Записки рядового - прот. Глеб Каледа

Записки рядового - прот. Глеб Каледа

(17 голосов4.8 из 5)

Вступление I

Я назвал эти листки «Записки рядо­вого»[1]. Мему­ары стали модой. Вос­по­ми­на­ния пишут выда­ю­щи­еся пол­ко­водцы, круп­ные уче­ные, дипло­маты, зна­ме­ни­тые писа­тели, арти­сты, худож­ники. Никем из них я не был — рядо­вым про­шел войну, позже стал рядо­вым науч­ным работ­ни­ком, в конце жизни мел­ким сино­даль­ным чинов­ни­ком и рядо­вым свя­щен­ни­ком Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, пятым-тре­тьим свя­щен­ни­ком неболь­ших при­хо­дов Москвы. «Ты никто», — ска­зал мне дирек­тор инсти­тута, где я рабо­тал, когда я одна­жды увле­ченно попы­тался как-то обос­но­вать ему одно мас­штаб­ное меро­при­я­тие в сере­дине 60 х гг. Однако я про­жил корот­кую, но инте­рес­ную жизнь с наблю­де­ни­ями и раз­мыш­ле­ни­ями, радо­стями и болями. Жил в гуще сол­дат­ских масс, общался с пред­ста­ви­те­лями интел­ли­ген­ции всех ран­гов, с рабо­чими, кол­хоз­ни­ками, духо­вен­ством. Порою меня при­ни­мали за рабо­чего, погон­щика ослов, или назы­вали про­фес­со­ром, или счи­тали свя­щен­ни­ком, хотя тогда я ни тем, ни дру­гим не был, слу­ча­лось, — пода­вали мило­стыню, как нищему. Я встре­чался с гене­ра­лами, бесе­до­вал с уче­ными, име­ю­щими миро­вую извест­ность, посе­щал каби­неты ака­де­ми­ков и мини­стров, бесе­до­вал с чле­нами рес­пуб­ли­кан­ских ЦК, раз­го­ва­ри­вал с пре­мьер-мини­страми, Пред­се­да­те­лями рес­пуб­ли­кан­ских Вер­хов­ных Сове­тов, посе­щал епи­ско­пов и гостил в архи­ерей­ских домах, сослу­жил в хра­мах Москвы Свя­тей­шему Пат­ри­арху Алек­сию II и имел с ним крат­кие беседы.

Все это поз­во­лило мне смот­реть на исто­ри­че­ские собы­тия, кото­рыми полон XX век, не сверху, а снизу, изнутри, из глу­бины чело­ве­че­ских обществ. Передо мной про­шло несколько исто­ри­че­ских эпох, но я вос­при­ни­мал их как рядо­вой. Насто­я­щие «Записки…» явля­ются по своей сути запис­ками рядо­вого рус­ского обы­ва­теля, сред­него интел­ли­гента, вос­пи­тан­ного в совет­ское время, на ста­ро­сти лет уви­дев­шего демо­кра­тию непо­нят­ного типа, — это раз­роз­нен­ные заме­ча­ния рядо­вого члена Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви.

Много раз, когда я по при­род­ной болт­ли­во­сти рас­ска­зы­вал о про­шед­ших передо мною исто­ри­че­ских эпо­хах, нэпе, кол­лек­ти­ви­за­ции, об отступ­ле­ниях наших войск, о битве за Ста­лин­град, о сра­же­ниях под Орлом и Кур­ском, о боях в Бело­рус­сии, Польше, Гер­ма­нии, мне мно­гие люди, род­ные и близ­кие, това­рищи по работе и слу­чай­ные слу­ша­тели гово­рили: «Напи­шите свои воспоминания».

Часто, читая вос­по­ми­на­ния гене­ра­лов, я не видел в них самого глав­ного — пси­хо­ло­гии сол­дат­ских масс, ее изме­не­ния в ходе войны и вли­я­ния ее на исход сра­же­ний — исто­рию народ­ной пси­хо­ло­гии. К сожа­ле­нию, ее нельзя вос­со­здать и по лежа­щим в архи­вах приказам.

В кни­гах пол­ко­вод­цев рас­ска­зы­ва­ется, как пла­ни­ро­ва­лась в шта­бах та или иная опе­ра­ция и как успешно или менее успешно она выпол­ня­лась, как реа­ги­ро­вали на пери­пе­тии боя гене­ралы. Опи­са­ние сра­же­ния ино­гда пре­вра­ща­ется в нечто похо­жее на ана­лиз шах­мат­ной партии.

Чем выше пост, кото­рый зани­мал тот или дру­гой автор, тем больше в его мему­а­рах стрем­ле­ния оправ­дать себя перед лицом исто­рии. Мне не надо оправ­ды­ваться перед ней, ибо мне не дано было вли­ять на ее ход. Как и мно­гие мои дру­гие сверст­ники я был захва­чен тур­бу­лент­ным пото­ком бур­ных собы­тий сере­дины XX века послед­них трех чет­вер­тей XX века. Жить в нем было трудно, и порою живот­ное чув­ство само­со­хра­не­ния порож­дало стрем­ле­ние выско­чить из наи­бо­лее горя­чих вих­рей. Чита­тель может меня за это обви­нить и, веро­ятно, прав будет, если назо­вет меня обы­ва­те­лем в худ­шем зна­че­нии этого слова.

Я был сви­де­те­лем жизни пра­во­слав­ного народа в усло­виях жесто­чай­ших гоне­ний и пре­сле­до­ва­ний, закры­тия хра­мов, мас­со­вых аре­стов и начала отно­си­тельно сво­бод­ной жизни Церкви в усло­виях так назы­ва­е­мых демо­кра­ти­че­ских сво­бод. Эти годы гоне­ний — геро­и­че­ская эпоха в ее исто­рии. Если мы при­чис­лим к лику свя­тых всех наших ново­му­че­ни­ков, то свя­тых в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви будет больше, чем во всех помест­ных Церк­вях вме­сте взятых.

Листки свои я назвал «Запис­ками…», часто в них не будет связ­ного рас­сказа, потому что стиль их непре­рывно меня­ется: опи­са­ния эпи­зо­дов, раз­ду­мья, харак­те­ри­стики отдель­ных лиц, рас­сказы и изуст­ные пре­да­ния. Их можно читать по частям, пере­ска­ки­вая с одной записи, рисунка, наброска на дру­гой. Для созда­ния из них еди­ного повест­во­ва­ния у меня нет ни вре­мени, ни сил, ни спо­соб­но­стей. Мне гово­рили: «Глеб Алек­сан­дро­вич, Вы уди­ви­тельно не уме­ете писать», муча­ясь над моими рукописями.

Как-то мой хоро­ший това­рищ ска­зал: «Ты, Глеб, уди­ви­тельно не чув­ству­ешь рус­ского языка». Это правда: языки мне все­гда дава­лись с тру­дом. Пре­красно созна­вая свою лите­ра­тур­ную и язы­ко­вую без­дар­ность и рядо­ви­тость своей жизни и поло­же­ния в обще­стве, я пишу не для широ­кого чита­теля (ему будет скучно, нудно и трудно читать эти стра­ницы), а для детей, вну­ков и близ­ких, кото­рые больше, чем кто-либо дру­гой, хотели, чтобы мои вос­по­ми­на­ния были напи­саны, чтобы для них сохра­ни­лись какие-то дан­ные об их пред­ках. Они про­стят мне неров­но­сти стиля и коря­вость фраз. А может быть эти записки помо­гут им собрать дан­ные, кото­рыми я не обла­даю, о своих дале­ких и близ­ких предках.

Жена гово­рила: «Запиши факты, кото­рые пом­нишь, а стиль не имеет зна­че­ния. Надо, чтобы дети и внуки знали свое про­шлое». Она писала вос­по­ми­на­ния, и кое-что из них о ее отце опуб­ли­ко­вано в оте­че­ствен­ных и зару­беж­ных изда­ниях[2]. Итак, я пишу прежде всего для детей и вну­ков, поэтому рас­ска­зы­ваю о семей­ных пре­да­ниях и традициях.

Эти вос­по­ми­на­ния не обо мне. Я в них лишь наблю­да­тель либо наи­бо­лее близ­кий объ­ект наблю­де­ний, в судь­бах и пери­пе­тиях жизни кото­рого нахо­дили свое отра­же­ние исто­ри­че­ские эпохи на уровне рядо­вых чле­нов чело­ве­че­ских обществ. Исклю­че­ние, может быть, пред­став­ляют лишь «Эскизы и этюды мла­ден­че­ства и дет­ства»: через себя и из себя я пытался рас­крыть неко­то­рые черты пси­хо­ло­гии и миро­ощу­ще­ния ран­него и позд­него дет­ства. О них обычно пишут очень со сто­роны, взгля­дом посто­рон­него объ­ек­тив­ного наблюдателя.

В этих запис­ках я, как ока­тан­ное зер­нышко лег­кого поро­до­об­ра­зу­ю­щего мине­рала (кварца, поле­вого шпата, слюды) в пре­па­рате пробы изу­ча­е­мого под мик­ро­ско­пом песка.

Не только сам, но и по роду сво­ему я почти рядо­вой. Дед мой со сто­роны отца родился в бело­рус­ской деревне кре­пост­ным поль­ских панов (шлях­ти­чей). Предки матери — мел­ко­по­мест­ные дво­ряне из Рязан­ской губер­нии, остав­ши­еся к концу XIX сто­ле­тия без земель­ных наде­лов (поме­стий), жили за счет службы. Это было, если можно так выра­зиться, слу­жи­лое, тру­до­вое дво­рян­ство. В исто­ри­че­ской лето­писи Рос­сии их фами­лия не сохра­ни­лась. Моя мачеха из мещан. Ее отец рабо­тал лабо­ран­том на Нев­ском заводе в Петербурге.

Таким обра­зом, по своей жизни и про­ис­хож­де­нию я при­над­лежу к широ­ким народ­ным мас­сам — я рядо­вой. Но без рядо­вых исто­рия не дела­ется: рядо­вые, а не вожди, явля­ются носи­те­лями народ­ной пси­хо­ло­гии или части ее. Но рядо­вые обычно не пишут.

Вступление II

Ночь. В квар­тире тишина. В каби­нете молча стоят стел­лажи с кни­гами по спе­ци­аль­но­сти. Две дверки рас­крыты — в углу за ними горит перед ико­нами лам­пада. На пись­мен­ном столе — лампа, на сте­нах — фото­гра­фии. Дом уснул.

Стр. 1 из 25 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • ирина, 05.08.2016

    Пре­кло­ня­юсь перед подви­гом сол­дат Вели­кой Оте­че­ствен­ной войны.

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки