несколько лет назад этот частный дом, перестроенный под храм, был ограблен неизвестными. Вынесли несколько десятков икон, среди которых были и старинного письма. Вспоминал об этом старик с болью. Здесь же я впервые увидел «тощие» свечи. Это старинные пудовые восковые свечи, практически не зажигаемые на службах. И стоят они больше для украшения, зато и производят своими размерами колоссальное впечатление.

— Отец Лаврентий, а отец Александр привёз вам с отцом Константином подарок. Вот, просим взглянуть, — и батюшка Нафанаил предложил мне самому достать книгу из пакета. Когда старый священник взял книгу в руки, открыл её и стал листать, то я увидел, как он весь внутренне подобрался, и чуть дыша, стал гладить ладонью по страницам, восстановленным древним реставратором. Он что-то говорил, но так тихо, что я ничего не расслышал. Хотел было переспросить, но потом догадался, человек разговаривал с книгой. Наконец он произнёс: — Это книга будет одной из самых чудесных в нашей коллекции, посмотрите на эти страницы, с какой любовью наши предшественники их восстанавливали, как искусно проведена замена пришедших в негодность частей листа.

Всё внимание протопопа переключилось на мою персону, уже мне, а не отцу Нафанаилу, он стал рассказывать об иконах их храма, крещениях, венчаниях, и ещё много о чём, просто, я уже всего не помню. Потом он расспрашивал меня о храме, в котором я служу, и обо мне самом.

— Отец Александр миссионер нашего благочиния, — вставил мой друг, — и лица старообрядцев мгновенно изменились. Как миссионер!? А почему же ты нам такую ценную книгу привёз? Почему не обличаешь и не убеждаешь нас переходить в единоверчество? Вопросы сыпались градом. Я помню, каким испытующим взглядом смотрел в ту минуту на меня диакон Константин.

На самом деле, они недоумевали. В их понимании миссионер — это тот человек, который по своему положению обязан противостоять влиянию старообрядчества, а не дарить им такие подарки. Действительно, до революции всё так и было, и миссионеров по епархиям назначали чаще всего для этой цели. Но сегодня-то уже всё не так. И я стал объяснять, что нам со старообрядцами никак нельзя враждовать. А воюем мы всё по старой памяти, продолжая видеть друг в друге противников, хотя давно уже стали естественными союзниками.

Общаясь со старообрядцами, я пришёл к выводу, что в отличие от них, мы живём уже иным мировосприятием, а они задержались в прошлом. Наши священники, ещё недавно в большинстве своём, не знающие веры, не видят в старообрядцах врагов, мы не помним времени противостояния с ними, тем более, что в нём было больше политики, а не вероучительных расхождений. Старообрядческое священство, а это всё чаще, потомственное священство, видят в нас только опасных «никониан». Так когда-то учили их деды и прадеды, так по инерции продолжают считать и их потомки.

Старообрядцы, как никто, чувствительны к любым недружественным в их адрес выпадам с нашей стороны, потому, что продолжают их ждать, и им становится неуютно, когда их нет. Ведь, если есть гонения, то известно как нужно на них реагировать. Понятно кто есть враг и отработана система противодействия, а когда нет нападок, то и ответная позиция становится непонятной, а это дезориентирует.

Мы сидели за столом, всё больше говорили отцы Нафанаил и Лаврентий, я только иногда позволял себе вставлять небольшие междометия. Отец диакон не говорил вообще, периодически вставая, для того, чтобы поменять тарелки, или поставить на огонь чайник. Его взгляд всё больше был направлен в стол, или на башмаки. Я понимал, что он молился, и только начальственные распоряжения отца настоятеля отрывали его от этого занятия.

Через несколько месяцев встречаю в метрополии своего друга: — Помнишь, мы у старообрядцев познакомились с диаконом Константином? На днях он принял постриг с именем Сильвестр. У них, вообще, монашество не очень-то распространено, потому, что сопряжено с большим молитвенным правилом и числом поклонов. Поэтому он переживал и долго не мог решиться на постриг, хотя внутренне уже, несомненно, был готов. Он меня, помню, даже, как-то, спрашивал: — Трудно быть монахом? — И что ты ему ответил? — Если действительно вставать на этот путь, то монашество, как и всё остальное в Церкви, это, безусловно, подвиг. А разве добросовестное служение священника не подвиг, а регента, а псаломщика? И, буквально, в эти же дни мы узнали, что собор старообрядцев — поповцев выдвинул новопостриженного священноинока Сильвестра на поставление во епископы своей иерархии.

Вскоре после того, как Сильвестр уже стал епископом, мы с отцом Нафанаилом, будучи проездом в N, заехали к отцу Лаврентию. И только что новопоставленный епископ, точно так же, как в своё время простой диакон Константин, оставаясь чадом своего духовного отца, и исполняя послушание, обслуживал нас за столом, подавая нехитрые закуски и подливая в чашки горячий чай.

В сентябре того же года в Егорьевск привезли мощи самого святого покровителя города, великомученика Георгия Победоносца. Отец Нафанаил предложил мне съездить приложиться к святыне и посмотреть крестный ход, который будут совершать старообрядцы по Егорьевску от своей церкви в наш православный храм, где им разрешено отслужить молебен перед мощами святого. Событие для наших мест значимое, помолиться у мощей, и одновременно посмотреть на старообрядческий крестный ход собрались многие местные краеведы, историки и журналисты.

По дороге в Егорьевск мы с отцом игуменом предварительно заехали к его друзьям в N узнать время начала крестного хода. И здесь я стал очевидцем позабавившего меня зрелища. Все ждали епископа Сильвестра, а он запаздывал, время ехать, а его всё нет. И вдруг из-за переулка появляется велосипедист в кепке с огромной развеваемой ветром на обе стороны бородой. Эх, ну вот, почему в такой момент никогда не бывает под рукой фотоаппарата!?

— Бать, — спрашиваю отца Нафанаила, — а как нам с тобой быть? Пускай мы и не признаём эту иерархию, но всё-таки по их меркам это епископ, и нам, проявляя элементарное уважение, нужно бы взять у него благословение, что делать? Батюшка подумал и сказал: — Знаешь, если меня простая бабушка благословит, то я ей только спасибо скажу. А в этой ситуации давай проявим мудрость и любовь, потому, что любое наше доброе слово и действие в их адрес только подтвердит, что мы им не враги. И время противостояния уже давно закончилось.

Владыке Сильвестру благословлять было в новинку, потому я и получил от него ощутимый тычок по зубам. Про моего товарища сказать ничего не могу.

В Егорьевске, мы с батюшкой прошли в храм помолились перед десницей святого и стали ждать старообрядцев. Те входили во главе с нашими старыми знакомцами епископом Сильвестром и отцом Лаврентием, в сопровождении ещё, как минимум, пяти священников. Но священники ладно, на них я уже насмотрелся, больше всего меня интересовали миряне, было впечатление, что я попал в 17-й век. Бородатые мужчины — большей частью в сапогах и косоворотках. Сейчас так выступают танцоры в народных коллективах, поэтому наверно и смотрелось они немного киношно. Зато женские наряды поразили меня своим целомудрием и торжественностью. И, конечно же, платки, все, как один, белого цвета, повязанные женщинами так, что казалось, будто не хватает только короны — кокошника, для того, чтобы завершить целостное впечатление от их одежд.

Помню, с каким удовольствием я всматривался в эти лица, открытые лица русских людей, как они были красивы, особенно лица пожилых женщин под их белыми платками. Они напомнили мне матушку Фамарь с известного Коринского портрета.

Господи, помилуй, когда же, наконец, настанет время нашего единства? Пускай не литургического, но хотя бы исторического. Когда же мы перестанет подозревать друг друга во взаимных кознях и обижаться друг на друга. Давно пора поспешать, а то так и останемся непримиримыми, а иеговисты да сайентологи, так и будут под шумок нашей вражды, словно волки, утаскивать и резать наших овечек.

А ещё через месяц от отца Нафанаила узнаю, что Сильвестр избран митрополитом всей старообрядческой церкви. В своей речи на поставлении он сказал, что собирается продолжить линию своего предшественника на сближение позиций старообрядчества с православием.

Всё-таки, во время мне тогда кто-то принёс ту старинную книгу. Может, новый митрополит, готовя свою речь, и о ней вспомнил? У Бога случайностей не бывает, и в этом я только уверяюсь, всё больше и больше.

Время не ждёт

Уже поздно вечером позвонила мама:

— Саша, звоню поздравить тебя с днём рождения. Это сколько же тебе лет исполнилось?

— Мамочка, всего пятьдесят один.

В трубке молчание, потом снова мамин голос:

— Сынок, это ты у меня уже такой старый? Но ты особо-то не расстраивайся по этому поводу и не раскисай. А, вообще, ты давно обещал приехать, мы с папой по тебе уже соскучились.

Я обещал не раскисать и приехать в ближайшие дни.

Всякий раз, когда собираешься куда-нибудь в отпуск, да даже и не в отпуск, а просто поехать родителей навестить, в душе невольно появляется чувство какого-то ожидания, интриги, что ли. И какая эта интрига, по большому счёту, неважно, возможно, это будет случайная встреча, или разговоры с попутчиками по вагону. Всегда ждёшь чего-то нового, интересного. Ты думаешь, вот, увижу как изменились знакомые улочки детства, а если вдруг повезёт, то пообщаюсь с кем нибудь из старых друзей.

Выходишь из поезда, идёшь по залитым утренним солнцем улицам. Впереди у тебя только четыре дня, и хочется много где побывать, посмотреть, послушать, но ты понимаешь, что денёчки на родине промчатся очень быстро и тебе не удастся выполнить даже десятую часть от задуманного.

Неуловимая эта вещь, время. Только что приехал в свой город, а знаешь, что не успеешь оглянуться, а уже придётся возвращаться назад. Вот всегда так, можешь даже по часам следить за тем, как испаряются отпущенные тебе несколько деньков, а оно всё равно будет неумолимо мчаться, и от твоих поминутных взглядов на циферблат душе будет становиться только хуже.

Каждый возраст относится ко времени по-своему, в детстве нам очень хочется поскорее стать взрослыми, а время тогда тянется медленно — медленно. Но вот, наконец, мы вырастаем и уже никуда не торопимся, а время, словно нарочно, разгоняется всё быстрее и быстрее. Оно уже не идёт, и даже не бежит, оно летит, и ты летишь вместе с ним.

Сперва это тебя пугает, и ты с ужасом фиксируешь каждый прожитый год, а поздравления с очередным днём рождения воспринимаешь как издевку. А потом смиряешься и перестаёшь обращать на него всякое внимание, и только иногда с недоверием переспрашиваешь:

— Что, уже снова Новый год?

В Гродно время течёт по-особому, оно в нём ощущается, будто это физическая реальность. Гродно, вообще, какой-то странный город, в нём воздух, соединяясь со временем, словно превращается в вату. Ты живёшь в ней, дышишь ею, ешь вместе с ней, и даже спишь, утопая в «вате», словно в мягкой перине. Потому и жизнь проживается в славном, а некогда печальном городе Гродно, как один миг, не успел оглянуться, а вот уже новый десяточек разменял. И, главное, всё это так незаметно. Иногда только вырвешься из привычной временной ваты, посмотришь на себя в зеркало, ужаснёшься метаморфозам, и обратно в облака.

Вообще-то я поздний ребёнок, и среди взрослых людей всегда считался маленьким, и тут вдруг мама называет меня стариком. Вроде, всё должно быть как бы наоборот, чем человек старше, тем ему твой возраст кажется чуть ли не детским:

— Что, тебе всего пятьдесят? Ой, да ты ещё и жизни не видел, вот до моих лет доживёшь, тогда поймёшь что такое старость.

И в то же время слышу, как дочка говорит уже моей внучке:

— Ты, Лиса, счастливая, тебе в этом году всего только годик исполняется, а твоей маме уже целая четверть века.

Вот и разберись, кто ты такой, неопытный «юнец», который жизни не видел, или вымирающий мастодонт.

Наверно, в этом мире всё относительно. Каким ты себя сам считаешь, такой ты и есть. Разговариваю со старым знакомым, он мне рассказывает об одном замечательном поступке из своего недавнего прошлого. «Еду я, значит, автобусом на дачу. Все места заняты, я тоже сижу, а тут на остановке в салон поднимается старенькая такая бабушка, ей точно уже лет под восемьдесят. Ну, я, понятное дело, встал, уступил старушке место. Чего там для мужика семьдесят три, это ещё не возраст». Вот так получается, женщине под восемьдесят, она уже «старенькая такая бабушка», ему семьдесят три — и «это не возраст».

Он мне рассказывает о своём героическом поступке. А я вспоминаю, как мне этой зимой тоже в автобусе девушка место уступила. Первый раз в жизни мне уступили место в общественном транспорте. И что обидно, сделал это не какой нибудь старорежимный воспитанный пионер, а молодая девушка лет двадцати. Поначалу я испытал некое подобие шока и начал, было, отказываться, но она оставалась непреклонна, пришлось подчиниться. Правда, через минуту, уже расслабившись и удобно усевшись в кресле, подумал: — Ну, и ладно. В любой ситуации, кроме минусов, нужно замечать и плюсы. Вот, пожалуйста, можно ехать в переполненном автобусе, сидеть и спокойно смотреть в окошко.

Но Гродно — это город, где немедленно забываешь о возрасте. И не случайно. У нас в России, и, наверно, не только в России, там, где сегодня находится магазин, завтра, вполне возможно, будет работать парикмахерская, или наоборот. Как начнёшь вспоминать, что и где открывалось за последние годы, как менялись арендаторы, так пальцев не хватит всех посчитать. В Гродно всё совсем не так.

Я уже тридцать лет как уехал из родного города, но стоит вернуться, и можно ходить по его улицам с закрытыми глазами. Всё стоит на привычных местах. Магазины остаются магазинами, не меняются даже названия. Если в этом подвальчике тридцать или даже сорок лет назад торговали книжками, так будьте уверены, сегодня там продолжают торговать всё той же продукцией, меняется только ассортимент.

Наверно, это одна из причин почему исчезает в нём ощущение времени. Идёшь по улице, ага, вон твоя школа, а рядом знакомая столовка, так и хочется по привычке за мороженым заскочить, оно здесь какое-то особенное. В этом году специально зашёл на почту, когда-то здесь на втором этаже, как раз над почтой, жил мой друг. Просто я недавно побывал там во сне, и даже запомнил, какой у них интерьер. Друга уже нет, а интерьер, вроде всё тот же.

Иду дальше, по правую руку — старинный францисканский монастырь. В своё время мы с пацанами забирались сюда на хоры смотреть орган. Решил зайти, когда ещё представится такая возможность. Захожу тихонечко, чтобы не шуметь. В храме идёт отпевание, и одновременно служится литургия. В этот момент пан ксёндз стал произносить проповедь. Я прошёл вперёд, сел на лавку и прислушался. С удивлением отмечаю: — Ого, я ещё прилично помню польский.

Перед алтарём на возвышении стоит закрытый гроб, над ним два перекрещенных чёрных флага. Чья-то окончившаяся земная жизнь. Снова вспомнился сон. В этом году, как раз перед большой родительской, снится мне, будто я умер. Вот так, внезапно, душа покидает тело, и наступает осознание, что всё, не увидеть тебе больше тех, кого любишь; что уходишь, не успев ни с кем попрощаться, никому ничего не сказав.

Помню, как всё внутри наполнилось горькой тоскою, и от этого чувства во сне я заплакал. Потом снова мысль, ну, правильно, вот ты сейчас умрёшь, а кому служить, всё же родительская, народу соберётся… Проснулся и поблагодарил Бога, что это только сон, но с тех пор, всякий раз, как отпеваю или вынимаю частичку за усопшего, вспоминаю пережитое во сне, и молюсь с сопереживанием.

Выхожу из костёла с беззаботностью отдыхающего человека и иду дальше, полный энергии и сил. Каждый год замечаю, как меняются люди, живущие в моём городе. Ещё в прошлый раз обратил внимание, что появилось необычно много высоких девушек. Может, и не только девушек, но на ребят я внимания не обращаю. Помню, как в кафе даже задал вопрос официантке: — Отчего это вы так буйно растёте?

Чем явно поставил девушку, точно такого же высокого роста, в неловкое положение. — Знаете, — произнесла она в растерянности, — я как-то об этом не думала. Но если у нас здесь что-то и происходит, то, скорее всего, виновата в этом наша белорусская картошка, — и улыбнулась мне очаровательной улыбкой.

Я иду по городу моей первой любви. Вокруг меня места, все такие до боли знакомые. Начало лета, распустились цветы и красивые молодые пары за ручку друг с другом, прогуливаются рядом со мной.

Так и ждёшь, что вот сейчас из-за угла вон того дома выйдет тебе навстречу та, из-за которой ты впервые в далёкой мальчишеской жизни потерял сон и аппетит. Интересно, о чём бы мы стали говорить?

Вечером всё в том же лирическом настроении возвращаюсь домой. Подхожу к своему подъезду и вдруг слышу откуда-то сверху: — Эй!

Сперва я не понял, кто там меня зовёт, и, вообще, меня ли зовут, но посмотрев вверх, увидел на пятом, самом последнем, этаже родительского дома маленькую девочку.

Она стояла на балконе и махала мне ручонкой:

— Эй, дедушка, здравствуй! Я тоже помахал ей в ответ:

— Здравствуй, маленькая ласточка!

Потом слышу голос взрослого человека, наверно, мама: — Доча, с кем ты там разговариваешь?

— Мамочка, там внизу на улице дедушка. Он такой ст-а-а-а-а-ренький, с-е-е-е-е-денький. Ж-а-а-а-лко дедушку.

Древняя мудрость: устами младенца глаголет Истина. И всё, всё тут же стало на свои места, вместо увлекающегося молодого человека я снова увидел себя таким, какой есть на самом деле. И стало стыдно, что позволил себе забыться и даже поглядывать в сторону молодых девчонок. Спасибо тебе, маленький ангел с небес, вернувший меня на землю.

Когда снова садишься в вагон поезда, везущего тебя обратно, почему-то уже не испытываешь никакой интриги, хотя твои попутчики могут оказаться очень и очень интересными собеседниками. Обратная дорога известна и неизменна. Всё в ней буднично и просто, нет ожидания сказки, есть только одно желание — скорее бы домой.

Перед глазами снова картинки из увиденного, отпевание в костёле, разговор с пастором в лютеранской кирхе, город моей юности, наполненный светом и тишиной. И снова, в который уже раз, в ушах звучат слова той малышки: «Ж-а-а-а-лко дедушку». Нет, маленькая, не нужно меня жалеть, ведь я прожил свою жизнь и получил драгоценный опыт добра и зла, который навсегда останется со мною. А время, да, оно неумолимо ведёт человека к смерти, и ничего с этим не поделаешь. Таков закон, ты пришла, а я должен уйти и освободить тебе место на земле.

Утром пересекли границу, и на мобильник посыпались сообщения, в одном из них читаю: «Дорогой батюшка, вам надлежит такого-то числа прибыть для участия в ежегодном крестном ходу в Боголюбовский монастырь».

Вот это новость, я ещё никогда прежде не ходил в этом крестном ходу. В прошлом году от нас в нём участвовал мой друг отец Виктор. Тот год был ещё жарче, а идти священникам приходится в полном облачении и в камилавках.

Батюшка тогда заезжал к нам за голубыми одеждами, как всегда в приподнятом настроении, шутил, смеялся, а вернулся со сбитыми в кровь ногами, жалким и несчастным. Священническое облачение, из небесно-голубого ставшее серо-грязным, тогда же немедленно отправилось в стирку. — Батя, невозможно идти по такой жаре, а ещё эта пыль от автомобилей, ты постоянно вынужден ею дышать, а она садится тебе на руки, лицо, одежды. Просто пытка какая-то.

Прочитав сообщение и вспомнив слова своего друга, я испытал искушение, зачем идти мучиться по жаре? Стоит только сослаться на плохое самочувствие, всё равно проверять тебя никто не станет. С другой стороны, ведь это благословение епископа, твоего духовного наставника и отца, призыв помолиться вместе с ним, тем более, что и он во время хода точно так же будет идти по раскалённому асфальту, а одежд на нём ещё больше, чем на простом священнике.

Крестный ход хоть и начинался вечером, но солнце всё ещё палило немилосердно. Прибывающее священство облачалось и, по мере прибытия, выстраивалось в две шеренги друг напротив друга. Навскидку, нас съехалось человек семьдесят.

Пока мы стояли, постоянно подходили и подъезжали крестоходцы, у многих по обычаю на груди висели иконки. Чудотворный образ Пресвятой Богородицы Боголюбской, в честь которой и собирался крестный ход, находился здесь же в колокольне под аркой. Рядом с ней виднелись казаки в синих мундирах и солдаты, им предстояло, меняясь, нести икону до самого монастыря.

Отдельно от всех стояли несколько хоругвеносцев, правильнее их нужно было бы назвать «знаменосцами», потому что в руках у них были не хоругви, а знамёна. На некоторых изображены иконы: Спаса, Спаса в силах и Пресвятой Богородицы. Потрясающей красоты огромные полотнища, каждое из которых нёс один человек.

А люди всё подходили и подходили.

Наконец, в назначенное время из храма, помолившись, вышли владыки в сопровождении архимандритов и митрофорных протоиереев. По стечению обстоятельств, я оказался совсем рядом с ними. Правящий архиерей подаёт возглас ,и, словно звук фанфары, раздаётся, подхватываемое сотнями голосов: «Слава Тебе Бо-о-о-же наш, сла-а-а-ва Тебе»! Это призыв к движению, и перекрестившись, мы трогаемся в путь.

Поначалу, только-только отправившись, узнавая, приветствовали друг друга:

— Батюшка, благословите!

— Отче, прошу молитв!

Но приветствия и сторонние разговоры скоро умолкли, и мы пошли молча. Сразу же за нами в колонне двигался большой сводный хор, состоящий из несколько клиросов, а уже за певчими и остальной народ. Людям не слышно, что поёт хор, поэтому они самостоятельно распевают краткие молитвы и припевы, кто-то читает акафист Пресвятой.

Идём. Очень жарко, пот из-под камилавки заливает лицо. Рядом с нами проезжают многочисленные автомобили, люди, часто голые по пояс, открывают окна и снимают крестный ход на мобильные телефоны. Из машин доносится громкая ритмичная музыка, в каждом окне она своя. Музыка всякий раз диссонансом вторгается в сознание, но ты идёшь, молясь краткой молитвой, и музыкальный шум остаётся где-то там, снаружи, и после мелодии не липнут, как обычно, а исчезают вслед за их хозяевами. Справа, рядом с нами, по обочине дороги люди почти что бегут. Казаки постоянно их отсекают и просят идти сзади духовенства, но многие, несмотря ни на что, возвращаются.

Передо мной идёт отец Иоанн, хороший молящийся священник. Смотрю на его тень и вижу, что батюшка что-то читает, скорее всего, молитвы из служебника, и я пожалел, что не догадался взять с собой хотя бы чётки. В воздухе промелькнул запах мёда, всего на секунду, но мой нос уловил этот запах. Значит, где-то рядом липы, осматриваюсь кругом, нет, лип не видно, одни тополя. И вдруг рядом закричала женщина, она кричала что-то бессвязное, указывая рукой в сторону чудотворного образа. В то же мгновение её крик поддержала другая, потом третья… Они кричали и хохотали одновременно.

— Знаю я вашего Христа, знаю!

В следующий момент отец Иоанн резко повернулся к одной из них и громко спросил:

— А меня знаешь? Та уставилась на него злыми мутными глазами:

— Знаю тебя, ты Иван.

Батюшка обрадовался и, повернувшись ко мне, перекрестился: — Знают, слава Богу, значит не напрасно крест ношу!

Тогда я понял, о чём это он спрашивал бесноватую, и мне тоже захотелось задать ей этот же вопрос, но я не решился, боясь услышать в ответ что-нибудь наподобие: — А ты наш, наш, даже не сомневайся.

Останавливаемся, читаем Евангелие и следуем дальше. Во время остановки от раскалившегося асфальта нестерпимо разогревается подошва обуви, и ты невольно пританцовываешь.

Рядом, регулируя движение, идёт милиционер с рацией: — Этого ещё нам не хватало, — поворачивается он ко мне с досадой, — впереди сбили мотоциклиста, сейчас будет пробка.

И, действительно, скоро не так далеко от нас замаячил хвост из множества стоящих автомобилей. И почему-то снова пахнула мёдом, а потом ещё чем-то таким знакомым, но еле уловимым запахом, немного напоминающим корицу, но только с горчинкой.

Мы выходим из города, спускаемся с горочки, а потом поднимаемся вверх. Мне хорошо видно тех, кто идёт впереди, многочисленные хоругви, передвижную звонницу, колонну священников.

— Посмотри назад, — это отец Иоанн.

Оборачиваюсь и вижу владык, идущих в окружении огромных икон — знамён, а за ними кажущееся бесконечным море людей. Оказывается, к нам присоединились крестоходцы, только что пришедшие из Киева, подошли паломники из Беларуси и с юга России. Крестный ход, растянувшийся, как минимум, на километр, приближается к автомобильной пробке, сейчас мы остановимся, но, о чудо, машины двинулись вперёд, а мы вошли в Боголюбово.

Боголюбово далеко не Владимир, хоть и находится совсем рядом. Мы движемся в сплошных клубах пыли, идти тяжело, каждый шаг даётся с большим трудом. Вдоль дороги, как и везде, выстраиваются любопытные, нас фотографируют, кто-то снимает на камеру.

Приближаемся к монастырю, и я чувствую, что вхожу в сплошной поток необыкновенного запаха, источник которого никак не могу определить. Батюшка, идущий за мной, тихо произносит: — Отцы, миро.

И я немедленно вспоминаю, что именно так благоухали мощи преподобного Симеона Дайбабского Черногорского, именно этот запах стоял возле частиц мощей святых в Которском храме, а ещё в Александровском монастыре у раки преподобного Корнилия, у мощей преподобного Александра Свирского и много где ещё. Молитва тысяч людей, идущих по жаре или под дождём, по непролазной распутице или раскалённому асфальту, «пробивает» Небо, и Оно словно «опускается» на землю, а ты, находясь в колонне, опытно переживаешь присутствие Неба.

В этом-то и заключается тайна и притягательная сила крестных ходов. Если Бог благословит, на следующий год я уже не стану ждать приглашения.

Удивительное состояние, мы шли одновременно по Небу и по земле, в клубах пыли и потоке мира. В этот момент я отчётливо осознал, что мы вышли из времени, и сейчас оно над нами не властно, что секунды и минуты остались где-то там, за бортом, а в нашем настоящем всё совсем-совсем другое.

Не знаю, слышал ли этот запах кто-нибудь, кроме нас, мы-то шли рядом с владыками. Может именно поэтому те люди, что с самого начала никуда не хотели уходить, до конца и пытались идти рядом с нами?

В самом монастыре нас встречали квасом с мягкими булками, вот где мы попили. Потом я бегал среди встречающих, собирая отцов, что поедут вместе со мной назад в одной машине. И всякий раз, пробегая по узкой дорожке, задевал подрясником бабушку схимницу, уж больно неудобно она расположилась. Останавливался, из вежливости просил у неё прощения и бежал дальше. И всякий раз она пыталась что-то сказать мне в ответ, но не успевала.

Наконец раз на десятый при моём появлении она привстала со стульчика и поймала мои руки своими старенькими ладошками. — Батюшка, дорогой, не переживай ты так, я вовсе не обижаюсь, а ты всё извиняешься и извиняешься. Это вы меня простите, что всем мешаю. И так добро она на меня посмотрела.

Поздно вечером я возвращался в одиночестве домой, а сам в мыслях всё продолжал тот наш разговор с маленькой девочкой, стоящей на балконе родительского дома.

— Ты знаешь, маленькая, а я ведь неправильно тебе сказал, что время неумолимо приближает нас к смерти. Нет, не к смерти оно приближает нас, а к Небу. Там исчезает власть астрономического времени, минут и секунд, и там никто не умирает. Мы несовершенны, а потому некое подобие времени существует для нас и в вечности, но только меряется оно там чем-то совсем другим. Чем? Да вот, может этими сменяющими один другого запахами мёда и корицы с горчинкой, и должно быть чем-то ещё, очень и очень важным. Веду машину, а передо мной всплывает лицо только что встреченной мною старенькой бабушки-схимницы. И я, обрадовавшись внезапному открытию, восторженно кричу:

— Знаю, знаю, малышка! Ещё светом добрых и бесконечно любящих глаз!

Геркулесова болезнь

Я был тогда ещё совсем ребёнком, лет, может, восьми — девяти. У нас в Гродно, в гастрономе, что на улице Лизы Чайкиной, там, где сейчас находится обменный пункт, стоял чудо-аппарат. Опускаешь в него копейку, он сперва шумит, а потом наливает тебе почти полный стакан газированной воды, а за три копейки, вообще, газировки с сиропом. Ещё в этом гастрономе рядом с хлебным отделом продавались такие прессованные кубики растворимого кофе с сахаром, как сейчас помню, по семь копеек. Так что, если хочешь погрызть такой кубик и потом запить его газировкой, готовь гривенник. На такие деньги в школьной столовке можно было купить два пирожка с повидлом.

Мама каждый день давала мне двадцать копеек на завтрак, которые я и расходовал соответствующим образом, а именно, в школе съедал пару пирожков, или пончиков в сахарной пудре, а после учёбы, если оставались деньги, иногда покупал кофейный кубик и заправлялся стаканчиком сладкой газировки. Возле аппарата всегда собиралась небольшая очередь в два — три человека. В тот раз передо мной стоял мужчина, наверно в возрасте, хотя в те годы, все, кто был выше меня хотя бы на голову, казались мне взрослыми и старыми.

Дяденька бросил в аппарат монетку, взял в руку стакан с водой и уже, было поднёс его к губам, как в ту же секунду стакан выскользнул у него из руки, полетел вниз и с шумом разбился. А сам он, издав какой-то нечеловеческий стон, стал опрокидываться на спину. Если бы я был такого же роста, как он, то наверняка бы сумел подхватить бедолагу, но тогда, будучи совсем ещё маленьким мальчиком, только и успел, что отскочить в сторону. Человек упал на цементный пол, и, изгибаясь всем телом, начал биться затылком. Это было так неожиданно и так страшно, что не понимаю, как это я сам не закричал, а спрятавшись за взрослых, с ужасом наблюдал за несчастным. А он, разбив голову в кровь, уже лежал на боку, и я видел, как у него вокруг рта собиралась пена со слюной.

Придя домой, я рассказал маме о том, что случилось в гастрономе, и тогда же впервые услышал от неё такое красивое и одновременно зловещее слово — «эпилепсия».

— Не приведи Бог, — добавила мама, — мучиться такой болезнью.

И рассказала, что после войны было очень много эпилептиков, особенно из числа тех, кто перенёс ранения в голову, или был контужен при бомбёжках. — Так что, если тот человек в возрасте, то, скорее всего, это ещё отголоски войны, — заключила мама.

Потом за всю свою жизнь, помню два случая, когда я становился свидетелем эпилептических припадков. Один раз через окно в магазине увидел внезапно упавшего на тротуаре молодого человека, а другой раз на рынке областного центра — бомжа, но не в момент падения, а уже после, когда несчастный перестаёт биться и лежит на земле с натекающей изо рта пеной. Но те детские впечатления остались самыми яркими.

Насколько помню, меня всегда интересовало от чего люди болеют такой, на самом деле, тяжёлой и мучительной болезнью. Я даже немного читал специальную литературу, и узнал, что припадками на подобие эпилептических могут страдать даже животные. Наверняка это такое же жуткое зрелище, что и с людьми. Один знакомый рассказывал, как у его соседа собака ротвейлер попала под колёса автомобиля. Пёс выжил, но после травмы стал, подобно людям, испытывать подобного рода припадки.

Пишут, что эпилепсией болеют даже мыши. Не знаю, могут ли мыши вызвать сочувствие у человека, хотя ещё в школьном юннатском кружке, помню, мне и моему товарищу поручили ухаживать за белыми мышами. Мыши жили в клетке, а мы должны были их кормить и убирать за ними. Однажды, понадеявшись друг на друга, мы с приятелем несколько дней не заглядывали к нашим питомцам. Наконец, когда я собрался их покормить, то обнаружил, что весь пол в клетке мокрый, и сами мыши мокрые, да так, словно их кто-то обильно окатил сверху водою. Тогда я вспомнил сравнение «мокрый как мышь» и понял что это я виновник страданий этих маленьких беззащитных существ. Честное слово, я очень жалел малышек, чувствовал себя виноватым, и, убираясь в тот день в клетке, искренне просил у них прощения.

Не так давно одна знакомая, участковый психиатр из Москвы, рассказывая мне о психических заболеваниях, сказала: — Батюшка, эпилепсия — это всё больше от водки.

Вот взять хотя бы район, где я проработала всю свою жизнь. Мои пациенты в основном простые рабочие люди. Когда-то здесь АЗЛК строил жильё для своих сотрудников. От тех, кто непосредственно трудился на этом заводе уже практически никого не осталось. Жёны доживают, а мужиков нет. До такого возраста, как мы с тобой, батюшка, мало кто дотягивает, а виною всему водка. Насмотрелась я за свою практику на припадочных алкоголиков, невесёлые это картинки. А сколько от таких поражённых родителей рождается детей-эпилептиков.

Сейчас на пачках из-под сигарет пишут, что, мол, «курение убивает». Вот и на водочных этикетках обязали бы печатать фотографию какого-нибудь девятимесячного младенца в припадке, с тельцем, вывернувшемся из суставов. Никто никого не жалеет, себя губят и детей калечат.

Но не только водка может стать причиной болезни. Когда я служил в армии, у нас на узле связи дежурил один прапорщик. Человек трезвый, очень мирный и добрый. Про него тоже поговаривали, что де с Колей случаются эпилептические припадки, а эпилептикам оружие не положено, и вообще, человек с такого рода заболеванием не должен служить в армии. Но никто конкретно не видел, что бы Коля падал в людных местах, а те, кто видел, видимо, старались держать язык за зубами.

Периодически наши прапорщики заступали на дежурство и должны были получать пистолеты Макарова. В тот вечер дежурил прапорщик Коля. Потом уже телефонистки рассказывали, что видели как прапорщик упал в конвульсиях, но пришёл в себя и просил девчонок скорую не вызывать и начальству не докладывать. Его напоили сладким чаем и уложили на диван. Он, вроде как задремал, потом вдруг достаёт из кобуры пистолет и идёт в телефонный зал. Пришёл и выстрелил в потолок. Дежурные телефонистки в ужасе попадали на пол.

Но не зря Колю считали добрым, не стал он ни в кого стрелять, или брать в заложники, а просто прогнал всех на улицу и забаррикадировался изнутри. Набрал номер командира роты связи и стал выдвигать условия сдачи.

Прибыли спецназовцы, тогда, а это ещё было советское время, все эти захваты заложников и прочие штучки с оружием были в новинку, потому наверно и штурмовать узел связи никто не спешил. Часа через два выходит Коля на порог и давай пистолет на пальце крутить, приблизительно так, как это делают ковбои в фильмах про дикий Запад. Никто на него не бросается, все ждут, чем всё это кончится. А кончилось тем, что Коля пистолет крутил-крутил, а потом, случайно нажав курок, выстрелил себе в бок.

Ранение так себе, по касательной, зато стрелок испугался и оружие бросил. Так что отвезли нашего товарища сперва в больничку, перевязали, а потом отправили в психушку. Тамошние врачи пришли к выводу, что эпилептические припадки стали мостиком, в результате которого у Коли развилась тяжёлая форма шизофрении. Причиной всему стало то, что лет за пять до описываемого инцидента прапорщика кто-то, видать, по пьяному делу ударил палкой по голове. Это он сам уже нам рассказывал, когда после лечения приезжал оформлять документы на увольнение.

В случае с несчастным Колей есть отправная точка — сильный удар по голове, но уже став священником, я столкнулся со случаями заболевания эпилепсией без всяких, казалось бы, внешних физических повреждений. О некоторых из них и хочу с вами поделиться.

Однажды разговорились с одинокой молодой женщиной. Оказалось, что она страдает эпилептическими припадками уже лет пятнадцать. А началось всё это после одной детской проказы. К ним в дом из деревни перевезли старенькую бабушку. Больной беззащитный человек почему-то немедленно вызвал у девочки-подростка резкое неприятие. Ребёнку не нравилось как бабушка молится, впрочем, не нравился и сам факт того, что она молится. Раздражало и то, как старушка говорила, и как ходила. Всё, абсолютно всё в ней не нравилось. Когда родители уходили на работу, девочка с бабушкой оставались одни. И тут уж она не стеснялась ни в формах обращения с ненавистным старым человеком, ни в выражениях в её адрес. А та, будто и не слышит, как внучка с ней обращается, всё «Лизок да Лизок» называет и улыбается так, словно «Лизок» не оскорбляет, а расточает ей комплименты.

— И вот однажды, — вспоминает моя собеседница, — вижу, бабка пошла на кухню и, видать, собирается попить чаю. Я стою в коридоре и тихонько за ней наблюдаю. Та, значит, налила себе в чашку кипятку, плеснула заварки, берёт конфетку и, не ожидая никакого подвоха, начинает садиться на стул.

Этого момента я будто бы и ждала, а в самое последнее мгновение, неожиданно для себя, резким ударом ноги выбила из-под неё стул. Вы бы видели, как смешно она падала, как взлетели вверх её ноги, а тут ещё этот чай. Это было такая умора, что я не выдержала и захохотала.

Смеюсь и не могу остановиться и слышу, что смех уже больше не смех, а крик. Мой крик. И сама я, перестав чувствовать и управлять своим телом, падаю навзничь и начинаю биться в конвульсиях. Так со мной случился первый припадок.

Ещё как-то общались мы с мамой одного двадцатилетнего юноши. Сама женщина приезжала погостить к кому-то здесь у нас на дачу. Зашла в храм, и в разговоре со мной поделилась своей проблемой. А заключалась она в следующем, её сын никак не мог причаститься. В храме вёл себя хорошо, на службе мог часами стоять где-нибудь в уголке и молиться. Подходил к исповеди, каялся обстоятельно, анализируя свою жизнь, мысли и чувства. Но как только делал попытку подойти к чаше на причастие, неведомая сила схватывала его и с силой швыряла на плиты пола, и юноша начинал заходиться в припадке. Эти припадки практически не случались с ним в другой обстановке потому я и предположил, что исходная причина его страданий лежит где-то в духовной области.

Конечно, разбираться с такими сложными духовными вопросами не уровень сельского священника. Мы можем с человеком помолиться, исповедать его, подсказать как и стоит ли ему поститься, какое взять на себя молитвенное правило, а с подобными вопросами отправляем к более опытным духовникам.

Это сегодня, в силу сложившихся обстоятельств, каждый священник является духовником и принимает исповедь. Раньше такого не было, исповедовали только очень опытные отцы. В больших мужских монастырях и сейчас далеко не каждому монаху-священнику благословляется принимать и исповедовать народ.

Но мать, переживая о своём единственном сыне, всё донимала меня вопросами. Отказать в помощи я не мог, хотя и реально помочь тоже был не в силах. Тогда я принялся расспрашивать женщину, и она рассказала о первом внезапном припадке сына, случившимся с ним в одиннадцать лет. После ничего подобного не происходило, до тех пор, пока лет через пять они вместе с мальчиком не стали посещать храм и молиться. Тогда-то при попытке причаститься с ним вновь случился припадок, и такие припадки повторялись только возле чаши. Зная, что дети часто болеют по грехам родителей, я попросил женщину подумать и вспомнить тогдашнюю её жизнь и поступки, предшествующие заболеванию мальчика.

Через несколько дней она меня вновь нашла и сказала, что ей удалось восстановить в памяти те давние события. В то лето они с сыном собрались в деревню к бабушке. Деревня находилась в глухом месте, вдалеке от столицы, и вообще от каких бы то ни было городов. Время пришло, её жители вспомнили, что когда-то их деревня именовалась селом и в нём была своя церковь. Выпросили они у владыки священника, но поскольку село то было маленькое и такое бедное, что даже неприхотливому сельскому батюшке выжить с семьёй было бы невозможно, то и благословили восстанавливать этот храм молодому иеромонаху.

Буквально перед самой поездкой на отдых в деревню моя собеседница прочитала модную тогда книжку «Поющие в терновнике». Когда деревенская скука стала брать своё, молодая незамужняя мама вдруг почувствовала себя героиней того самого женского романа. И объект интереса совпадал, монах, как и в книжке. Столичная гостья применила всё своё искусство очаровывать и добилась-таки своего. Монах, он хоть и монах, но продолжая оставаться мужчиной, не устоял и вернулся обратно в монастырь на покаяние, а моя собеседница, удовлетворив честолюбие и ощутив себя героиней романа, вскоре забыла ту мимолётную деревенскую интрижку, да так, что пришлось приложить усилия, чтобы о ней вспомнить.

Зато её невинный ребёнок вскоре по возвращении в столицу упал навзничь, в первый раз, корчась в муках и захлёбываясь собственной слюной.

Всё больше и больше убеждаюсь, что в наше время, впрочем, как и всегда, дети страдают по грехам родителей. Я ничем не смог им помочь, но хотя бы указал матери путь к покаянию за поломанную судьбу её сына, а это, согласитесь, уже немало.

Ещё помню молодую женщину, она зашла в храм, ставила свечи и долго смотрела на иконы. Потом подошла ко мне, оказалось, что она откуда-то из-под Брянска:

— Батюшка, подскажите, кому нужно свечку поставить? У сестры маленький мальчик, не успел родиться, а уже из больницы не выходит. Постоянные эпилептические припадки. Первые три года было ещё терпимо, а сейчас, просто беда, один за другим.

Вспоминая наш разговор с той женщиной психиатром, я стал расспрашивать мою собеседницу о родителях ребёнка, пьют они, или нет, ну, и другие подобные вопросы. Оказалось, нет, родители мальчика очень приличные люди и дурными привычками не страдают.

— Скажите, а кем были ваши предки? Не было ли среди них тех, кто рушил храмы, монастыри, убивал верующих, участвовал в репрессиях, организации голодомора, издевался над крестьянами, охранял сталинские концлагеря?

Она задумалась:

— Батюшка, есть такое. Прадед младенца во время войны добровольно стал служить немцам и участвовал в карательных операциях против мирного населения. Причём, после войны он выжил, и я знаю, никогда не раскаивался в том, что творил с людьми. Считаете из-за него младенчик и страдает?

Больное проклятое потомство. Приходит время и наступает расплата за совершённое нами зло. Впрочем, как и за добро. Меня всякий раз поражают слова 36 псалма: «Я был молод и состарился, и не видел праведника оставленным и потомков его просящими хлеба».

Дал я ей адрес одного батюшки из старинного русского монастыря и посоветовал свозить ребёнка к старцу.

— Думаю вам не только дитя, но и себя и сестру, и вообще всё ваше семейство отмаливать нужно.

— А что, это как-то возможно?

— Возможно, только вера нужна.

Я взял Евангелие от Марка и прочитал ей из девятой главы известную историю о мальчике-эпилептике, евангелист называет его бесноватым, и его несчастном отце, которому Господь на просьбу об исцелении отрока и ответил, «если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему».

И видел потом, как подходит она к каждому образу, крестится и что-то говорит. Я не слышал слов её молитвы, но не сомневаюсь, что всякий раз она повторяет и повторяет вслед за тем рыдающим отцом из евангельской притчи:

«верую, Господи! Помоги моему неверию».

Гиезиево проклятие

Колокольня высотой в 43 метра, в деревне. Ни денег, ни лесов, ни рабочих, а делать нужно — под угрозой обрушения верхний ярус. Там когда-то висел колокол весом в шесть тонн. В своё время, в самом начале прошлого века, несколько сотен мужиков подняли его при помощи хитроумной системы коловоротов. А в 1935 году местная власть сбросила колокол вниз. Это, конечно, полегче, чем поднимать, но стену разворотили. С тех пор колокольню не чинили, и она медленно разрушалась. Ветер на такой высоте сильный, выдувает старый слабообожжённый кирпич. А ещё и вездесущие берёзки, словно опята, во множестве своём облепившие ствол колокольни.

Нужны были строительные леса, и мы целый год валили лес и распускали его на доски. И ещё заготовили целый штабель длинных, метров по двадцать, хлыстов сосны. Но лес лесом, а если не найдёшь умелых рабочих рук, то колокольню от обрушения не спасти. Кого мы только не просили, но люди или ужасались высотой колокольни, или требовали от нас невозможные суммы.

Впору было отчаяться, но мы не унывали и молились, а Бог дал нам Файзулу с его многочисленными племянниками. И мы сделали колокольню, а день, когда после окончания работ с неё убрали строительные леса, стал праздником для всей округи.

Белоснежная свеча на фоне унылой бесформенной громадины из выщербленного кирпича, но начало положено. Древние старушки, ещё помнившие прежний храм, от радости плакали. И именно в этот момент меня в первый раз спросили: — Батюшка, а разве так можно, чтобы мусульмане восстанавливали православную церковь?

Спрашивал человек сильный и небедный. Этот вопрос и у меня постоянно крутился в голове, почему никто не согласился работать на храме, кроме этих узбеков? Нина, наша староста, перехватывает инициативу: — А действительно, почему? Петрович, ты же из наших мест, и храм тебе этот считай родной. Поговорил бы с людьми, у нас много предпринимателей из местных, создали бы попечительский совет. Разве не жалко, что такая красота разрушается?

С того дня у нас в самом деле заговорили о попечительском совете, и даже как-то один раз собирались. Но дальше разговоров дело не пошло, а у попечителей рядом с храмом, росли величественные особняки.

Трудно, очень трудно быть благодетелем. Это раньше русские купцы-миллионщики могли, так они и в Бога верили. Хотя вера — тоже не панацея. Был у нас на приходе человек, который стал приходить в храм ещё, будучи простым рабочим. Решил он заняться бизнесом, и дал слово, что десятую часть от всех доходов станет отдавать на восстановление общей святыни. И Бог его услышал. С того времени, всё, чтобы он ни делал, стало приносить деньги. Уже года через три его десятина в несколько раз превышала обычную для наших мест зарплату. Но оказалось, что малую десятину отдавать легко, а как денежки пошли, так больше и не смог. Сам же на себя и жаловался: — Чем дальше, тем больше «жаба» душит. Поначалу он было пытался на десятину свечами отовариться, да и иконками, а потом и так прекратил.

Помню, как после моего назначения настоятелем, пригласил он меня к себе, накрыл стол и предложил угощаться. Я сижу, ем, а сам он к еде не прикасается, скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и смотрит на меня. Кормит и смотрит оценивающе, словно хозяин на собаку. Вот понравишься ты мне, дам тебе кусок, и будешь жить, и будешь строиться, а не дам, так и не будешь. А я эти мысли его понимаю, да только думаю, ладно, ради святого дела не грех на время и собачью шкуру примерить. Только не пришлось, слава Богу. Ведь, если «жаба» за кого берётся, то и дело доводит до конца. Вскоре построил человек большой дом, ушёл от всех и живёт один, а про церковь, говорят, вообще забыл.

И на следующий год вновь пришлось просить узбеков. Штукатурили они внешний фасад. Работали хорошо, а наши бабушки в благодарность их бесплатно кормили. Со временем Файзула стал в храм заглядывать. К концу службы зайдёт, стоит, слушает. Потом, как и все, подойдёт к кресту, и священнику руку поцелует. У Файзулы своя система жизненной философии. Для него весь мир мусульмане, и православные тоже мусульмане, только немного не такие, как у них на родине. К священнику, то есть ко мне, и к моей молитве, у него доверие особое. Увидел, как мы служим водосвятные молебны, понравилось. Построит своих племянников и зовёт меня их святой водой покропить. Я не отказываю, поливаю щедро: — Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Потом ловлю себя на мысли, это же почти формула крещения. Тогда объясняю им: — Я вас освящаю, но не крещу, так что оставайтесь мусульманами. А они всё равно не понимают, среди них только Файзула по-русски говорит. Понимать не понимают, а под святую водичку с удовольствием бегут. И как идут на новый участок работать, так всякий раз благословляются и просят молитв.

Вот, где-то в эти самые дни, пришло известие, что арестовали внука одной нашей прихожанки. Вадик, хороший работящий мальчишка, после школы работал и сам себя учил. И надо же, занялся наркотиками, институт окончил и сел. Получил несколько лет колонии, для бабушки это, конечно, был удар. Как она переживала. И когда Вадика перевели в ближайшую от нас зону, сразу же начала просить: — Батюшка, съездите к Вадику, поддержите мальчика, ему так нужна помощь. Договорился со священником, что окормлял ту зону, и поехал с Вадиком пообщаться. — Зачем тебе наркотики? Нашёл чем торговать, ты же нормальный рабочий пацан? — Батюшка, — отвечает, — мечтал машину купить, у всех есть, а у меня нет. Стал с зарплаты откладывать, но потом понял, что не заработать мне на неё, а здесь предложили с наркотой попробовать. Я сперва-то надеялся, что временная будет подработочка, а как денежки пошли, так и не смог остановиться.

Снова жадная «жаба», опасная страсть. Я ему тогда одну историю рассказал, ещё с восьмидесятых помню. Мне знакомая женщина на свою сестру жаловалась. Понадобились ей срочно деньги, триста рублей. На то время — сумма небольшая, но и не маленькая, хорошая месячная зарплата. Спросила у одного, другого, никто не даёт. — А дай ка, — думает, — у сестры займу. Просит, а та ей: — Сестричка, не обижайся, но не смогу тебя выручить. Хотя деньги у меня есть. Понимаешь, храню я их по разным местам, а перед сном всё достану, пересчитаю и вновь по тайникам. И без того, как все их в руках подержу, не засыпаю. Знаю, что отдашь, да только сама посуди. Ведь все эти дни, когда я буду пересчитывать деньги, у меня каждый вечер не будет хватать именно этих трёхсот рублей. Я же с ума сойду.

Наверняка же не сразу человек стал таким. Наверно вначале это было бережливостью, желанием не тратить деньги впустую. Хотелось скопить на что-то нужное, но потом однажды сами деньги превратились в некую абсолютную ценность и стали вожделенной целью.

Я обращал внимания, редко какой состоятельный человек положит в кружку мелочь на сдачу. Как-то у нас у одного богача, один за другим, с разницей в месяц, умерли тесть с тёщей. И я помню, как его жена оба раза, заказывая отпевание, пересчитывала сдачу. Один раз это было двенадцать рублей мелочью. Я специально попросил сдать ей жёлтыми монетками, мне была интересно, как человек себя поведёт. И женщина, хоронившая мать, внимательно пересчитала копеечки, а потом так же основательно, сортируя их по номиналу, уложила в кошелёк.

Есть у меня знакомая верующая бабушка, у неё старший сын весьма преуспевающий московский бизнесмен. Что-то мы с ней разговорились, и она говорит о сыне, и почему-то во множественном числе: — Что у них, богатых, там на уме? Не поймёшь. Я уже к ним и не езжу. Пока в институте учился в общежитии жил, был добрым любящим мальчиком, а как богатеть начал, куда что подевалось? Вот оно, Гиезиево проклятие. Я ещё тогда подивился образности её сравнения.

Время шло, и вот уже настала очередь восстанавливать летнюю часть храма. А там одна только ротонда внутренним диаметром 12 метров и высотой под 27. Снова леса нужны. Надеялся, что для внутренних работ в лепёшку расшибусь, но уговорю-таки наших русских мастеров. Ну, хотя бы, пусть для начала леса поставят. Посоветовали мне местную плотницкую бригаду. Они за неделю были способны срубить хороший жилой дом. С Михаилом, их главным, мы были знакомы уже лет двадцать. Пригласил его зайти посмотреть на предстоящую работу. Мишка долго ходил по храму, всё что-то думал, промерял, а потом говорит: — Ладно, но за работу я возьму с тебя не меньше четырёх тысяч долларов. Я не стал отказываться, хотя для нас это были большие деньги. Ещё дня через два они пришли всей бригадой. Мужики серьёзные и в меру пьющие. — Нет, четыре тысячи мало, давай за шесть. А у нас на леса и всю штукатурку всего-то десять. Потом: — Нет, — тихо говорит мой знакомец, — не сделаем мы эту работу, даже если и десять запросим. Не сможем. Я ещё приглашал специалистов, разговаривал. Никто не согласился.

Точно помню, что в те же самые дни проходили у нас выборы в органы местного самоуправления. И появились у нас православные кандидаты, хотя этих людей я в церкви никогда не видел. И все поспешили за поддержкой к батюшке. Как раз в период переговоров с Мишкиной бригадой, пришёл и один очень солидный господин, а с ним сразу же и фотограф, увешанный специальной техникой. — Батюшка, — не просит, а командует кандидат, — мы сейчас с тобой встанем на фоне храма, а фотограф щёлкнет, как ты благословляешь меня на выборы.

Выборы дело коррупционное, я это из газет знаю. Жду, когда кандидат меня подкупать начнёт, а он, гляжу, и не собирается. Рукой машет, давай, мол, иди, не томи. Тогда я ему сам забрасываю: — Слушай, у меня с лесами проблема, нужны четыре тысячи долларов. Давай так, ты оплачиваешь работу плотников, и мы фотографируемся. И если будет надо, то я могу тебя даже как бы на руках из храма вынести и предложить народу. А под фотографией подпишусь: “Люди, вот он, кормилец»! Кандидат в сердцах плюнул: — Правильно говорят, что жаднее попа никого не сыщешь, да мне с местными алкашами на порядок дешевле будет договориться. Плюнул и уехал, а вместе с ним уехала и моя надежда на русских мастеров. И, вот, я снова набираю знакомый номер.

— Файзула, есть работа. Мои узбеки отличные штукатуры, для них большие площади в радость. Файзула, обсчитывая предстоящий фронт работ, интересуется: — Ты же, батечка, православных хотел нанять, чего не стал? — Высоты боятся. — А чего её бояться, — убеждает он меня, — просто, нужно нормальные леса сделать. Я уж молчу, думаю, сейчас он мне цену за леса как загнёт. А он всё только про штукатурку речь ведёт. Осторожно так намекаю: — Ну, леса-то поставить тоже денег стоит, сколько запросишь? — Не забивай себе голову, батечка, сколько дашь за то и спасибо.

Три узбека за три недели построили леса, да такие, что народ к нам на экскурсии повалил. Два года своей грандиозностью они завораживали паломников. А когда их, наконец, стали разбирать, так было такое ощущение, которое наверно можно будет сравнивать только с ощущениями того же парижанина, когда на его глазах станут рушить знаменитую Эйфелеву башню.

В прошлом году Мишка, мой старый знакомый бригадир плотников, неожиданно для всех покончил с собой. Страшная ничем немотивированная смерть. Он не пил и был совершенно здоров, вырастил детей и жил в ожидании внуков. Всю свою жизнь Мишка работал на трёх работах. Человек по натуре нежадный, всё на детей тратил. Пахал, как вол, а свою мечту о достатке так и не воплотил. Как был гол, как сокол, таким и остался. Может через жалость к себе и уловил его враг, не знаю, но хороший рабочий человек наложил на себя руки.

Все эти годы продолжались и мои поездки к Вадику. Постепенно парнишка стал ходить в храм, молитвы читать, поститься. Обучился столярному делу, и начали они с товарищем киоты под иконы мастерить, разные полочки, подставки. По его просьбе привозил им в зону специальную литературу по иконописи. Бывает, едешь к нему, а он уже знает, что еду, сидит в храме и ждёт. — Батюшка, я здесь всю свою жизнь пересмотрел. Понял, как часто и во многом ошибался. Поверите, глаза закрываю и вижу наш храм, в который я, глупец, и не заходил. Мне бы только отсюда выйти поскорее, первым делом в церковь побегу.

Отмечаю в последнее время пугающую закономерность, прежде чем человеку полюбить свой храм, ему почему-то нужно обязательно сесть в тюрьму.

Кстати сказать, работая в летнем храме, Файзула всё примеривался к остаткам старого иконостаса. Доски из лиственницы, ещё крепкие, дачники их почему-то не разворовали. — Батечка, ты мне скажи, зачем нужны эти доски? Я ему рассказал об устройстве иконостаса, расположении икон. Бригадир выслушал и предлагает: — Всё равно нам его придётся делать, давай я мастера своего пришлю, по дереву хорошо работать может. — Вот тут ты не угадал, Файзула, по дереву и у меня скоро хороший специалист будет, он правда пока ещё не совсем готов приступить к работе, но уже скоро начнёт. Я знал, что Вадик подал на условно — досрочное освобождение, и мы всем храмом молились, чтобы парень вышел на свободу и воссоединился с бабушкой. Ну, а у нас наконец-то появится свой верующий столяр. Прав бригадир, действительно, пора уже и старый иконостас в порядок приводить.

Сидим с Файзулой у нас в трапезной пьём чай. — Батечка, если иконостас делать людей не найдёшь, то ты меня зови, я бесплатно помогу. Ребят по вечерам давать буду, ты их только корми. — Ты, Файзула, человек восточный, хитрый, какой тебе интерес за бесплатно трудиться? — Большой интерес, батечка, как стали мы у тебя в храме работать, так ни одного года ещё без денег не остались. Если у тебя немного получим, то после заказов столько, что за оставшиеся месяцы успеваем хорошо заработать. Другие бригады домой пустыми едут, а мы никогда не бываем в обиде. Мои ребята не глупые, понимают, почему нам Аллах помогает, потому, что мы храм строим. Домой приедем в мечеть ковёр большой купим. Мы каждый год ковёр покупаем. Недоумеваю: — Зачем им столько ковров? Файзула смеётся: — Аксакалам мягче будет, а молодые пускай учатся Бога благодарить. Племянники мои больше о деньгах думают, а я хочу, чтобы они людьми стали, и без веры этого не получается.

Эх, понимал бы это Мишка строитель, и сегодня бы, глядишь, по земле ходил. Файзула, конечно, молодец, мы с ним весь храм и подняли, но как бы мне хотелось, чтобы его строили наши мальчишки под руководством таких классных мастеров, каким был Михаил.

На днях прихожу в храм, и вижу Вадима. Стоит угловатый такой, потерявшийся, видно, что мыслями он пока ещё весь там, в зоне. Подошёл к нему, обнялись: — Не робей, Вадик, завтра же покажу тебе новый участок работы, иконостас начнём к служению готовить. Но молодой человек молчит и почему-то не смотрит в глаза. — Ты что, Вадик, ты не думай, мы работу оплатим, как есть, всё по совести. С голоду у нас не пропадёшь. Иконостас сделаем, и иди, трудись в миру. Чувствую, неудобно парню, грызёт его что-то: — Батюшка, ты извини, но мне уже друзья позвонили, есть срочная работа, москвичу одному надо коттедж отделать. Я уж пообещал, ребят подводить не хочется. А в храм я обязательно работать приду…потом.

Собрал после службы своих помощников. Так, мол, и так: — Узбеки предлагает без оплаты помочь нам с иконостасом. Соглашаемся? Как скажете, так и поступим. — Нет, — отвечают, — батюшка, не проси, иконостас сами сделаем, а то этак лет через тридцать племянники Файзулы уже на полном праве нашу церковь в свою мечеть превратят.

Вглядываюсь в лица своих помощников, как за эти годы уже все постарели. Что бы я без них делал? Без их молитвы и без их лепты. Конечно, трудно вот так, постоянно, с протянутой рукой, и в то же время, Господи, как же я Тебе благодарен, что так и не появился в нашем храме богатый спонсор, что по большому счёту поднимается он на малую, но искреннюю жертву верных Твоих простецов. Что удалось нам всем миром воссоздать Твою святыню. И за это счастье служить здесь Тебе, а не человеку, с его прихотями и капризами.

А Вадик заходит в храм, но надеемся что, когда-то уже придёт по-настоящему, и останется навсегда. А то, кто же после нас в восстановленном храме молиться станет, или будущее только за племянниками Файзулы?

«Гонорар»

Рано-рано утром, не помню, было уже шесть или даже раньше, звонит телефон. Вообще-то для меня это обычное время подъёма, но то утро было моим законным отсыпным. Как правило, отсыпной или выходной — это такой день, в расписании которого все дела переносятся на время после обеда. Только телефон всё равно не отключаю, мало ли что.

— Батюшка, это я, Семёнов Николай, вы меня помните?

Семёнов Николай, Николаев Семён. Спросонья в шесть утра все имена звучат одинаково.

— Я из Питера, теперь вспоминаете?

Ага, в сознании начинает проявляться город Петра, а вместе с ним и Семёнов Николай. Мой бывший коллега-железнодорожник. Тогда он исполнял обязанности зам.начальника одного крупного железнодорожного депо, а я так и не поднялся выше составителя поездов. Правда, познакомились мы уже после того, как я стал священником. Именно через Питер мы металлический трос добывали, когда ремонтируя колокольню, поднимали строительную люльку на высоту почти сорока метров.

— Да, Николай, конечно узнал. Что-то случилось?

— Отец Александр, простите, что так рано. Всю ночь не могу уснуть, еле утра дождался. У меня к вам очень большая просьба. Помолитесь за моего начальника, его Иваном зовут. Сегодня утром к нам из Москвы по его душу выезжает министерская комиссия. Снимут, как пить дать, снимут. А он нормальный мужик, выбился из простых работяг.

Конечно, в работе всякое случается, коллектив-то большой, но Иван руководитель настоящий. Болеет за производство, только разве сегодня у нас это ценится? Теперь поставят какого-нибудь бездельника со связями, которому на всё и на всех наплевать.

Кстати, батюшка, помните тот трос, что мы вам привозили? Это Иван распорядился, как узнал, что для церкви, слова против не сказал.

Железная дорога, сложнейший отлаженный механизм, в котором и человек превращается в винтик, маленький или большой, в зависимости от занимаемой должности. Наверно, это не очень хорошо. С другой стороны, когда выезжая на место аварий, видишь стальные рельсы, вдруг связавшиеся узлом, понимаешь, что там, где жизнь и безопасность множества людей зависят всего от нескольких миллиметров, такое отношение может быть и оправдано.

— Ладно, обязательно помолимся. Давайте так, вы — там, я — здесь, и положимся на волю Божию.

В тот же день, где-то ближе к обеду, включаю новости и слышу, что в вагоне-ресторане одного из пассажирских поездов, следующего своим маршрутом очень далеко от Петербурга, произошёл взрыв газового баллона, в результате чего погиб сотрудник этого же ресторана. Ну вот, подумал я, подтверждение моим мыслям. Кто-то чего-то не досмотрел, не придал значения, проявил халатность, а в результате погибает человек.

Вечером снова звонок из Питера:

— Это я, Семёнов Николай. Батюшка Александр, спасибо вам огромное! Мне мои московские друзья позвонили и рассказали, что комиссия утром уже было направилась на вокзал, чтобы ехать к нам, и вдруг взрывается вагон-ресторан на N-ской железной дороге. Плановую проверку отменили, а членов комиссии немедленно отправили на осмотр места трагедии. Так что инспекция в наши края не состоялась, и Иван остаётся работать дальше. Батюшка, это всё благодаря вашим святым молитвам! Спасибо вам! Если еще что-нибудь понадобится, обращайтесь. Чем сможем — поможем.

Конечно, радостно что Небо слышит твои молитвы и помогает кому-то подняться с одра болезни, а кому-то остаться работать на прежней должности. Вот и Ивану помогли, только какой ценой! Это что же получается, по моей молитве взрывается газовый баллон и погибает человек? Не батюшка, а прямо-таки террорист какой-то.

Нет, — успокаивал я самого себя, — а почему ты думаешь, что именно из-за твоей молитвы случилась эта беда? Ты что, великий молитвенник, чудотворец? Не много ли, батюшка, на себя берёшь? И потом, допустит ли Господь, чтобы кто-то погиб ради карьеры даже очень достойного человека? Нет ответа.

В свое время, читая ветхозаветную «Книгу Иова», я никак не мог понять, почему Бог, испытывая праведника, попустил смерть его детей и многочисленных слуг. Кто-то скажет — это еще ветхозаветное время.

А как же чудо вызволения из уз апостола Петра? Ангел чудесным образом выводит первоапостола из темницы, а стороживших его воинов за это приговаривают к смерти. Значит ли это, что в замыслах Божиих земная человеческая жизнь не является абсолютной ценностью? Но в сегодняшней системе координат жизнь — безусловная ценность, даже не для христиан.

Я часто вспоминаю историю одной страдающей женщины. Её обманул и бросил беременной самый близкий любимый человек. Известие о предательстве вызвало преждевременные схватки, и долгожданное дитя погибло. И в тот самый момент, когда ее срочно укладывали на хирургический стол, а она, как побитая собачонка, скулила по своему неродившемуся ребенку, на другом конце земли тот самый человек попадает в тяжелую автомобильную аварию.

И наверняка тогда кто-то точно так же задавался вопросом: «За что»? Возможно, где-то в этой плоскости лежит объяснение случающимся с нами бедам и несчастьям. Может, и с тем человеком, что погиб в вагоне-ресторане, произошло что-то похожее, и такая кончина дана ему во искупление грехов?

Только все эти доводы не могли меня успокоить, я вновь и вновь возвращался к случившейся трагедии.

Возможно, говорил я себе, этот баллон так и так бы взорвался. В этой самой поездке бы и взорвался, может не в тот конкретный день, а на следующий. Все равно бы туда пришлось вылетать комиссии, только Ивана бы уже успели снять. А так — небольшая корректировка по времени, и хороший человек продолжает работать.

До сих пор эта тема для меня не закрыта, и до сих пор я чувствую вину за то, что произошло тогда в вагоне-ресторане. Да и сам Николай не даёт мне о ней забыть. Спустя год он снова позвонил:

— Батюшка! Я всё думал, как же мне вас отблагодарить за друга моего Ивана. А на днях попал в Михайло-Клопский мужской монастырь, и от вашего имени приобрёл именной кирпич. За тысячу рублей кирпичик! Так что, имейте в виду, в его стенах вмурован кирпич с вашим именем! Вам и свидетельство выдали, за номером 2461.

Что ж, кирпич — это замечательно. Вещь нужная, в хозяйстве пригодится.

В нашей жизни много необъяснимого. Вот, на такой светлый праздник, День Победы, в далекой от нас Индонезии разбивается новый надежный самолет, управляемый одним из лучший летчиков нашей гражданской авиации. Какой-нибудь старый трудяга чартер, следующий до Египта, будет лететь и нормально долетит, туда и обратно долетит, а уникальный Суперджет разбился.

Есть у меня друг-москвич, предприниматель. Вернее, уже бывший москвич и бывший предприниматель, теперь он монах. Вспоминаю, как мы с ним познакомились. Сидим у нас в семинарии на педсовете, а в это время отец ректор отчитывает нерадивого студента. Ругал его, ругал, и так увлекся, что перешел на крик. Монах сидит возле меня и все время молчит, а когда ректор закричал, сказал мне как соседу:

— Нельзя кричать на подчиненного. Теперь, по логике, он обязан ударить студента.

— Это зачем же?!

— Крик как нож, без нужды не доставай. А достал — значит бей. Иначе перестанут бояться, да и уважать тоже.

После педсовета я спросил отца иеромонаха, откуда у него такие установки.

— Ты что, бать, бывший военный психолог?

— Нет, просто нас так учили, я бывший офицер спецназа ГРУ.

Узнав, что я из Беларуси, батюшка обрадовался:

— А я частенько у вас бываю. Мой духовник подвизается в скиту недалеко от города Мир. Кстати, очень красивые места. Можешь заехать, а я батюшке позвоню, предупрежу о тебе.

Как же, Мир — на самом деле место удивительное, с древним замком Радзивилов и усыпальницей князей Святополк-Мирских. Я там был несколько раз. Но в тот год, проезжая по трассе Брест — Минск — Москва, впервые не нашел поворота в сторону Мира.

После разговора с отцом монахом мы с матушкой поспешили домой. Всю дорогу мне хотелось пить, и в тоже время не хотелось где-то останавливаться. Думал, вот доедем до дому, там и напьюсь. Сейчас думаю, эх, надо было остановиться, или хотя бы чуточку притормозить.

Потому что в одном месте, уже недалеко от дома, на подъеме в горочку от колеса идущего навстречу огромного трейлера отломался кусок металла, весом этак не меньше килограмма, и словно брошенный из пращи, полетел мне прямо в лобовое стекло. На какую-то секунду удалось сбросить скорость, и кусок, направленный прямо в голову сидящей рядом со мной матушки, попадает в отбойник капота, пробивает радиатор кондиционера и застревает в нем.

Спустя неделю рассказываю отцу иеромонаху о случившемся, тот разводит руками:

— Ну что же это я, а, на самом деле?! Надо было тебя обязательно предупредить. Со всеми, кого я отправляю к отцу Серафиму, случается что-то наподобие.

Но если бы он даже меня и предупредил, что бы от этого принципиально изменилось? Мой кусок металла догнал бы меня, как бы я от него ни прятался. Не утром, так вечером, не сегодня, так завтра. В этом мире нет места случайности. Тем более, если в дело вмешиваются высшие силы.

Ещё в самом начале девяностых читал у Нилуса историю жизни удивительного оптинского подвижника игумена Феодосия. Тот, будучи ребенком, по-моему, лет шести, решил поиздеваться над бесом.

Мальчик вслух, намеренно громко заявил, что хочет повеситься. Пошел в сарай и привязал под потолком веревку. Подставил что-то под ноги и набросил петлю на шею. Еще секунда — и младенчик задергается в конвульсиях, и вдруг в последний момент он срывает с себя веревку и кричит в пустоту:

— Что, обрадовался?! Думал, что я уже твой? Не дождешься!

Странное развлечение для ребенка, хотя, может, в начале века девятнадцатого такие шутки были в порядке вещей. Не знаю. Зато, как вспоминал впоследствии уже игумен Феодосий, из внезапно образовавшегося на ясном небе облачка метнулась молния и угодила точно в один из домов, что стоял в противоположной стороне деревни, и убила женщину.

Что это, случайность? Только очень уж на месть смахивает. Так полагал и отец Феодосий.

Или вот еще. Моя хорошая знакомая по имени Елена попадает в автомобильную аварию. Причём в тот момент она совершала паломничество по святым местам. Во время столкновения с вылетевшей им навстречу машиной женщина сильно ударилась виском. Спустя несколько месяцев после аварии у неё начались головные боли, и Елена вынуждена была обратиться к врачам.

Провели МРТ и обнаружили динамично развивающуюся опухоль головного мозга. Женщине уже было трудно ходить, да и не только ходить, стоять на одном месте ей тоже было нелегко. В таком состоянии они с мужем приехали в наш храм. Совершенно подавленные обрушившейся бедой, они пытались бодриться, шутить, но и невооруженным глазом было видно, что творится на душе у людей.

— Одни врачи настоятельно рекомендуют ложиться на операцию. Другие категорически против, мол, вмешательство в организм только ускорит конец. Но просто сидеть и ждать — хуже всего.

Что делать? Как им помочь? Я же не врач, да даже и будь я врачом, всё равно как? Вон, профессора противоречат друг другу. А с другой стороны, они же не ко мне, они к Богу пришли, на Него надеются.

— Друзья мои, завтра отправляется крестный ход в Боголюбово. Я участвую, присоединяйтесь.

Муж смотрит на меня с недоумением:

— Крестный ход?! Так это же идти надо. Ногами идти, а ей-то как?

— Давайте попробуем. Крестный ход — это не просто поход, в первую очередь это молитва. Сколько пройдет, столько и пройдет. А ты сзади нас будешь ехать на машине. Отстанет — подберешь.

Мои друзья подумали и решились. На следующий день больной человек под палящим солнцем прошел половину пути, и остальное время продолжал ехать за нами в автомобиле.

А уже на завтра мы условились, что Елена приедет к нам в храм, и я ее буду соборовать.

Утром еду на велосипеде в церковь. Навстречу попадается автомобиль. Водитель, увидев меня, остановился:

— Батюшка, нам нужна ваша помощь. Вчера поздно вечером умерла наша родственница, и мы бы хотели ее отпеть.

— Хорошо, как звали усопшую?

— Елена.

— А возраст?

— Сорок семь лет.

Вскоре прибыли мои друзья. И мы стали молиться. После вчерашнего крестного хода больная казалась очень уставшей. Сперва она стояла, опираясь рукой о стену, но потом вынуждена была присесть. Уже после последнего, седьмого помазания, я вдруг подумал:

«Сегодня я соборую Елену, а завтра мне предстоит отпевать, и тоже Елену, сорока семи лет. Та долго болела, но умерла вчера вечером, уже после крестного хода».

— Леночка, сколько тебе лет?

— Сорок семь, а что?

— Нет, ничего. Знаешь, сейчас я почему-то уверен, что теперь ты обязательно поправишься.

С того дня прошёл уже год, Елена обошлась без операции и чувствует себя все лучше. Что это? Просто совпадение? Не могу сказать. Я вообще не решаюсь делать какие-то умозаключения, особенно там, где человеческий разум должен молчать.

Но мы, обычные смертные, во всем предпочитаем ясность. Нам нравится, когда все понятно. Однажды заглянул я к знакомому предпринимателю. Мы восстанавливали храм и остро нуждались в помощи. Сижу в приемной и обращаю внимание на женщину. Видно, как она волнуется, теребя в руках какие-то бумажки.

— Вы так волнуетесь. Что-то случилось? Может, помощь нужна?

Та взглянула в мою сторону, увидела священника и вздохнула:

— Увы, батюшка, это не ваш профиль. Мы ждем комиссию из Москвы. Предупредили, что основное внимание обратят на знание рабочими вопросов техники безопасности. А я, как вы догадываетесь, инженер по этой самой технике безопасности. В прошлый раз по результатам проверки меня строго предупредили, а сейчас отправят на пенсию. Тем более, что через месяц мне исполнится пятьдесят пять.

Я невесело усмехнулся:

— Ошибаетесь, матушка, комиссии — это как раз по моей части. Не нужно отчаиваться, молитесь, я уверен, у вас все будет в порядке.

На следующий день мы служили в храме, я вспоминал ту женщину и желал ей удачи.

Конечно, откуда мне было знать, чем закончилась та инспекторская проверка, ушли ее на пенсию, или ей повезло остаться. Новые люди, новые проблемы. И вдруг в храм приходит она, и не одна, а вместе мужем. В ее руках — внушительный букет красных роз.

Я сразу узнал ее и, конечно же, спросил, хотя, наверное, можно было бы и не спрашивать:

— Как ваши дела? Как комиссия? Чем все кончилось?

— Батюшка, вы не поверите, но после нашего с вами разговора, буквально в последний момент головное предприятие перепрофилировало комиссию и все, что касалось техники безопасности, не стали рассматривать вообще. Я продолжаю спокойно работать и верю, что это благодаря вашей молитве. Сегодня мой день рождения, муж и дети сделали мне подарок, вот эти прекрасные пятьдесят пять роз. И мне хочется сказать вам спасибо, и еще — чтобы эти цветы стояли здесь, в храме.

Еще бы вчера я непременно, точно меняла в обменном пункте, прикинул бы, а сколько на эти деньги вместо роз можно было бы купить цементу или досок. Ну что цветы, постоят неделю и увянут, а кирпичи не вянут никогда. Но совсем недавно, уже став счастливыми обладателями велосипедов, мы с матушкой собрались в магазин за цветами, украшать плащаницу Пресвятой Богородице. И потом ехали с ней вдвоем на одном велосипеде.

Я крутил педали, вздыхая о потраченных деньгах, а матушка, бочком пристроившись на багажнике, держала в руках огромный букет из девяноста белых роз. Люди шли нам навстречу, узнавали и приветственно махали руками. А завидев розы, сразу начинали улыбаться. Кто-то от радости хлопал в ладоши, другие останавливались и просто смотрели нам вслед.

После этого случая я многое понял, и потому перестал сравнивать розы с рубероидом и железным уголком, и взяв цветы, с удовольствием вдохнул в себя их запах.

— Спасибо, только это не мне. И обернувшись в сторону находящегося у нас под самым потолком огромного образа возносящегося в небо Христа, поднял вверх букет:

— Тебе, Господи!

Дедушка

В аптеке общежития у нас ещё совсем недавно бойко торговали спиртом. Маленькие бутылочки с вожделенным напитком по 200 миллилитров, брынцаловского розлива. Удобная фасовка, разбавил водичкой вот тебе и пол-литра, необыкновенная дешевизна, всего-то десять рублей, неизменно пользовались повышенным спросом у нашего потребителя. Народ трогательно прозвал эти бутылочки «фуфыриками», но аптекари, продавая продукт, неизменно требовали называть товар только так, как указывалось на этикетке. Я как-то попросил продать мне пару «фуфыриков», на что в ответ услышал: «Не знаем никаких «фуфыриков», отойдите мужчина, не мешайте работать». Забавно было наблюдать, как по утрам ещё до открытия аптеки собиралась огромная толпа мужиков с синими задумчивыми лицами, с целью приобрести спирт для инъекций. Куда колоть, в горло, что ли?

Если оказывался в это время в толпе, то частенько слышал просьбы от страждущих добавить пару рубликов до необходимой суммы. Я никогда им в этом не отказываю, знаю, что порой для них это действительно вопрос жизни, или смерти, а я и так уже устал отпевать.

Однажды мне пришлось соборовать старого человека в доме рядом с общежитием. Припарковал машину недалеко от аптеки и отошел. После совершенной требы, уже садясь за руль, вижу, ко мне торопливо подходит прилично одетый ещё нестарый мужчина. Думаю, наверное, о крещении внуков хочет со мной поговорить. Но мужчина, который на вид был лет на пять старше меня, говорит: «Дедушка, мне хочется выпить, не могли бы вы дать мне взаймы рублей пятьдесят»? В этот момент я обнаружил, что оставил в храме барсетку с деньгами и документами на машину. Хорошо ещё гаишникам не попался. Пошарил по карманам и обнаружил в куртке мелочью рублей пятнадцать. Пока деньги искал, думаю: «Надо же, «дедушкой» меня назвал. С чего бы это»? Меня ещё так никто не называл. Тем более человек старше меня возрастом. Говорю мужику: «Вот возьми на «фуфырик» хватит, а так, извини, всё в храме осталось». Смотрю, оскорбило его моё предложение: «Дед, ты меня с этими подонками не равняй, я приличный человек, и «фуфырики» не потребляю. У меня просто денег сейчас нет, а опохмелиться надо».

В то же самое, описываемое мною, время мы перед храмом вели своими силами ландшафтную планировку. Это значит, что мы срывали бугры и засыпали лишней землёй углубления, при этом, предварительно убирая дерн. А потом ещё, по осени, подсевали культурные травки. Периодически приходили помогать молодые ребята, наши прихожане и дети наших прихожан. Привлекал я и знакомых гастарбайтеров в дни их отдыха от основной работы. Они возили тележки с дерном и песком. А мы их подкармливали обедом и выручали рабочей одеждой.

Вот я этому товарищу и предложил: «Слушай, приходи к нам в храм. Я даю тебе лопату, и ты копаешь часа три, а потом я тебе даю рублей 150, и ты имеешь возможность пить самую хорошую водку». Нужно было видеть взгляд этого человека, которым он посмотрел на меня. «Ты что ж, дед, равняешь меня с твоими чурками? Хочешь, чтобы и я на тебя ишачил? Между прочим, я офицер, пенсионер МВД, а ты меня унижаешь». Повернулся от меня человек и в негодовании ушел. «Странно», думаю, «работать ему стыдно, а деньги на водку здоровому мужику у попа клянчить не стыдно. Странное понятие о чести у бывшего офицера МВД».

С того дня стал меня не то чтобы мучить, но интриговать вопрос: а почему тот человек ко мне так обратился: «дедушка»? Может быть, в какой-то местности у нас так называют священников, не «батюшки», а «дедушки»? Вообще-то обращение «батюшка», это, как и «отец», обращения неформальные. Если священник священнику представляясь назовет себя «отец», то это у нас считается моветоном, а уж если какой-нибудь бедолага контрольную работу в семинарии подпишет «отец такой-то», то над ним откровенно смеются. Обращение, «батюшка», уместно к священнику в неформальной обстановке, оно указывает на священный сан человека. Но «дедушками» мы друг друга никогда не называем. «Наверно ветеран так по незнанию меня назвал» подумал я, и забыл об этом случае.

Прошло буквально несколько дней, и как-то вечером я вновь оказался на том же месте. Проходя мимо входа в аптеку, а чтобы в неё войти, нужно предварительно попасть в само здание общежития, я услышал из темного коридора мычание, чем-то похожее на голос человека: «Дедааааа». Ну и голос у внучка, отметил я про себя, прямо как из преисподней, и проследовал за матушкой в соседний магазин. Каково же было моё удивление, когда минут через пять в этот же магазин зашёл или вплыл, не знаю уж, как и выразиться, человек. Такой большой и страшный, я что-то такое только в старом фильме по Гоголю «Вий» и видел. Одет он был несуразно и грязно, лицо оплывшее, потерявшее человеческий облик, глаз вообще не видать. Но вместо того, чтобы потребовать поднять ему веки, он мне хрипло сказал: «Деда, надо поговорить». «Опять», думаю, «деда».

Иногда такому человеку хочется, что-то сказать тебе своё очень больное, терзающее душу, или попросит отпустить ему грехи. Я уже настроился слушать очередную историю пьяной жизни, но «Вий» оказался практичнее, он просто «стрельнул» у меня не хватающие ему пять рублей на «фуфырик», и точно так же величественно удалился.

Уже второй человек, всего за несколько дней, назвал меня «дедом», что бы это значило? Десять лет не звали, а теперь сговорились они, что ли? А может пьянчужки между собой меня Дедом Морозом называют, борода у меня уже белая, и выручаю их частенько, а отсюда и «дед»? Вполне логично.

В нашем доме, в соседнем подъезде, живет один бывший шофёр. Он все время пребывает в состоянии «выпимши», с папироской в зубах, и неизменным матом. Тем не менее, мы с ним находим общий язык и частенько перекидываемся при встрече парой слов. Видимо, он чем-то серьёзно болен, так как уже несколько лет собирается ко мне в церковь. Ему нужно в чём-то покаяться, но он ещё пока «не созрел», но обязательно «созреет» и покается, а потом уже я должен буду его отпеть, это он мне так говорит. Всякий раз, когда в разговоре мы доходим до этого места, его голос срывается, и на глазах у него наворачивается скупая мужская слеза. Поскольку его жену бесконечные пьянки супруга уже, видимо «достали», то пить она ему дома не позволяет. Но бывший шофер нашёл выход, он купил себе старую «девятку», на которой он не столько ездит, сколько чинит, а, кроме того, использует её как летнее кафе.

Когда человек упивается в нормальных условиях за столом, то обычно падает «лицом в салат», мой сосед, доходя до кондиции, падает лицом на сигнал, что и извещает его супругу о необходимости тащить мужа домой.

Так вот, в эти же дни прохожу утром мимо машины моего соседа и внезапно слышу его голос: «Дедушка! Заходи, посидим». Я сел со стороны пассажира. В машине стояла начатая чекушка водки и открытая бутылка красного крепленого вина. «Угощайся, дедушка», широким жестом гостеприимного хозяина предложил сосед.

Помню, на железке, где я работал, один мой товарищ, на подобного рода предложения, мог ответить: «Да я не с каждым путным здороваться буду, а уж с тобой-то ещё и водку пить, нет уж, извини». Я, конечно же, так не смел, отвечать человеку, тем более, соседу, поэтому мне пришлось сослаться на то, что, должен ещё за руль садиться, а шофер шофера в этом отношении понимает с полуслова.

Посидев для приличия с ним ещё пару минут, я поинтересовался: «Слушай, сосед, а ты, почему меня «дедушкой» называешь»? Тот, молча, посмотрев на меня несколько секунд, ответил просто и гениально: «А как же ещё прикажешь тебя называть, ведь не «бабушкой» же, правильно»?

И действительно, какая же я «бабушка», скорее «дедушка», тьфу ты, «батюшка», вот ведь клоуны, и как звать-то тебя с ними забудешь. Долго я ещё потом смеялся, вспоминая его ответ. Правда, с того дня «дедушкой» меня уже больше никто не называл.

Дежавю

Однажды звонит мне знакомый столичный батюшка. — Бать, мне конина нужна, я, помню, ты как-то обмолвился, что у вас там где-то конеферма была, может и мясо есть? — Странные у тебя, отче, потребности, ты, что среди татар собираешься проповедовать? — Причём здесь татары, да и вообще, мне на самом деле «слонятина» нужна.

С жиру бесятся столичные батюшки. Мне бы твои проблемы. Ураганом на большом куполе семь листов железа сорвало. Заделать нужно, а кто полезет? Альпинистов нанять? Те хорошо лазают, да работают плохо. А ему «слонятину» подавай. — Так я не понял, тебе конина нужна или «слонятина»? — Мне нужен конкретно слоновий хобот, обречённым тоном произнёс мой приятель. Но если нет хобота, то на крайний случай хотя бы килограммов пять конины.

Стал я справки наводить. Но оказалось, что конеферму в округе давно ликвидировали, а лошадок свезли на мясокомбинат. Так я ничем и не помог батюшке. Зато заронил он мне своими словами про этот хобот в душе какое-то беспокойство. Знаете, бывает так, встретишь человека, лицо знакомое, а где ты его видел? Не помнишь, хоть убей, и вот мучаешься, вспоминаешь-вспоминаешь. Или фразу тоже услышишь, и вот откуда она, может, из фильма какого, а может это в автобусе кто при тебе сказал, ты уже про неё забыл, а здесь напомнят, и мучайся. Вот было что-то такое в моей жизни, где уже фигурировал этот самый слоновий хобот. Но где и когда?

В памяти почему-то стали всплывать детские воспоминания. Мой приятель Серёжа Коваль. Мы учились с ним в одном классе, не сказать, чтобы мы очень были дружны, так, друг у дружки задачки по математике передирали, и, почему-то периодически дрались. Но дрались так, беззлобно. Подерёмся — помиримся. Но однажды, перед самым отъездом их семьи в ГДР, а мы были дети военных, я побил Серёжку и побил очень сильно, а вот прощения попросить не успел. Утром прихожу в школу, а Серёжи уже и нет.

Прошло, наверное, месяца три после их отъезда и мне прислали письмо из Германии, а в нём открытка с индейцем, «на память», и всё, ни одного больше слова. Не знаю, как сейчас, но тогда для нас, пацанов, такая открытка была настоящим сокровищем. Я смастерил для неё аккуратную обложку из промокашки и года три носил индейца в дневнике.

Потом меня захватил вихрь воспоминаний, который затормозился в самом конце 70-х, это время, когда я стал студентом сельхозинститута. Попал я туда совершенно случайно. Хотел быть подводником, а папа меня на медкомиссии зарубил. Я тогда решил не расслабляться и годик где-нибудь поучиться, побыть в молодёжной среде. И поступил в сельхоз с мыслью, что через год вновь попробую туда же, в военно-морское. К моему удивлению, прикладная биология меня так захватила, что через год я не стал забирать документы и остался учиться дальше, о чём, в общем-то, никогда потом не жалел.

Так вот, во время моей учёбы, где-то курсе на втором, в нашем зоопарке пал слон. Не каждый день в зоопарках помирают слоны, и далеко не каждая кафедра анатомии может похвастать целым скелетом этого гигантского животного. Поэтому наше тогдашнее институтское руководство договорилось с дирекцией зоопарка и тушу слона перевезли к нам в старый корпус.

Для того, чтобы очистить кости, их предварительно нужно было вываривать. И вот стали варить «слонятину» в подвале учебного корпуса. Поскольку слон, понятное дело, не овечка, и даже не корова, то варить его пришлось где-то недели две. Заходишь в институт и ныряешь в запах перманентно кипящего холодца, или, как это у армян, хаша. Запахи проникли во все уголки учебных аудиторий, и даже при желании, подходя к самому корпусу, можно было принюхавшись, насладиться виртуальной похлёбкой. Хоть кусок хлеба с собой носи. Ладно, я и другие городские студенты, мы питались дома и не знали что такое чай «белая роза», а вот иногородним ребятам тяжело было переносить этот дурманящий запах сытости.

В те самые дни стал между студентами, распространятся слушок, что предприимчивые работники буфета потихоньку добавляют «слонятину» в шницели и котлеты. Поэтому мы, прежде чем начать есть, долго принюхивались к тому, что ели, и ели только в том случае, когда мясные изделия пахли привычным запахом хлеба. Зато шуток по этому поводу было, хоть отбавляй. Больше всего народ интересовало, а какая часть туши слона самая вкусная и нежная. Тогда кто-то сказал, и так веско, словно он только и делал, что питался слонами, что самая вкусная часть слоновьей туши, это, разумеется, хобот.

Учился с нами на курсе один студент, от всех от нас он отличался феноменальными способностями. Сегодня его бы называли ходячим компьютером, а тогда никто и не знал такого слова. Звали его Вова Перхуша. Он имел необыкновенную память, и помнил всё, о чём рассказывали на занятиях, без всякого напряжения считал в уме большие цифры и сходу выдавал ответы на любые задачи по физике и химии. Но по жизни наш сокурсник был, как это иногда говорят, странный. Он не мог шутить, а если и пытался, то выходила какая-нибудь глупость. Походка его напоминала скорее движения робота, а не человека, и одежду он носил несуразную. На лекциях по физике и математике Володя откровенно спал. На лекциях по другим предметам он ничего не писал, но в течение отведённого времени обычно ковырялся в носу или в ушах, а всё добытое, складывал здесь же, на столе перед собой. Поскольку в амфитеатре Володя сидел прямо подомной, то я и был невольным свидетелем всех этих его чудачеств. Но самая главная, на общий взгляд, Володина странность заключалась в том, что он не знал чувства насыщения. Кушал, методично уничтожая содержимое тарелки, и съедал всё, что было на ней. Ребята на спор ставили перед ним ещё тарелку с едой, он и с ней расправлялся, потом — с третьей. И всё так же молча и методично, не ускоряя и не замедляя темпа.

После того, как зашёл разговор про слоновий хобот, кто-то из наших в шутку предположил: — Интересно, а Вова смог бы хобот в одиночку умолотить? Посмеялись и забыли, а я чуть ли не в ту же ночь вижу сон, что нам в буфете разложили на тарелки этот деликатес. И если всем досталось только по кусочку, то Володе преподнесли его, чуть ли не целиком. И вот на наших глазах он медленно и неумолимо, словно удав, заглатывает его в себя. И приснится же такая чушь. Конечно, сон — ерунда, но все оставшиеся годы учёбы, когда я пересекался с Володей, у меня пред глазами почему-то постоянно возникала картинка, в которой мой товарищ поедает хобот.

Вот оно! Нашёл-таки, есть ещё порох в пороховницах, раз способен заглянуть в своё прошлое и вернуться к адекватному настоящему.

Буквально через пару недель мы встретились с тем батюшкой, что спрашивал меня про конину, на семинаре в епархиальном управлении. Разумеется, я подошёл к нему и поинтересовался, чем закончились поиски слоновьего хобота? — И ты туда же, издеваешься, — покачал головой батюшка, — а мне вот пришлось несладко. Хотя, конечно, я сам во всём виноват. Просто у меня слишком длинный язык, а это грех, и на своей шкуре я понял, как опасно грешить, и к чему приводит, вроде как, невинная ложь.

А дело было так. Заехал я домой к одному моему знакомому предпринимателю, а у него гости. — Давай-давай, радуются, садись с нами за стол. Отказываться я не стал, но и вина не пил, всегда в таких случаях спасает отговорка: — ребята, я за рулём. Зато мой сосед, который немедленно стал знакомиться со мной, был уже в состоянии, что говорится, выпивши.

Такой хороший парень, Димой зовут. Оказалось, что Дима заядлый охотник. Причём, предпочитает охотиться не столько на наших зайцев и уток, сколько на больших африканских животных. — Батюшка, вы не были в Африке!? Нет, вы меня, действительно, не разыгрываете? Значит, вы не видели Килиманджаро. Вы не видели это буйство саванны, эти бесконечные стада буйволов и антилоп. Батюшка, человек, который не видел Килиманджаро, уверяю вас, не видел в этой жизни ничего.

А я вот собираюсь через месяц лететь в Кению, охотиться на слонов. — На слонов? Изумился мой приятель. А как же вы такие туши домой повезёте? Ведь это же никакой холодильник такого количества мяса не заморозит. — Батюшка, укоризненно протянул Дима, ну кто же будет везти домой тушу слона, мы же здесь, слава Богу, не голодаем. А вот хобот вполне можно заморозить и угостить дома друзей. И ещё, заговорщицки подмигнул охотник, нет выше наслаждения, чем рассказывать друзьям охотничьи байки.

— Батюшка, а что выскажете, если я приглашу вас вместе со мной в Африку поохотиться на слонов? Такого поворота событий, мой товарищ не ожидал. — Мы летим частным самолётом, поэтому никаких расходов вам нести не придётся. Соглашайтесь, мой друг, поверьте, не часто делаются такие предложения.

— И я согласился. Мы договорились с ним о дальнейшем плане действий и обменялись телефонами. Впереди у меня был целый месяц подготовки. Понятное дело, что я не собирался стрелять по слонам, но увидеть Африку, это была моя мечта с детства. Кто из нас не увлекался в своё время книжками Даррелла? И вот, такая возможность мечту претворить в реальность.

— Пошёл в библиотеку, перечитал кучу литературы. И об Африке, Кении и слонах я не готовясь мог прочитать целую лекцию. Встречался со знакомыми и не мог не поделиться своей радостью: — Летим в Африку охотиться на слонов. Привезу хобот, обязательно угощу.

Время шло, но Дима не звонил. Истёк отведённый на подготовку месяц, пошёл другой. Наконец я набрал его телефон: — О, батюшка, радостно приветствовали меня в трубке. Как ваше драгоценное здоровье? Что, в Африку когда? Да мы уже летали, отлично поохотились, спасибо. Слушайте, всё-таки, какая красавица Килиманджаро! Вы когда-нибудь видели Килиманджаро? И я положил трубку.

Зато знакомые стали всё активнее интересоваться моей поездкой в Африку, а я вместо того, чтобы сказать, что про меня попросту забыли, подумал: — Да я про эту Африку знаю больше чем природные африканцы, я же ведь про неё столько литературы изучил. И говорю, да, был летал, охотились. На все вопросы старался отвечать подробно, и даже уже сам стал верить, что побывал там. Но хобот! Все требовали угостить их хоботом слона. Вот тогда я и подумал, что соберу своих знакомых у нас в трапезной и угощу их блюдом из мяса. Стал бегать искать что-нибудь за исключением свинины и говядины, но ничего не нашёл. Пришлось-таки готовить говядину. За столом все мои гости пришли к единому выводу, что «слонятина» по вкусу вполне смахивает на говядину. А раз так, то и нечего нам там делать, в этой самой Африке, говядину мы можем и дома поесть.

Да, как неожиданно порой наша жизнь может напомнить о событиях, что происходили с нами когда-то, может в юности, а может даже и в далёком детстве. Вот, мы во время поездки в Черногорию вместе с матушкой и нашим проводником Милорадом побывали практически на высочайшей вершине этих мест. Я никогда не был в горах, и не испытывал прежде того состояния, что испытал тогда. Как необычно, когда облака не над, а под тобою.

Милорад, добрая душа, решил сделать нам подарок и, чуть ли не силой, заставил меня надеть на себя черногорский национальный костюм и сфотографироваться в нём. — Лужков фотографировался, а ты упираешься, ловко накручивая на меня пояс, укорял фотограф. В дополнении к костюму, мне за этот самый пояс засунули два старинных пистолета и вложили в руку саблю. Фотограф быстро щёлкал аппаратом, а потом велел мне достать саблю из ножен, и, встав на фоне гор, размахивать ею. В другой руке у меня был пистолет, и смотрелось это видимо, несколько комично. Потому, что Милорад не выдержал: — Батюшка, сделай лицо, ты воюешь, а не танцуешь. Поскольку все кадры перебрасывались на диск, то я и позволил себе те «героические» снимки, надеясь, что они навечно будут погребены в глубинах памяти моего компьютера. Но оказалось, что именно эти кадры больше всего понравились Милораду и он, пока мы любовались видами гор, распечатал нам целую стопку фоток в размер печатного листа.

Забавно было смотреть на себя в таких ярких одеждах, да ещё с оружием в руках, но когда мы вернулись домой, матушка резонно спросила:

— А что ты будешь делать, друг мой, со всеми этими «героическими» изображениями, по стенкам развесишь?

— Матушка, не нужно создавать проблему, я раздарю эти фотки духовным чадам. Ведь дарят же отцы духовно близким людям свои портреты.

— Ты, наверное, шутишь? Батюшки дарят свои фотографии в облачении и с крестом, а на этих ты же басмач басмачом, а вот здесь, вообще, на пирата похож. Короче, можешь девать их куда хочешь, но квартиру захламлять я тебе не позволю. В расстроенных чувствах понёс я свои фотки в храм, а за обедом в трапезной взял, да и показал их народу. Посмотрели, поохали на изумительные виды, пошутили над воинствующим батюшкой. А после обеда подходит ко мне одна наша прихожанка и просит: — Батюшка, ты бы дал мне такую свою фотографию с саблей, я её Пашке, внуку своему, подарю. Я и отдал. При следующей встрече бабушка мне сообщает: — Батюшка, как же Пашка был рад, он и так тебя уважал, а уж после этой фотографии зауважал ещё больше. Над кроватью у себя повесил и сказал, что хочет быть похожим на нашего батюшку.

Вот тебе, матушка, и ненужный хлам! Через пару дней мои героические фотки разошлись, словно горячие пирожки. И сейчас заявок столько, что хоть ещё печатай. А что, может, мы ими пацанов в воскресной школе за хорошую учёбу премировать станем?

Думаю, почему мальчишкам так нравятся играть в солдатики? Почему они любят всевозможные открытки с героями и индейцами? Наверно, потому, что мальчишкам предназначено быть воинами, защитниками. В детстве они мечтают о подвигах, в то время, как девочки готовятся стать будущими матерями. И если мы лишаем мальчика возможности пройти через службу в армии, то, вполне возможно, что мы лишаем его и чего-то для него же самого главного, и даже жизнеопределяющего.

Размышляя, таким образом, я внезапно вспомнил ту открытку с индейцем, что в далёком моём детстве прислал мне из Германии мой приятель Серёга Коваль. И всё вспомнилось: что как сильно и не по-детски я тогда избил его, и о том, что мы с ним так не успели помириться. А потом, после совершённого мною злого дела, он в ответ прислал мне индейца.

Я тогда, в детстве, особо над этим и не задумывался, а ведь его добрый поступок, словно пресловутый 25-й кадр, многие месяцы, пока я не вырос и не передарил кому-то эту открытку, крутился у меня перед глазами и учил прощать и просить прощения.

Серёга, прошло уже столько лет, и сейчас ты наверняка тоже такой же седой, как и я, может ты уже забыл меня, забыл и про ту открытку, а я вот помню. Спасибо тебе, мой старый — старый друг, и пожалуйста, прости меня.

Дела вампирские

— Отец Александр, — кричит в трубку Игорь, — при небольшой доработке ваши рассказы прекрасно подойдут для киносценария. Остаётся продумать какую-то общую логическую нить, которая будет проходить через весь сериал, и уже на эту нить нанизывать остальные сюжеты. У меня предложение, давайте встретимся и предметно обсудим то, о чём я вам сейчас говорю.

Игорь, кроме того, что он православный христианин, ещё и киносценарист. Для тех, кто не в курсе, киносценарист — это такой человек, который сочиняет для кино все эти истории про бандитов, воров, ментов. Придумывает сцены со стрельбой и мордобоем. Но мой собеседник, оказывается, уже давно мечтает написать киноисторию о верующих людях, мирянах и священниках. Потому, признаётся, на меня и вышел.

А что, тема на самом деле интересная и очень непростая. Вспоминаю первый фильм, что я смотрел о Христе — это тот самый, с которым протестанты в начале девяностых приехали покорять Россию. В нём главный герой — этакий рубаха-парень, свой пацан, душа компании. С ним хочется дружить, но не молиться.

После просмотра и сам всё гадал, а как бы я сыграл эту роль. Представлял себе, как Он сидит с учениками, ест хлеб, пьёт вино. Репетировал какие-то фразы из Евангелия и понимал — всё, что делаю, фальшиво по самой сути. И думал, если у меня, человека верующего, ничего не выходит, как же может сыграть Господа неверующий артист?

Хотя, почему обязательно неверующий? Но всё равно, по-моему, человеку страстному это физически невозможно.

Еще в конце прошлого века у нас в стране была сделана, наверно, первая попытка снять фильм на библейскую тему. Интересно, что роль Христа предложили тогда очень популярному певцу Валерию Леонтьеву. Но Леонтьев, будучи человеком умным, подумал и отказался. Помню его слова: «Если бы я сыграл эту роль, то уже не смог бы выйти на сцену в обычном своём амплуа. Просто не имел бы права».

Видимо, другие тоже не решились, потому Христа играл вообще непрофессиональный актёр, зато и показывали его только издали. Он где-то там, на втором плане произносил проповеди, размахивал руками и громко цитировал Священное Писание.

Потом был удивительный двухсерийный фильм про апостола Иоанна — фантастическая игра актёров под непрерывное завывание ветра и звуки слов какого-то древнего восточного языка. Правда, сюжет картины разительно отличается от предания. Создатели фильма зачем-то лишили Иоанна зрения и в таком состоянии отправили проповедовать. Апостол любви запомнился очень хорошо, «Христа» не помню совершенно.

Ну и, конечно же, незабываемый проект Мэла Гибсона — много крови, Иуда, гонимый бесами, шикарная Моника Белуччи и капля дождя, точно бомба, извергнутая небесами на Голгофу.

Когда убедились, что Христа сыграть нереально, принялись изображать ангелов, бесов и, понятно, священников. Трудяги-католики занялись экзорцизмом и гоняют бесов из картины в картину. Наши батюшки с бесами, как правило, не конфликтуют, они мудры, степенны и благочестивы. Взирают с телеэкранов на зрителей понимающим ленинским прищуром.

За годы, проведённые в Церкви, я научился практически безошибочно вычислять священника, даже если встретился с ним где-нибудь на пляже в солнечной Черногории, тем более в автобусе, электричке или самолёте, не говоря уже о вокзалах и залах ожидания. И меня вычисляют.

Как это происходит, не объясню, но те персонажи, которых вижу в кино, способны вызвать только улыбку. Хотя однажды в каком-то сериале диалог главных героев проходил на фоне настоящего батюшки, который в это время ходил с кадилом и совершал чин освящения.

Вооружившись приблизительно таким багажом представлений о предстоящей нам работе, я и ждал сценариста Игоря.

Он приехал и привёз с собой практически готовую идею. От меня ему нужны были только мелочи. Те мелочи, которыми наполнена приходская жизнь священника и которые незаметны для окружающих.

После месяца напряжённой работы наш сценарий был готов. И Игорь решил показать, как он называл, свой «синопсис» тем, от кого зависело, заинтересуется ли какой-нибудь телевизионный канал нашей идеей, получит она дальнейшее развитие или нет. Поскольку это был ещё не сам сценарий, а его основа, четыре сюжетные линии, каждую из которых при желании можно превратить в четыре серии, таким образом мы предполагали экранизировать с десяток моих рассказов.

— Батюшка, неплохие новости! Канал N заинтересовался нашим проектом и готов его рассматривать. Единственно, они просят добавить в сюжет немного «острых» моментов. Как ты думаешь, если мы немного изменим общий замысел и предположим, что в городе, где служит наш герой, действует некая банда, терроризирующая добропорядочных граждан, и священник вместе с прихожанами даёт им отпор? А на эту общую линию тогда и наложим твои повествования.

Представив себя ещё и в роли супермена, я немедленно согласился. Но что-то там у них на том канале не заладилось, и суперменом я не стал.

В другом месте у Игоря поинтересовались, не мог бы главный герой, а им, несомненно, должен быть настоятель храма, подобно пастору Брауну, принять участие в расследовании странных мистических убийств, периодически случающихся в их посёлке? Я, конечно, дал добро, а то ж не каждый день приходиться заниматься такими интересными делами, пускай даже и в кино. Но и здесь почему-то не срослось.

И так везде. Сперва поступало заманчивое предложение батюшке по ходу действия отстреливаться от киллера, что по глупости разоткровенничался на исповеди, или перебить грабителей, забравшихся в храм воровать иконы. Я соглашался, и мы с Игорем вновь перекраивали основную сюжетную линию, но потом всякий раз нам отказывали.

Единственное оригинальное предложение поступило от питерцев, те посоветовали сосредоточиться на теме адюльтера и подыскать батюшке любовницу. Но здесь уже я заартачился и взамен предложил отправить батюшку-каратиста в качестве добровольного заложника в самое логово террористов, но питерцы продолжали настаивать на адюльтере. Мы пошли на принцип, потому мои рассказики до сих пор и не экранизированы.

Я бы и не вспомнил про те наши с Игорем творческие поиски, если бы в деревню на недельку не заскочил Серёжа, сын одной нашей прихожанки.

Серёжа — актёр театра и кино, и, несмотря на свой пока ещё юный возраст, уже успел сняться в двух десятках популярных кинопроектов. Мы немного дружим, иногда он мне звонит, а когда заезжает, мы встречаемся. Бывая у родителей, молодой человек приходит в храм исповедаться и причаститься. Причём дело это для него не второстепенное. Если никто из нас никуда не спешит, то после службы мы остаёмся поговорить.

— Только что вернулся из Питера. Участвовал в очень необычном проекте. Полгода снимали сериал про вампиров. Сейчас это направление модное, и телестудии стараются быть в мейнстриме. Вот и мы отсняли несколько десятков серий. Сюжет простой, но на его фоне множество таких интересных поворотов, что зритель скучать не будет.

Я тут же представил себе киношного вампира с длинными острыми клыками, мысленно примерил их к добродушному Серёжкиному лицу и сказал:

— Серёга, не верю. Ты — и вдруг какая-то кровососущая нежить. Нет, в моём представлении это несовместимо.

Серёжа смеётся:

— Батюшка, так я для того и учился пять лет, чтобы играть кого и что угодно, даже неодушевлённые предметы.

— Неодушевлённые предметы, допускаю, но играть злое начало без того, чтобы предварительно не стать его частью, по-моему, невозможно.

— Так мы же готовились, вживались в свои роли. Правда, мне было проще, я играл «доброго» вампира. Кровь не пил, питался «лилитом». Это такое вещество, производимое недрами земли, этим я и отличался от вампиров «злых» и кровожадных. Но однажды меня кусает злой вампир. У меня отрастают клыки, и я жажду человеческой крови. Поэтому приходилось вживаться в роль.

— И как можно представить себя существом, которое в реальности не существует?

— Есть масса разной литературы про вампиров, мы её читали и представляли себе, что может испытывать такое существо, живя среди людей. Я ходил по улицам, ездил в метро, автобусах, и представлял, что люди — это моя еда. Иногда смотрел на своё отражение, и видел, как постепенно меняется выражение моих глаз. Люди это как-то чувствовали и шарахались от меня. А вообще, я уже заметил, играть негодяя проще, чем ангела. По ночам мы бродили по крышам старого города, гуляли по кладбищам.

— Не страшно было? С готами встречались?

— Совсем не страшно, мы даже не ожидали, что на кладбищах такой мир и тишина. Кстати, готов не видели и днём. Постоянно слушал музыку Мэнсона, нужно было поймать свою волну. В поисках образа я подражал Хиту Леджеру, вернее не ему самому, а тому, как он готовился к роли. Прежде чем сняться в «Тёмном рыцаре», Леджер на месяц затворился в гостиничном номере, чтобы выйти из него в том образе, который он нашёл. Нашёл и сыграл гениально, его Джокер потряс всех, потом — заслуженные «Золотой глобус», «Оскар». Правда, вскоре после съёмок фильма Леджер умер, ему было всего двадцать девять лет. Причину смерти так и не установили, решили, что актёр погиб от передозировки болеутоляющих и снотворных.

— Серёжа, ты уж, пожалуйста, береги себя. Не нужно нам таких жертв, даже ради высокого искусства.

В ответ мой собеседник машет рукой:

— Да какие там жертвы, батюшка, не волнуйся. Хотя, ты знаешь, во время съёмок случались по-настоящему странные вещи. В проекте я играл одну из главных ролей. Однажды мне предстояло сниматься несколько дней подряд, прихожу на площадку, и у меня неожиданно повышается температура почти под сорок. Представь себе, вся съёмочная бригада была вынуждена из-за меня простаивать несколько дней. А у нас с этим делом очень строго. Перед съёмками мы подписываем контракт. Во время работы каждый должен вести соответствующий образ жизни и питаться здоровой пищей.

Меня с площадки увозит «скорая», а в больнице температура резко падает. И так постоянно, на съёмках идёт круто вверх, в больнице нормализуется. Врачи, теряясь в догадках, поставили мне диагноз — «отравление», пришлось приложить массу усилий, чтобы доказать, что я не питался абы где и не нарушил условия контракта.

Кстати, температура повышалась не только у меня одного. А ещё у нас постоянно взрывались лампочки. Как только приступаем к «кровавым» сценам, так и начинается.

Помню, мой товарищ Артур — он играл «вампира-хищника» — должен был напасть на одиноко стоящую под фонарём девушку. Подобрали место прямо на одной из улиц города и вечером под реально горящим фонарём городского освещения поставили «ничего не подозревающую жертву». Рядом оказался ларёк, ну, такой, знаешь, от какого-то православного монастыря. В таких ларьках иконочки продаются, серебряные крестики, принимают сорокоусты. Поскольку он не вписывался в общий замысел эпизода, ларёк задрапировали. Наконец всё готово, мотор, камера, Артур бежит и с криком набрасывается на девушку, и в этот момент с шумом взрывается фонарь. Камеру не выключили, и этот эффектный кадр вошёл в фильм.

Взрывались не только лампочки, однажды у меня в руке лопнул фужер и рассыпался на мелкие осколки. Помню, с каким мистическим ужасом в тот момент посмотрел на меня оператор. Потом начались страшные сны, бесконечный поток преследующих меня монстров. Я часто разговаривал во сне и просыпался в холодном поту. Зато в мои сны вернулся маленький ангел, когда-то в детстве он утешал меня во время болезни.

И ещё меня удивило одно странное обстоятельство. Практически у всех, кто играл вампиров, после съёмок дела стали как-то удачно складываться. Одних немедленно пригласили сниматься в новых проектах, кому-то предложили серьёзно заняться бизнесом. Мы сдружились, почувствовали себя неким братством. Зато стали страдать те, кто, так или иначе, был нашими «жертвами».

В фильме есть такой эпизод. «Злые» меня кусают, и во мне просыпается жажда крови. Я пробираюсь в больничную лабораторию, где принимаются анализы, и начинаю пить кровь прямо из пробирок. В этот момент открывается дверь, входит медсестра, видит меня и кричит: «Что вы здесь делаете!?» В смысле, она так должна кричать. А я поворачиваюсь, смотрю в её сторону, и на её глазах у меня отрастают волчьи клыки.

Так вот, начинаем снимать, она кричит: «Что вы здесь делаете!?» Я поворачиваюсь, смотрю на неё, и девушка падает в обморок. Но это же просто съёмки, меня гримируют на её же глазах — а она падает, и потом долго не может придти в себя.

У другого — началась аллергия практически на всю реквизитную одежду. Что бы ни одел — лицо распухает, и человек задыхается.

Третий — уже после расчёта, вместо того, чтобы возвращаться домой, неожиданно пустился в загул. За несколько дней прокутил все деньги, блуждая, как тень, по ночному Питеру. Пришлось вызывать родителей, мы его отловили и под строгим «родительским конвоем» отправили в Москву. Мистика какая-то. Не нравится мне всё это.

Уже вернувшись домой, я мыслями невольно всё возвращался к разговору с Серёжей. Потом забрался в интернет и набрал в поисковике имя Хита Леджера. Обычно я не смотрю такие фильмы и потому не представлял,как выглядит его Джокер. А когда увидел, от неожиданности вздрогнул, вот это встреча!

Старый бродяга — болотный «гуимплен», вот где ты вынырнул, а ведь я тебя знаю, и уже давно.

Мы здесь живём на самой границе со знаменитой Мещерой. Центральная Россия, места вроде как известные, а в то же время полны загадок и каких-то непонятных явлений. Может, именно в наших болотах и скрывается знаменитый «пуп земли»? Во всяком случае, я сам слышал несколько странных историй, которые случались с местными жителями.

В одну из деревушек, затерянных в глубине мещерских болот, поехала вместе с мамой наша будущая прихожанка, а тогда — ещё семилетняя Анна. На то время, а это был 1957 год, вся деревня состояла из одной улицы. Лицевой стороной дома смотрели на колхозное поле и общественные постройки, а задки с огородами выходили точно в сторону бескрайнего и совершенно непроходимого болота. Конечно, местные жители знали потаённые тропки и проложенные гати, по которым пробирались на заветные острова за клюквой. Но если ты чужак, то без проводника в болото тебе лучше не соваться.

Дело было в августе, совсем скоро Аннушка должна была идти в первый класс, а мамка решила на последней летней неделе навестить тётку. Анна помнила, как мамина тётка сама зимой приезжала к ним в дом и помогала одинокой племяннице растить девочку, потому и называла её «тётя-няня».

Болото начиналось не сразу, за огородами был небольшой пустырь с огромным одиноко стоящим деревом. Рядом с деревом и находилось излюбленное место, где играли местные ребятишки.

Своего храма в деревне никогда не было, но всякий раз на Пасху и Богоявление к ним приезжал священник из соседнего села. Батюшка проходил по единственной деревенской улице, кропил дворы, постройки, скотину. Заходил в дома, читал молитву на освящение и тоже кропил святой водой.

В тот вечер Аннушка, несмотря на запрет тёти-няни выходить из дому позже семи часов вечера, выскользнула в огород и поспешила на пустырь. Никого из детей не было, и она уже было решила идти в гости к подружке, как вдруг, случайно бросив взгляд на болото, заметила стремительно приближающуюся точку. Постепенно точка стала увеличиваться и принимать контуры человеческого тела.

Это действительно был человек, только очень странный. Во-первых, как он бежал. Его ноги двигались так, словно это был робот. Для того чтобы сделать шаг, он сперва поднимал бедро параллельно земле, а уже потом разгибал ногу в коленке. Во-вторых, его одежда. Такую одежду Анна видела только на картинках, где изображали клоуна, в обтягивающем трико алого и лазоревого цветов. На голове у клоуна красовался старинный раздваивающийся кверху колпак с колокольчиками на каждом конце.

Но самым удивительным было лицо этого клоуна. На раскрашенном, как и положено, шутовской физиономии резко выделялись глаза, обведённые белой краской, и рот с улыбкой до ушей.

Но только когда удивительное существо оказалось на расстоянии всего нескольких метров, девочка столкнулась с холодным взглядом его бездонных глаз. И поняла, что и рот его вовсе не улыбается. Просто он изуродован двумя глубокими шрамами от уголков рта до ушей. Потому и кажется, будто лицо растянуто в постоянной огромной улыбке от одного уха до другого.

Анечке стало так страшно, что не помня себя она в мгновение оказалась на дереве и изо всех сил закричала:

— Тётя-няня, спаси меня!

Благо, что встреча с «клоуном» происходила совсем рядом с жильём. На крик ребёнка из домов повыскакивали люди, и кто с чем было в руках побежал на выручку.

— «Клоун» хотел до меня дотянуться и схватить, он подпрыгивал вверх и даже пытался залезть на дерево, но крики взрослых его спугнули, и он ушёл в болото. После этого случая я поняла, почему детям не разрешали вечером выходить из дому.

Сегодня эта деревня оставлена людьми, и кроме редких дачников-москвичей в ней никто не живёт. На её единственной улице уже много лет не появлялся священник со святой водой. А раз так, то и «клоун» мог уйти очень далеко. Все эти «гуимплены» в массе своей уже давно переселились с болот в большие города. Сегодня они востребованы как никогда, народ жаждет мистики. Зато в заброшенных домах появились огромные змеи.

Я сравнивал грим Джокера с описанием того странного шута из детского воспоминания Анечки и поражался их сходству. Действительно, почему Леджер так долго не выходил из гостиничного номера, что он там делал, откуда взялся этот странный грим? И самое главное, почему актёр после съёмок объедался транквилизаторами и болеутоляющими? Кого-то боялся? Может, того, кто и помог ему вжиться в образ «исчадия ада»? Однажды оказав услугу, они просто так не уходят.

— Наш сериал, — говорит Серёжа, — прошёл по украинскому телевидению, успех ошеломляющий, особенно среди молодёжи. Меня «В Контакте» ежедневно френдят по полтысячи украинских тинэйджеров. Все хотят дружить с вампиром.

— Серёга, так это же здорово! У тебя открывается огромное поле для проповеди среди этих ребятишек!

— Проповедовать? В качестве кого, батюшка?

— Как, ты не понимаешь!? В качестве «православного вампира»!

Мы долго хохотали, развивая эту тему, а уже поздно вечером я позвонил сценаристу Игорю.

— Игорёк, эврика! Что если в наш сериал ввести образ «покаявшегося вампира», или оборотня? А что, сейчас это модно. Пофантазируй: ну, там, осознал, захотел порвать с прошлым, покаялся, стал монахом и пошёл сражаться с вурдалаками. А под это дело протолкнём и мои рассказики. Надо ведь как-то и о добром, и о вечном.

Игорь тоже смеялся, но обещал подумать.

Детская молитва

Сразу же после рукоположения в диакона или в священника новоиспеченные батюшки обязаны пройти необходимую сорокадневную ежедневную практику служения, которая так и называется — сорокоуст.

Помню, когда у меня уже заканчивался диаконский сорокоуст, в областном центре, мы служили всенощное бдение под Вход Господень в Иерусалим, или Вербное воскресение. Служба шла в кафедральном соборе и возглавлял её Владыка.

Когда всенощную на Вербное воскресение служит Владыка, то заранее готовятся небольшие букетики. Для священников — пальмочка и пять гвоздичек, а для диаконов, пальмочка и три гвоздички. Церковь строго иерархична, и даже в мелочах эта иерархия всячески подчеркивается. Во время помазания маслом, которое совершает сам Епископ, каждому из сослужащих, он помазуя лоб, вручает освященные букетики, или, как мы говорим, «ваийечки».

Я получил свои ваийечки и стал решать, куда мне их девать? В те дни я жил в общежитии при епархиальном управлении и нести цветы в комнату, где мне никого не удалось бы ими порадовать, было неинтересно. Домой я собирался только через несколько дней, и везти их с собой не имело смысла, поскольку цветы к тому времени уже бы завяли, или замерзли в дороге. Пасха в тот год была ранняя.

Ваийечки нужно было кому-то подарить, но кому? В областном городе, где ты никого не знаешь, это проблематично. В храме на службе находилось более восьмисот человек, но мне от этого было не легче. Я никого из них не знал. Подарить цветы мужчине? Не поймут. Женщине? Если подарить молодой женщине, то тоже можно было попасть впросак. Это я сейчас уже седой, а тогда был еще орел. Мало ли какие мысли могут придти в голову молодке. Подарить старушке, так та в долгу не останется и полезет в кошелек. И вдруг, мне приходит замечательная мысль: а подарю ко я их ребенку! А какому ребенку? Ну, конечно же, девочке лет восьми — девяти. Ведь у меня самого дома осталась и ждет дочка, по которой я очень соскучился. Замечательно! Я определился, кому сделать подарок, и оставалось только одно — выбрать подходящего ребенка, и отдать ему ваийечки.

В тот момент, который я описываю, мы с несколькими иподиаконами стали так, чтобы разделить людей на потоки, дав им возможность организованно подойти к Владыке на помазание маслом. Сперва люди проходили сзади меня, а затем совершая поворот направлялись на помазание, и тогда я уже мог видеть их лица. Немного повернув голову влево и назад, я заметил именно такого ребенка, о котором и подумал. Когда девочка поравнялась сзади со мной, я развернулся, и, поздравив её с праздником, вложил ей в ладошку букетик с ваийечкой и гвоздиками.

От неожиданности ребенок не сказал мне ни слова и прошел дальше, но сзади ко мне подошла её бабушка, которую я так и не увидел. Она сказала мне следующее, дословно привожу её слова.

«Батюшка, Вы не представляете, что сейчас произошло. У нас большая дружная семья, в которой много детей. Всякий раз в этот день мы покупаем для всех вербочки и идем святить их в храм на службу. Сегодня вечером девочка вместе со своими родителями опоздали к назначенному часу. Мы подумали, что они вообще не придут, и все веточки разделили между другими её двоюродными братьями и сестрами. А когда они все-таки приехали, никто из детей не захотел с ней поделиться. Ребенок так горько плакал, а я, чтобы её утешить, сказала: «Ты помолись, и Бог тебя обязательно услышит. В такой день Он не может не услышать. И у тебя будут ваийечки ещё даже лучше, чем у твоих братиков и сестричек»».

К тому времени, когда бабушка срывающемся голосом заканчивала мне свой рассказ, девочка уже вышла на прямую дорожку к помазанию маслом и освящению букетика от руки Владыки. Девочка шла и держала перед собой на вытянутых ручёнках свои замечательные ваийечки, которые были несравнимо красивее, чем те, которыми с ней не захотели поделиться. Она держала их как знамя, знамя её веры, подтвержденной молитвой.

Получалось, что весь ход моих мыслей о том, кому сделать подарок, был мне подсказан со стороны. Молитва ребенка, горячая и искренняя, заставила меня стать частью Промысла Божия. По какой-то причине Ему понадобилось укрепить веру девочки, еще в самом детстве, может для того, чтобы эта вера проявилась потом и принесла многий плод? А еще наверно, и мне, начинающему священнику, показать пример молитвы, которой нужно подражать. Мы с ней оба были в начале пути, и это нас сближало.

Уже через годы, к нам в храм привезли мальчика лет пяти. Я в это время находился в алтаре. Меня попросили выйти к ребенку, который что-то хотел мне сказать. Когда я вышел, то мальчик с подсказкой мамы попросил меня помолиться о нем. У него было больное сердечко. На днях ожидалась операция, в процессе которой, ему в вену должны были ввести катетер, а потом с помощью этого приспособления войти в маленькое больное сердце, чтобы оно перестало страдать.

Я предложил ему: «А давай мы с тобой вместе помолимся о твоем исцелении». Ребенок согласился. Мы подошли к образу Великомученика и целителя Пантелеимона. «Попроси святого человека, малыш. Он помолится о тебе перед Богом».

Ребенок посмотрел на образ целителя Пантелеимона и стал молиться. Его молитва без всякой экзальтации, наигранности, сомнений, была просто разговором маленького человека с понимающим и бесконечно любящим его Отцом.

Доверчивости и надежде, отсутствию всяких сомнений, вот чему учит детская молитва. Я смотрел на ребенка, слушал его незатейливое обращение к Богу и понимал, что если в конце моих дней достигну меры детской молитвенной простоты, то наверно войду в радость Господина своего…

Дискотека 80-х

Как часто какое-нибудь интересное приключение начинается с обычного телефонного звонка. Точь-в-точь с такого же, что прозвенел у меня в кармане в прошлое воскресенье, во второй половине дня.

Звонил Станислав Петрович, мой старинный приятель и большой любитель разных неожиданных предложений и мероприятий. Это меня уже никуда особенно не тянет, но Стас, несмотря на возраст и постоянную занятость, неизменно в курсе того, кто из артистов прибывает в наши края, где можно посмотреть новый кинофильм или спектакль. Не устаю поражаться его оперативности и легкости на подъём.

— Мне бы Станислава Петровича.

— Он на Дальнем Востоке, улетел на встречу с бывшими однополчанами.

Или:

— Через пару дней вернётся. Умчался в Норвегию, очень уж ему на «сердитого малыша» захотелось посмотреть.

Поднимаю трубку:

— Сегодня в Павлов Посад приезжает Макаревич. Да, тот самый, «Машина времени», наша юность, батюшка. Ты как? Мы с Серёгой собираемся.

Здорово, надо же, Макар, собственной персоной. И главное, так неожиданно. На его песнях мы и росли, «Машина» — духовная пища для наших тогдашних ищущих сердец. Он, и ещё Никольский. Даже не знаю, кого я услышал первым. У нас в Гродно в «клетке» городского парка ребята музыканты всё больше орали: «Вот, новый поворот»! А Никольский через динамики магнитофонов проникал в душу ненавязчивыми аккордами своего гениального «Музыканта». Это потом уже я узнал, что эту песню он написал, находясь на службе в армии. То-то она была так созвучна моему настроению, когда, оставшись практически один в огромной пустой казарме на окраине Минска, долгими осенними вечерами, я, забиваясь с пачкой дешёвых сигарет на подоконник в солдатском туалете, всё повторял и повторял слова этой песни. Почему в туалете? Просто там было немного камернее, чем в казарме, рассчитанной на двести человек.

На гражданке у меня не было записей «Воскресенья», потому я так обрадовался, встретив в казарме старого знакомого из моего города Гродно. Не помню уже, как его звали, по-моему, Костик, хотя я и не уверен. Зато точно знаю, что в своё время он учился у нас в мединституте. Я всё ещё удивлялся, как такой бездельник поступил в наш самый престижный вуз? Но поступить одно, там ведь ещё и учиться надо. Оказывается, совсем молоденьким мальчиком мой знакомец женился на дочери одной медицинской профессорши, она его и пристроила учиться на будущего врача. Вполне возможно, Костик и стал бы известным хирургом, если бы не досадный случай.

В квартире у тёщи-профессорши, а молодые жили вместе с мамой, проживало ещё и с десяток любимых кошек. Для любимцев, как известно, запретов не существует. Потому кошки бродили по всей квартире, спали, где им понравится. Таких замечательных кошачьих туалетов и поглотителей воздуха тогда ещё не было, потому и в квартире постоянно стоял стойкий запах мочи.

«Ночью в туалет встаешь и идёшь по стеночке. И обязательно где-нибудь да вляпаешься. Отправляешься в ванную отмываться, здесь и весь сон проходит. И потом, эти животные постоянно хотели жрать. Я как понимаю: завёл кучу кошаков — так ты их и корми. За те два года, что мне пришлось прожить вместе с тёщей, не помню, чтобы я сам хоть раз поел по-человечески. Стоило только отвернуться, и всё, тут же куда-нибудь влезут. Развернёшься врезать по башке паразиту, тёща орать начинает «не обижай котика».

Долго я это терпел, но однажды всё-таки сорвался. Возвращаюсь из института голодный, пошёл на кухню, достал из холодильника ветчину, кусок отрезал. А ветчина настоящая, литовская, лично за ней в Друскининкай мотался. Кладу батон обратно в холодильник. И вот, прямо на моих глазах тёщин любимец, здоровенный такой чёрный котяра, хап своими когтищами и заграбастал мой обед. Эта обнаглевшая скотина не обращает на меня никакого внимания, и здесь же на моих глазах начинает уминать мою же ветчину. Не сдержался я в тот момент, и как был у меня в руке кухонный нож, так им и маханул. Кошара заорал и сбежал, а хвост и недоеденная ветчина остались на столе.

Скандал был, ты себе не представляешь. В один день я лишился всего — и жены, и тёщи, и крыши над головой. После ближайшей сессии меня выперли из института и вскоре забрили в солдаты».

Такая вот грустная история. Пускай Костик и не стал хирургом, зато он здорово умел играть на гитаре. Он-то мне и перепел все песни «Машины» и Никольского, а слова «Музыканта» даже переписал на бумажку. И помню в строке: «И ушёл, не попрощавшись, позабыв немой футляр» Костик слово «немой» написал раздельно. Это было смешно. Зато именно из-за этого слова Костик навсегда остался в моей памяти.

Память — это штука вообще какая-то странная. Помню, моя первая служба на приходе совпала с праздником Пасхи. На Пасху Царские врата постоянно открыты, и когда я должен был перед пением Символа Веры произнести «двери! двери! премудростию вонмем», то подумал: «Причём тут двери, если сегодня они постоянно открыты», и пропустил эту фразу. А клирос ждёт моего возгласа и молчит, короче, вышла заминка. Регент доложила об инциденте настоятелю, и тот мне объяснил, что я был неправ. Я тогда обиделся на регента и думал, ну что ей стоило просто после службы подойти и сказать мне, новоиспечённому батюшке, в чём моя ошибка.

Время прошло, вместе с ним и обида, с регентом мы даже подружились. Потом, к сожалению, её сбила машина. Все эти годы во время служения литургии, как дохожу до слов «двери! двери! премудростию вонмем», всякий раз вспоминаю того регента и молюсь о её упокоении.

Вот и ломай голову, что это — памятозлобие или зарубка во временном потоке?

Нет, нам определённо нравилось, о чём пел Макар со своей «Машиной», потому что он пел о нашей реальной жизни. Что вижу, то и пою, как тот казах со своей казахской балалайкой. И о марионетках, и о посетительнице ресторана, на которую клюёт уже двадцать восьмой кандидат… Его тексты заставляли думать и переживать, и ещё сочувствовать — и этим куклам, и несчастной женщине, обречённой на одиночество. У Лещенко с Кобзоном так не получалось. Мелодии «Машины времени» забирались мне в самое нутро и входили с ним в единый резонанс, настраивая меня, будто камертон, на единый лад с мыслями и настроением поющих.

Помню, как вместе с Макаревичем задавался вопросом: действительно, а что же будет через двадцать лет? И вообще, будет ли что-нибудь через двадцать лет, ведь может ничего и не быть. Ох уж эти американцы со своими «Першингами». Хотя мои надежды на будущее были прекрасны, поскольку по натуре я скорее оптимист. В юности моим любимым делом было читать и смотреть фантастику. Мы тогда собирались покорить вселенную, проникнуть в её самые удалённые уголочки, отыскать братьев по разуму и, конечно же, с ними подружиться.

А уж «Скачки», «Поворот», как мы под них выплясывали в той же «клетке» в городском парке, или рядом, когда на билет не было денег. И главное, слова эти нас опьяняли: не бойся, выходи за ворота, выбирайся из привычной рутины бытия, ищи чего-то нового, неизведанного, и, несомненно, прекрасного! Неизвестно что там, впереди, твоё дело идти. Преодолевай себя, не сиди на месте. И пусть добрым будет твой путь. Точно заворожённые аккордами гитары, мы отправлялись на поиски солнечного острова, и верили, что где-то именно в той стороне обитает чудесная птица счастья с крыльями «цвета ультрамарин».

Но больше других мне нравилась их песня о родном доме. Наверное, потому, что я любил мой город, своих близких и мой родительский дом. Иди, ищи, строй свою судьбу, но не забывай о месте, где тебя любят и всегда ждут. Я напевал ее в армии, повторял много-много раз, живя далеко от родины. Только одного не мог тогда понять, как это: «и видел я дворцы, дворец кому-то тоже дом»? Где Макар мог видеть дворцы, кто это у нас живёт во дворцах? Хижины — да, их полно вокруг, а вот дворцы — явный перегиб. Сейчас бы я сказал: пророчество.

Время шло, а «Машина» всё больше и больше оставалась в прошлом. Зато теперь Макар с экрана телевизора учил меня, как готовить еду. Только мне не нужно изысков: прижмёт — я и сосисками перебьюсь. Душу бы чем накормить. Но иногда он всё-таки баловал меня замечательными новинками, а я радовался и переставал верить в то, что Макар «сдулся», спасибо ему за это…

И вот звонок в воскресенье после литургии, и предложение поехать и живьём послушать кумира из наших давно минувших дней.

На концерт вместе с нами выбрался ещё и Сергей, наш общий знакомый, преуспевающий бизнесмен. Он ехал и всё никак не мог поверить, что сейчас он снова увидит самого Макара, будет слушать свой любимый «Поворот».

— Мужики, хотите верьте, хотите нет, но в 1979 году вот эту самую руку, — и Серёга в качестве неоспоримого вещественного доказательства предъявил нам свою внушительную пятерню, — Андрюха жал лично. Да-да, после концерта, — и он назвал место, где так накоротке сошёлся с человеком из нашей общей юности.

Я понимаю Серёгу, доведись бы и мне пожать руку легендарному музыканту, я бы тоже наверно радовался точно также, а вот в те же годы, хоть расцелуйся бы я с самим товарищем Брежневым, так об этом бы уже и не вспомнил.

В начале восьмидесятых Серёга поступил в военное училище, собираясь послужить отечеству в качестве его защитника. Мы все тогда о чём-нибудь да мечтали, ну, если кому-то не нравится это слово, пускай — строили планы. Детство Сергея прошло на Северном Кавказе. Несколько поколений его предков учили и лечили тамошних жителей, и так сроднились с этими людьми, что маленький Серёжка лет до семи на языках горских народов говорил лучше, чем на русском. Когда они переехали в наши места, его так и звали: «русский нерусский». До сих пор в его говоре улавливается еле заметный акцент, а уж если он начнёт волноваться или о чём-то рассказывать с увлечением, то и подавно.

Стас, тот с юности был активным общественником: и в школе, и в университете, хотя рассказывал, будто всегда хотел заниматься наукой. После того, как во времена перестройки прозвучал горбачёвский призыв строить «социализм с человеческим лицом», Петрович проникся идеей и даже вступил в партию строителей светлого будущего. Я замечаю, что до сих пор его продолжают задевать и несправедливость, и наплевательское отношение к маленькому человеку, хотя от политики он сегодня бежит, точно от ладана. Вскоре после того, как развалился Союз, накрылась медным тазом и область его научных изысканий. Оставшись с тремя детьми без всяких средств к существованию, всю силу своего деятельного характера Стас направил на предпринимательскую деятельность. Начинал, понятно, челноком с сумками безразмерного размера, а сегодня на принадлежащих ему предприятиях трудится больше семисот человек. Кстати, своих работяг Петрович старается не обижать, мечта построить хоть что-нибудь, но только обязательно «с человеческим лицом» всё ещё не покидает его.

Уже в машине Стас достал бутылку сухого красного вина:

— Ну, что, ребята, давайте по чуть-чуть для куражу. А то как-то неправильно получается, слушать «Поворот» и без подогрева, а так хоть поорём. Помню в том же 1979, когда Серёга Макару руку жал, мы в студенческом стройотряде отрывались под «Машину» с портвейном покровского разлива. Ох, и здорово же было — молодые, бесшабашные. Кстати, Серёжа, ты помнишь портвейн того времени?

— А как же, та ещё гадость, — отозвался Серёжа, — хотя и экологически чистая.

— Прошло тридцать лет, и вот, пожалуйста, мы балуем себя вот такими игрушками. Французское марочное, я его для своих из Парижа выписываю. В своё время мне его порекомендовали в одном из кафешек на Монмартре, правда оно недешёвое, пятьдесят евро бутылка, и это ещё оптовая цена, но оно того стоит. Вот оно, ласковое солнце французского юга, соединившееся с беззаботностью праздно шатающихся по Парижу туристов из России. Серёга, давай сюда твою тару, — и налил ему из бутылки.

Серёжа отхлебнул из пластикового стаканчика, посмаковал вино и выдал:

— Да, это тебе не моча.

Другой бы на месте Стаса, может быть, и оскорбился таким сравнением, но Петрович знал Серёжину историю, потому и поспешил:

— Всё, хорош о грустном, мы едем слушать Макара! Возвращаемся во времена нашей счастливой юности и отрываемся под «Поворот».

В самом начале чеченских событий, когда наши, оставляя оружие и боеприпасы, уходили из республики, по чьему-то недосмотру в Грозный отправился спецсостав с вооружением. Вагоны охранял военный караул, старшим которого был назначен капитан Серёга Звягинцев. Когда состав прибыл к месту назначения, солдат уже встречали вооружённые до зубов многочисленные представители свободной Ичкерии. Ребят разоружили и загнали в здание вокзала. Всего в плену у басмачей оказалось около сотни наших. Правда, те их особенно не обижали, так только, двух человек застрелили для острастки.

Потом Серёжу отделили ото всех и увезли. Судьбу остальных он не знает, а его продали очередным бандитам. Таким образом капитан Звягинцев перепродавался ещё несколько раз, и его конечная цена составила аж сто тысяч долларов. Пять с половиной месяцев он, словно пёс, просидел на цепи в земляной яме.

— Я бы никогда не выжил, если бы не офицер лётчик, что сидел в зиндане вместе со мною. Это он научил меня пить собственную мочу, иначе почки точно бы вылетели от постоянно холодной цепи на поясе. Я понимал, что такое количество долларов им за меня никто не заплатит, как не заплатили за того лётчика, Царствие ему Небесное. Вдруг однажды ночью мои мучители велели мне спешно вылезать из ямы. После чего вывели во двор и передали каким-то угрюмым чеченцам с автоматами. Они меня и вывезли за пределы Чечни, передав в одну из воинских частей.

Я всё ломал голову, почему эти люди меня освободили? Представляешь, они меня выкупили, только не за сто, а за двадцать пять тысяч.

В своё время, когда Сталин депортировал чеченцев в Сибирь, мой дед работал директором школы в одном большом селе со смешанным населением. Понимая, что многие из тех, кого вывозили, уже никогда не вернутся назад, учитель не смог безучастно наблюдать за тем как будут расправляться с его учениками. И он стал их прятать в нечеченских семьях, таким образом ему удалось спасти сорок ребятишек. Конечно, бдительные органы со временем выявили преступника и влепили ему восемь лет лагерей, которые тот и оттрубил от звонка до звонка.

Когда Серёга попал в плен, уже дети тех спасённых учителем учеников буквально перерыли всю Чечню и выкупили внука своего спасителя, как говорится, «по себестоимости». Как уж они узнали о его беде? Бывшего пленника перевезли в военный госпиталь в ближайшее Подмосковье и принялись лечить. А ещё через несколько дней за Серёжей приехали серьёзные крепкие парни и снова куда-то повезли.

Нет, никто его больше не бил, потому что бить его уже было некуда, настолько наш друг был немощен. Его пытали звуком в специально приспособленном для этой цели помещении. Зачем бить, если человека можно просто свести с ума или довести до самоубийства другими, более гуманными методами?

— Почему ты выжил? Почему тебя освободили чеченцы? Какое ты получил задание? Сколько заплатили?

И вдруг отпустили, так же внезапно, как и арестовали. Просто выбросили на улицу больным, без денег и без будущего — иди, спивайся. Хорошо, ребята не оставили одного — скинулись и купили ему маленький бизнес. С него он и начинал.

В это трудно поверить, но спустя семь лет, в принадлежащую Серёже типографию поступил срочный заказ напечатать большую партию предвыборных плакатов. Поначалу он даже было обрадовался выгодному заказу, но взглянув на фотографию кандидата, немедленно узнал в нём того бывшего капитана, что вёл его допросы. Узнал и, не объясняя причины, от заказа отказался. На следующий день к нему в кабинет влетел разгневанный кандидат, и, уже в свою очередь узнав Серёжу, остановился как вкопанный.

Потом, собравшись с мыслями, примирительно положил тому руку на плечо и начал:

— Старик, давай без обид. Ничего личного, ты же понимаешь. Ты и я — офицеры, оба мы служим родине, каждый на своём месте. Сегодня ты поможешь мне, а завтра я вспомню о тебе.

— Ты знаешь, — ответил Серёжа, — у нас с тобой разное понятие об офицерской чести, да и понятия о родине тоже, видать, разные.

И выставил кандидата за дверь.

Концерт, назначенный на шесть вечера, начинался с заметным опозданием. В это время народ, всё больше нашего возраста, времени зря не терял и собирался в буфете с мыслями в ожидании «Поворота». Правда, так и не дождался. Потому как вместо «Машины» на сцену вышли с десяток ребят с трубами и саксофоном. Всё вместе это называлось «Оркестр креольского танго». Нет, они играли совсем неплохо, но это было не то, что мы бы хотели услышать. А потом пел Макар, голос которого мы так любили, несмотря на его специфичность.

В какой-то момент я почувствовал, как Петрович толкает меня локтем и передаёт полиэтиленовый стаканчик с сухим французским вином:

— Представь себе, что мы сидим в кафешке на Монмартре, а ребята нас развлекают. На самом деле, закрываю глаза, и очень похоже. Вот, попробуй.

Подражая Петровичу, я тоже закрываю глаза и немедленно оказываюсь в самом начале 80-х.

Вместе с ней, той моей первой любовью, мы сидим на концерте какого-то саксофониста. Это она училась в музыкальном училище, а для меня что саксофон, что тромбон — были словами однокоренными. Мне хотелось, чтобы она была рядом, и я таскал её по разным концертам. А ей надоела вся эта музыка, и хотелось в ресторан. Ей было скучно на этих концертах, но у меня не было денег, зато мне нравилось смотреть на артистов. Один чукотский ансамбль «Эргерон» с шаманскими бубнами чего стоил.

В тот раз саксофонист, засунув в рот сразу два мундштука, заиграл на двух саксофонах одновременно. Я подумал, что это он так дурачится, и стал смеяться, но моя подружка, возмущённо посмотрев в мою сторону, как отрезала:

— Это тебе не клоун, это виртуоз!

С тех пор я стараюсь не выдавать своего дилетантства и с готовностью принимаю версию Петровича:

— Да-да, точно, как в Париже.

На обратной дороге мы всё больше молчали. Неожиданно Стас заявил: «А вы знаете, что в апреле туда же приезжает Никольский с группой «Воскресенье»? Как смотрите, если мы соберёмся тем же составом?»

— Что же мы будем слушать, — отозвался Серёжа, — «По дороге разочарований»?

— Не только. А «Музыкант»? А ещё помните эту, — и он принялся напевать, — «Забытую песню несёт ветерок, в задумчивых травах звеня, напомнив, что есть на земле уголок, где радость любила меня… и не было места в душе с юных пор мечтам недоверья и лжи…»

— Ребята, — перебил его Серёга, — вы вслушивались в смысл того, о чём сегодня пел Макар? Нет? А я слушал: мол, всё хорошо, и всё есть, кроме одного — смысла, цели и любви. Мне показалось, что он устал быть пророком, и потому играет джаз, — Серёга помолчал. — И пусть играет, маэстро заслужил покой.

Когда Сергей уже выходил из машины, Петрович было предложил:

— Давайте ещё винца, на посошок.

Но Сергей вытянул руку в немом протесте: нет, спасибо.

— Стас, ты только не обижайся, но знаешь, мне кажется, тот портвейн покровского разлива в 1979 году был вкуснее, чем это французское с Монмартра, — помахал рукой в ответ на мой поклон и скрылся за дверями своего коттеджа.

Петрович попросил шофёра довезти меня до самого дома, и пока мы ехали, поначалу возмущался:

— Нет, ты понял, те «чернила», что тогда назывались «Портвейном», лучше французского марочного по пятьдесят евро, и это с учётом оптовой цены! Что ты на это скажешь?

— Стас, поверишь, мне не знаком вкус «бормотухи» того времени, а до двадцати я вообще не знал, и что такое водка.

— Здорово. Хотя, с другой стороны, я Серёгу понимаю: мальчик из военной семьи, в своё время бредил стать офицером, в школе и в училище его воспитывали патриотом своего отечества. Потом никому ненужная война в Афгане, где он командовал взводом, а спустя несколько лет — это безумие на его родном Кавказе, со всеми вытекающими для него последствиями. И всё, и нет у человека отечества, раньше оно было вон какое, — и он широко расставил руки. — А сейчас сузилось до размера тех немногих благодарных чеченских ребятишек, которых спас дедушка, и нескольких друзей, что не оставили его, измученного пытками и пленом, погибать в нищете.

Эх, об этом ли мы тогда мечтали? Мог ли я представить, вступая в партию, что когда-то сам стану активным строителем дикого капитализма? Разве что только прочитать в какой-нибудь пьесе, написанной специально для театра абсурда.

Минут через пять мы уже были на месте. Прощаясь, Стас протянул мне бутылку французского вина:

— Возьми на память о нашей сегодняшней поездке.

И добавил:

— Ты счастливый человек, батюшка, раз не знаком со вкусом покровского портвейна 1979 года, тогда это вино будет казаться тебе превосходным.

Добрые дела

Где — то, в начале 90-х, на святочной неделе наш неугомонный отец Нифонт предложил нам, клирошанам, сделать доброе дело. Он так интригующе посмотрел в нашу сторону, что я предположил: сейчас скажет дрова ему порубить. Увы, рождённый ползать, не может воспарить в мыслях выше рубки дров, или разгрузки кирпича. — У вас есть замечательная возможность побывать в доме для престарелых и поздравить его обитателей с Рождеством! Так что, настраивайтесь, в воскресенье после службы мы выступаем перед ветеранами.

Вот, чем мне всегда нравился отец игумен, так это своей непредсказуемостью и безапелляционностью. Но у всех на святочное воскресенье уже имелись свои планы, и менять их даже на такое замечательное мероприятие, никому не хотелось. Народ задумался, конечно, мы понимали, что батюшка предлагает хорошее дело, но… — А что, если, — спасительная мысль озарила одну из наших девочек, — мы вместо себя попросим выступить народный хор? Во-первых, среди них есть наши прихожане, а, во-вторых, они никогда не отказываются выступать на новых площадках. Отец Нифонт вздохнул и согласился. Я поехал вместе с ним.

В назначенный час мы уже входили в N-ский дом ветеранов. Дом показался мне совсем неуютным и старым. Деревянные стены, выкрашенные серой краской, маленькие окошки и сиротский запах кислой капусты, такой привычный для общепита. Нас провели в небольшой зальчик, это было скорее такое расширение в общем коридоре, какие обычно бывают в детских садиках. В зальчике стояла ёлочка, украшенная самодельными игрушками. — Вот, — зычно произнесла заведующая, указывая рукой на игрушки, — творчество наших обитателей.

Пока народники облачались в свои костюмы и кокошники в зал стали подтягиваться творцы ёлочных украшений. Здесь были и старички, и старушки. Я прикинул, где-то, человек пятьдесят. Помню, смотрел по телевизору сюжет о таком доме, где на встречу с артистами спешили радостные степенные обитатели в опрятных одеждах с медалями и ветеранскими значками. Наши хозяева были одеты не по-праздничному. Один дедушка, тот вообще сидел, завернувшись в старую рыжую солдатскую шинель. Лица некоторых стариков явно свидетельствовали об их тёмном прошлом, а, руки, исколотые наколками, это только подтверждали.

Сперва батюшка что-то говорил о святках, но говорит он быстро, слова у него за мыслями не поспевают. Поэтому он их только обозначает и спешить вслед новым. Когда его слушаешь, то складывается впечатление, будто он читает вам конспект чьей-то лекции. Потом пели народники, душевно пели под сопровождение баяна и двух балалаек. Самодеятельные артисты раскланивались после каждой песни, но публика сидела, словно не догадываясь, что артистов необходимо поддерживать, если уж, не овациями, то, хотя бы вежливыми хлопками в ладоши.

Народ безмолвствовал, и от этого становилось не по себе, да ещё этот запах капусты. Всё больше хотелось побыстрее уйти, но программа есть программа. Кроме концерта, мы привезли с собой гуманитарку для самого дома престарелых, ну, там, пару мешков крупы, соевое масло в пятилитровых банках, сахар и что-то ещё. А непосредственно для того, чтобы угостить ветеранов, и чтобы им запомнился наш праздничный концерт, отец Нифонт расстарался и раздобыл через спонсоров три литра красной икры. Прикупили мы десятка три белых батонов и сливочного масла. Тогда с едой было трудно, бутерброды с красной икрой и для меня, человека работающего, казались чем-то уже хорошо забытым, тем более для этих стариков.

Как только мы стали выкладывать здесь же на столе рядом с ёлкой наши батоны, среди зрителей началось заметное оживление. Некоторые даже встали в рост и как завороженные смотрели на еду. Ещё бы, думаю, бутерброды с красной икрой, это вам даже не с селёдкой, молодчина батюшка, такой дефицит раздобыл.

Вдруг робкий голос: — Это всё для нас? — Да, конечно, — отвечает одна из хористок, наша прихожанка. Она уже взяла в руки нож, собираясь нарезать батоны, как вдруг старики сами пошли к столу. Они протягивали руки к белому хлебу, и одновременно смотрели нам в глаза, как та собака, которую приманили косточкой, она хочет взять, но боится ответного удара. А их никто не бил, и поэтому они сперва робко, а потом и совсем бойко, расхватали весь хлеб, что мы привезли. Кто-то сразу откусывал по кусочку и ел, а те, что без зубов взламывали корочку и доставали мякиш. — Что же вы делаете!? — закричала наша хористка, — мы же хотели наделать вам бутербродов с икрой? На икру и на масло эти люди даже не смотрели, но зато поняли, что хлеб у них сейчас могут отобрать. Кто-то прятал его в одежде, а тот дед в солдатской шинели сунул недоеденную булку под матрас и лёг на него. Наши хористы стояли и смотрели, некоторые плакали.

Когда мы уже садились в наш пазик, из дверей интерната вышел солдатский дед, из кармана его шинели торчал недоеденный батон: — Спасибо вам, миленькие. Я не удержался от вопроса: — Отец, ты что всё в шинель кутаешься, и почему в шинель, тебе одеть больше нечего? Старик распахнулся, и мы в ужасе отпрянули, под шинелью ничего не было.

Оказывается в этом доме, кроме домашних стариков, доживали свой век и бывшие зеки, они всю жизнь просидели по зонам, а состарившись, осели в N-ском доме. Уголовники, сбившись в стаю, утвердили здесь свои порядки, отбирая у обитателей интерната и ту малость, что доставалось им после администрации и кухонных работников. Такая дедовщина, в полном смысле этого слова.

Возвращаясь домой, в этом же автобусе я познакомился и разговорился с Антониной Петровной, одной из хористок. Слушал её и думал: какие они замечательные, это поколение наших пап и мам. Пережили войну, голод, страну возродили и никогда не опускали рук, всегда старались жить коллективом. Собирались на праздники, любили ходить на демонстрации, вернее на то, что следовало за прохождением в колоннах. Слушайте, им не нужен был телевизор, они любили и умели петь за столом, могли лестничной площадкой, или коммунальной квартирой встречать новый год.

Антонина с мужем много лет отработали на севере, заработали северные надбавки к пенсии. Её сын, уже далеко не мальчик, недавно женился на москвичке, и у неё наконец-то появился внук. Тоня с мужем Лёней жили хорошо, можно сказать, душа в душу. Тоже характеристика, Лёня был большой любитель выпить. Но что характерно, пил только тогда, когда сделает все дела по дому и по хозяйству. У них с Антониной кроме квартиры в посёлке, был ещё и дом в деревне с сорока сотками земли. Так вот, у Лёни всё должно было быть разложено по местам, прибито, прикручено, и уже только после всех дел он мог позволить себе «напиться в дым». Выпьет, и на боковую, никогда не скандалил, не дрался, правильный был мужик. — Чтобы мы без грибов, или каких там ягод остались? — потом уже после его кончины мне Антонина рассказывала, — Да никогда. Всегда пойдёт пораньше, соберёт грибочков. Я ещё сплю, а он уже картошки начистит, нажарит, не муж был, а золото, таких сейчас уже нет.

Одно угнетало мою собеседницу и отравляло жизнь, это её болезнь. Страдала она и уже много лет, сахарным диабетом. — Так порой захочется сладенького, настоящего, не заменителя этого. Смотрю, как люди конфетки едят, слюнки текут, а уж как за торт примутся, так хоть из-за стола беги. Когда сын с невесткой и внуком приезжают, мы с Лёней всегда стол готовим. Я Наполеон пеку, и хоть самой нельзя, а люблю смотреть, как люди моё печево едят. Хорошо, когда в семье любят друг друга и живут чинно, а сегодня посмотрела, какая беда. Как же страшно быть оставленной детьми и жить вот в таком доме, пропахшем запахом кислой капусты. Не приведи Бог, чем так жить, лучше поскорее помереть. Надеюсь, со мной такого не случится.

Больше мы с Петровной не виделись, женщина она была нецерковная, в храм не ходила. Поэтому следующая наша встреча случилась только через несколько лет. К тому времени я уже стал священником, служил у себя в деревне, и она к нам пришла. Стоит, мнётся, словно, виновата в чём. — Батюшка, я тебя помню, мы с тобой в N-ский дом для стариков ездили. А ты меня помнишь, я Тоня, ещё про сына своего тебе рассказывала и про внучка Серёжку? Батюшка, беда у меня, сыночек мой сгорел. Они с женой на даче у себя гуляли, гостей было полно. Он выпил немного и пошёл в дом отдохнуть, а дом деревянный. Он возьми да загорись, и сгорел мой родненький. И всё это белым днём, говорят, дерево в момент занялось, ничего не могли поделать. Меня с ними не было, я бы и в огонь пошла, но спасла.

После смерти сына Антонина стала нашей прихожанкой, старалась всё делать, как положено, свечи ставит, чуть ли не на всех службах стоит, исповедоваться начала, причащаться. — Мне нужно помочь сыночку моему, ему там сейчас плохо. Раньше — то я за него не молилась, так сейчас буду. И дома молитвы читаю, молюсь и засыпаю на коленях, ничего я в них не понимаю, батюшка, но верю, что это ему помогает.

Прошло ещё года два и настало время уже Лёне уходить в лучший мир. Хотела она меня домой к умирающему пригласить, да тот отказался: — Не ходил я в церковь, чего ж мне в последние дни-то врать. Уж прожил без Бога, значит и прожил. Особо-то я не грешил. Тебе, мать, не изменял, даже и в мыслях не было, пить пил, но из дому никогда не тащил, пил только на калымные. Мне себя упрекать особо не в чем, значит и Он, если есть, меня не упрекнёт. Плачет Антонина: — Лёнь, где хоронить тебя станем, лечь-то, где думаешь? Подумал старый сантехник и ответил: — Как где, Тоня? В Москве, на Красной площади. Там давно уже для меня мавзолей построен, вы только Е на Ё переправьте и хороните. — Последние минуты, батюшка, а ни какой серьёзности, так со смешком и помер.

Пока суетилась женщина с похоронами, тело супруга продолжало лежать в деревенском доме. И, вот словно рок, какой. В этот же день загорается соседский дом и горит, да так, что всё трещит кругом. Между домами, аккурат посередине, стояла большая ёлка. И эта ёлка вспыхнула, словно свеча, а от неё, она же высоченная, огонь полетел на крышу. Видит Антонина такую беду, а поделать ничего не может, не вытащить ей самой покойника из дому, нет сил, и рядом никого. Что делать? Помогай Господи! Может сыночка своего вспомнила, но взяла Неопалимую купину и встала между горящей сосной и домом. Икону навстречу огню выставила и кричит: — Помоги, Господи, хоть Лёню не в закрытом гробу хоронить! Одежда на ней от огня истлела и рассыпалась, а икона и сама она не пострадали. Защитила дом от огня, вымолила.

С того дня не стало у Тони ни мужа, ни сына, Господь потихоньку прибрал и других ровесников. Молодёжь, та не в счёт, молодым старики не интересны. Одна только радость и осталась — внучёк, Серёженька.

Стала бабка просить невестку: — Ты давала бы мне его иногда, ну, хоть на пару деньков. Я на него насмотрюсь, а потом тебе же в Москву и отвезу. А соседям жалуется: — Поздний ребёнок, не нужен он мамке, у неё уже самой внуки пошли. От мальчишки дорогими игрушками откупается, даже в дневнике учителя пишут: — Мама, не нужно покупать ребёнку такие дорогие телефоны, ему ваше внимание необходимо. Так кто же о нём ещё, кроме бабки-то родной позаботится?

Стала Антонина и в Москву наведываться, пыталась помогать невестке в воспитании малолетнего сына. Но что-то в их отношениях не заладилось, и та прекратила принимать у себя свекровь, и даже потом, приезжая в наши места, навещая друзей и знакомых, старалась не видеться с бабушкой. А маленький Серёжка тайком от матери спешил к беззаветно любящей его старушке.

Время шло, мальчик подрастал, и его уже не стало так тянуть к бабушке, начался период подражания старшим пацанам. Мальчику требовалось в воспитании мужское начало, а отца у него не было. Вот и стал он тянуться к ребятам, а те смеялись над его привязанностью к бабушке, мол, не по-мужски это. И уже внучок стал сторониться бабу Тоню. А она страдала, звонила им на московский телефон в надежде, что трубку поднимет мальчик и ей удастся, если не поговорить, так хотя бы услышать его голос.

Вот в эти самые годы, не знаю, по всей ли стране, или только в нашей, забытой Богом деревне, диабетикам прекратили бесплатную выдачу инсулина. Здесь-то Антонина и присела со своей пенсией. А лекарство ещё и добыть нужно. В такие-то годы побегай по аптекам, а это не аспирин, его в день по нескольку раз колют. Стала она пенсию словно пасьянс раскладывать, а с новыми расходами ничего не выходит, не пенсия, а тришкин кафтан. Мы, узнав о её бедственном положении, предложили помощь, но женщина отказалась: — У тебя, батюшка, церковь-то на себя не похожа, ни кровли путной нет, ни дверей, стану я на себя крохи твои перетягивать. Не сердись, но помощи твоей не возьму, не привыкла я быть людям в тягость.

И тут меня осенило: — Петровна, так у тебя же дом в деревне и земли сорок соток, давай объявление о продаже, и денег тебе этих лет на двадцать хватит. — Что ты, батюшка?! Эта земля ещё моей бабке принадлежала, мы только благодаря ей в войну и выжили, а потом ещё и в 46-ом она нас кормила, хоть и скудно, но никто из наших с голоду не пропал, не то, что в городе. А ты говоришь, продай, это же моё всё, и дедки мои и бабки. Продать легко, да что я тогда Серёжке оставлю, без земли, без корней пропадёт мальчишка.

Вспоминается, как приводила она его в церковь. Стоит на службе, малыш рядышком, бабка светится. Один раз они к нам на Рождественский праздник пришли, мальчик стихи рассказывал, а потом развешивал на ёлку самодельные игрушки. — Весь день вчера клеили, — умиляется Антонина, — такой мальчишка рукастый, ну весь в деда, ну весь. Потом делится со мной: — Сегодня, мой самый счастливый день, батюшка, я как воскресла.

Постоянная борьба за выживание, последовавшие одна за другой потери близких, одиночество и нереализованная любовь к внуку, всё это высосало из неё последние силы. И Петровна почувствовала, как приближается немощь. Стала она со мной делиться своими страхами, как же дальше жить? — У меня, батюшка, только два пути, или к невестке проситься, или идти в дом для престарелых. Только туда я не пойду, — твёрдо решила женщина.

Снова приближалось Рождество, мы раскладываем по пакетам конфеты готовим подарки детям, наряжаем ёлку. Тоня влетает в храм, глаза горят: — Батюшка! Радость-то какая, мои звонили, обещали на праздник меня проведать, — плачет старый человек. Внук говорит: — Бабушка, будем, как тогда, с тобой игрушки в церковь на ёлку клеить. Так что готовьте подарок и моему Серёжке! Батюшка, — трогает она меня за рукав, — а если они меня к себе позовут, идти?

На ёлку Антонина пришла, но только одна. Подходит ко мне, и молча подаёт пакет, я его открываю, а там самодельные ёлочные украшения. — Не приехали, всю ночь не ложилась, а под утро сама, вместо Серёжки, стала игрушки на ёлку клеить. Я им звонила утром, невестка в трубку зевает, говорит, забыла. И она, повернувшись, и оставив у меня в руках игрушки, стала уходить.

Потом остановилась: — Ты учишь, что, не смотря на все трудности, нужно жить и терпеть. А зачем? Старику можно жить, в какой нибудь Германии, а у нас ему нужно вовремя умереть. Ты советуешь, в дом для престарелых? Мы были с тобой в N-ске, нельзя так жить, батюшка, и даже не в хлебе здесь дело, мы с детства привыкли недоедать. Я, просто, не вынесу этой пытки — всю оставшуюся жизнь клеить ёлочные украшения для сиротской стариковской ёлки в доме интернате, ведь на ту ёлку никогда не приводят детей. А ёлка без детей это всё равно, что тот дед в шинели, вроде он и одет, а в тоже время, голый.

Через несколько дней мне сказали, что Антонина умерла от диабетической комы. У неё дома не осталось ни одной ампулы инсулина.

Мы хоронили её и поминали своей общиной. Потом, уже, от людей, я узнал, как Антонина вместо лекарства купила всё, и испекла свой любимый торт Наполеон, как порезав на куски, угощала им соседей, а потом съела и свою смертельную долю.

Но я ничего не хочу знать, и не верю слухам. У меня на руках свидетельство о смерти, и на нём чёрным по белому: диабетическая кома. Я продолжаю поминать её, и каждый год, заходя к ней на Радоницу, приветствую: — Петровна, Христос Воскресе! И в ответ, словно встречаясь с ней взглядом, слышу всё одни и те же слова, которые она говорит мне уже много лет подряд: — Не суди меня, батюшка, не смогла я так жить, сгорела без любви.

А Серёжка уже вырос,приезжает к нам, и даже в храм заходит, не часто, но бывает. Со стороны посмотришь, хороший парень, обстоятельный, весь в деда. Такой бабкину землю не продаст, и мать свою в сиротский дом не сошлёт. И очень хочется на это надеяться.

Дружба народов

На свет я появился в те годы, когда вновь в нашем отечестве стали выстраиваться длиннющие очереди за хлебом. А из Канады к нам потянулись корабли с полными трюмами пшеницы и такой вожделенной нашим тогдашним руководством кукурузой. Хлеб из кукурузной муки хорош, если начать его есть ещё горячим, но стоит только немного ему полежать, как превращается в камень. Это я помню.

Тогда вообще было такое время, что за всем приходилось стоять в очередях. Моя мама ездила в Новополоцк отмечаться в очереди на холодильник. Целый месяц ездила, зато красавец «Зил» с 1964 года до сих пор стоит в родительском доме. И исправно работает.

Мама часто ездила за чем-нибудь отмечаться, а потом какая-нибудь полезная вещь появлялась у нас в доме. Так однажды грузчики вшестером затащили к нам на третий этаж пианино для сестры. И потом это пианино путешествовало с нами по всем военным гарнизонам, куда мы направлялись вслед за отцом.

Знаете, я сделал для себя небольшое открытие: чем тяжелее людям живётся, тем больше им хочется дать детям хорошее образование и научить музыке. Почему? Может, оттого, что сами никогда не играли на инструментах?

Когда мама ездила отмечаться в очереди, ну хотя бы за тем же холодильником, и оставляла меня одного, было грустно и одиноко, зато потом в доме появилась какая-нибудь обновка. Всякий раз меня убеждали немножко потерпеть, и я соглашался.

Но когда мама уходила на очередное партийное собрание, а я оставался на весь вечер один, было обидно, а главное, непонятно, зачем она это делала. Однажды я тихонько пошёл вслед за мамой и, пробравшись в гарнизонный дом офицеров, в первый раз оказался на таинственном мероприятии, что именовалось таким загадочным словосочетанием: «партийное собрание».

Кто-то подвел меня к трибуне, и председательствующий крикнул в зал:

— Товарищи коммунисты, чей это ребёнок?

Мама, не говоря ни слова, посадила меня рядом с собой, а я, боясь снова остаться один, сидел и крепко держал её за руку.

Целый год я исправно посещал собрания членов КПСС, но однажды, может, потому что подрос, взбунтовался и заявил маме ультимативно:

— Больше я не буду ходить на партийные собрания!

Дело было весной, поскольку на озере рядом с нашим военным городком ещё стоял лёд, хотя снег уже почти весь сошёл. Мама, перепоручив меня сестре, снова ушла на встречу с однопартийцами, а мы, как сейчас помню, с другом Игорьком подались на озеро. Кое-где у берега лёд уже подтаял, но туда, дальше к середине он всё ещё казался крепким.

Игорёк постучал по льду палкой и спросил:

— А слабо по льду на тот берег перейти?

Зимой где-то из середины озера мужики брали лёд для погребов. Но где это место мы точно не знали, зато об этом знали наши родители. И когда люди с берега разглядели на середине озера, буквально в нескольких метрах от огромной полыньи, двух пятилетних малышей, то принялись кричать нам что-то такое очень добрыми ласковыми голосами:

— Мальчики, вы такие хорошие и послушные! Идите сюда, к нам, мы вам конфеток дадим!

Кто-то сбегал за моей мамой, вызвал её с партсобрания, и она, присоединившись к остальным, тоже стала сулить мне «манну небесную»:

— Сашенька, сыночек, иди ко мне, я тебе что-то такое вкусненькое припасла! Иди скорей!

Я поверил и пошёл, правда, у самого берега лёд был не таким крепким, и я всё-таки провалился. Но у берега это уже было не так страшно.

Помню, как мама колотила меня и одновременно целовала. Сестре тогда тоже досталось. Нас с ней приговорили к домашнему аресту. Понятно, ей это не понравилось, и как следствие, пара тумаков мне перепала и от неё.

И, тем не менее, несмотря на обрушившиеся репрессии, я выждал момент и подошёл к маме:

— Мама, там, на озере, ты обещала дать мне что-то вкусненькое.

Сейчас ставлю себя на её место и думаю, что бы я ответил ребёнку? Скорее всего: «Ты наказан, и ничего вкусненького тебе не положено». Но она обняла штрафника и ответила с нежностью:

— Конечно, раз обещала. Сейчас напеку вам плюшек и сладких пирожков. И тут же принялась ставить тесто из белой-белой канадской муки.

Больше всего на свете я любил мамины плюшки, присыпанные сверху сахаром. Ещё горячие, мягкие — наложишь их на тарелку, и с холодным молоком, как же это непередаваемо вкусно.

У нас дома, прямо посередине большой комнаты, стоял такой же большой круглый стол, накрытый немецкой коричневой скатертью с бахромой, что свисала до самого пола. Место под столом было моим. В детстве я там постоянно играл, читал книжки, иногда ел. Всё те же плюшки с холодным молоком. Сколько себя помню, где бы мы ни жили, молоко нам всегда приносили из деревни.

А ещё я очень любил простой чёрный хлеб. Тот самый, уже изрядно подсохший, в табачных крошках, что неизменно посылал мне один знакомый заяц. Вернее, это он меня знал и всякий раз, когда папа ходил на охоту, они встречались, и тот просил передать. Иногда я сам отправлялся в лес и звал этого зайца, так мне хотелось с ним подружиться. Но он почему-то ни разу не появился.

Не помню, чтобы тогда кто-нибудь был обеспокоен проблемой лишнего веса. Мама могла подойти к зеркалу, придирчиво посмотреть на своё отражение и спросить:

— Саша, вот ты мне скажи, только честно, кто из нас толще, я или Евгения Александровна?

Всякий раз я театрально взмахивал руками и восклицал:

— Мама, как ты можешь сравнивать себя с Евгенией Александровной?! У вас совершенно разные весовые категории.

И мама, вполне удовлетворённая собой, отходила от зеркала.

А тут недавно бегу на встречу с молодыми родителями. Завтра должен был крестить их ребёночка, а на сегодняшний вечер мы договорились о предварительной беседе. Как раз шёл пост, я немного похудел и ощущал себя превосходно.

В фойе дома культуры меня уже ждали он и она — оба высокие, спортивные и необыкновенно красивые. Смотрели на меня и улыбались. Я подошёл к ним и поделился нахлынувшей радостью:

— Как замечательно не иметь лишнего веса! Бежать легко-легко, такое впечатление, будто немного паришь над землёю.

Нужно было видеть, как изменились мои собеседники. Улыбки моментально исчезли, лица вытянулись, и оба супруга в один голос стали меня заверять, что уж к летнему сезону они обязательно сбросят всё лишнее и приобретут должную форму. И мне вдруг стало их очень жалко.

Сегодня народ повально принялся вычислять число калорий в разных продуктах, и сколько этих самых калорий можно потребить. Тогда их никто не считал, мы просто ели то, что могли достать. Благо, что еда в те годы была вкусной. Было сало — ели сало, нет — обходились картошкой.

Когда с прилавков исчезло мясо, мама готовила отличные холодцы из хвостов и делала рагу из коровьего вымени. Мне кажется, холодцы — это изобретение тех, кто никогда не наедался вдоволь.

До сих пор моя матушка с удивлением наблюдает за тем, с каким удовольствием я вылавливаю из бульона и поглощаю свиные шкурки, а мясо отставляю в сторону. А я не понимаю, как можно не любить варёные свиные шкурки?! И почему люди предпочитают им мясо, оно же невкусное, и ещё застревает в зубах.

В детстве я никогда не был толстым, но и худым меня назвать язык не поворачивался. Мамины плюшки делали своё дело, а в их количестве меня никто никогда не ограничивал. Невозможно ограничивать в еде тем, кто сам прошёл через голодное детство и военную юность. Представляю сейчас мою маму, какой она была в те годы, и её неизменную фразу:

— Кушай сынок, наедайся. На голодный желудок разве что в голове удержится?

В институт я пришёл вполне себе упитанным молодым человеком, а чего вы хотите, на свойском-то молоке да с плюшками? И при этом никогда не задумывался о своей комплекции. До тех пор, пока не влюбился. Вот эта фраза: «Он стал сохнуть от любви», — это про меня.

У нас в группе после третьего курса прямо поветрие какое-то началось, народ влюблялся и худел. Помню мою сокурсницу Ванду Рыжую. У нас в группе Ванд было нескольку, и чтобы их отличать, мы были вынуждены давать им прозвища по цвету волос.

Однажды на физкультуре я случайно коснулся её живота и удивился, до чего же тот у неё мягкий и глубокий. И главное, уже после того, как его оставили в покое, живот продолжал трястись самостоятельно, точно желе. Тогда мы просто посмеялись и разошлись, а спустя несколько месяцев всё та же Ванда ловит меня перед лекцией, выпячивает живот и тычет в него пальцем, а он ни с места. И грустно так мне говорит:

— Ты видишь?! Не колышется, всегда колыхался, а сейчас нет. Знаешь почему? Потому что его нет.

— Ванда, да ты, никак, влюбилась!

— Да, и, к сожалению, безответно…

Я тоже тогда влюбился. И тоже безответно. Мы с Вандой, чувствуя себя товарищами по несчастью, поддерживали друг друга, как могли, и докладывались о потерянных килограммах.

Продолжалось это до тех пор, пока однажды я не встретил мою подружку, идущую под ручку с молодым человеком. Её глаза сияли счастьем. Она мне сделала незаметный знак, мол, обрати внимание, этот тот самый, что заставлял меня худеть. Вскоре Ванда благополучно вышла замуж и быстро вернулась в исходные формы.

А в армии, я помню, бегал. В 1986 году командование части отправило меня в город Краснодар повышать квалификацию и переучиваться на новую технику. В то время я был двухгодичником и старшим лейтенантом.

На самом деле, мне не нужно было переучиваться на новую технику, поскольку я её уже знал, но провести три месяца в краевом центре, да ещё и поблизости с морем… Потому не стал отказываться и убыл точно по предписанию.

Вместе со мной на сборы прибыло человек пятьдесят офицеров из разных частей, групп войск и даже флотов. Все они были как минимум лет на десять старше меня и званием не ниже майоров. Понятно, что решением общего офицерского собрания я стал ответственным буквально за всё, за что только можно было отвечать.

Какой-то подполковник предложил сделать меня ещё и старшим по курсу, но руководство училища его, к счастью, не поддержало. Поскольку у моих старших товарищей были свои, отличные от моих интересы, то мне самому приходилось искать, чем бы занять себя после уроков.

Для начала я решил заняться собой и начал бегать. Благо, что городской стадион находился совсем рядом с училищем. Товарищи майоры смотрели на меня с нескрываемым сочувствием.

— Беги, лейтенант, беги. А мы пойдём на Кубань, загорать и пить пиво.

В часы, когда я бегал по стадиону, проходили и тренировки профессиональных бегунов. Высокие и очень худые, с необыкновенно длинными ногами, они обгоняли меня и, точно гепарды, неслись вперёд.

Вместе со спортсменами посмотреть на тренировку приходил чей-то большой немецкий дог, а за ним увязывались и несколько местных шавок. К постоянно мелькающим перед глазами спортсменам собаки уже привыкли, а моё появление вызывало у них неподдельный интерес.

Может, они на меня ставили? Во всяком случае, когда я, пробегая трусцой очередной круг, приближался к их импровизированной ложе, собаки принимались дружно гавкать, требуя от меня увеличить скорость и сражаться наравне с остальными.

— Беги, лейтенант, не пасуй перед авторитетами!

Вскоре в Краснодар прибыла на гастроли труппа алма-атинского театра оперы и балета. И я, вспоминая свой московский период увлечения театром, купил билеты на всё, что привезли алма-атинцы. И в течение трёх недель исправно, точно на работу, ходил в театр.

И каждый вечер слышал от своих старших товарищей:

— Эх, лейтенант, смотри, доведут тебя эти «жизели»… Пойдём лучше с нами на Кубань пиво пить.

Иногда по утрам всех в комнате будил покаянный вопль нашего товарища:

— Какой же я подлец! Нет, какой же я негодяй! Моя жена, она же святая! Она лучше всех, боже мой, я её так люблю!

Потом вопль обрывался, а спустя несколько мгновений всё тот же голос продолжал:

— Нет, мужики, всё-таки, какая женщина! Я на неё уже все деньги спустил. Но она того стоит.

И снова молчание. И уже как завершающий аккорд:

— Лейтенант, вот что я тебе скажу, завязывай ты с этими «жизелями». Прислушайся к совету товарища майора. Мы же тебе все добра желаем. Пойдём на Кубань пиво пить.

А я смотрел на выдающиеся животы моих товарищей и бежал на стадион к собакам. Потом шёл на ужин и брал какой-нибудь салатик со стаканом кефира.

Но однажды в столовой уже не выдержала женщина на раздаче и взмолилась:

— Лейтенант, ну хоть раз поешь ты по-человечески! Хочешь, котлетку положу? Денег нет, так я сама заплачу. Только поешь, не могу больше смотреть, как ты мучаешься.

Но я отказывался и упрямо продолжал жевать капусту.

Только природу не обманешь.

Лет до сорока, может, ещё и продержишься, но потом начинает предательски расти живот. Нет, не так чтобы по-настоящему расти, а исподволь, нахально выпячиваясь, точно желая заявить всему окружающему миру, вот он я, здрасте. Я есть, и будьте добры со мною считаться.

Поначалу жалкий владелец этого новоприобретения делает всё, чтобы избавиться от незваного паразита. Во-первых, он перестаёт пить пиво и есть белый хлеб, отказывается от сахара и конфет, только этого недостаточно: чтобы избавиться от лишнего, нужны движения.

Но после сорока жизнь входит в некую полосу постоянства, а постоянство сторонится суеты. Тогда ты бросаешься в крайность и идёшь в тренажёрный зал. Ага, вот уже и первые долгожданные результаты, мышцы точно у двадцатилетнего, начинают наливаться энергией, кажется, ещё немного — и живот вернётся к своему прежнему состоянию. Вот тут-то в дело и вмешивается природа:

— Дурачок, что это ты задумал? А про геморрой забыл? И про радикулит? Так я тебе об этом напомню. Тогда борец с «социалистическими накоплениями» начинает крутить педали. Пересаживается на велосипед, слезая с которого, ещё долго продолжает ходить «от бедра», походкой ковбоя.

Вот приблизительно такой походкой в сопровождении матушки я и вошёл в овощной магазинчик к азербайджанцу Рафику. Удивительный человек этот Рафик, он знает поимённо всех азербайджанцев, проживающих в Азербайджане.

Во всяком случае, про кого бы из его земляков и моих бывших сослуживцев я бы ни спросил, тот всегда отвечал быстро и толково. Где кто живёт, чем занимается и сколько родил детей. Я допускаю, что Рафик на ходу сочиняет им биографии, хотя, поди проверь как на самом деле поживает сейчас хотя бы тот же Бабаев Алибала Агламаглан-Оглы?

— О, у него всё очень замечательно! Недавно вот посадил большой сад гранатовых деревьев.

В тот раз, войдя в лавку и увидев моего знакомого, я застыл от удивления. Мы не виделись всего-то месяца два, а Рафика точно насосом надули. Через минуту, когда шок прошёл, я не выдержал и спросил:

— Брат, ты что, всё это время одними персиками питаешься?

— С чего взял, что персиками?

— А ты на щёки свои посмотри, они у тебя, точно персики.

У Рафика опустились руки, и голосом совершенно несчастного человека он произнёс — нет, скорее он прокричал:

— Я уже купил велосипед! И езжу только на нём!

— Понятно, значит, в тренажёрном зале ты уже был. Радикулит?

— Почему знаешь? А, да… ящики, мешки.

— Всё, Рафик, перестань есть сахар и лаваши.

— Лаваш?! За весь день я ем один малюсенький кусочек чёрного хлеба. Вот такой, — и он показал свой мизинец. Про лаваш даже не вспоминаю. Слушай, так стыдно, я ведь ещё нестарый. Даже тенниску надеть не могу, не живот, а арбуз!

— Рафик, я ведь тоже худею, на велосипеде только и езжу.

— Брат, давай кушай помидоры, говорят, помогает.

Здесь в разговор вмешивается стройная матушка:

— Помидоры — пища тяжёлая, для поджелудочной плохо.

— Рафик, а что если нам пойти в бассейн?

— Бассейн? — Он всплеснул руками. — Вечером из Москвы товар привезёшь, так только бы до кровати добраться. Слушай, а ты не пробовал диету из яблок? Мне советовали…

Мы бы ещё долго и с удовольствием общались на такую животрепещущую для нас тему, если бы не матушка. Она выбрала товар и принялась расплачиваться.

— Брат, я тебе скидочку сделал как другу по несчастью. Заходи как-нибудь ещё, поговорим.

Тем же вечером я прочитал в газете, как питается один известный телеведущий, передачи которого много лет я смотрю с неизменным удовольствием. Утром — овсяная кашка, в обед — пару капустных листов, морковку и ещё какую-то ерунду, а вечером вдогонку капустным листочкам он отправляет стакан кефиру. Вот, оказывается, почему он такой стройный.

Значит, пора и нам с Рафиком переходить на капусту.

А мои бабушки? Как быть с сердобольными старушками? Знают, что плюшки — батюшкина слабость. Да, моя мама умела печь — но так, как печёт наша Клавдия, больше никто не печёт. Каждую субботу на вечернюю службу Клавдия специально для батюшки собирает узелок с волшебными пирогами. Они всегда исчезают так незаметно!

Добрую традицию, как всегда, нарушила матушка. Однажды застукав нас в момент передачи плюшек, она немедленно экспроприировала узелок и сказала:

— Вот почему ты так стремительно округляешься! А я всё никак в толк не возьму, в чём здесь причина. Запомни, пироги — тот же фастфуд! А фастфуд, как тебе известно, не полезен!

Конечно, со стороны моих верных оруженосцев предпринимаются попытки обойти строгий матушкин контроль, но совесть не позволяет насладиться контрабандными плюшками. Такое искушение.

Надо будет не забыть зайти к Рафику и рассказать про капустные листья. Может, и ему поможет. Хотя, мне кажется, напрасно он отчаивается. Я на собственном опыте знаю, как такой недостаток, как округлившийся живот, в определённых обстоятельствах превращается в огромное преимущество. Особенно когда в гости к деду с бабушкой приезжают долгожданные внучки.

И чтобы они стали делать без деда, все эти мои подтянутые спортивные члены семьи со своими осиными талиями? Вот где пригодился пресловутый дедов живот, объект постоянных шуточек и приколов. Оказывается, он может быть ещё и тёплым, и очень даже уютным. И если к нему прижаться маленьким животиком, то засыпается моментально и надолго.

Так я и скажу моему азербайджанскому другу: живи спокойно, брат, и жди внуков, дедушкин живот, пускай внешне и не слишком симпатичный, вещь в домашнем хозяйстве очень даже полезная.

Еврейский вопрос

Мой друг отец Виктор решил помыть машину. Дело было в Москве, заехал он на какую-то мойку, загнал машину на яму, а сам устроился в комнате ожидания. С собой у него были очень важные для любого священника документы. Чтобы во время мытья они, не дай Бог, не пропали, батюшка решил для сохранности взять их с собой. Пока ждал, ответил на несколько звонков, сам кому-то позвонил, и, уходя, оставил пакет с бумагами благополучно висеть на спинке стула.

Спохватился уже поздно вечером и помчался на мойку. Бумаг, разумеется, никто не видел. Убитый случившимся, возвращается домой и думает: «Как же я их теперь стану восстанавливать?!» А главное — когда, если завтра надо представить их начальству? И тут звонок:

— Батюшка, я такой-то такой-то, раввин московской синагоги. Заехал помыть машину и нашёл на мойке Ваши документы. На всякий случай, чтобы не пропали, я взял бумаги с собой и хочу их Вам вернуть.

Отец Виктор рассказывает мне по телефону об этом случае, и в моей памяти, словно в переполненном информацией компьютере, появляется временное окошечко: моё детство — конец 60-х — начало 70-х годов прошлого столетия, — совпавшее с началом массового отъезда наших евреев на землю обетованную. В те годы советское руководство, уподобившись древнему фараону, дало «добро», и потянулись бывшие советские граждане, словно перелётные птицы, в сторону южную.

Ну, потянулись и потянулись, мне до них не было никакого дела. Мальчика девяти лет не волнуют проблемы геополитики, у него другие интересы. И всё было бы хорошо, я бы и дальше оставался в стороне от всяких политических дел, продолжая жить в счастливом мире маленького ребёнка, если бы не пресловутый «еврейский вопрос».

Возможно по причине наличия в моих жилах примеси то ли болгарской, то ли цыганской крови, делавшей меня внешне непохожим на других ребят в классе, и ещё из-за нерусской фамилии в те дни я впервые услышал в свой адрес это «устойчивое выражение»: «Ты, жидовская морда! Убирайся в свой Израиль!».

Вернувшись домой из школы, я спросил маму, что значит «жидовская морда»? Мама родилась в белорусской деревне. Её родители — мои дед с бабкой, — спасаясь от голода и гражданской войны, забрали детей и уехали из Подмосковья на родину к деду. Позднее, когда уже стала налаживаться мирная жизнь, они вернулись в Павловский Посад, откуда была родом моя бабушка. Воспитанная в интернациональных рабочих традициях, мама и меня учила не разделять людей по национальному признаку.

— Жидами, — просветила меня мамочка, — называют евреев, но ты так никого не называй, это обидные слова.

— Мама, — поинтересовался я на всякий случай, — а мы евреи?

— Нет, — успокоила она меня.

Мне хотелось спросить, почему же тогда мальчишки называют меня «жидовской мордой», но я не стал спрашивать, почему-то подумал, что мама от этого может расстроиться. А я любил своих родителей и на все оскорбления упорно отвечал: «Я не еврей!». Дети видели, что меня это обижает, и заводились всё больше, а поскольку я не сдавался и не плакал, бывало ещё и били.

В это время появилось множество еврейских анекдотов и смешных песенок. Думаю, всё это делалось целенаправленно, может для того, чтобы те уезжали, не знаю. Но своего они добились, слово «еврей» стало синонимом предательства, а я, сын фронтовика, мечтающий сам стать офицером и героем, не хотел быть предателем, всё моё нутро маленького человечка противилось этому. Тем более что на Ближнем Востоке уже шла война, а наши офицеры, в том числе и из нашей части, ехали на эту войну в качестве советников.

Вспоминаю то время и вижу, как много ошибок делали наши педагоги. Не знаю, кому было нужно, для какой отчётности, но какая-то умная голова вставила в классный журнал страницу, где указывалась национальная принадлежность ученика. И каждую четверть, словно за это время что-то могло кардинально измениться, классный руководитель заставлял каждого из нас громко на весь класс объявлять свою национальность.

Как правило, на классном часу учительница открывала нужную страницу в журнале и устраивала перекличку. В нашем классе учились две девочки еврейки — Люда Баран и Циля Дейчман. Список учеников начинался с имени Люды. До сих пор стоит перед глазами, как она вставала, хотя этого и не требовалось, гордо поднимала головку и звонко на весь класс только что не кричала: «Я еврейка!». Удивительно, но никого из девочек не преследовали, почему-то доставалось мне одному. Стоило только мне быстро скороговоркой произнести: «Украинец», как немедленно по всему классу раздавалось несколько голосов, сливающихся в выкрике: «Жид! Жид!»

Учительница с вечно огромной стопкой тетрадей на столе никому не делала замечаний, устало продолжая перекличку. И такую экзекуцию в её присутствии мне устраивали каждую четверть. Думаю, в её поведении всё же не было злого умысла, просто ей было всё равно, да и ненависти к евреям в нашей среде тоже не было, иначе моим одноклассницам пришлось бы туго. Сейчас понимаю: скорее всего детьми управляла невидимая взрослая рука кого-то из подчинённых моего отца. Нет, уже который раз убеждаюсь, нельзя сыну командира учиться среди детей его подчинённых. А дети не виноваты в том, что они по натуре беспощадны и любят играть в жестокие игры. После, став взрослыми, мы с одноклассниками сохранили хорошие отношения.

Знаете, как говорят: если человека всё время называть свиньёй, то он в конце концов захрюкает. Меня так долго обзывали «жидом», что со временем я уже и сам начал ассоциировать себя с евреями, и всё, что касалось их, стало в той или иной мере касаться и меня. Так «еврейский вопрос» стал и моим вопросом. Не знаю, зачем Господь попустил мне всё это пережить, может для того, чтобы испытав на собственной шкуре, что значит быть гонимым, самому не стать гонителем?..

Через несколько лет мои родители всё-таки поняли, что допущенную в свое время ошибку необходимо как можно быстрее исправлять, и меня перевели в другую школу. Мне повезло, в новой школе «еврейский вопрос» на повестке дня не стоял вовсе. Среди моих одноклассников не нашлось никого, кто хотя бы раз в продолжение всего срока нашего совместного обучения додумался бы бросить в мою сторону это обидное: «Жид!». Мне, как нечто само собой разумеющееся, без всякого осуждения, рассказали, что, оказывается, наш Женька Пухович до пятого класса считался евреем по папе и носил фамилию Гемельсон, а в пятом он стал белорусом по маме. Ребята даже хвалили его родителей за сообразительность: «Ты ведь знаешь, как сегодня трудно быть евреем!..». Наверное, трудно, — соглашался я, зная это хотя и не по Женькиному, но, по крайней мере, по своему собственному опыту. Говорят, глаза — зеркало души, так вот в его душе вместо привычной вселенской еврейской грусти обитало столько весёлого задора, что на грусть в ней места уже просто не оставалось.

Ну, скажу я вам, Жека был кадр! Такого шкодливого пацанёнка ещё нужно поискать. Маленького роста, с ушами, расположенными строго перпендикулярно к голове, он походил на гигантского Микки Мауса, разве что без хвоста. Как только появлялась возможность сачкануть, сбежав с уроков или с какого-нибудь общественно значимого мероприятия — здесь он был первым. Женька был выдающимся лодырем, учился из рук вон плохо, постоянно списывал контрольные работы, но по натуре своей это был человек лёгкий, весёлый, постоянно сыплющий анекдотами и шутками. Невозможно представить, чтобы Женька совершил подлый поступок, кого-нибудь оговорил или подставил. И ещё, он никогда не жадничал.

Помню, как по окончании восьмого класса мы сдавали экзамен по русскому языку. Даже те, кто неплохо успевал по этому предмету, дрожали подобно осиновому листочку. Боялись не экзамена, боялись Марьиванну. Понятно, что такому лодырю как Пухович, «ловить» на устном экзамене было нечего. Получая свои вымученные тройки, мы, потные, с дрожащими руками вылетали из кабинета, словно пробки, не веря своему счастью, активно жестикулируя и обсуждая пережитое. Делясь впечатлениями, мы и не заметили, как в школьном коридоре появился некто загадочный в совершенно белом костюме, белом галстуке и белых башмаках. Этот некто шёл, улыбаясь во весь рот, и держал в руках грандиозный букет цветов. И только когда этот шикарный мачо подошёл к дверям кабинета, мы узнали в нём Женьку Пуховича.

Этот шикарный букет цветов, собирая который Женька облазил все окружающие дачи, потряс даже Марьиванну и разбил холодный лёд её сердца. Добавьте к цветам его кипенно белый костюм, и вы поймёте, что для получения тройки Жеке достаточно было просто придти на экзамен . А уж после того, как он со слезой в голосе признался, что русский язык его любимый предмет, четвёрка ему была обеспечена. Да, он рисковал, но, как известно, кто не рискует, тот и не знает победного вкуса шампанского.

Окончив школу, мы вместе с Женькой плавно перетекли в один и тот же институт и даже учились на одном факультете. Правда, попали мы с ним в разные группы и пересекались только на лекциях. Мой приятель моментально сбросил с себя пуританский вид и стал одеваться по последней джинсовой моде. Купил себе шикарную по тем временам чешскую «Яву» и подъезжал к институту с таким же шиком, как, наверно, знаменитый Чкалов пролетал в своё время над толпами зевак.

Не могу забыть, как, будучи профоргом группы, я побывал на стипендиальной комиссии, которую возглавлял наш замдекана. Встал вопрос, кому дать последнюю стипендию: девочке сироте или нашему Женьке? Оба отвратительно сдали экзамены, но замдекана неожиданно начал активно защищать моего бывшего одноклассника. В результате обсуждения решили эту стипендию поделить на них обоих. «Евгений старается, — всё не унимался замдекана, — и учится в меру своих способностей!..»

Я не знаю меры Женькиных способностей, наверняка он мог учиться приличнее, если бы видел в этом смысл. Но смысла-то как раз и не было. Потому что моему приятелю повезло родиться под счастливой звездой: его папа был если не самым, то одним из самых известных адвокатов в нашем городе, а мама — полковником милиции, следователем по особо важным делам.

Но время безжалостно, настал и наш день платить по счетам. Окончив институт и получив приятно пахнущий краской диплом о высшем образовании, мы засобирались в армию. Провеселившись пять лет по ресторанам, Женька как и все остальные пошёл стричься «под ноль». Думаю, что имея таких родителей, да ещё и с такими связями, мальчик вполне мог бы остаться на гражданке, продолжая строить мирную жизнь, но тогда «косить» от армии считалось неприличным.

Через полтора года, отслужив положенный срок и вернувшись домой, мы с ним случайно встретились в нашем любимом городе Гродно. За время службы он вытянулся, и мы сравнялись ростом. С ним под руку шла красивая молоденькая брюнетка.

— Шура! — окликнул он меня, — Как я рад тебя видеть! Познакомьтесь… — он представил меня своей спутнице. — Мы с Ирочкой собираемся пожениться, — доложился Женька, и они так посмотрели друг на друга, такими глазами, что я даже невольно позавидовал: вот бы и на меня кто-нибудь тоже так посмотрел!

Это была наша последняя встреча.

— Ты куда собираешься? — поинтересовался он моими дальнейшими планами на жизнь.

— Ещё не знаю, — ответил я и пожал плечами. — А ты?

— Предки устраивают меня в аппарат областного совета депутатов трудящихся.

Женька сделал акцент на слове «трудящихся», намекая на то, что кто не работает, тот как раз-то и ест. В тот момент мне почему-то стало страшно за будущее областного совета и вообще за судьбу всей советской власти в целом. И не напрасно. Я как в воду глядел: через несколько лет Советский Союз не устоял и рухнул.

В тяжёлые времена безвременья, когда каждый спасался или тонул в одиночку, Женька вспомнил о своём еврейском прошлом, и его потянуло-таки на землю обетованную. Откуда он вылетал? Может, из Москвы? Если бы я знал, обязательно приехал бы проводить. Хотя мы и не были с ним большими друзьями, но я любил его за весёлый характер, доброе и немного ироничное отношение ко всему окружающему миру, за то, что он никогда не унывал.

Долгие годы я не знал, что с ним стало, а тут как-то захожу в «Одноклассники» и наталкиваюсь на его довольную физиономию. Он таки обрёл свою вторую родину — его обетованная земля находится в Калифорнии, а если точнее, то в Лос-Анджелесе. Соединённые Штаты, расчувствовавшись, приняли Жеку в качестве яркого представителя вечно гонимого племени. Теперь он живёт на американское пособие, имеет множество льгот и выставляет свои фотки, на которых непременно с кем-нибудь обнимается. Причём не с людьми, — может от одиночества, или они ему уже не интересны, — а почему-то с памятниками, кустами и даже с огромной рыбиной на берегу океана. Сам губернатор Терминатор желает Женьке по вечерам спокойной ночи и будит по утрам своим нежным «Жека, ай уил би бэк».

Я написал ему: «Женька, вижу тебе повезло, ты счастлив там на своей новой родине», — но он почему-то мне так ничего и не ответил. И всё равно, я рад за моего друга, хотя иногда бывает обидно: «жидовской мордой» обзывали меня, а колыбельная от Терминатора и дружба со здоровенной рыбиной достались Женьке. Ну а если серьёзно, мне бы хотелось официально предупредить американское руководство: ради всего святого, не заставляйте Жеку работать и, умоляю, ничего ему не поручайте! Пускай всю оставшуюся жизнь он загорает у океана и удит рыбу. Хватит с нас развала и одной супердержавы.

Узнав, что раввин вернул отцу Виктору потерянные им документы и тем самым выручил его из большой беды, я очень захотел расспросить батюшку о встрече с этим самым раввином. Интересно, какой он? Ведь всё, что я о них знаю, почерпнуто исключительно из анекдотов. А тут такая возможность!

— Бать, — прошу при встрече с моим другом, — расскажи, как съездил к раввину, о чём вы с ним говорили, и вообще, какой он?

Чувствую, ставлю его этим вопросом в тупик.

— Какой?.. Да самый обыкновенный, нормальный человек. Посидели с ним, чайку попили, посмеялись, мол, ситуация как в том анекдоте. А потом, мне же не впервой общаться с раввином. В своё время я чуть ли не год был прихожанином одной московской синагоги.

У меня челюсть отвисла:

— Как синагоги, бать?! Ты что же, еврей?!

Отец Виктор отхлёбывает чай из своей большой кружки:

— Нет, чистокровный белорус. Но тем не менее почти год провёл среди евреев. Когда в Москву переехал, так у меня здесь даже никого из знакомых не было. Представляешь, вокруг такое множество людей, а ты среди них один. В своё время, ещё когда в Бобруйске в техникуме учился, познакомился с одной девушкой, оказалось, что у неё отец известный еврейский писатель. Как-то иду по центру Москвы, и вдруг почему-то захотелось мне зайти в дверь одного дома. Это оказалось синагога. Людей внутри почти не было, ко мне подошёл какой-то человек и спросил, кто я такой и чего хочу. Я сказал, что приехал из Бобруйска и знаю тамошнего известного еврейского писателя. Этот служитель был практически первым, кто за всё это время поговорил со мной по-человечески и пригласил приходить ещё.

Никто от меня ничего не требовал, я просто иногда приходил к ним, сидел на службах. Они напомнили мне моего дядю Цыбу.

— Какого дядю Цыбу?

— Моего родного еврейского дядю.

— Погоди, только что ты сказал, что ты белорус, а сейчас говоришь, что твой родной дядя еврей. Бать, ты меня совсем запутал!

Отец Виктор смеётся:

— Прости, я задурил тебе голову. Дядя Цыба стал нам родным в годы войны. Их семья жила в нашей деревне. Немцы пришли слишком быстро, и его родителям пришлось, бросив всё, уходить вместе с нашими войсками.

Мне было понятно все то, о чём рассказывал отец Виктор. Помню, ещё мальчиком лет десяти моя мама возила меня на родину дедушки. Это деревня недалеко от Минска. Деда уже не было на свете, зато нас встречала его родная сестра, бабушка Люба. Мы прогостили у них два дня, и бабушка Люба решила угостить нас грибным супом. Я вызвался пойти вместе с ней в лес. Мы ходили недалеко от деревни. Грибов почти не было, мы долго искали, но собрали совсем немного, и вдруг, представляете, выхожу на большую поляну, а на ней грибы, много грибов! Я, тогдашний увлекающийся мальчик, с радостью бросаюсь их собирать, но бабушка обнимает меня сзади за плечи:

— Не надо, Сашенька, не надо. Здесь никто ничего не собирает.

— Бабушка Люба, почему?

— Во время войны через наше село однажды вели большую колонну минских евреев, потом их привели на это место и закопали. В них даже не стреляли, просто закопали и всё. Земля стонала несколько дней и ходила ходуном, а каратели никого не подпускали к могиле.

Я на всю жизнь запомнил ту поляну и грибы, во множестве растущие на ней.

— Не знаю по какой причине, — продолжал батюшка Виктор — но маленький еврейский мальчик остался в деревне один, скорее всего, родители уходили так спешно, что не успели его забрать. Я расспрашивал дядю о тех временах, он совсем ничего не помнит. У моей бабушки было шестеро своих детей, а она пожалела и взяла к себе ещё и брошенного младенчика. Правда, его пришлось постоянно прятать от немцев. В доме у бабушки под печкой было небольшое углубление, вот там малыш и сидел. Иногда думаю: попробуй моего четырёхлетнего Никитку засунь в какой-нибудь шкаф хотя бы на час, так он и пяти минут не просидит, стучать начнёт! А этот сидел… Дети, что ли, тогда были другие, или понимали что-то?..

У нас в деревне на реке стояла мельница, на ней до войны мололи зерно. Немцы тоже ей пользовались. Если к мельнице подкрасться со стороны реки, то можно незаметно добраться до жерновов и пособирать с них остатки муки. Бабушкина семья всем составом периодически ходила по ночам на мельницу за мукой. Однажды их выследил часовой и стал стрелять. Он загнал детей на середину реки и расстрелял четверых старших. Бабушка, спрятавшись в кустах, зажала руками рты двум оставшимся малышам, прижала их к себе и смотрела, как тела её убитых детей плывут по реке.

Война продолжалась, немцы дошли было до Москвы, но после наши заставили их отойти назад к границе. В деревне периодически стояли немецкие военные гарнизоны, а одно время и часть войск СС. Бабушка была красивой женщиной, и в наш дом повадился заходить один эсэсовский офицер. Он всегда приносил какую-нибудь кашу. Может, человек вспоминал свою семью, может, по какой-то другой причине, но каждый раз он, приходя, ставил принесенную еду на стол, садился и смотрел, как едят дети. Бабушка всякий раз боялась, чтобы немец случайно не застал в доме третьего младенца, маленького чернявого Цыбу, резко отличавшегося от голубоглазых ребятишек с соломенного цвета головками.

Однажды офицер зашёл к ним поздно вечером:

— Мать, я знаю, ты прячешь в доме еврейского ребёнка.

Та начала было возражать, но эсэсовец перебил:

— Поступил донос. Завтра тебя сожгут вместе с детьми, у вас есть время до утра, чтобы скрыться.

Бабушка собрала своих детей, маленького Цыбу и немедля ушла в лес. В большой воронке из-под бомбы она устроила землянку, которая на несколько лет стала их домом.

После войны только в 1947-м году им удалось вернуться в деревню и построить маленькую деревянную избушку. Цыба прожил вместе со своей приёмной матерью ещё несколько лет, пока в начале пятидесятых не вернулась в деревню его родная мать. Где она была и почему так поздно вернулась — отец Виктор не знает, он только помнит, как эта уже пожилая женщина приходила к ним домой. Она курила трубку, и запах табака очень нравился маленькому Вите. С помощью соседей Цыбе и его маме построили дом, где они и поселились.

Витина бабушка всю жизнь молилась Богу. Будучи неграмотной, она помнила наизусть всю Псалтирь и ещё знала множество народных «кантов», которые могла петь чуть ли не часами. Их деревню окружало большое озеро, а бабушка перевозила по этому озеру людей на лодке. В восемьдесят лет она ещё была способна вплавь переплыть озеро туда и обратно.

В ночь на Рождество она брала ведро, насыпала в него зерно, вставляла большую самодельную свечу и вручала его детям. Те семенили впереди, а мать с иконой святой великомученицы Варвары шла за ними и всю дорогу пела: «Богородице Дево радуйся…». Так они обходили вокруг деревни и ближайшего к ней посёлка. Маленький Цыба ходил вместе со всеми, хотя бабушка не стала крестить мальчика еврея. Она говорила: «Пускай сперва вырастет, тогда сам и решает».

Кстати, эту традицию ночного крестного хода на Рождество вокруг села застал ещё и маленький Витя. Вместе с братом они носили в ведре свечу, а за ними шли человек пятнадцать женщин всё с той же иконой святой Варвары — наверно, потому что эта икона была единственной сохранившейся после войны святыней в их доме.

— Когда местные власти решили бороться с религиозным дурманом, — продолжал свой рассказ отец Виктор, — они послали участкового разобраться с молитвенниками. К нам пришёл наш сосед через дом. Когда-то бабушка присматривала за всеми соседскими детьми, пока их родители работали в поле, участковый и был одним из тех бывших её воспитанников. Он пришёл к нам в дом, сел за стол и принялся, было, составлять протокол:

— Так, Мария Николаевна, — с важным видом начал милиционер, — до каких пор будете народ смущать вашим Богом? Разве вы не знаете, что Бога нет?

Бабушка в это время тёрла тряпкой большой казан на печи.

— Что ты сказал?! — встрепенулась старушка. — Бога няма?!! И гэта ты мне говоришь, забыв, поганец, как я тебе … вытирала?!

И тряпкой, что была в её руке, давай хлестать участкового! Тот, уворачиваясь от ударов, мухой вылетел из хаты.

— Баб Маш, — извиняющимся тоном начал парень, — я что? Я ничего. Это начальство распорядилось, а я ничего, баб Маш, не сердись.

На Пасху бабушка красила яйца, пекла кулич и за три дня до праздника шла пешком в Могилёв. Возвращаясь домой, одаривала детей крашенками и куском освящённого кулича. Как-то мы с братом расшалились и стали кидать в бабушку пасхальными яйцами, а она села на стул, смотрит на нас и говорит с такой болью: «Што же ж гэта з вас вырастет, хлопчики?..»

Дядя Цыба к этому времени, похоронив мать, женился и работал приёмщиком стеклянных бутылок и прочего вторсырья. Отстроил себе большой каменный дом и жил зажиточно. А у нас случилась беда, ночью загорелся дом. Помню, как отец выхватил нас, спящих, из кровати, посадил верхом на коника, ударил того ладонью, и коник помчал вперёд, вынося нас с братом на себе из огня. Всё сгорело, страшное это дело, пожар. Дядя Цыба пришёл на пепелище и забрал всех нас в свой дом, а сам с женой и недавно родившимся маленьким сыном перебрался жить в баньку. Так этот дом за нами и остался. И вообще он нас никогда не забывал, постоянно помогал деньгами, учил, лечил.

Ты знаешь, батя, мне и воевать пришлось, и в органах служить, сколько смертей повидал, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь умирал как моя бабушка. Как сейчас помню, 28 февраля, снегу намело видимо-невидимо. Бабушка просыпается утром и объявляет: «Сегодня я умру, собирайте всех родных». Нагрела воды, помылась. «Надо почтальёнку, — говорит, — дождаться, пенсию получить. На неё меня и похороните». Дождалась, расписалась за полученные деньги, пошла, легла на кровать и велела всем к ней подойти. «Теперь просите у меня прощения». Мы попросили. «Бог простит, — ответила она, — и меня простите». Велела пригласить деда Михася, его у нас звали «дьячком». Они с бабушкой ходили по домам петь по покойникам. Тот пришёл сразу же с Псалтырью. Потом она подозвала меня и сделала знак, чтобы я к ней наклонился: «Внучек, молись обо мне, я знаю, ты ещё батюшкой станешь, только характер тебе надо менять». Перекрестила всех нас и умерла. Вздрогнула так немного, выдохнула — и всё.

На похороны непонятно откуда съехалось множество людей. Оказалось, бабушка молилась об очень и очень многих, и в наших местах её почитали как праведницу.

— Слушай, бать, а твой дядя Цыба в церковь не ходил, не помнишь?

— Нет, он не ходил, но веровал по-своему, пост держал, в субботу старался не работать, а вот его сын, тот крестился, даже ездил для этого в Могилёв. У нас там в наших местах немало евреев, и замечаю, что многие потихоньку идут в Православие. Уже даже священников встречал. А вообще, бать, я им даже немного завидую.

— Не понял, это кому ты завидуешь, евреям что ли?

— Вот именно, им и завидую. Помнишь, как сказано в Евангелии от Иоанна: «И от полноты Его все мы приняли благодать на благодать». По Апостолу, бать, мы с тобой дикая ветвь, привитая к единому корню, их Господь отверг ради нашего спасения, чтобы и нам с тобой хватило места за брачным столом [см. Рим. 11:17-18] А теперь вижу, многие из них приходят в Церковь, видать время такое пришло во исполнение пророчеств.

Из всей когда-то большой бабушкиной семьи осталась только одна её дочь — мама нашего отца Виктора. Всю жизнь проработала учительницей и в храм не ходила, но доставшийся от матери образ святой Варвары великомученицы держит на почётном месте над телевизором. Говорит, начала, мол, молиться.

Нет уже и дяди Цыбы, смерть разлучила их, всех похоронили на разных кладбищах: кого на православном, кого — на еврейском. Батюшка приезжает к себе на родину и идёт служить на дорогие ему могилки. Сперва отправляется к православным и служит на могилках у бабушки, отца, братьев. Потом — к дяде Цыбе, на еврейское, и служит там.

— Бать, — обращается он ко мне, — ты не осуждаешь меня, что я, православный священник, служу и там и там?

Я ему отвечаю:

— Ты священник, отец Виктор, и твоё дело — молиться, в том числе и о своих близких. А война, брат, такая штука, которая людей разной веры и крови, порой независимо от их желания, соединяет в одну семью и делает родными. Как же тебе не помянуть своего еврейского дядю? Молись, бать, я тебя не осуждаю.

Отец Виктор рассказывает мне о том, как уже было отчаялся найти пропавшие документы, а я вот о чём в этот момент подумал. В Москве служат всего чуть больше тысячи православных священников, один из них заезжает помыть машину на одну из бесчисленных автомоек столицы. По рассеянности он оставляет на спинке стула пакет с важными бумагами, а находит его никто иной, как заехавший следом за батюшкой на ту же самую мойку раввин, число которых в Москве вообще ничтожно мало. Если бы я был математиком, то даже для интереса высчитал бы вероятность такого совпадения.

А может, это и не совпадение, может, по молитвам бабушки и дяди Цыбы и произошло это чудо, когда в таком огромном мегаполисе одного попавшего в большую-большую беду православного батюшку выручил один еврейский раввин?..

Если бы…

Если бы я мог писать иконы, то наверно дерзнул бы написать образ Пресвятой, идущей по России и за поясок ведущей за собой миллионы людей. Кто-то говорит, что пояс подделка, но я сам видел как корёжило бесноватых, обе женщины. Возле одной стоял мужчина, наверно муж, и плакал, достало, видать его женино беснование.

Когда мы ехали служить в Москву, я предложил моей старосте ехать вместе со мной. Тем более, что тяжело заболел её муж. Она поехала, но только сама, и отстояла в очереди 20 часов. «Благодать, батюшка, вымаливается, а не воруется».

Очередь в несколько часов — для кого-то паломничество к святыне, но для большинства, кто стоял — это путь, пройдя который человек меняется и становится другим.

Помню, когда в первый раз я осознанно приехал в Лавру к мощам Преподобного и готовился подойти к раке, прямо передо мной перекрыли движение и велели выйти из храма. Кого-то ждали. Монах, что перекрывал движение довольно грубо оттолкнул меня. В другой раз я бы его обязательно ударил в ответ, но тот путь, который я прошёл до того как приехать к Преподобному, мне не позволил этого сделать.

Чтобы измениться нужно время, хотя бы для того, чтобы пообщаться с собственной совестью. Наверно в этом, кроме всего прочего, одно из основных наших отличий от сект.

За жизнь

Принято у нас, священников, служащих в храмах, особенно настоятелей,называть «ангелами». Это нормальное явление, тем более, что имеет основание в Священном Писании. А нашему храму, повезло, у нас не один, положенный по штату «ангел», в моём лице, а целых два. И под вторым ангелом мы понимаем нашу старосту Нину.

Помните, в том смешном фильме про стройку, на которой происходили забавные приключения Шурика и хулигана Феди? Как в конце фильма Федя на все предложения потрудиться, всё время выходит вперёд, и кричит: «Я»! Вот это про нашу Нину. Нужно в храме подежурить: «Я»! Нужно посидеть у постели больного после операции: «Я»!. Помочь похороны организовать одинокого старичка, и ещё во множестве других подобных ситуаций, это постоянное и неизменное: «Я»!

Человеку уже под 60, а она не признаёт выходных, ей не нужна зарплата. Летом, где Нина? На куполе где-нибудь со строителями. Как-то к нам с Волги приехали двое рубщиков, они у нас церковный дом рубили. Здоровые такие мужики, степенные, окают. Слышу, кричат испуганно: «Батюшка! Ты посмотри, куда Нина забралась». А она на одном из малых куполов, это всего-то метров 17, работу у жестянщиков принимает.

А ведь когда-то и мыслей у неё о Боге не было. Всегда была душой коллектива, членом профкома, солисткой самодетельного хора. И так до тех пор, пока Господь однажды не посетил тяжелейшей болезнью. Когда человек слышит о таком страшном диагнозе, то он воспринимает его как приговор. «Хирург, — говорит она, — перед тем как оперировать, размечая предстоящее операционное поле, произнёс: «Жалко такую грудь резать, но по-другому нельзя». Вспоминает дни послеоперационной терапии, как тяжело было. Однажды подняла голову с подушки, а все волосы на ней и остались. «Лежу, вся в слезах, надежды никакой». В этот самый момент заходит заведующая отделением к ним в палату и говорит: «Девочки, поверьте моему опыту, если хотите жить, идите в церковь, молитесь, просите Бога. За жизнь бороться нужно».

«Я тогда пришла в наш кафедральный собор, — рассказывает, — а никого не знаю, ни одного святого. Смотрю на фрески. Кому молиться, как? Ни одна молитва на ум не приходит. Подхожу к одной иконе, на ней изображён пустынник. Теперь-то я Иоанна Крестителя ни с кем не спутаю. А тогда увидела, что уж больно истощённый у него вид, ноги совсем тонкие. И говорю ему: «Святой человек, у тебя такие тоненькие ножки, ты наверно настоящий святой, помолись обо мне, я жить хочу. Только сейчас понимать стала, что такое жизнь, и как она мне ещё нужна. Оглянулась на прожитое, а вспомнить нечего. Я теперь по-другому жить буду. Обещаю тебе, помоги мне, святой человек». Через какое-то время молитва, бесхитростная, но такая, какой можно молиться только в самые тяжёлые минуты жизни, захватила её. Женщина полностью растворилась в ней. Помнит, что от долгого стояния стали натирать туфли. Тогда она их скинула и стояла на железных плитах босиком, не чувствуя холода.

Вдруг слышит: «Владыка, благословите попросить её уйти»? Только тогда она, придя в себя, огляделась вокруг глазами полными слёз. Она и не заметила, как началась и уже достаточно долго идёт вечерняя служба, что Владыка стоит практически рядом с ней, а священники окружают её. Святитель ответил: «Не трогайте её, вы же видите, человек молится. А мы ради этого сюда и приходим».

Оказалось, что из всех, кто тогда лежал с Ниной в палате, она одна единственная услышала слова врача и пошла в церковь. Остальные, кто стал нетрадиционными методами лечиться, кто по экстрасенсам и колдунам поехал.

Чуть ли не в первый же день по возвращении из больницы домой, Нина пришла в наш храм. Тогда он был ещё совершенно другим. Только недавно срубили берёзки с крыши, и закрыли деревянными заплатками проломанные полы. Она подошла к Распятию, встала перед Ним на колени и сказала: «Господи, я не выйду отсюда, только оставь мне жизнь. Я обещаю, что буду служить Тебе до конца». И, буквально, месяца через три, Нину, ещё совсем больного человека, выбирают старостой.

Как трудно восстанавливать храм, особенно если этот храм стоит в селе. Как трудно ходить по кабинетам и постоянно просить о помощи, а когда ты ещё сам продолжаешь проходить химиотерапию, это тяжелее втройне. Рассказывает: «Пришла в одно строительное управление, прошу знакомого мастера: «Гена, помоги. Батюшка служит, а с потолка осколки кирпича чуть ли не в чашу падают, оштукатурьте нам хотя бы алтарь, чтобы служить можно было. Деньги будем со служб собирать, и постепенно расплатимся».

Отказал мне мастер, хоть и хороший знакомый: «Нина, у меня заказчики серьёзные, хорошие деньги платят, не буду я за копейки, по мелочам людей распылять». Прошло месяцев семь, ну не больше. Поехала в область к своему врачу. Иду по коридору, смотрю мужчина, лицо вроде знакомое, только очень уж измождено болезнью. Подхожу к нему, Гена!

«Дорогой ты мой, что ты здесь делаешь»!? Обнялись, поплакали вместе. «Нина, я всё тебя вспоминаю, как ты ко мне приходила. А я, дурак, отказался. Эх, была бы возможность повернуть время назад, поверишь, сам бы своими руками всё в храме сделал, никому бы не доверил». Вот только за одни эти слова мы его поминаем, за это покаяние в конце жизни. Помните как у Иоанна Златоустаго на Пасху: «Бог и намерения целует».

Порой болезнь приходит внезапно, и совсем не обязательно, что она посылается тебе в наказание. Нет, это может быть и предложением человеку остановиться в потоке суеты и задуматься о вечном. Болезнь заставляет человека осознать, что он смертен, и ему возможно уже недолго осталось, и что в последние месяцы, или годы жизни, ещё нужно постараться успеть сделать самое главное, ради чего и пришёл в это мир. И тогда, кто-то обретает веру и спешит в храм, а кто-то, увы, напротив — бросается во все тяжкие.

Удивительные истории порой случаются с людьми, которых присылают к нам на работу. Как-то трудилась у нас бригада каменщиков. Среди них был один пожилой рабочий, звали его Виктор. Когда они уже заканчивали кладку, он неожиданно отказался от денег. Мне об этом мастер сказал, так, мол, и так, отказывается человек от заработанного. Я с ним тогда разговаривал, не стесняйтесь, мол, возьмите деньги, всякий труд должен быть оплачен. А он: «не возьму, и точка».

Через полгода у Виктора прихватило сердечко, и он скоропостижно скончался. Наша староста, хорошо зная покойного, не смогла вспомнить ничего такого из его жизни, что можно было бы на весах высшего правосудия положить в чашу добрых дел. И вот привёл же Господь человека незадолго до кончины потрудиться в храме и подвигнул его на поступок, пожертвовать ради Христа зарплатой. В чём застану, в том и сужу. Обязал нас Виктор молиться о нём, вот такой «хитрец».

Нет случайностей в жизни. Как-то понадобилось мне дома на кухне плитку положить. Пригласил специалиста, познакомились у нас же, он часовню строил. Работал у меня дня три, сделал, как сделал, можно было бы и лучше, но и за это спасибо. Пересекались мы с ним потом, разговаривали, как-то он меня домой на машине подвёз. А через год, наверное, узнал я, что угорел Серёжка в гараже по пьяному делу. И вот думаю, дал ему Господь в конце земного пути встретиться со священником. Не может такого быть, чтобы не задумывался он о своей жизни, пускай до храма не дошёл, но какой-то разговор с Ним наверняка был. Мы не знаем, Бог знает. Бываю на кладбище, захожу на могилку к Серёже, молюсь о нём. А так, кто бы его вообще вспомнил?

Подарил нам один богатый человек пол в летний храм. Купил всё необходимое и нанял рабочих. Работали у нас двое плиточников, настоящие профессионалы, мужчина и женщина, оба средних лет. И вот, месяца через три, как закончили полы, подходит ко мне в храме женщина, глаза большие карие и полные слёз. Она ещё не плачет, но ещё секунда другая и плотина прорвётся. Смотрю и понимаю, что знаю эту женщину, но никак не вспомню, откуда я её знаю? И только потом понял, что это Галина, та самая плиточница, что работала у нас, просто я больше привык видеть её в рабочем комбинезоне.

Ей поставили страшный диагноз, и человек пришёл к нам. Случись бы это раньше, она не стала бы искать поддержки в храме, но ей было дано целый месяц работать в церкви, общаться с верующими и со священником. Поэтому, когда грянула беда, женщина пришла к нам. Она ещё не знала, чем мы ей сможем помочь, но она пришла. Её боль, как свою собственную, приняли десятки людей, её поддержали, успокоили. Человек впервые пришёл на исповедь, стал молиться и причащаться. Став на грани между жизнью и смертью, Галина понимала, что может уйти в ближайшие месяцы, но она перестала бояться смерти, потому, что обрела веру. И вера вывела её из отчаяния, помогла женщине начать бороться за жизнь.

Вспоминаю, какой её привозили к нам в храм после очередной химеотерапии. Сама она идти не могла, её постоянно кто-нибудь вёл. Всякий раз она причащалась, и буквально на наших глазах в неё вновь вливалась жизнь. Мы молились о ней почти год, каждый из нас, и каждый день. На пасхальной неделе мы увидели её радостной и полной сил: «Думаю выходить на работу, хватит болеть». Вы себе представить не можете, какой это был для нас всех пасхальный подарок.

Мне известно немало случаев, когда человек исцелялся от самых страшных болезней через одно единственное лекарство, через веру, которая вселяет надежду.

Иногда, приглашая меня к неизлечимо больному, родные предупреждают: «Батюшка, он умирает, только, ради Бога, ничего ему не говорите. Мы не хотим его травмировать». Всякий раз, когда я слышу эти слова, всё внутри у меня начинает протестовать. А зачем тогда меня приглашать? Как можно человека не предупредить, что ему остались последние месяцы, или даже недели жизни. Какое мы, вообще, имеем право молчать? Ведь он должен подвести итог и принять решение. И, если человек всё ещё не знает Бога, то помочь ему определиться, со Христом или в одиночку он уйдёт в вечность. Иначе страдания его теряют всякий смысл, и сама жизнь превращается в бессмыслицу.

Нина на днях рассказывала. Каждый год ездит она в область к своему лечащему врачу, к той самой, которая когда-то подсказала ей дорогу в храм. Назначенный день приёма Нина уже пропустила, а всё не ехала. Закрутилась. «Приезжаю, — говорит,— почти через месяц, захожу в кабинет. Увидела меня мой врач, вскочила со стула, подбежала ко мне, обняла и заплакала от радости, и шлёпает меня ладошкой по спине, несильно так, как ребёнка: «Что же ты так долго не приезжала? Я уж всё передумала. Ведь из всех, кто тогда с тобой в палате лежал, уже давно никого нет. Ты единственная и осталась».

За мир во всём мире

Отец Павел, мой старый учитель и духовник, принадлежал к числу тех боголюбцев, что в послевоенные годы сошлись в лавру преподобного Сергия. Батюшка был принят в число братии в самом начале пятидесятых, а подвизался с монахами, принявшими постриг ещё до революции.

Человек по природе немногословный, внешне кажущийся суровым, отец архимандрит совершенно менялся, когда начинал рассказывать о чём-нибудь из того времени. Корю себя, почему я тогда ничего не записал? Конечно, многое забылось, но кое-что я всё-таки помню.

«Среди братии подвизались у нас и очень старые монахи, хотя, наверно правильнее будет сказать, не старые, а духовно опытные. Подвижники, вошедшие в высокую меру, отличаются от остальных. Человеку, с ними незнакомому, они могут показаться даже какими-то странными, обычные нормальные люди так себя не ведут.

Например, был у нас отец Мефодий большой любитель и знаток «Добротолюбия», с этой книгой он практически никогда не расставался. Куда ни направляется, книга у него всегда под мышкой. Чуть выдалась свободная минутка, глядишь, он уже книжку свою листает. Попросишь его почитать из наставлений древних подвижников, а он радуется, что кому-то это интересно, и готов рассказывать о них тебе часами.

Прознали про нашего отца Мефодия семинаристы. Периодически им давались задания на предмет исследования писаний авторов «Добротолюбия». Чтобы такую курсовую написать, всю книгу перевернуть придётся, а студенты — они в семинарии студенты. Кто-то им посоветовал обратиться к нашему батюшке Мефодию. Тот счастлив, люди хотят знать о практике монашеского делания.

Всё свободное время отец Мефодий щедро делился своими знаниями с молодыми людьми, давал им ссылки, подсовывал авторов. Так все задания за них и переделал. Один хитрец напишет, потом другому по эстафете батюшку передаёт, а тот как ребёнок.

Узнал об этом наместник. Вызвал отца Мефодия и строго настрого запретил тому общаться со студентами. Те, хоть и прослышали о запрете, а всё продолжали умолять батюшку о помощи. Куда тому деваться, вот и посмел ослушаться грозного отца архимандрита.

Но, как говориться, «Бог шельму метит». Возвращаясь из студенческого общежития в келии, отец ослушник со своей книгой попадается прямо навстречу начальнику. Попался и сразу бух тому в ноги: «Прости, батюшка, нарушил я твой запрет». Отец наместник распалился не на шутку, не удержался и назвал нарушителя «гадом». Ах, мол, гад ты этакий! Но простил.

В тот же вечер встречаю отца Мефодия, спешащего в храм на службу. Обращаюсь к нему, как обычно по имени. А тот мне в ответ: «Простите, батюшка, только с сегодняшнего дня моё имя «отец Гад», это меня так отец наместник переименовал, наверно в честь ветхозаветного пророка Гада.

Вот святой человек, даже мысли такой не допустил, что начальствующий мог его в сердцах как-то обозвать, решил, что теперь у него новое имя. Это какая же простота!

В монастырском корпусе недалеко от моей располагалась келья архимандрита Симеона. В лавру он поступил ещё ребёнком в самом начале века. Его отец, овдовев, решил уйти в монастырь, а у самого двое детей, мальчик семи лет и девочка — пяти. Недолго думая, посадил он их в тележку и развёз по монастырям. Так будущий отец Симеон и стал воспитанником монастырского приюта, а потом плавно перетёк и в число монастырской братии.

Имей бы он семью, родителей, может, и жизнь бы его по-другому сложилась, а так, куда ещё было идти? А идти хотелось. Потому, узнав о начале войны с германцами, молодой послушник загорелся желанием пойти на войну. Поначалу он было пытался получить благословение отца наместника отправиться воевать, но тот в ответ на его просьбу только руками замахал. Выхода не оставалось, как только бежать.

В первой же атаке, в которой монаху-добровольцу пришлось участвовать, его сильно контузило, он потерял сознание и пришёл в себя только в госпитале. Отца Симеона комиссовали и отправили назад в монастырь. Вернувшись в лавру, он искренне покаялся в непослушании. Наместник, человек мудрый, простил нарушителя и вновь принял его в число братии.

Жизнь вернулась в своё привычное русло, только воспоминания о той страшной атаке преследовали батюшку постоянно. Во сне он видел себя с винтовкой наперевес среди других солдат и точно таких же солдат — германцев, бегущих им навстречу. Разрывы артиллерийских зарядов и парящие в воздухе оторванные головы, руки, ноги в солдатских обмотках.

И всю жизнь, уже став стариком, продолжал молиться о мире, а самым большим злом на земле считал войну. Всем сердцем он поддерживал деятельность Советского комитета защиты мира, и деньги, что попадали ему в руки, отправлял на его счёт.

Была у него одна странность, кто-то принимал её за чудачество, и всё же. Отец Симеон считал, что во время выборов его бюллетень должен непременно первым попасть в урну для голосования. Потому в шесть часов утра он уже появлялся у дверей избирательного участка, куда были приписаны и монахи, живущие в монастыре. Быстро проголосовав, батюшка доставал из кармана подрясника сколько-то денег и клал на стол перед членами избирательной комиссии:

— А это, — указывал он на деньги, — на дело мира.

Ребята из комиссии, наши же семинаристы, звонили отцу эконому и спрашивали:

— Батюшка, отец Семеон дал нам денег на «дело мира», что нам с ними делать?

— Выполнять благословение, — шутил отец эконом, — купите себе что-нибудь к обеду и мирно покушайте.

Даже в дни праздников, когда уставом за трапезой полагалось вино, отец Симеон мог встать и предложить тост «за мир во всём мире»:

— Отцы, страшное это дело, война, станем молиться, чтобы Бог хранил наше отечество.

Старенький отец Симеон слыл опытным духовником, потому я ходил к нему на исповедь. Однажды прихожу каяться, встал на колени. Батюшка открывает требник читать слова чина исповеди, и у него из книжки выпадает листок бумаги. Он парит в воздухе и ложится прямо передо мной. Конечно, нескромно читать чужие бумаги, но я не удержался и взглянул. Передо мной лежала телеграмма. В ней на куске телетайпной ленты было напечатано: «г. М. архимандриту Симеону. Сердечно благодарю за помощь фронту. И. Сталин».

Отец архимандрит смутившись, быстро положил телеграмму назад в требник:

— Прочитал? Удивлён, наверное? Ладно, чтобы тебе не изнывать от любопытства, расскажу, как я её получил. После закрытия лавры я служил на севере в М., был настоятелем и одновременно единственным служащим священником. К нам тогда ссылали множество отцов, но официальное разрешение от властей на совершение треб имелась только у меня. Помолиться в алтаре приходили и ссыльные владыки. Иногда во время службы возле престола стояло с десяток архиереев, а воздевать руки мог только я один. Очень это было тяжелое время.

Батюшка рассказывал как он старался молиться и везде успевать, ведь за ним, единственным тогда легально служащим священником, стояла огромная паства. Одного только не хватало отцу Симеону: он никогда не проповедовал. Боялся, как он говорил, своего скудоумия и не решался наставлять тех, кого считал выше себя. И в одну из ночей во сне он увидел Пресвятую Деву, Она и укорила его в том, что он всегда молчит.

— Что же мне делать, Матушка, не способен я слово говорить.

— Тогда бери написанные проповеди и читай.

— Кого же мне читать, Матушка? И в ответ Пресвятая назвала ему имя автора одного из сборников проповедей. Этой книги у него, как раз-то, и не было. Утром в храме он рассказал псаломщику о своём сне, а тот отвечает: «Есть у меня такой сборник», — и вечером принёс его отцу Симеону.

— С тех пор я на каждой службе стал читать очередное краткое поучение известного проповедника. Вы бы видели, как плакали люди от его незамысловатых слов.

Не было в лавре другого такого любителя проповедовать, как отец Симеон; даже если он сам не говорил с амвона, так обязательно приходил послушать других. Не пропускал и учебных студенческих проповедей. Все уже устанут и разойдутся, а батюшка всё будет тихонечко стоять где-то поодаль и слушать».

Мой знакомый священник, в те годы, будучи учащимся семинарии, в один из таких дней слушал поучение отца Симеона. Молодёжь любила пообщаться со старым монахом. Неожиданно он повернулся к моему знакомому и сказал остальным: «Позвольте представить, перед вами будущий ректор N-ской семинарии».

Какой ректор, какой семинарии? Семидесятые годы, Церкви дозволялось существовать в строго очерченных границах отведённого для неё гетто. И вдруг N-ская семинария, которая тогда не могла существовать ни при каких условиях. Ребята посмеялись над шуткой старика. Только теперь этот батюшка действительно, вот уже много лет несёт послушание ректора N-ской семинарии.

Года три назад его пригласили в Швейцарию выступить на христианском конгрессе. Католикам и протестантам хотелось услышать историю подвига оптинских старцев. А потом, когда ему задали вопрос, сталкивался ли он в своей жизни с подвижниками такого уровня? Батюшка и рассказал об архимандрите Симеоне.

А тот, как началась война с немцами, сразу объявил о начале сбора пожертвований. Причём не только в своём храме, но по всему М. и окрестным поселениям. Много ездил, просил жертвовать, и люди отзывались. За короткий срок батюшка набрал два мешка денег крупными купюрами. Надо как-то в Москву переправлять, а кому такую сумму доверишь? Время военное, а деньги неучтённые. Вот и решился отец Симеон сам ехать в столицу.

Не знаю, как уж он там добирался, но представить могу. 1941 год, немец стремительно приближается к Москве. Идущие на фронт эшелоны с солдатами, а назад — бесконечные составы с беженцами. И среди этого бескрайнего человеческого моря маленькая фигурка немолодого уже человека в рясе с крестом и двумя большими мешками в руках.

— Куда ты, отец? Что дома-то не сидится?

— В Москву еду к товарищу Сталину, народ пожертвования собрал, надо фронту помочь.

Таким образом батюшка добрался до Москвы и пришёл в Кремль. Правда, к самому товарищу Сталину его не пропустили, но деньги приняли и выдали расписку в получении за печатью ответственного финработника. А вернувшись в М., отец настоятель вскоре и получил благодарственное письмо за подписью верховного главнокомандующего.

Но самое необычное воспоминание, из всего того, что связано в моей памяти с отцом Симеоном, случилось во время посещения лавры «чёрным папой», главой орден иезуитов, посетившего Советский Союз в 19.. году.

Конечно, отец Павел называл мне и год, и даже вспоминал имя того чёрного папы, но я, увы, не удосужился записать.

«В лавру свозили всех гостей, посещавших Москву, особенно тех, кто имел хоть какое-то отношение к церкви. Привезли и генерала ордена иезуитов. Небольшого роста в чёрной сутане, всё время своего посещения он ходил, сцепив пальцы за спиной, и взглядом уткнувшись в землю.

То ли ему было откровенно скучно, то ли таким видимым образом он выражал своё снисходительное отношение к возрасту наших святынь. Попробуй удивить пятнадцатым веком того, кто каждый день из окошка своего кабинета смотрит на развалины Колизея.

— Перед вами церковь преподобного Сергия с Трапезной палатой, построенная в семнадцатом веке.

Гость, поджав губы, мельком бросает взгляд в сторону храма и снова смотрит в землю.

— Рядом — знаменитая колокольня, возведённая по проекту князя Ухтомского, высота восемьдесят восемь метров, что на шесть метров выше колокольни Ивана Великого в Москве.

В глазах иностранного гостя никакого интереса, хотя было заметно, как внимательно он всматривается в лица, попадавшихся им навстречу монахов.

Неожиданно иезуит остановился. Боковым зрением он заприметил, идущего по соседней дорожке отца Симеона, и принялся поедать того глазами. Отец Симеон почувствовал к себе внимание человека в незнакомом ему облачении, хотя, конечно, его ответный интерес был вызван вовсе не облачением: слишком часто бывали в лавре официальные делегации, и все к этому привыкли. Просто в глазах странного гостя было что-то такое, мимо чего не смог пройти старый монах.

Они стояли молча и внимательно вглядывались один в другого. Потом одновременно сделали шаг навстречу, потом ещё шаг, и вот два совершенно незнакомых не говорящих на одном языке человека, широко расставив руки, побежали друг к другу и обнялись. Как сияли их глаза, сколько в них было радости и взаимной любви!

Стало понятно, что ходил и искал в лавре чёрный папа — а он, словно тот Диоген, хотел найти человека, святость искал.

Когда делегация высокопоставленных иезуитов покинула монастырь, батюшка подошёл ко мне и спросил:

— Отец, а кто это к нам приезжал?

Не стал я ему ничего рассказывать, ведь неизвестно ещё как старик переживёт, когда узнает, что на глазах всей монастырской братии он обнимался с генералом ордена иезуитов. Потому и сказал:

— Это был просто хороший человек.

Чем тот вполне удовлетворился и зашагал дальше по своим делам».

Вспомнить эту историю мне пришлось много лет спустя. Меня попросили выступить на конференции, посвящённой памяти удивительного человека, Фёдора Петровича Гааза. Немца, католика, всю жизнь прожившего в Москве. Врача безмездного, сумевшего полюбить и вместить в своём сердце всю босяцкую каторжную Россию.

Конференцию, в преддверии прославления доктора Гааза проводила католическая митрополия. Ехать на встречу собирался другой батюшка, но в последний момент заболел и перепоручил выступление мне. За три оставшихся дня я не успел в полной мере подготовиться, слишком уж тема доклада была специфична. Потому только и смог разве что обозначить предложенную мне тему.

Это был первый и последний раз, когда я выступал перед столь представительным собранием. Съехались епископы из Италии, Франции и Германии. Прямо передо мной расположились все четыре католических епископа из России, а рядом в президиуме сидел их митрополит. Напротив имён большинства выступающих значилось ещё и аббревиатура: «доктор богословия».

Поскольку мой сан из всех, представленных в собрании, был самый маленький, то и выступать меня поставили в самом конце, после меня значились только ужин и концерт. Потому два долгих дня я был вынужден сидеть и слушать выступающих. Они сказали много хороших слов в память о «святом докторе» и ещё обсуждали пути сближения с нами, православными, живущими в России.

Наконец, председательствующий митрополит предоставил слово и мне. В течение нескольких минут, кратко и, как мне показалось, доходчиво, я отрапортовал уважаемому собранию то, что было обозначено темой, и замолчал. По сценарию подобного рода конференций, мне должны были ответить сдержанными хлопками и отпустить, тем более, что отказавшись от ужина, я вполне ещё успевал на электричку. Но они молчали, чувствовалось, что кроме дежурного доклада люди ждали от меня, единственного среди них православного человека, чего-то ещё, не зря же они ехали к нам так издалека.

Тогда набравшись смелости, я предложил:

— А хотите расскажу вам одну историю? В ответ народ одобрительно закивал головами, давай, мол, отец, не стесняйся.

— Короче, не знаю точно, когда это было, мне духовник мой рассказывал. Приехал к нам в Советский Союз «чёрный папа». Все тут же повернулись в сторону историка-консультанта, присутствующего здесь же в зале.

— Да, — немедленно подтвердил тот, — действительно в 19.. году — я от волнения снова не запомнил ни года, ни имени того человека, — к нам в Москву приезжал генерал ордена иезуитов. Только мы, католики, не называем его «чёрным папой».

— Так, вот, — продолжил я, и стал рассказывать про отца Симеона, как всю свою жизнь он по-своему, может, немножко и смешно, боролся за мир во всём мире, как добирался поздней осенью 1941 года в столицу с собранными среди ссыльных пожертвованиями на помощь фронту.

И о той самой встрече, когда два таких непохожих, обитающих на разных планетах человека, вдруг почувствовали друг в друге что-то такое, из-за чего, презрев возраст и положение, бегом побежали и бросились в объятия. Наверно и мы, когда сумеем почувствовать друг в друге что такое очень важное и к себе притягивающее, не останемся стоять на месте, и тоже побежим, и тоже обнимемся.

И они услышали меня, эти люди, из Италии, Франции и Германии. И хлопали так, что мне стало страшно за их ладони.

Сойдя с трибуны, я поспешил на электричку, и каждый из тех, кто попадался мне в коридоре, простые уборщицы, официантки, рабочие, улыбаясь, крестили меня вслед и кричали: «Спасибо»! Будто они тоже сидели где-то там в зале, и слушали историю про отца Симеона.

А я уже бежал по улицам Москвы, по ступенькам эскалаторов в метро. Каюсь, не успевая купить билет, перепрыгнул через турникет на вокзале. У меня был шанс успеть на последний автобус, идущий ко мне в деревню. И вы знаете, я успел!

Загадка

Несколько лет назад в нашей среде ходил такой анекдот: К одному священнику пришли люди и попросили отпеть издохшую собачку. И какие бы контраргументы батюшка не приводил, что собачек, мол, не отпеваем, все они разбивалось о то, что песик был умненький, преданный. А уж, если его сравнивать с людьми, то мало кого можно было бы поставить с ним рядом. И тогда сообразительный священник нашёлся и задал им вопрос: — А была ли крещена ваша собачка? Что, нет? Ну, тогда, извините, о каком же отпевании может и речь идти? Думаю, что не в наших местах сложился этот анекдот. У нас этому находчивому батюшке непременно бы рассказали, о личном благочестии собачки, о том, что и молитвенница она была искусная, и постилась изрядно.

Как-то приходят наши деревенские и просят совершить заочное отпевание одного своего родственника, который жил где-то очень далеко, а храма в той местности нет. Спросил, как положено, о его церковной принадлежности и причине смерти. Заверили меня, что человек был крещеный, молящийся, и умер по старости. Пошел людям навстречу. Помолились, все совершили так, как и положено в таком случае. Форма заочного отпевания распространилась у нас в лихие советские годы, когда люди тысячами пропадали в тюрьмах и на фронтах, а попрощаться с ними по-христиански родные уже не могли. И сегодня, немало людей просят помолиться о своих близких, но в храме или дома, это делать отказываются. Маловерие. Церковное отпевание для многих стало частью общего ритуала, традицией, и не более того. Так вот помолились, народ расчувствовался, на сердце, видать, полегчало, и сознались: — Ты уж прости нас, батюшка, только покойничек наш некрещеный был. Я опешил: — Зачем же вы так, — говорю, — кому нужна ваша ложь? Разве Бога обманешь? Посмотрели они на меня с сожалением, как на недоумка, какого и отвечают: — Так если бы мы тебе сразу сказали, разве бы ты стал его отпевать? А ведь, логично, — думаю, — мыслят, действительно бы, не стал.

Еще пример из подобной логики. Женщина пришла и просит окрестить взрослого мужчину. Я ей стал объяснять, что мне нужно предварительно встретиться с этим человеком. Объясняю: — Пускай он придет в храм, мы его подготовим к крещению, а потом и окрестим. А она мне отвечает: — Он, батюшка, в храм прийти не может, поскольку вот уже лет двадцать тому назад как помер. Начинаю ей втолковывать, что мы же не мормоны, и как можно крестить того, от кого и в могиле уже, пожалуй, ничего и не осталось? — Но он меня замучил, — говорит она, — все во сне приходит, помощи просит, а я не могу о нем ни сорокоуст поминальный заказать, ни панихидку подать. Давай, крести заочно. — Уже злиться начинаю: — Да как можно крестить-то заочно, сама подумай?! — Но если можно отпевать заочно, то и крестить заочно тоже, наверняка, можно, — остаётся непоколебимой в своей правоте моя собеседница. Удивительна логика души русского человека. Сперва, она как бы смиряется перед здравым смыслом, но потом, неожиданно перехватывая инициативу, преодолевает его фантастически непредсказуемым умозаключением и побеждает. Разговор перед Пасхой. Догоняет меня по дороге женщина, пожилая уже, и спрашивает: — Батюшка, а на Пасху на кладбище ведь не положено ходить, верно? — Да, Петровна, не положено. Улыбается: — Батюшка, а мы все равно пойдем. — Батюшка, а ведь на Пасху-то на кладбище пить водку-то нельзя, верно? — Верно, — отвечаю. — Батюшка, а мы ведь все равно напьемся, — с радостной уверенностью заявляет женщина. Недоумеваю: — А зачем же ты тогда меня об этом спрашиваешь? — А как же, — не принимает моей иронии женщина, — для порядка, что бы знать, — отвечает она. Знать, чтобы исполнять, или знать, чтобы нарушать? О, непредсказуемая русская душа.

Закон бумеранга

Жена одного моего хорошего знакомого, женщина достойная доверия, рассказала мне такую историю. После того, как они с мужем поженились, у них 11 лет не было детей. К кому они только не обращались. Физиология нормальная, гистология нормальная, патологий нет, и детей тоже нет. И вот как-то идет она по городу, тогда это еще был Загорск, и вдруг слышит сверху крик: «Лови»! Поднимает голову, а на четвертом этаже дома, мимо которого она шла, из окна валит дым. Молодая женщина бросает ей в руки сверток с младенцем, а сама выбирается на подоконник, и максимально пытается уберечься от огня.

Пожарные примчались во время, и все закончилось благополучно. Спасли и маму, и ребенка. «И вот что ты думаешь, батюшка, в эту же ночь Бог подарил нам с мужем девочку».

Сегодня очень много семейных пар, которые не могут иметь детей. Знаю одну верующую семью. Восемь лет прожили, и тоже ничего. Бедная девочка, что только ей не пришлось испытать за право быть матерью. И операцию ей делали, и таблетки принимала горстями. Наконец, долгожданная беременность, но вскоре радость сменилась отчаянием, жизнь зародилась, но не там, где должна была, и саму мать едва успели спасти. Когда все, что могли, испробовали, а ребенок так и не появился, решили взять отказничка из роддома.

Взяли, и так полюбили, что у нерожавшей появилось молоко. А через полгода женщина почувствовала, что понесла собственное дитя. Сейчас у них двое ребятишек, которые купаются в родительской любви.

Разговариваю с одной пожилой женщиной, а та мне жалуется, мол, у сына детей нет, такая трагедия. Рассказал я ей об этом случае, а она мне и говорит: «У нас в Красноярске у друзей сына получилось точно такая же история. В благодарность за доброе дело, тоже взяли младенчика из роддома, Бог дал свое дитя. Время прошло, и к неродному ребенку, без всяких видимых причин, стало проявляться сперва недовольство, а потом и вовсе появилась злоба. Вот и боятся брать».

Ненависть к ребенку — сатанинское чувство. У нас был такой случай.

Помню, попросила меня одна мама освятить ей квартиру. Прихожу, как договорились. Пока раздевался, смотрю, а из одной из комнат выглядывают две девчачьи мордашки, лет семи-восьми. Мы тут же познакомились, и во время, пока я совершал освящение, они неотступно следовали за мной, все им было интересно. Когда стали молиться с поминанием всех членов семьи. Я спросил: «А как зовут вашу маму»? И они мне наперебой стали рассказывать, что их маму зовут Ангелина, «Это от слова «ангел», наша мама — ангел. Она добрый ангел»!

«Почему они у тебя такие разные», спросил я у нее, уходя? «От разных отцов»? «Нет», ответила она, ту, что побольше, я взяла из роддома. Думали с мужем, что детей уже не будет, взяли, а на следующий год появилась своя. Потом мужа не стало, и вот одна их воспитываю». «А чувства у тебя к ним разнятся? Ты кого-то любишь больше»? «Люблю обеих одинаково. Они у меня славные. Все хочу отца им нормального найти, да, вот, мужички пугаются. Если бы один ребенок был, то, наверное, уже нашла бы кого-нибудь. А так, все одна».

После освящения Ангелина стала хоть и редко, но все-таки заходить в церковь. Девочки пару раз причащались. Казалось, что все у них благополучно. Поэтому когда Ангелина пришла и неожиданно заявила, что решила избавиться от неродного ребенка, её слова прозвучали для меня словно гром среди ясного неба. «Как же так», спросил я? «Ведь ты же любишь девочку. Если тебе материально трудно, то мы поможем, только ты не сдавай ребенка. Она у тебя уже в школу во всю ходит, и ведь не догадывается, что ты ей неродная. Сама подумай, как ей будет там тяжело».

Женщина спокойно посмотрела мне в глаза и ответила: «Я её ненавижу. Она виновата в том, что у меня не складывается личная жизнь. С каждым днем мне приходится все труднее себя сдерживать, чтобы не начать её бить». Потом подходит ко мне складывает ручки лодочкой и просит благословить её отдать дитя в детдом!

«Я не могу благословить на предательство, мать».

Прошло ещё какое-то время, и женщина пришла в церковь вместе с обеими девочками. Оказывается, на завтра уже была договоренность, что приемную дочку отвезет в детский дом. Смотрю на дитя, та ещё ничего не знает, о чем-то шушукается с сестренкой, и обе заговорщицки смеются. Периодически, то одна, то другая подходят к маме и трутся носиками, о её куртку и руки.

Я подошел к девочке, и та, запрокинув головку, посмотрела на меня. Её детские глазки были такими задорными и счастливыми. Я положил руку ей на лоб и стал большим пальцем гладить её по носику снизу вверх. Моя кошка застывает, когда я ей так делаю. Дитя подыгрывает мне и щурится, изображая котенка. Веселый маленький доверчивый котенок, ты ещё ничего не подозреваешь.

Завтра тебя отвезут в большой чужой тебе дом, где не будет мамы, не будет сестры. Ты останешься одна. У большинства детей, которые с завтрашнего дня станут для тебя новой семьей, есть мамы. Правда, они в массе своей потеряли человеческий облик, лишились права быть мамами, но они есть, и иногда приезжают в детдом, потому, что продолжают по-своему любить.

Поначалу ты будешь простаивать у калитки на территорию твоего нового дома, потом будешь часами смотреть в окно на дорогу, ведущую к нему. Ты будешь ждать маму, ведь она пообещает обязательно вернуться. Но она уже никогда к тебе не придет. Со временем тебе расскажут, что она вовсе и не твоя мама, что настоящая твоя мама отказалась от тебя ещё в роддоме, а эта взяла, но потом тоже отказалась. И ты поймешь, что ты никому не нужна, тебя никто не любит. И задор, что у тебя сейчас в глазах со временем погаснет, и в них навсегда поселится тоска. Но все это наступит завтра, а сегодня у тебя ещё целый день детства.

Как же теперь тебе жить, ребенок? Ребенок, которого дважды предали те, кто по определению своему, должны были бы любить тебя больше всех на свете. Сможешь ли ты теперь кому-нибудь поверить?

В это время мать сосредоточенно ставит свечу, крестится. О чем ты, думаю, молишься? О том, чтобы дитя потом простило тебя, или уже выпрашиваешь нового мужчину? «Ты окончательно все решила? Ты продумала последствия»? «Да», отвечает она внешне спокойно, но в её голосе слышится раздражение.

Наверно она уже представляет, как завтра побыстрее покончит с этим неприятным делом. Наверняка поцелует девочку на прощание и пообещает скоро вернуться за ней, но не вернется никогда. Все верно: с глаз долой, из сердца — вон. Наверно предвкушаешь, как счастливо вы теперь заживете с дочкой, может и долгожданный мужчина постучит в твою дверь.

Только ведь это для тебя эта девочка чужая, а для твоей дочери, она родная. Та, что останется с тобой, будет смотреть в твои любящие глаза и целующие губы. Но она будет помнить, что ты точно так же целовала и её сестру, прежде чем та исчезла. Сперва она станет бояться тебя, а потом начнет ненавидеть. Время придет, и она обязательно разыщет сестру, и им будет, о чем поговорить. Ты вырастешь мстителя.

Наша жизнь состоит из множества поступков, злых и добрых. Сделал ради Него добро, и Он мимо тебя не пройдет. А совершил зло, даже если об этом никто и не знает, зло злом же к тебе же и вернется. Я это называю «законом бумеранга».

Завтра ты, женщина, запустишь бумеранг в свое будущее. И он обязательно вернется к тебе по своему неумолимому закону, и даже если ты сменишь имя, поменяешь страну проживания, он везде тебя найдет.

С другой стороны, ты блаженна, мать, потому что тебе, ни в этой жизни, ни в вечности, не придется, в отличие от других, мучиться нашим извечным вопросом: «За что? Господи»!

В храм Ангелина больше не заходит.

Звезда Голливуда

Помню, как буднично и без всякой помпы, епархиальный секретарь вручил мне указ о моём назначении на новое место служения. Когда я обошёл вокруг храма, в котором мне теперь предстояло служить, и увидел то, что увидел, то скажу честно, мне стало страшно. Представьте себе громадину, состоящую из двух храмов, объединённых в единое целое. Не буду утруждать вас размерами, скажу только, что для его постройки предварительно в начале 19 века в нашей окрестности специально выстроили кирпичный завод. Когда-то один из самых величественных и богатых храмов во всей округе, на тот момент, он представлял собой нагромождение изувеченных стен, исписанных нецензурными надписями на остатках сохранившейся штукатурки. Счастье ещё, что большой купол не успел обрушиться.

Думаю, что делать? Ведь нужно же с чего-то начинать. А тут ещё подходит один наш прихожанин и говорит: — Батюшка, вот здесь, — он показывает пальцем, — во время дождя по стене такие потоки воды хлещут, что ещё год — другой, и стена вообще рухнет.

Звоню своему знакомому москвичу, он человек деловой, и в своё время даже предлагал мне помощь, если придётся что-то восстанавливать. — Алексей Владимирович, дорогой, помощь нужна, приезжай, посоветуемся. И он приехал, что говорится, по первому зову.

Алексей кружил вокруг храма, забирался на колокольню, с которой соседний город был виден, как на ладошке. И всё восхищался его огромностью. — Батюшка, а у вас в епархии ещё есть подобные громадины, или тебе одному такое наследство досталось? Да-а-а, красотища.

— Алексей, лучше скажи, чем сможешь помочь? — Отче, какой же ты, всё-таки, счастливый человек, — продолжает мой знакомец, словно, и не слышит моего вопроса, — ну, где ещё сегодня найдёшь такой чистый воздух? Ой, смотри! Вон, внизу коровки пасутся, хорошо-то как. Господи, как же у вас хорошо! — Алексей, ты мне так и не ответил.

Он резко повернулся в мою сторону и чуть было не закричал: — Да, ты в своём уме, батя?! Разве это можно восстановить?! Здесь никакими шабашниками не обойдёшься, здесь целое строительное управление подключать нужно. И тут же снова вернулся в благостное настроение.

— Нет, ну воздух у вас здесь, — и он сделал рукой жест восхищения, — слов не подобрать. Ты, вот чего, лучше помоги мне здесь кусок земли купить. Я дом себе мечтаю построить. Понимаешь, у каждого человека должен быть свой дом, или тёплая дача, на худой конец.

Уже садясь в машину, мой приятель доверительно взял меня за пуговицу: — Батюшка, совет тебе дам. Ты для начала копи стройматериалы, кирпич там, цемент, металл. И всё, что выпросишь, свози к церкви. Организуй площадку и складируй. Понятное дело, что все эти москвичи, что понастроили здесь свои дачи, будут в течение лета твои кирпичи и доски воровать, но ты не переживай. Ведь они живут здесь только летом, а зима вся твоя. Заранее подбери надёжных православных ребят, зимой создашь из них бригаду и — вперёд по дачам. И всё, что твои соседи утащат у вас за лето, ты вернёшь. Пожалуй, ещё и с процентами получится. Я так в своё время себе дом в Казахстане построил, методика проверенная. Так что, не унывай, батя, и, вот чего, ты молись о нас, не забывай.

Время шло. Как мы поднялись? До сих пор понять не могу. А ведь всё потихоньку сделалось. И, что интересно, никто из дачников у нас за все годы строительства ничего не украл. Наоборот, помогали, особенно те, кто победнее. Так что бригада из надёжных православных ребят, которая бы грабила окружающие дачи, нам не понадобилась. Всё как-то Хозяйка нашего храма Сама управила. Началась молитва, и люди пришли, и средства нашлись.

А вот, если про внутреннее убранство говорить, то здесь я историю каждой иконы, каждой дощечки рассказать могу. Началось с того, как одна женщина предложила нам пожертвовать что-нибудь для храма в память о своём муже. — Что вам купить, батюшка? Как раз наступала Пасха, а у нас ещё даже фонаря для крестного хода не было. — Купи,— говорю ей, — фонарь, да попроси гравёра, пусть напишет на нём, что подарен в храм в память о твоём близком человеке.

Идея народу понравилась, и вскоре у нас появились подсвечники, выносные крест и икона, хоругви, и всё, что должно быть в церкви. Люди сами собирали средства, чтобы заказывать иконы в память о тех, кто уже ушёл, или в благодарность за чудесное избавление от беды.

Помню, как пришли к нам бабушка с внуком: — Батюшка, мы тоже хотим что-нибудь пожертвовать, правда, денег у нас совсем мало, вот только тысяча рублей. Нет ли у вас в храме какой-нибудь маленькой иконочки, которую мы бы теперь стали считать своей? Малыш будет расти, и будет знать, что у него есть храм, а в нём — его икона. Мы поговорили с мальчиком и решили, что вот этот ангел, с царских врат и будет его ангелом хранителем. И наш храм станет для него частью его родины, домом его души. Ведь, правда, хорошо, когда у тебя есть родина?

А потом, у одной знакомой умер отец. Он всю свою жизнь провёл в местах заключения. Периодически его выпускали на свободу, и он выходил, но только для того, чтобы украсть у кого-нибудь курицу, или подраться с соседями, и снова вернуться на прежнее место жительства. Может там ему больше нравилось? Зато дочка провела своё детство в школе интернате, но на отца обиду не таила. Родителей не выбирают. Папа, сидючи на нарах, состарился и вышел на пенсию, а родное государство заботливо откладывала ему её на сберкнижку. Но пропить деньги папашка не успел, умерев в заключении. Вот с ними и пришла к нам его дочь. — Батюшка, человек он был негодный, и жизнь провёл никчемно, но он мой отец, и мне всё равно его жалко. Приобретите на эти деньги что-нибудь для церкви, может его душе там полегче станет.

Приближался наш храмовый праздник, и мы решили на пожертвованные деньги купить две металлические хоругви. Поехали в Москву на Кропоткинскую, и там, в софринском магазине нам повезло найти хоругвь прямо с нашей храмовой иконой. Понятное дело, что одними хоругвями мы не ограничились, ещё чего-то прикупили, и хотя авосек было несколько, но все они были не тяжёлые. До автобуса ещё оставалось время, и я неожиданно для самого себя предложил матушке заехать в Донской монастырь.

Для меня это место было особым. Ещё до того, как завести семью, я любил ездить в столицу и гулять по старой Москве, и, как правило, посещал монастырский некрополь. Если кто не знает, то на этом старинном, чудом сохранившемся кладбище, похоронены известнейшие поэты моего любимого 18 века, Сумароков, Херасков, Дмитриев. Сколько здесь известнейший имён из старинных дворянских родов. Меня тянуло сюда, гуляя между этих могил, я словно общался с людьми, уже давно минувшей, но продолжающей очаровывать меня эпохи.

Кстати, здесь же вдоль стен стояли сохранившиеся части фриза, перевезённые от прежнего храма Христа Спасителя. А ещё, меня озадачивало, зачем перед малым Донским собором прямо на входе находится могила монаха? Что, больше человека похоронить было негде? Для того, чтобы зайти в храм, нужно обязательно на неё наступить. Только со временем я понял, что подвижник, погребённый на этом месте, специально завещал похоронить его так, чтобы потомки попирали его прах, как грешника и человека недостойного. Вот такое поразительное посмертное смирение.

А потом, когда были обретены мощи святителя Тихона, патриарха Российского, то здесь мне, впоследствии студенту Свято-Тихоновского института, приходилось бывать каждый год. Всякий раз перед началом сессии, я старался приехать и поклониться великому святителю.

Однажды мы приехали в монастырь с одной девушкой, сейчас она уже матушка, а тогда — ещё только выпускница медицинского училища при Градской больнице. Её послушанием было ухаживать за протоиереем Александром Киселёвым. Они вместе с супругой доживали в монастыре свои последние дни. Отец Александр был тем самым священником, у которого начинал алтарничать будущий святейший патриарх Алексий II. Эта девушка и представила меня тогда известному священнику. Он был стар и немощен, и ему хотелось посидеть на солнышке, посмотреть на зелёную травку, послушать щебетание птичек. Помню, как я выносил его из квартиры со второго этажа на улицу, и, таким образом, фактически прикасался к истории нашей церкви.

Вот и предлагаю моей матушке: — Давай заедем в Донской монастырь, приложимся к мощам патриарха Тихона, и пробежим по знаменитому кладбищу. Оказалось, что моя половина, и это притом, что она училась в Москве, ни разу не удосужилась побывать в таком замечательном месте. Это обстоятельство меня ещё только более раззадорило: — Едем, и немедленно, я расскажу тебе об удивительных людях.

Трамвайчик в момент доставил нас по нужному адресу. И мы со своими котомками, благо, что не тяжёлыми, уже спешили вдоль кирпичных стен. У самого входа в монастырь я увидел две представительские машины чёрного цвета, Мерседес и БМВ. Возле машин скучали четверо молодых людей в чёрных костюмах и белых рубашках с галстуками. На глазах у всех четырёх были чёрные же очки. А в ухе каждого из них торчали по наушнику с идущей к нему кручёной проволочкой. — Кого-то ждут, — подумал я. И точно, входим в ворота, а в храм никого не пускают.

Вдоль дорожки, ведущей в большой Донской собор, по обеим сторонам скопилось много людей. По большей части это были такие же паломники, что и мы с матушкой. Женщины, чаще уже немолодые, в платочках и с сумками в руках, пожилой ветеран, с планками от медалей, дети с учительницей. Все стояли и ждали. Храм был открыт, но в него никого не пускали. Я даже видел раку с мощами, но при попытке пройти мне немедленно преградил путь молодой здоровый парень в оранжевой робе и с метёлкой в руках: — Не благословляется. — Мил человек, — начинаю упрашивать парня, — мы народ нездешний, вот выбрались в столицу, хоругви для храма купили. У нас автобус скоро, к мощам бы приложиться.

Парень в робе, человек, видать, сердечный, отвечает: — Простите, но мы важного гостя ждём. Велено пока все проходы перекрыть. Он хочет к мощам святителя Тихона пройти, а потом ему покажут некрополь, а уж затем и вас в храм пустят. — А к могилкам можно будет пройти? — Нет, сегодня никак, у нас на кладбище благословляется только по выходным, а сегодня, никак. — Слушай, а как нам быть? Я священник и по субботам и воскресеньям мы с матушкой всегда на службах, сам понимаешь. Вот, оказия выдалась, так хотелось поэтам нашим древним поклониться. Значит, не пустите?

— Это надо у отца N благословение брать. — А где он, как его можно найти? — Да вон он, во-он, за теми кустами его видно. — А можно мне к нему подойти, благословиться. — Нет, нельзя, туда вам уже нельзя. — А тебе можно спросить от моего имени, мол, священник с матушкой просят, может, разрешит? — Мне отсюда уходить никак нельзя, отец N строго настрого не велел, мы большого человека ждём. Нам за порядком следить нужно, чтобы народ у него под ногами не крутился.

Понятно, наверно, президент какой-нибудь хочет посмотреть историческую Москву. Ничего не поделаешь. Не повезло. Смотрю, парень в робе вроде как в сторону того батюшки, что в кустах, посматривает. — Ладно, — говорит, — подержи, отец, метлу, я всё-таки подбегу к нему, спрошу о тебе. И он побежал мелкими перебежками между кустов, словно боясь, что по нему сейчас же начнут стрелять. Вижу, настиг он ответственного монаха и говорит с ним, указывая на нас рукою. Потом вернувшись, парень радостно доложил: — Отец N, в виде исключения, разрешил вам с матушкой посетить кладбище, но только после того, как по нему проведут гостя.

А кого вы ждёте, президента, что ли, какого? — Нет, не президента, приезжает известный голливудский актёр, можно сказать, звезда. Велено встретить его по высшему разряду. Мы из-за него с утра тут дорожки метём.

Думаю, вот здорово, сейчас ещё и звезду Голливуда увижу, ну, когда бы ещё так подфартило? Только, к сожалению, никого я из их актёров по именам не знаю. Крепкого Орешка и Терминатора могу назвать, а остальных, увы. Нужно у парня расспросить и имя этой звезды заранее на бумажку записать. — Слышь, друг, а ты не мог бы мне его имя назвать, я потом перед дочкой похвастаюсь, что видел, мол, такого известного человека. — Пиши, отец, его зовут — Джим Кэрри, он в «Маске» снимался. Я записал — Джим Кэрри. Надо, думаю, запомнить, а то вдруг бумажку потеряю. Стою, и всё про себя его имя проговариваю, и он, словно, услышал. Смотрим, ребята секьюрити засуетились, забегали, и под арку к началу дорожки въехал большой шикарный лимузин, и из него вышел сам Джим Кэрри и две его спутницы.

Парни в оранжевых робах, немедленно перехватив мётлы, словно щитами согнали всех нас с дорожки на газон, освобождая место для прохода гостей. Впереди шёл сам актёр, приятный мужчина высокого роста и худощавый. На нём были джинсы и рубашка с коротким рукавом, а на ногах мокасины. За звездой следовали две молодые женщины, очень ухоженные и очень красивые. Впервые я понял, что означает слово «гламурный». На одной, помню, был наряд из ткани с леопардовой раскраской. Мы стояли и смотрели на них во все глаза, такие они были красивые. И по сравнению с нашими тётками в платочках с их грубыми изработанными руками и этим стариком ветераном, да и со мной, одетым в военную зелёную рубашку с карманами на груди, чтобы в метро деньги не стащили, они казались, просто, небожителями.

Четверка охранников в чёрных костюмах, наслаждаясь чувством собственной значимости, сопровождала великого артиста. Я взглянул на часы и понял, что к могилкам поэтов 18 века нам уже не успеть, хорошо бы к мощам приложиться и нужно спешить на вокзал. Поэтому я и зашагал в храм, со своими хоругвями, пристроившись сразу же за охраной, за мной матушка с авоськами, а за ней уже и все остальные: тётки в платочках, дети с учительницей, и ветеран с планками от медалей. Нам никто не препятствовал. И Джим Кэрри шёл впереди всех, словно Данко, только без факела в руках.

Он подошёл к раке Святителя и долго стоял. Мы, все остальные, остановились поодаль и не мешали гостю. О чём он думал? Я не знаю. Может он специально приехал к святому человеку, потому, что будущий патриарх в начале прошлого века трудился на американском континенте. Вдруг в их семье кто-нибудь с ним пересекался, ещё в те годы, а внуку захотелось поклониться этому великому человеку? Не станешь же выспрашивать, правда?

Кэрри к мощам не прикладывался, он только поклонился в пояс и отошёл. Я стоял немного сбоку и видел в этот момент выражение его глаз, и мне эти глаза очень понравились.

Приехав домой, я с порога похвастал перед дочкой, что видел, можно сказать, классика американского кинематографа, по имени, я подсмотрел по бумажке, Джим Кэрри. Говорят, великий актёр. Дочь, молча, слушала и смотрела на меня, с каким-то, как мне показалось, сочувствием, и только уточнила: — Папа, а ты видел что-нибудь с участием этого великого актёра? Я честно сознался, что нет.

До сих пор, она бывает, звонит мне по телефону и предупреждает: — Папочка, сегодня по ТНТ будут показывать твоего классика, так что можешь насладиться. Иногда я действительно пытаюсь посмотреть какой-нибудь фильм с его участием, но больше чем на десять минут меня не хватает. И всякий раз стараюсь снова разглядеть в глазах актёра тот мудрый свет, что однажды я уже видел. И всё жду, ну, когда-то это настоящее должно же себя проявить. Ведь не просто так приезжал он поклониться святыне.

На кладбище Донского монастыря, к могилам дорогих мне поэтов, я больше так и не собрался. По выходным мы с матушкой служим, а на буднях, чтобы пройти нужно иметь благословение, а кто мне его даст? Тот парнишка в оранжевой робе, мог бы конечно помочь, да только где его теперь искать?

И вечный бой…

Читаешь про старые времена, как раньше детей крестили, и удивляешься. Какая-нибудь одна тётка могла быть крёстной для всей деревни. Дитя родится, она его за спину и километров десять пешком через лес в ближайший храм. Окрестит батюшка малыша, всё чин по чину. И терпит младенец пока крёстная двадцать километров пешком туда-сюда преодолеет. Видать детишки были раньше посговорчивее, и не особо кричали, оказавшись на руках у чужого человека. Да, и в начале 90-х, когда духовник мой отец Павел, крестил зараз человек по семьдесят, и больших и маленьких, мне кажется, в храме тише было. Но сегодня младенцы орут так, что нам, крестящим отцам, за вредность молоко давать нужно.

Порой несколько малышей окрестишь, а чувствуешь себя после радостно и удовлетворённо, а бывает, один всю душу вымотает, отходишь потом от купели, еле ноги волочишь.

Встречаются малыши, которым видимо очень нравится посидеть в тёплой водичке. Достаёшь такого голубчика из воды, а он кричит, требует: верните меня назад. Несколько лет назад крестил мальчика месяцев девяти. Все его коллеги в это время рыдают, а этот молчит, ему некогда отвлекаться, он думает. Первый раз я видел девятимесячного исследователя. Ребёнка интересовало всё, что его окружало. Ему обязательно нужно было до всего дотянутся и потрогать. Конечно, заинтересовала его и сама купель. Единственный раз за всю свою практику видел малыша, который перед крещением настоял на предварительном исследовании купели. Мама держит его за ножки, а он, свисая головой вниз, своими маленькими пальчиками ощупал края и ручки купели, потом забрался внутрь и попробовал поцарапать металлическую стенку. В конце концов, дотянулся до воды и похлопал по ней ладошками. Очень обрадовался разлетавшимся брызгам. Думаю, если бы его не прервали, молодой человек долго бы ещё веселился. Потом мы его крестили, а дитя радовалось. На следующий день он точно так же улыбался мне во время причастия. Смотришь на такого и думаешь, может это ангел Божий воплотился.

И вот другой случай, прямо противоположный. Отслужил, помню, воскресную литургию и просит меня отец настоятель окрестить годовалого младенца. Я уже и крест людям дал, думаю, сейчас народ разойдётся, поставим купель в боковом приделе и начнём крестить. А церковь полна, такое впечатление, что никто не собирается уходить. Спрашиваю у старосты: — У нас что, собрание, что ли какое? — Нет, — отвечает, — это на крещение люди подошли. — Так мне настоятель сказал, что крестить будем всего одного младенчика. — А это всё его родственники собрались, у них здесь в округе каждый второй родственник.

Ладно, начинаем крещение, как подал я возглас, так маленький человечек и «включился». Годовалый мальчик, а кричит на весь храм таким ровным хриплым басом. Никогда ничего подобного не слышал. Поскольку народу собралось много, то и купель мы поставили посередине напротив аналойной иконы. Обращаюсь к крёстным и прошу их повернуться лицом на запад, и вижу как вдруг разом весь храм, словно по команде, встаёт спиною к алтарю. Думаю, станешь их поправлять, нарушится торжественность момента, ладно, пусть так стоят. Потом задаю положенный вопрос: — Отрицаешилися сатаны? И весь храм на одном выдохе: — Отрицаюся!

Знаете, это надо видеть, у меня даже мурашки по коже побежали. С одной стороны человек больше ста взрослых, стоящих ко мне спиной, отрицающихся от сатаны за младенца, с другой — малыш, непрерывно ревущий басом. Я только что отслужил литургию, у меня после службы на душе тишина и покой, а этот маленький мальчик за полчаса вымотал меня и превратил в «тряпку». Как только его воцерковили и крещение окончилось, ребёнок немедленно замолчал.

И задумаешься, ведь каждый малыш итог жизни огромной семьи, он, словно надводная видимая часть айсберга. А что под водой? В наших детях, словно на лакмусовой бумажке, проявляется то, что мы на самом деле из себя представляем.

Как-то готовил к крещению женщину средних лет. Давал ей книжки читать, несколько раз с ней встречались и говорили на евангельские темы. На крещения она одела специально пошитую для этого случая рубаху. Не учёл я только одного, вместе с ней собиралось креститься ещё восемнадцать младенцев. И хотя во время таинства кричит, как правило, не больше половины ребятишек, в тот день дружно заорали все восемнадцать. Не забуду лица той бедной женщины. В её глазах было столько страха. По-моему, всё время крещения она мечтала только об одном, поскорее бы уйти. И ушла, да так, что больше мы её не видели. С тех пор не крещу детей вместе со взрослыми.

Читал, в древнем Константинополе была практика крещения детей с трёх или пяти лет. Детей собирали со всех храмов города. Ночью они, держа в руках горящие свечи, стекались крестными ходами к единому на весь город баптистерию, где их крестил сам митрополит. Такое торжественное действо оставалось в их памяти на всю оставшуюся жизнь. Читаю и не пойму никак, дети что ли тогда были другими?

Крестил я тут на днях одного такого молодого человека трёх лет от роду. Поначалу он вёл себя смиренно, словно овечка, но когда наступил момент истины, запротестовал и категорически отказался раздеваться. Почему-то больше всего он не хотел разлучаться со своей майкой. Снять маечку мальчика уговаривали все, и папа, и мама, дедушки и бабушки, но он заявил категорически: — Не хочу. Павлик, тебе не будет больно, не бойся батюшку, он добрый, сними маечку: — Не хочу. Но всё — таки совместными усилиями родных и близких маечку сняли.

Когда малыша уже поднесли к купели, и я, было, протянул ему руки навстречу, чтобы окунуть его в воду, он закричал: — Уйди, убью! Я отцу: — Держите его сами, и ставьте ребёнка ногами в воду. Но не тут-то было. Трёхлетний мальчик неожиданно оказался не по возрасту сильным, но дружная семья снова постаралась, и ноги малыша опустились в воду.

Павлик не плакал, он молча, раздавал нам оплеухи налево и направо.

Неожиданно ребёнок смирился, может потому что услал? Но он стоял, и подозрительно спокойно. Наконец я смог к нему подойти, и зачерпнув воды, стал из пригоршни поливать ему на головку. — Крещается раб Божий Павел. Во имя Отца. Аминь. Мальчик закричал: — Не хочу! — И Сына. Аминь. Не хочу-у. — И Святага Духа. Аминь. — Не хочу-у-у-у-у!

Потом, воспользовавшись тем, что крещаемый мирно сидел на руках у крёстного отца, я подошёл к нему со спины и мгновенно одел ему крестик на шею. Дитя, не ожидая такой фамильярности, с возмущенным воем сорвал с себя верёвочку с крестиком, и если бы не подоспевшие вовремя родители, мне пришлось бы разыскивать его где-нибудь в углу баптистерия.

Только горящая свеча, которую я с подхалимской улыбкой вложил в его ручонку, заворожила Павлика, и он с торжественным видом проследовал за мной вокруг купели. Не стану утомлять подробностями обряда воцерковления, но на литургии в воскресный день мальчик причастился мирно.

Девочки во время таинства ведут себя спокойнее, они могут кричать, но драться, как это делал трёхлетний Павлик, не дерутся. Мальчики, подрастая, становятся осторожными и подозрительными, да и нам уже приходится считаться с их мнением. Пятилетнего ребёнка не станешь крестить насильно, и если он заупрямится, нужно уважать его волю.

Бабушка с мамой приводят на крещение мальчика пяти лет. Оформили свидетельство, внесли пожертвование, а мальчик в это время гуляет по храму. Маленький мужичок, ручки в карманах. Ходил, ходил рядом с купелью, потом обращается к маме и категорически заявляет: — Я креститься не буду. — Как это не будешь!? — возмущаются взрослые, — ещё как будешь. Мы и в кассу уже оплатили.

Тоже интересное наблюдение. Уже лет пять, как минимум, перед крещением детей провожу встречи с родителями. Всякий раз, заканчивая беседу, сообщаю о размере пожертвования, которое мы просим. И всякий раз произношу такую фразу: — Дорогие мои, если у вас сложности с финансами, а вы хотите крестить дитя, или креститься сами, то подойдите ко мне перед крещением и предупредите. Отсутствие денег не причина отказываться от крещении. И, пожалуйста, не стесняйтесь.

За все пять лет один единственный человек попросил меня об отсрочке внесения пожертвования.

Взрослые суетятся, как быть: — Батюшка, но он же маленький ещё, глупый. Не обращайте внимания на слова мальчика. Мы его подержим, а вы крестите. Пятилетний человечек, смотрел на меня так, что было понятно, живым он не сдастся. — Нет, мамочки, ничего у нас с вами не получится. Мальчик уже в таком возрасте, когда может отвечать за свои слова. Забирайте ваше пожертвование и приходите, когда молодой человек сам изъявит желание креститься.

Пяти — шестилетний ребёнок, вроде ещё и маленький, но желание может выражать вполне ответственно, хотя многое происходящее вокруг него, и воспринимает как игру. Звонит мне один знакомый предприниматель. Человек состоятельный, иногда немного нам помогает, хотя сам в Бога не верит. Долгое время у них с женой не было детей, и вот уж когда обоим исполнилось хорошо за тридцать, у них родилось долгожданное дитя. Понятно, что взрослые баловали ребёнка, и мальчик, по-моему, вообще не знал, что есть такое слово «нельзя». А если отсутствие этого «нельзя» помножить ещё и на его повышенную двигательную активность, то берите этого ребёнка и снимайте продолжение «Вождя краснокожих». Лучшего кандидата не найти, ему и в роль вживаться не нужно.

Вопрос о крещении ребёнка в семье не стоял, до тех пор, пока кто-то из старшего поколения бабушек, не возмутился и не потребовал чтобы мальчика, наконец, отвезли в церковь. Но как объяснить малышу пяти лет, что его собираются крестить, и что такое «крестить», если сами родители этого не знают. Поэтому папа нашёл простой и оригинальный способ просветить ребёнка, он сказал сыну, что батюшка приглашает его в храм поиграть в игру, которая называется «крещение».

Вот этого «вождя» и привезли в наш храм. Правда, меня о том, что они приехали «играть», заранее никто предупреждать не стал.

Войдя в церковь, многочисленные сопровождающие лица немедленно рассредоточились по всему внутреннему пространству. Было непонятно, зачем они так сделали? Обычно родственники стоят здесь же, возле купели, и сопереживают действу.

Только начинаю читать молитвы, чувствую, кто-то сзади дёргает меня за подрясник. Оборачиваюсь, а это мой крещаемый: — Давай играть! Не успеваю я и рта открыть, а он уже кричит: — Догоняй! — и побежал. Такого крещаемого у меня больше не было ни до, ни после. Конечно, я остался стоять на месте и продолжил чтение положенных молитв, зато родственникам пришлось побегать. Теперь стала понятна, цель их рассредоточения. «Вождя» ловили, и всякий раз возвращали на место рядом с крёстными родителями. Крёстный папа, мужчина большой и сильный, боясь причинить вред ребёнку, не мог удержать крестника, тот вырывался, и игра начиналась снова.

Мальчик, видимо, заранее выбирал, куда ему побежать, просчитывал возможные действия со стороны родственников-ловушек, и всякий раз проходил маршрут очень ловко.

Предупредив взрослых, чтобы ни в коем случае не допускали ребёнка в алтарь, я продолжал таинство. Пока «вождя» в очередной раз отлавливали где-нибудь на солее, крёстные в это время добросовестно отрекались от сатаны и даже плевали в его сторону. Самообладание изменило мне один раз, когда с хоров полетели на пол богослужебные книги, и самое главное — любимый матушкин камертон. Пришлось прерваться и пойти собирать минеи.

Одна из бабушек, преследуя непослушного внука, запнулась ногой о ковёр и упала. Вместе с ней упал подсвечник, а масло из лампадки растеклось по её одежде. И в этой ситуации внук показал себя с самой лучшей стороны, он прекратил беготню, и как мог, помогал бабушке подняться.

В течение всего этого времени я не представлял, как мы будем уталкивать мальчика в купель. В пять лет ребёнок уже достаточно сильный, попробуй с ним справится. Да и со стороны это будет мало похоже на благочестивое действие. Но мои опасения оказались напрасными, мальчик с удовольствием переключился на следующий уровень игры. Теперь ему предстояло побороться с водной стихией. Забравшись в купель, он плескался оттуда водой и всё пытался ухватить меня за крест. Зато никуда не убегал. Уходил от нас новоиспечённый христианин очень довольный проведённым временем, напоследок сказав мне с чувством: — Я ещё приду к вам креститься, мне у вас очень понравилось. Правда, с тех пор мы его больше не видели.

Так что, мой вам совет, крестите младенчика — в первые месяцы его жизни, когда он совершенно беспомощен и сопротивления не оказывает. Недаром в нашей древней традиции крестили преимущественно на восьмой день от рождения. Конечно, не запрещается крестить детей и постарше. Только, их бы предварительно поводить в храм, дать ребёнку пообвыкнуть, не боятся священника. Но кто это будет делать?

Сегодня редко кто обращает внимание на то, какие мысли крутятся у него голове, что он говорит и что делает. И не задумывается, что всё дурное откладывается где-то на уровне наших генов, и потом через одну единственную крошечную клеточку передаётся детям. Мы им радуемся, появляется на свет Божий родной тебе человечек, уж не знаешь чем его накормить и напоить, даже касаешься-то его осторожненько, чтобы не навредить. И сами же через свою греховную жизнь делаем жизнь бесконечно любимых нами детей и внуков порою невыносимой. Дитя итог рода, белая шапка на вершине высокой горы. И все, кто в основании этой горы, все эти многочисленные «пра-пра-пра», определяют своим бытием будущее того, кто сейчас на высоте.

Мои знакомые долгое время собирались крестить своих внуков, но всё откладывали. Им хотелось, чтобы оба сына, у которых дети родились почти одновременно, стали бы ещё и крёстными друг у друга. Только жили тогда братья в разных городах. И наконец, когда деткам исполнилось по полтора годика, вся многочисленная семья собралась в одном месте. Тогда и решили, что вот это самый подходящий момент для крещения. В то праздничное утро в крестильной часовне яблоку было негде упасть. Родственники в праздничных одеждах стояли вдоль её стен и умилялись на двух братьев, молодых красивых мужчин с замечательными детками на руках.

Начинаем таинство, как обычно, читаю вступительные молитвы, нарекаем детям имена. Батюшка во время действа трижды накладывает на крещаемых крестное знамение и начинает читать заклинательные молитвы. В этот момент один из малышей стал не то, чтобы плакать, а как-то подвывать. Сперва то, что от него исходило, напоминало скорее гул далеко летящего самолёта. Потом самолёт приблизился, и гул перерос в подобие горлового пения. Ребёнок кричал, но не заходясь в истерике, а монотонно на одной ноте. Я, пологая, что таким образом мальчик реагирует на то, что его разлучили с отцом, велел последнему взять сына на руки. Но гул не прекратился. Одно время мальчик только кричал, а потом, сидя на руках у отца, вдруг закружился вокруг невидимой внутренней оси. Сперва дитя стало вращать головой, поначалу медленно, а потом всё более и более ускоряя темп. Затем к голове подключились плечи, а вскоре всё его тельце во вращении превратилось в одну воронку с центром у пояса, то есть там, где его держал отец. Младенец быстро вращался и продолжал кричать всё тем же изматывающим нервы гулом на высокой ноте.

Я посмотрел на присутствующих в крестильной часовне. На их лицах уже не было того первоначального радостного выражения, напротив все были обескуражены происходящим, и главное, никто не понимал что происходит. Перед тем, как погрузить мальчика в освященную воду, когда я уже было взял его на руки, младенца начало всего выворачивать наружу. И мне чудом в этот момент удалось избежать осквернения купели. А когда рвота прекратилась, немедленно окунул его в воду. Поскольку мальчуган был ещё маленький, он практически и не сопротивлялся. После того, как я достал его из купели после третьего погружения, малыш уже не кричал и не раскачивался, его тельце обмякло, и он обессиленный повис на руках у отца. Потом мы совершили миропомазание и закончили крестить. На следующий день во время воскресной литургии ребёнок безропотно причастился и вёл себя в храме на удивление тихо.

Можно было бы и закончить на этом рассказ о крещении мальчика, если бы не последующие события в их семье. Поскольку я хорошо знаком с этой семьёй, то и всё, что потом происходило, происходило у меня на глазах. Буквально через несколько дней после крещения у отца ребёнка, который держал тогда мальчика, внезапно случился гнойный аппендицит, его чудом успели спасти от пеританита. Только — только молодой человек пришёл в себя после операции, как он немедленно ломает ногу. Но семью нужно кормить, а основным его занятием была шоферское дело. Отцу приходилось практически через день возить какие-то грузы в Москву. И он на свой страх и риск водил машину с одной здоровой ногой, пока, в конце концов, не попал в аварию и не лишился средства к существованию. Правда, всё, слава Богу, закончилось благополучно, семья помогла приобрести другой автомобиль, но мужчина так и не понял причину происходящих с ним несчастий и в храм не пришёл. Через пару лет семья распалась.

Собираешь родителей на беседу перед крещением. Во время разговора смотришь на лица, кому-то интересно, но таких немного, кто-то просто просиживает время потому, что иначе ребёнка не окрестят, а кто-то откровенно зевает. И думаешь порой, может не надо проводить эти встречи, ведь для подавляющего числа родителей это чистая формальность?

Хотя, здесь на днях разговорился с одной знакомой, она далека от веры и церкви. Не так давно от неё ушёл муж, и она ещё остро переживала случившееся. — Ты знаешь, я, наконец, увидела эту «фифочку», к которой он ушёл. Так, ничего особенного. Поначалу смотрела на неё и думала, где же я её раньше видела? И вспомнила, мы с Вадимом ходили к нашим друзьям, они как раз крестили у тебя ребёнка и вечером «обмывали ножки». Так эта «фифочка» была у них крёстной мамой. Даже помню, как она говорила: «Ничего так себе, миленькое действо, мне даже понравилось ходить там с зажженной свечой. Одно только напрягает, эта никому ненужная встреча с родителями и крёстными накануне. Батюшка нёс такую ахинею, представляете, он говорил, что в семье главным является мужчина. А жена должна ему повиноваться, как вам это нравится? И ещё все эти непонятные слова, некоторые я даже запомнила: «причастие», «исповедь», «воскресная школа». Ещё он говорил, что жена должна молиться о своём муже». Ей так ловко удавалось тебя пародировать, что мы хохотали не умолкая.

А сейчас думаю, может ты и прав, молилась бы я о своём Вадиме, она бы его и не увела.

Игра

В мою бытность на железной дороге, в нашей смене маневровым диспетчером работал такой Анатолий Иванович. К тому времени он уже заработал пенсию, но все еще продолжал трудиться. По природе своей был он человек незлой. Сам много лет отработал простым рабочим, потом окончил техникум и стал диспетчером. Мы, работяги, находились в его прямом подчинении. Конечно, мы были далеко не ангелы. И, как считал Иваныч, действенным способом удержать нас в рамках дисциплины, было недолгое, но регулярное профилактическое запугивание подчиненных перед сменой добрым матерным словом. Особо любимой фразой нашего маневрового была угроза — предупреждение: «Я вам, сукины дети, лапти-то сплету»! «Сплести лапти» означало выгнать со станции с треском.

Но мы прекрасно знали, что никого он не выгонит. Во-первых, потому, что не любил кляузничать, сам был рабочим, и понимал, что труд у нас тяжелый и опасный, а потом, выгони нас, других ещё найти нужно, и не факт, что те будут лучше. Так что старик, в соответствии с должностными инструкциями, беззлобно ругался, а мы на него и не обижались.

В это время уже начались повальные грабежи на железке, и Иваныча пугал тот азарт, с каким стали грабить вагоны его сослуживцы, и не только простые рабочие. Будучи человеком порядочным, он все никак не мог уразуметь, что произошло с людьми, которых он знал уже долгие годы, причем в столь короткое время?

«Вот, ты сам посуди», говорил он мне, «Мы же все на собрания ходили, и слова какие там высокие говорились: честь, совесть. А теперь партийные беспартийные, все эту совесть потеряли напрочь. Мы же совсем не так жили. Дружили, вместе на футбол ездили, отдыхали, детей в пионерлагерь возили. Ты поверишь, у нас на станции когда-то свой духовой оркестр был. Я с ремесленного училища на корнете играю. Тут недавно говорю, может, вновь духовой оркестр соберем, хохочут, пальцами у виска крутят.

Смотрю, каждый стал сам за себя, никто никому не нужен. Я ведь помню мальчишкой, как мы в войну выживали, голодали. Так ведь все-равно старались друг другу помочь».

«Иваныч», говорю, «Волчье время пришло. У людей клыки растут, словно у оборотней. Посмотри, вагоны, как кусок мяса, на части рвут, и никто не ропщет. Ты попробуй, глядишь и втянешься»?

Иваныч вздохнул, и отвечает: «Мне с прошлой ночной смены сетку лука сунули, а я, старый дурак, и польстился. Иду утром по городу в костюме при галстуке, а на плече у меня эта злополучная сетка висит. И кажется мне, что все люди смотрят на меня и догадываются, что я её украл. Думаю, зайду за угол и брошу. А потом мысль такая: а если кто меня увидит, что я сетку лука выбросил. Ведь точно поймут, что я вор. Так я её домой и принес. Как, помнишь, в каком-то старом кино, человек нес букет цветов любовнице, а пришлось его домой нести. Все хотел от него избавиться, но ничего не получилось. Так и я этот лук домой принес. Поверишь, красный шел, как рак. Но больше нет, уволь, я на это дело не гожусь».

Как-то, вышли мы на работу в ночную смену. С утра ещё, помню, собирались за зарплатой идти. Вот ребята наши и решили под зарплату в карты перекинуться. Видать у них договоренность была заранее, потому что денег с собой имели полные карманы. Играть сели в самом начале смены. Сперва, для хорошего настроения, выпили винца, закурили по папироске, и для разминки бросили на кон мелочь. Азарт в игре, как известно, наступает постепенно, и ставки, понятное дело, тоже растут постепенно.

Прошло часа полтора и на столе, напротив каждого из игроков, деньги лежали уже солидными горками. А ещё через час другой на кону была годовая зарплата любого из нас. Мы тогда неплохо зарабатывали, но возможность беспрепятственного воровства сделала моих товарищей настоящими нуворишами. Играли умело, рискованно. Я с замиранием сердца наблюдал, как на кон за один ход на стол выбрасывалась моя месячная зарплата. Оно и понятно, деньги шальные, их, в общем-то, и не жалко. Главным для них тогда была игра. Я увидел, что такое азарт. Адреналин вбрасывался в кровь наверно в таких же объемах, что и вино.

Понятное дело, при такой игре на работу уже не оставалось ни времени, ни внимания. И, естественно, наши вагоны покатились не туда, куда должны были катиться, и не тем числом, и ни теми номерами. Горка, что говорится, начала безобразничать. По громкой связи понеслись сперва отдельные реплики Иваныча, но вскоре это уже был сплошной вой совершенно непередаваемых ругательств. Его коронное обещание «сплести нам лапти», было из них самым невинным.

К этому времени на кон уже пришли доллары, и маневровый мог с таким же успехом орать себе хоть до утра. Для моих коллег он уже не существовал. Иваныч, думая, что работяги перепились, решил придти к нам непосредственно на рабочее место и устроить разнос, как он и прежде это делал.

Когда я увидел приближающегося диспетчера и предупредил игроков, никто из них и ухом не повел в мою сторону. Какой может быть диспетчер, когда игра уже приняла такой серьёзный оборот?

Пылая гневом, Иваныч подбежал к нашей будке, и распахнул дверь. Он, было, открыл и рот, чтобы предложить «сплести нам к утру по паре лаптей», но, увидев на столе такую кучу денег, остолбенел, не зная, что и сказать.

Один из игроков, тот, что сидел спиной к выходу, не сбрасывая карт, взял пальцами свободной руки из кучи несколько крупных банкнот. Спокойно, не вставая со стула, повернулся в сторону Иваныча, и бросил деньги ему в лицо со словами: «Твое. Пошел вон». Потом он отвернулся от диспетчера, и игра продолжилась. Иваныч для них умер. Никто в его сторону даже не смотрел.

Я сидел в углу и наблюдал за всей этой картиной. Мне было искренне жаль старика, что он мог сделать? Лишить моих друзей премии, так это смешно. На столе лежало, по меньшей мере, несколько годовых премий на всю нашу бригаду вместе взятую. Уволить нас, а кто будет работать? Молодежь уже тогда к нам особенно не шла, зачем, деньги можно было делать уже по-другому.

Иваныч оторопело смотрел на игроков, затем перевел взгляд на деньги, что бросили ему в лицо, потом медленно повернулся и пошел обратно. Я видел, как он закрыл лицо руками, и его уже старческие плечи часто-часто затряслись. Старик шел и плакал. Его обидели те, кого он знал уже много лет, кого он по-своему любил, с кем вместе ходил на демонстрации, праздновал день железнодорожника и просто дружил семьями. Ещё вчера никто бы не посмел так оскорбить старого заслуженного человека. И не только из-за того, что он был пусть небольшой, но все-таки начальник, но ещё и потому, что вчера ещё между нами были человеческие отношения, мы были способны слышать друг друга. Мы на самом деле могли поинтересоваться, как твое здоровье, друг? А теперь нас интересовали только деньги.

Утром Иваныч подал заявление на расчет и ушел. Спустя несколько месяцев я, неожиданно для себя, встретил его в наших местах. Оказывается, у него недалеко был домик, ещё от родителей остался. Мы обрадовались друг другу, и разговорились. Я помня давнее музыкальное увлечение Иваныча, спросил его : «Ну, ты как, корнет — то ещё не забросил»?

Тот немного помолчал, словно сомневаясь, стоит ли мне об этом говорить, все-таки сказал: «Ты знаешь, в городе в наших клетушках, трубить невозможно, сразу в стенку стучать начинают. Вот, живу летом в деревне. Раньше здесь было вольготно, а теперь москвичи вокруг все дома скупили. Я тут было по привычке начал играть, так мне молодежь соседская и говорит. «Ты завязывай с трубой, дед, а то мы на тебя собаку спустим». Вроде, улыбаются, а шут их знает. У них пес, что твой телок. Но я приспособился: беру корзинку и иду в лес, словно за грибами, а инструмент — в рюкзак. На берегу Клязьмы такое место нашел замечательное, и главное людей там нет. Никому не мешаю».

Приблизительно через год случайно узнал, что Иваныч умер. Так и не вписался старик в наше светлое капиталистическое завтра.

Исповедь гастарбайтера

— Так, очень хорошо, батюшка, сидим и рот не закрываем.

Татьяна Александровна отворачивается к своему столику и, быстро смешивая содержимое из разных бутылочек и мешочков, начинает творить будущую пломбу. Одновременно она продолжает наш было прервавшийся разговор, а вернее свой монолог, поскольку мои редкие междометия «угу» и «ага» вряд ли можно принимать всерьёз.

— Значит, внучка у вас родилась, как славно! Мои вам поздравления, отец Александр.

В ответ я благодарно угукнул.

— Девочки — это замечательно, лучше чем мальчишки. И если она появилась в конце июля, а это у нас по знаку будет «лев», то выходит, — Татьяна Александровна на мгновение оставила в покое свои бутылочки, — что у вас родился «лев» в год «тигра»!

И уже с неким то ли сочувствием, то ли восхищением повторила:

— Батюшка, поздравляю, но и не завидую, в вашей семье родился командир!

Понятно, что в ответ я вновь что-то благодарно промычал, а про себя подумал: «Что, ещё один командир? Ну, то было вполне ожидаемо». Евы, в принципе, любят командовать. И чем меньше идёшь с ними на конфликт, тем больше они воспринимают твою позицию как проявление слабости и на подсознательном уровне решают, что верховное командование автоматически переходит в их руки.

Прошёл год, дочка с Лизаветой приехали в гости. Садимся обедать, матушка подаёт первое и немедленно делает мне привычное замечание:

— Дедушка, ты взял не ту ложку, твоя — десертная. Сколько раз тебе повторять, ты ешь слишком быстро, а пищу, прежде чем проглотить, необходимо жевать.

Действительно, как научили меня в армии, что на обед из трёх горячих блюд отводится двенадцать минут, так эта дурная привычка по жизни за мной и увязалась.

Молча откладываю столовую ложку и тянусь за десертной. И в эту же минуту раздаётся голос в мою поддержку:

— Мама, наш папа — личность и свободный человек, а потому он сам имеет право выбирать, какой ложкой есть ему суп.

Мне интересно, что будет дальше, а дальше происходит следующее, «львёнок» Лизавета, издав соответствующий «рык», указала пальчиком на обе мои ложки и затребовала их себе. А потом, довольно улыбаясь, принялась лупить ими по столу. Конечно, это было очень смешно, но про себя я, однако, отметил: вот он — командир моих командиров.

Раньше, когда я ещё был маленьким, мне было интересно размышлять о будущем. Всегда представлялось что-то необыкновенное. Читая фантастику, того же Ивана Ефремова, я восхищался человеком будущего, совершенным во всех отношениях — и духовно, и телесно. С тех пор прошло уже лет сорок, а ничего интересного и никакого совершенства. Человека даже последней радости лишили.

Вот должен у тебя ребёнок на свет появиться, и ты до последнего дня гадаешь, кто же там родится — мальчик или девочка? Волнуешься, переживаешь, всё думаешь, а как мы его назовём? Ага, если девочка, то вот так, а если пацан, то этим именем. Завтрашние бабушки суетятся в приятных хлопотах и шьют для младенчика оба комплекта: и красный, и голубой. Интрига все девять месяцев.

Помню, как у моего соседа жена рожала, ещё в те далёкие годы. Уже скорая приезжала, отвезли роженицу куда положено, а сами бегом в магазин. Накупили всего-всего, накрыли стол и сидят в ожидании известий. Наконец долгожданный звонок:

— Ивановы? Поздравляем, у вас девочка! Рост такой-то, вес такой-то.

Ивановы вне себя от радости стреляют в потолок шампанским, кричат тосты и пьют за новоиспечённого папашу. Хоть и «бракодел», а всё одно, молодец! Проходит где-то час времени, снова звонок:

— Ивановы? Поздравляем, у вас мальчик! Рост такой-то, вес такой-то.

Ивановы снова радуются, нет, зря они молодого папашу обижали, «бракоделом» называли — мальчика родил, да какого богатыря. В ход идут бутылки с горячительным, и пир у них горой. В самый разгар веселья опять звонят:

— Ивановы? Поздравляем, у вас двойня! Мальчишки.

Тут Ивановы протрезвели. Как двойня? И вообще, что значат все эти звонки? Сперва девочка, потом звонят, будто мальчик. А может девочка, а потом ещё и мальчик, тогда что означает ещё и «двойня»? Может, их там уже четверо родилось? И счастливый папаша уже не такой счастливый, ходит затылок чешет: сколько же у него теперь детей-то? Один, два, четверо? Ничего не понимает.

Тогда идут к нам и просят мою маму перезвонить разобраться в ситуации, пускай уточнят, за кого конкретно пить, а то они уже запутались.

Звоним в роддом. Там отвечают:

— Сейчас разберёмся. Иванова Екатерина, такого-то года рождения? Домашний адрес такой-то? Ожидайте, ещё не рожала, но уже в предродовой палате, так что готовьтесь.

И снова у Ивановых радость, хоть как-то ситуация прояснилась, и папаша счастлив, всё-таки, ну, сами подумайте, куда четверых-то? Бегом за стол. Вновь улыбки на лицах и откупориваются новые бутылки:

— Выпьем за Катю, чтобы всё у неё там было хорошо!

Сегодня такую ситуацию просто невозможно себе представить. Чуть только порадовались самому факту, что вот оно, скоро будет, а всёвидящее око уже докладывает: «Поздравляем, у вас девочка» или «мальчик». Оно ещё не родилось, а уже есть имя и одёжку нужного цвета закупили.

Короче, нет интриги, нет ожидания, а есть только сухой факт.

Сегодня роженица до последней минуты в «аську» сообщения отсылает, как у неё дела обстоят. Порой недоумеваешь: у них чего, там мобильники вообще не отбирают? Не прошло и пятнадцати минут, как младенчик народился, а уже звонят. Причём сами и звонят. Будят родителей, мужей, любимых, мол, поздравляю вас, дорогие, вы уж и про нас там не забывайте.

Всё чаще и чаще на свет появляются детки из пробирки. Хорошо это или плохо? Не знаю, просто всегда считалось, что дитя есть плод любви, а эти? Плоды технологий?

Порой прибегают к услугам суррогатных матерей, а тогда и вовсе не понять, чей он, этот ребёнок, и кто его мама?

Наука развивается стремительно, несомненно, в скором будущем придумают некий «инкубатор», заменитель материнской утробы. Тогда весь процесс будет выглядеть приблизительно так: сперва в пробирках с исходными клеточками «нахимичат», подберут нужный пол, потом из пробирки в инкубатор, и в положенное время, пожалуйста, получите готовый продукт.

Боюсь, что тогда и остальные, те, кто и сами могут, тоже рожать перестанут. А зачем мучиться-страдать? Только чей это в таком случае будет ребёнок? Инкубаторов? И ещё, а будет ли он кому-нибудь дорог? Станут ли его любить, как собственного, выстраданного?

Да, вопросов больше, чем ответов.

То ли дело в наши годы. Помню, как я нарезал круги вокруг московского главпочтамта. За ним как раз находился переговорный пункт, и я с кучей пятнадцатикопеечных монеток в кармане только и делал, что поминутно поглядывая на циферблат, пережидал ещё один мучительный час, чтобы вновь бежать звонить в Гродно и узнавать:

— Ну, что там у вас, как дела? Пока ещё ничего?

И снова кружить, и вновь звонить. Потом зачем-то зашёл на почту и написал ей письмо. В тот момент я физически страдал так, будто это не она, это я рожаю. Через несколько дней моё письмо доставят в роддом и целая палата рожениц, как в фильмах про далёкие военные годы, будет хором читать моё письмо и рыдать.

И вот наконец долгожданная минута: узнаю, что родила и что родила девочку. Почему-то я хотел мальчика, но, намучившись бродить по улице имени Горького, в конце концов был согласен и на девочку.

Боже мой, как я был счастлив. Редко когда ещё я так ликовал, всё моё нутро мне кричало: «Ты стал отцом! Теперь у тебя есть твоя собственная девочка!»

Интересно, станет ли будущий счастливый отец скакать от радости вокруг инкубатора?

Несомненно, внуков любят больше, чем детей. Раньше всё пытался понять причину этого феномена, теперь знаю. Недаром в народе говорят, «старый, что малый».

У мною почитаемого Виктора Викторовича Конецкого есть такое интересное наблюдение. Если ты, став дедушкой, сидя в ванной, вдруг принялся играться игрушками твоего внука, то знай, это тебе привет с того света.

Старики исподволь, не осознавая, начинают готовиться к уходу, и тогда обостряется желание внимательнее рассмотреть и познать то, что всю жизнь тебя так привычно окружает и мимо чего ты проходишь и не обращаешь никакого внимания.

Смотрю на фотографию моей внучки: она сидит на каком-то берлинском лужке перед каким-то мемориальным зданием и внимательнейшим образом изучает одуванчик. Когда-то раньше я тоже срывал эти белые пушистые шарики, дул на них изо всех сил и смотрел, как разлетаются в разные стороны их маленькие парашютики. Потом перестал это делать — недосуг, да и по-детски всё это как-то. А теперь мы вместе с Лизаветой снова дуем на цветок, и меня на самом деле это увлекает.

Столько лет под моим окном каждое лето стрекочут кузнечики, а как они это делают, никогда не видел. Скажу больше, мне было совершенно безразлично, как они это делают, до тех пор, пока этим вопросом не заинтересовалась моя внучка.

Мы-таки нашли большого зелёного кузнечика «Кузю», который сидел на веточке высокого куста, прямо напротив наших глаз. Когда мы приблизились к нему совершенно и, отведя в сторону другие ветки, увидели стрекочущего Кузю, то поразились, с каким самозабвением он это делал. Мой «львёнок» тут же решил схватить кузнечика, но я объяснил ей, что крошечный скрипач так увлёкся своей маленькой скрипочкой, что потерял всякую осторожность. И что он так старается, чтобы всех нас порадовать своей виртуозной игрой.

— Нельзя обижать музыканта, малыш. Иначе мир потеряет свои привычные краски, а наша жизнь станет серой и скучной.

Вот попытался бы я то же самое про маленькую скрипочку и про кузнечика «Кузю» рассказать Лизаветиной маме или тому же отцу благочинному — представляю, как бы они на меня посмотрели. А Лизавета поняла. Наверно, наши души — детей и стариков — способны входить в некий неведомый науке резонанс.

Внуки даются нам в награду: с ними мы возвращаемся в наше собственное детство, становимся сентиментальнее, а вместе с тем немного добрее и чище. Время идёт, они вырастут и уйдут во взрослый мир, а нам останется ожидать их редких телефонных звонков. Только не будем на них обижаться, потому что так устроен мир и они нам ничего не должны за нашу любовь. Время придёт, и то, что мы передали им, они отдадут своим внукам.

Этим летом мы с матушкой снова засобирались в Черногорию. Узнав об этом, наши дети надумали ехать вместе с нами. Перед поездкой в разговоре с одной молодой бабушкой я поделился планами и услышал от неё с нотками разочарования:

— Так значит, вы в качестве гастарбайтеров, а я думала, отдыхать…

Тогда я её словам особого внимания не придал, и только потом понял, что означала эта фраза.

Вообще-то в Черногории мы с матушкой уже были и много поездили по стране вместе с Милорадом, нашим гидом, в конце концов ставшим ещё и нашим другом. Желание новой встречи появлялось всё больше и больше. Поэтому, когда встал вопрос о выборе места отдыха, я не колеблясь указал на Черногорию. Решили только сменить место дислокации, а поскольку в прошлый раз были в Свете Стефане, то в этом году остановились на Рафаиловичах.

Мне нравится эта крошечная страна, где никто никуда не спешит, где любят посидеть в холодке и, неспешно попивая кофе, листать пухлые газеты со сводками последних спортивных достижений и множеством некрологов.

Почему-то местные жители очень любят читать некрологи, может, в этом и таится секрет их философского отношения к окружающему миру?

В первый же день, как приехали, молодёжь, арендовав машину, принялась путешествовать по разным местам, а нам предоставила наслаждаться общением с Лизаветой. Знаете, я совершенно не жалею, что так получилось. Общение с маленьким забавным и родным тебе человечком вполне компенсирует все эти поездки. Только очень уж это хлопотное дело.

Каждый вечер мы с матушкой обдумывали план действий на следующий день. Куда ехать за продуктами, что приготовить для ребёнка, куда пойдём до обеда и где станем проводить время вечером. Поскольку выбор у нас был небольшой, то до обеда мы все вместе уходили на пляж в Каменово, а вечером до приезда молодых катали коляску по набережной.

Эти две недели под палящим солнцем, дни, неотличимо похожие друг на дружку, — не отдых. На самом деле это работа, и работа нелёгкая. Тогда я и вспомнил слова той молодой бабушки:

— Так вы, значит, гастарбайтерами.

Уставал так, что однажды днём, приняв душ, упал на кровать и тут же провалился в сон. И снится мне, что бредём мы по африканской пустыне. Я толкаю перед собой оранжевую коляску с Лизаветой. За нами идёт матушка, в руках у неё надувная «черепаха». Вокруг почему-то колючая проволока и боевые порядки немецкого африканского корпуса фельдмаршала Роммеля. Нас никто не трогает, немцы молча провожают глазами нашу компанию, и в глазах их сочувствие.

Приснится же такое, главное, причём тут Роммель?

А к Милораду я всё-таки выбрался. Утром, проводив своих на пляж, взял такси и поехал в Свете Стефан. Вместе со мной в машину села и одна словоохотливая россиянка и с ходу принялась расхваливать престижный отель, в котором остановилась, комфортабельный номер в несколько комнат, питание в их ресторане, бесплатный массаж и ещё много-много чего. Конечно, мысленно я сравнивал все это с нашим с матушкой номером в двухзвёздной гостинице, правда, нас он вполне устраивал.

— Всё благодаря моему сыну, — с гордостью продолжала женщина, — это он устроил мне такой замечательный отдых. А вы, если не секрет, где остановились?

— Недалеко, в Рафаиловичах, только нам здесь не до отдыха, мы гастарбайтеры.

— Как интересно, всегда думала, что гастарбайтеры — это только где-то там у нас, вроде узбеков на стройке. Вы тоже здесь что-то строите?

— Нет, мы не строим, мы с женой внучку пасём.

И в двух словах я поведал ей о наших суровых трудовых буднях.

Сперва она улыбалась, потом перестала, а прощаясь произнесла:

— А мой сын до сих пор не подарил мне внуков.

Смотрю на неё и понимаю, что сейчас она мысленно старается подобрать эпитет в его адрес.

— Поросёнок? — подсказал я.

— Паразит! — засмеялась моя попутчица и, немного замявшись, почему-то шёпотом добавила:

— Я завидую вам и тоже хочу быть гастарбайтером.

Не стану рассказывать, как я искал и нашёл Милорада, главное, мы встретились и обнялись, словно старые друзья. Потом сидели в маленьком ресторанчике, пили кофе и апельсиновый сок в маленьких пузатых бутылочках.

— Милорад, скажи, почему вы, черногорцы, такие медлительные и флегматичные?

— Потому что очень жарко. При сорока градусах хочется спать где-нибудь в теньке.

— Значит, зимой вы пробуждаетесь и становитесь активными?

Милорад смеётся:

— Зимой туристов нет, делать нечего. Нет смысла и суетиться. Зимой мы усаживаемся возле каминов, читаем газеты и пьём ракию.

Ресторанчик разместился достаточно высоко над морем, потому перед нами превосходный вид на их знаменитый остров.

— Красиво здесь у вас, словно в раю.

— Красиво и тихо, — согласился Милорад, — но не всегда. Ты же знаешь, что наш остров вместе с домами и храмами отдали в аренду непонятно кому на много лет вперёд. Новые хозяева вроде как из Сингапура, строители из Греции, управляющий — ирландец. Короче, стали эти таинственные владельцы перестраивать на острове всё, как им вздумается. Решили они установить и комфортабельные джакузи, но не нашли другого места, как только то, где стоял храм в честь святого князя Александра Невского. Они разобрали церковь, и из её камней соорудили фундамент под эти самые джакузи.

В своё время, ещё в средневековье, остров и вся эта земля принадлежали роду Паштровичей. Я как раз к этому роду и отношусь, и храм Александра Невского строили мои предки, а сейчас на этом святом для меня месте кто-то непонятный городит свои джакузи.

Мы с друзьями решили бороться. Вход на остров со стороны суши перекрыт, а со стороны моря, пожалуйста, заходи. Мы взяли несколько имеющихся у нас лодок, загрузили строительным материалом и ночью перевезли его на остров. Денег собрали немного, поэтому стали продавать ценности, какие у кого были. А потом о том, что мы задумали, узнали люди и весь город включился в общее дело.

Ты бы видел, что тут творилось по ночам. Народ, словно муравьи, нес к пристани кто камни, кто цемент, доски, гвозди. Всё это везли на остров, а строители на прежнем месте возводили разрушенный храм. В ресторанчиках — вот в этих, что у моря — хозяева готовили еду и кормили тех, кто строит. Это было такое воодушевление, такой всеобщий подъём, а руководил всеми отец Синеша. Ты его должен помнить, в прошлый твой приезд вы служили с ним вместе в монастыре в Прасковице.

Наши храмы маленькие, не то, что в России, и за две недели общими усилиями церковь Александра Невского вновь стояла на прежнем месте. Узнали об этом арендаторы и пожаловались властям, а те решили храм опять снести, как якобы возведённый незаконно. Но никто из черногорцев не соглашался его разрушить.

Стали искать добровольцев среди заключённых Им сказали, нужно сделать кое-какую работу, а за неё вам уменьшат срок. Люди согласились, но когда приехали на место и поняли, что им предлагают разрушать, отказались и забросили молоты в море. «Мы лучше вернёмся в тюрьму, — говорили они, — но иудами не станем». Сейчас эти молоты хранятся у нас в импровизированном музее, но поверь, придёт время и здесь будет настоящий музей народного сопротивления.

Тогда власти привезли албанцев и их руками под охраной полиции снесли наш храм, а отца Синешу решили выслать в Сербию.

Что было делать, у кого искать помощи и защиты? Через наших друзей мы обратились к верующим в России, ведь Александр Невский наш общий святой. Приехали ваши журналисты, потом приезжали официальные лица. Это преступление стало достоянием мировой общественности. Засуетились и наши руководители, у нас не так давно состоялась встреча с одним министром. Мы сказали ему так: «Господин министр, знайте, за нашу святыню, за храм Александра Невского, мы решили стоять до самой смерти».

Мы хорошо понимаем, пока есть православная Россия, будем и мы, не станет России — и вместо наших храмов понастроят вот такие «джакузи». Только прежде они будут вынуждены расправиться с нами, черногорцами.

Когда мы уже расставались, я снял с себя маленький серебряный образок своего святого, князя Александра, и вручил его Милораду:

— В России есть такая высокая награда — орден Александра Невского, я не могу наградить тебя этим орденом, зато могу оставить тебе мой образок, и пусть святой князь хранит тебя.

Милорад подвёз меня на пляж в Каменово, и я возвращался к своим с тяжеленным черногорским арбузом, внешне напоминающим кабачок-переросток, и пакетом огромных слив из милорадова сада. Снова мы плескались с Лизаветой у самого бережка, собирали камушки, и здесь в какой-то момент я увидел двух молодых людей. Он и она, такие ещё беленькие, незагоревшие. Но главное, они смотрели друг на друга глазами, в которых легко читалась любовь.

О! Я знаю, что бывает после того, как молодые люди смотрят друг на друга такими глазами. Это отличная примета для их родителей. Дорогие мои, готовьтесь, скоро и вы вольётесь в наши дружные гастарбайтерские ряды. Так что годика этак через два приезжайте сюда, в Каменово на пляж, здесь хорошо отдыхать с детьми. Конечно, нас тут таких немало, но ради вас мы подвинемся. Ведь мы делаем одно общее и важное дело, наших маленьких «львят», «тигрят», «поросят» и прочих «зверюшек» превращаем в человеков, и кроме нас, дедушек и бабушек, добровольных гастарбайтеров любви, заниматься этим некому.

А то, что мы с Лизаветой сюда обязательно вернёмся, я даже не сомневаюсь, хотя бы ради того, чтобы познакомить её с моим другом Милорадом, его внуками и детьми. И ещё показать ей храм нашего общего русского и черногорского святого — великого князя Александра Невского.

Как люди

Кто из нас не любит поспать? Я таких ещё не видел. Нет, конечно, кто-то, может быть, и хотел бы поспать подольше, но не спится, кого-то совесть мучает, а, у кого возможности нет. Но, что бы, «не любить», таких не встречал. И в тоже время, человек создан для движения. Потому, что движение — это жизнь. И, вот, как тут совместить человеку две таких несовместимых стороны бытия? Казалось бы, невозможно, ан, нет, есть такие находчивые люди, которые ходят и спят одновременно, и мы их называем «лунатики».

Конечно, это шутка, на самом деле, быть лунатиком — очень проблемно, особенно если ты молодой человек и тебе нужно идти служить в армию. Одно дело служить в небольшом коллективе, где все знают о твоих «тараканах» и относятся с пониманием. И совсем другое — жить в помещении, где располагается учебная рота человек в 150. Да, и с оружием тоже будет непросто. Пошли лунатик в караул, и жди от него сюрпризов. Поэтому таких ребят обычно стараются предварительно подлечить, и уже потом призывать.

Сын одной нашей прихожанки получил повестку из военкомата на предмет призыва в армию. Он учился в институте, но, что-то там у него не заладилось, и встал вопрос о его отчислении. Парня ещё не отчислили, а документы в военкомат уже отправили. И просит меня его мама: — Батюшка, не мог бы ты похлопотать перед военкомом, чтобы моего сына направили служить в какую-нибудь маленькую часть, проблема, мальчик — лунатик. А я, как раз, незадолго до этого слышал, что в соседней с нами области есть такая воинская часть, где службу проходят православные ребята. Что, если нам съездить туда на разведку? Вдруг удастся пристроить нашего лунатика в верующий коллектив.

И мы поехали. Оказалось, что находится она в Арсаках, это совсем недалеко от Сергиева-Посада. На территории воинской части, словно, некий духовный анклав, располагается мужской монастырь. На проходной военные, посмотрев на мой крест, пропустили нас без лишних вопросов, и мы проехали к монастырю. Правда приехали в несколько неудобное время, здешние монахи молятся или ночью, или рано утром, поэтому, когда стали искать тех, кто бы мог показать нам монастырь и рассказать о православном воинстве, никого не нашли, все отдыхали.

Но Господь нас не оставил и послал ангела, в виде старенького батюшки в подряснике и с белым крестом на груди. Дедушка что-то ворчал по поводу вечно невовремя приезжающих паломников, но как человек добрый, он не мог всё время бурчать, и потому, в конце концов, стал рассказывать о монастыре. А монастырь знатный, именно здесь подвязался известный старец преподобный Алексий Зосимовский, руке которого был доверен жребий на выборах патриарха в 1917 году. О самом же основателе монастыря преподобном Зосиме мало что известно. Зато, когда мы вошли в храм и батюшка повел нас к его мощам, все одновременно почувствовали насыщенный запах цветочного мёда. Наверно свечи пахнут, подумал я. Вентиляция слабая, вот и остались стоять запахи с утренней службы. Но чем ближе мы подходили к мощам преподобного Зосимы, тем сильнее ощущался этот запах, а когда монах открыл раку, то, словно, все запахи радостного лета наполнили храм. Честное слово, не доставало только пения птиц.

Удивительное явление, как можно объяснить, что останки людей, живших много лет назад способны так благоухать. И, ладно, если бы благоухали только целые мощи. А то ведь, помню, как один батюшка делился с нашим храмом частицей мощей святого, ещё домонгольского периода. Сами мощи в годы гонений бесследно исчезли, но сохранились частичками в старых иконах. Мы, заранее готовясь, написали образ святого, я взял с собой мощевик и поехал к другу. Когда он открыл частицу, то оказалось, что извлечь её из хранилища невозможно. Дело в том, что среда, в которую её поместили, схватилась за долгие годы так, что сама превратилась во что-то наподобие застывшей эпоксидной смолы.

Наблюдая мой расстроенный вид, товарищ меня успокоил: — Не переживай, отец. Мы с тобой поступим по-другому. Раз её невозможно извлечь, тогда мы возьмём копие и постараемся снять с частицы стружку. Так мы и сделали, собрав потом эти драгоценные стружечки на кусочек воска. Привёз я мощевик в наш храм, положил на ночь на престол, а утром следующего дня пошёл монтировать его в икону. Захожу в алтарь и не могу понять, откуда взялся этот дурманящий гвоздичный запах? Запах восточных пряностей. И только после долгих и безрезультатных поисков, я, наконец-то понял, что благоухает вот эта самая микроскопическая частичка мощей святого человека, много веков назад принявшего мученическую кончину от рук язычников.

А здесь, в монастырском храме, такая благодать! Хотелось петь, хотелось смеяться и всех любить. Так посещает нас благодать Божия, она несёт в себе радость и ликующий покой. Наверно там, куда мы стремимся, именно так всё и благоухает. А на земле подлинная радость даётся только на мгновения, чтобы мы знали, какая она на самом деле. Иначе не могу объяснить, почему подвижники в той же Киево-Печерской лавре просили замуровывать их в пещерах, где не было ни света, ни общения с людьми, ничего не было, кроме этой радости, ради которой человек и бежал от всего земного.

Причём, замечаю, что, иногда мощи, даже когда раку открывают, не издают никаких запахов, а в другой раз благоухают и обильно. Наверное, это в какой-то степени зависит и от нас самих, в каком в этот момент мы находимся состоянии. Кто-то ощущает благодать, кто-то — нет.

Узнали мы, что в часть, где служат православные ребята, просто так не попасть, нужно предварительно пройти массу согласований, прописаться при Лавре, и уже призываться Сергиево-Посадским военкоматом. Короче, заранее надо было беспокоиться. И потом, ребята служат не в одном, а во многих подразделениях, но имеют возможность посещать храм, участвовать в богослужениях, и даже учиться в музыкальных учебных заведениях. Кстати, хор там знатнейший.

Возвращаясь из монастыря, мы решили заехать к преподобному Сергию. Тем более, что Лавра совсем рядом. И, уже минут через сорок входили в монастырь. Людей, как обычно, было много, и в Троицком храме, у мощей Преподобного — тоже. Но мы смогли пройти приложиться к раке, и остались стоять здесь же, возле столпа.

В этом храме можно стоять и молиться до бесконечности. В нём даже сама атмосфера какая-то «густая», так что, можно «опереться» на воздух и застыть. Тело не устаёт, кажется, сутки можно простоять, не сходя с места. Я люблю наблюдать за молитвой моей матушки возле мощей Преподобного, она может длиться часами.

Стою и думаю: — А ведь, я ещё никогда не прикладывался к открытым мощам святого Сергия. Для этого нужно приходить на братский молебен, который начинается очень рано утром. Значит, нужно где-то искать приют здесь же в городе, чтобы заночевать. А я человек домашний, и в чужой постели не засну.

Правда, однажды, моя мечта чуть было не исполнилась, причём совершенно неожиданно. Стою к мощам, вот-вот подойдёт моя очередь приложиться, как, вдруг прямо передо мной встаёт монах и перекрывает собой движение. И смотрю, а он открывает мощи, во мне всё ликует, свершилось! Вот теперь-то я точно приложусь! Тут же мысль: а почему именно передо мной батюшка монах открыл раку, может потому, что увидел, что я священник? А почему тогда раньше не открывали? А вдруг он это делает по внушению самого Преподобного!?

Но монах пропускает вперёд двух красиво одетых женщин. Они приложились к мощам и отошли. Монах стоит ко мне боком, и о, ужас! Он собирается закрыть раку. Те, кто стоял за мной, стали невольно напирать, чтобы «проскочить» и успеть приложиться до того, как мощи будут закрыты. Но монах, видимо, человек в таких ситуациях опытный, профессионально отодвинул нас задом, закрыл раку, и, ни на кого не обращая внимания, ушёл. Я провожал его взглядом, и мне было стыдно за мои тщеславные мысли.

А в этот раз я, словно, услышал, стой и никуда не уходи, и не ошибся. Монах, но уже другой, подошёл к раке и, остановив движение к мощам, стал её открывать. Матушка толкает меня в бок: — Иди, быстрее. Я не заставил её повторять дважды, и быстро проскользнул к мощам за спиной у монаха. Моему примеру немедленно последовали ёще двое случившихся здесь же батюшек. И хотя всех людей отвели в сторону, нам, священникам разрешили остаться. Это был добрый знак. Я стоял и молился.

Обращаюсь к монаху: — Батюшка, благослови приложиться. Тот отвечает: — Погоди. Люди приложатся, потом вы. Кто такие «люди» он не сказал, но ждали мы их долго. — Может, мы, всё-таки, приложимся, да отойдём? — Подожди, — устало отвечает монах, — я же сказал, люди приложатся, потом вы.

Ещё минут через пять появились большие судейские чины, лицо одного из них мне было хорошо знакомо по телевизионным новостям. Остальные были его коллеги из европейских государств. Наш подошёл первым и, как положено, трижды перекрестясь, с чувством приложился. Кстати, после этого, я его зауважал. Остальные «люди» к мощам прикладываться не стали, только, подобно другим туристам, с интересом заглядывали в раку. Я побоялся, что монах забудет про нас и не исполнит обещания. Потому не стал ждать особого приглашения, и сразу же последовал за иностранцами. Монах не препятствовал. Как же я его в тот момент полюбил. Потом до меня дошло, вот, позволь бы он нам сразу же приложиться, и отойти, то и не провели бы мы столько времени рядом с открытой ракой. Спасибо тебе, добрый человек.

Почему-то вспомнился дежурный монах при мощах святителя Тихона Задонского. Мы тогда приехали в монастырь вчетвером и стояли возле раки святого. К нам подошёл монах с огненно-рыжими волосами, и, сияя обворожительной улыбкой, сам предложил открыть мощи. Священникам, мол, открываем. Мы приложились, только отходить, а в храм заходит целый автобус паломников, и без батюшки. Умоляюще смотрят на нас, а подойти к мощам не решаются. — Отец, — обращаюсь к монаху, — а позволь они тоже приложатся. Тот на секунду замешкался, ведь со священником только. А потом, найдя выход из затруднительного положения, радостно воскликнул: — Будем считать, что они с вами! Сколько лет прошло с той поездки, а я как вспоминаю того монаха, так на сердце хорошо становится.

Отец Олег, мой близкий друг, выпускник семинарии при Лавре, рассказывая о знаменитом монастыре, неожиданно спросил: — Слушай, бать, а ты был в палате, где ещё царь Иоанн Грозный обедал? Узнав, что я там ни разу не был, и даже не подозреваю о её существовании, батюшка велел мне непременно там побывать, и даже, более того, отобедать в ней. — Вообще-то, раньше там принимали только важных гостей, политиков, а сегодня при желании, можно пообедать даже обычным людям. Конечно, обо всём нужно заранее договариваться. Но, самое главное, к обеду можно пригласить певчих из знаменитого лаврского хора. Ты же знаешь, как они поют, вся душу переворачивают.

Я стал было отказываться: — Что ты, отец, мы никогда себе ничего подобного не позволяем, мы слишком простые люди, чтобы вот так. Обычно заходим там же на территории в «стекляшку», берём чайку, коврижку медовую, и ничего больше не нужно. — Да, ладно тебе, батя, что мы, не люди что ли? Короче, в следующем месяце приглашаю тебя с матушкой на мои именины, отобедать в царскую палату.

Прихожу домой и передаю супруге разговор с другом. Матушка регент, и не просто регент. Покойный отец Матфей Мормыль из тех же самых мест, что и моя жена. Он сам рассказывал о том, как учился делать первые шаги на клиросе. И трогательно было читать о том, что на этом клиросе в то время пели слепые монахини из Владикавказского Свято-Покровского