Лекции

прот. Вла­ди­мир Воро­бьев

Оглав­ле­ние


Лекция 1. О Бого­слу­же­нии

Что озна­чает слово «бого­слу­же­ние»? Явля­ется ли цер­ков­ная служба слу­же­нием Богу? Наши просьбы, бла­го­дар­но­сти Богу — разве это то слу­же­ние, кото­рое нужно Богу?

Веру­ю­щие часто гово­рят: я верю, но Цер­ковь при­нять не могу. Зачем она Богу?

Да, цер­ков­ная служба нужна не Ему — нам. Она явля­ется бого­слу­же­нием. Почему?

Пред­ставьте себе, что вам нужно идти к боль­шому началь­нику с какой-нибудь прось­бой. Вы дума­ете о том, как себя вести, как выска­зать то, что вас вол­нует, нако­нец, о том, как одеться. Скорее всего, вы нач­нете раз­го­вор с того, что побла­го­да­рите началь­ника за что-то пред­ше­ству­ю­щее, тем самым выка­жете ему дове­рие и, может быть, любовь. Или при­не­сете пода­рок, цветы.

Так стро­ятся отно­ше­ния между людьми. А как мы обра­ща­емся к Богу?

Есте­ственно, что мы просим про­ще­ния за то, что огор­чаем Его своими гре­хами, бла­го­да­рим Его, вос­пе­ваем Ему хвалу. Все это — наша есте­ствен­ная потреб­ность, именно наша, это нужно нам. И это есть слу­же­ние Богу, так как, устрояя свою духов­ную жизнь пра­вильно, имея с Богом пра­виль­ные отно­ше­ния, мы являем миру факт пра­виль­ного устро­е­ния жизни, т.е. про­по­ве­дуем это устро­е­ние, а это — бого­угод­ное дело, сле­до­ва­тельно, мы Ему тем самым служим.

Наше пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние очень раз­вито, оно, пожа­луй, самое раз­ви­тое в мире. Путь его имеет свою исто­рию, древ­нюю, как само хри­сти­ан­ство.

Суще­ствует точка зрения: бого­слу­же­ние уста­рело, в нем нет дина­мики, его никак нельзя изме­нить, и это нера­зумно, ибо отго­ра­жи­вает Цер­ковь от мира, пре­пят­ствует про­стым людям овла­деть бого­слу­же­нием.

Но это оши­боч­ная точка зрения. На самом деле наше бого­слу­же­нием как раз дина­мично, оно меня­ется во вре­мени, и оста­но­вить это исто­ри­че­ское раз­ви­тие невоз­можно, иначе пре­кра­ти­лась бы сама жизнь Церкви.

Знание исто­рии бого­слу­же­ния необ­хо­димо для того, чтобы в нем участ­во­вать. Цер­ков­ные тра­ди­ции, кото­рые транс­фор­ми­ро­ва­лись в исто­рии до нас, — все это состав­ляет цер­ков­ное пре­да­ние.

У Церкви два источ­ника — Свя­щен­ное Писа­ние и Свя­щен­ное Пре­да­ние. Свя­щен­ное Писа­ние — это Библия, Ветхий и Новый завет.

Свя­щен­ное Пре­да­ние — это устное пре­да­ние, в кото­ром обособ­ленно суще­ствует литур­ги­че­ское пре­да­ние, т. е. исто­рия литур­ги­че­ской жизни.

Литур­гия (обедня) шире, бук­вально — «бого­слу­же­ние», «общее дело». Литур­ги­че­ская жизнь — бого­слу­жеб­ная жизнь.

Слово «рели­гия» значит «связь», то, что свя­зы­вает чело­века с Богом , что откры­вает ему духов­ную жизнь. Глав­ная часть рели­гии — бого­слу­же­ние.

Самые древ­ние архео­ло­ги­че­ские находки гово­рят о том, что рели­гия всегда зани­мала глав­ное место в жизни обще­ства.

Как воз­ни­кает, откуда идет рели­ги­оз­ность?

Мы знаем, что земная жизнь нача­лась с того, что Адам и Ева были изгнаны из рая. Есть гипо­теза о том, что рай — это вполне кон­крет­ное место на Земле: Меж­ду­ре­чье, устье Евфрата и Тигра.

Есть служба в начале Вели­кого поста, посвя­щен­ная изгна­нию Адама и Евы из рая: «Сидел Адам напро­тив рая и плакал». Он каялся, молился, просил про­ще­ния у Бога.

Чело­век есть дух и плоть (вопло­щен­ный дух). Чело­веку свой­ственно вопло­щать свои мысли, чув­ства, твор­че­ские воз­мож­но­сти. Он вопло­щает и свою молитву. Как? По-раз­ному. Мы поем молитву, обле­каем ее в стихи, кладем поклоны, т. е. помо­гаем своей душе, вопло­щая свои чув­ства в телес­ные дви­же­ния.

Адам и его потомки создали первое бого­слу­же­ние. Оно носило харак­тер жертвы. Что это такое? Это отъ­я­тие у себя чего-то доро­гого и отда­ние тому, кого любишь. Насто­я­щая любовь всегда жерт­венна. Самый высо­кий образ любви — жерт­во­ва­ние своей жизнью.

Отдать себя можно по-раз­ному: чув­ства, мысли, волю.

На самом высо­ком месте стро­ится храм, в крас­ном углу поме­щают иконы, кра­си­вые вещи несут в храм. В древ­но­сти пастух жерт­во­вал Богу луч­шего ягненка, зем­ле­де­лец — часть жатвы. Науч­ные ате­и­сты пыта­ются на этом осно­ва­нии пред­ста­вить древ­них людей эта­кими дурач­ками: зачем, мол, Богу жаре­ное мясо?

Этот образ жерт­во­при­но­ше­ний был упо­треб­ляем с древ­но­сти. Суще­ство­вали жертвы очи­сти­тель­ные, бла­го­да­ри­тель­ные, уми­ло­сти­ви­тель­ные. В Законе Моисея было все преду­смот­рено — когда и какую жертву при­но­сить (птенцы, ягнята). В наше время это свеча, деньги, кото­рые мы жерт­вуем храму. Мы и сейчас нуж­да­емся в жерт­во­при­но­ше­нии.

Рели­ги­оз­ный культ раз­ви­вался есте­ственно. Но не бес­про­блемно.

В Библии опи­сы­ва­ется при­не­се­ние Авра­амом в жертву своего сына Исаака. Маль­чику 14 лет, он сам несет дрова, на кото­рых должен быть сожжен. Отец уже зано­сит над ним нож, но руку его оста­нав­ли­вает Ангел…

Что чув­ство­вал Авраам? Какая нужна была вера, чтобы при­не­сти эту жертву — един­ствен­ного и позд­него сына?..

Авраам не усо­мнился, в то время когда любой из нас усо­мнился бы: «Зачем Богу такая жертва? Не может быть, чтобы она была Ему угодна!». Это был образ той осо­бен­ной вели­кой жертвы, кото­рую Бог-Отец совер­шил, отдав Сына Своего на рас­пя­тие.

Но есть иное пони­ма­ние жертвы.

Воз­ни­кает язы­че­ство, тоже есте­ственно. Жена царя Ахава Иеза­вель насаж­дала его культ. Язы­че­ский бог — медный бык с огнен­ной пастью, в кото­рую изра­иль­ские жен­щины бро­сали детей.

С одной сто­роны, жерт­во­при­но­ше­ние Авра­ама, а с другой — бесов­ские жерт­во­при­но­ше­ния Ваалу. Это совсем другое отно­ше­ние к боже­ству: вместо любви — страх, стрем­ле­ние заслу­жить себе что-то в жизни, «дого­вор­ные отно­ше­ния»: ты мне — я тебе, выра­же­ние недо­ве­рия. Боже­ствен­ное заме­ня­ется бесов­ским, вместо веры — магия. Все язы­че­ские веро­ва­ния — магизм по своей сути. Истин­ное же отно­ше­ние к Богу — это отно­ше­ние любви.

Лекция 2. О Бого­слу­же­нии

Иску­ше­ние — это, в конеч­ном счете, вопрос о том, как усто­ять в истине. Нужно ли истину искать, жерт­во­вать во имя нее чем-то? На пути таких иска­ний и встает иску­ше­ние.

Одно из них — воз­мож­ность под­ме­нить истину каким-либо ложным ее изоб­ра­же­нием. Отсюда — язы­че­ство, вера более доступ­ная и понят­ная.

Можно быть верным внеш­ней тра­ди­ции, какому-либо кодексу, при­ни­мать Св. Писа­ние, но быть невер­ным в духе. Чело­век часто ищет легких путей в жизни, и это при­во­дит нас к заблуж­де­нию.

Сейчас это очень акту­ально.

Иногда пра­во­сла­вие сме­ши­вают с цер­ков­ной поли­ти­кой, есть и другие воз­мож­но­сти для под­мены истины. Напри­мер, оста­ва­ясь в лоне Церкви, участ­вуя в ее жизни, можно оста­ваться чуждым духу Пра­во­сла­вия. Можно не знать, что такое Литур­гия, чему ты при­ча­ща­ешься. Это страш­ное и печаль­ное явле­ние. Между тем колос­саль­ное боль­шин­ство так назы­ва­е­мых пра­во­слав­ных тако­выми на самом деле не явля­ются. Люди как будто запи­сы­ва­ются в пио­неры, а ведь они должны при­нять в свое сердце истину о Боге, что тре­бует боль­шого труда. Иметь при­ми­тив­ную веру — этого недо­ста­точно. Надо полю­бить Бога и чув­ством, и разу­мом. Мы должны пони­мать то, что Гос­подь даро­вал нам для пони­ма­ния. Истина, за кото­рую люди отда­вали жизнь, достойна того, чтобы ее изу­чали.

Где Дух Божий, там сво­бода. Поэтому фор­ма­лизм чужд вере хри­сти­ан­ской. Нужна сво­бод­ная любовь, сво­бод­ная вера. Но это не значит, что можно раз­мы­вать гра­ницы Пра­во­сла­вия.

В древ­но­сти пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние было хариз­ма­тично. Харизм — бла­го­дат­ный Божий дар, жизнь по бла­го­дат­ному вдох­но­ве­нию. Пер­выми хри­сти­а­нами были евреи. У них была стро­гая тра­ди­ция, очень раз­ви­тое бого­слу­же­ние. Напри­мер, тра­ди­ция, зало­жен­ная в Законе Мои­се­е­вом: помни день суб­бот­ний. Пра­во­вер­ные иудеи и сейчас боятся ее нару­шить. Суб­бота должна быть посвя­щена Богу — это было общей нормой еврей­ской жизни.

Иисус в тече­ние всей жизни посто­янно ходил в Иеру­са­лим, хотя жил в Наза­рете. Зачем? По земной при­над­леж­но­сти Он был пра­во­вер­ным иудеем, а у иудеев был только один храм — Иеру­са­лим­ский. (Сина­гога — это не храм, это молит­вен­ный дом, там нельзя при­не­сти жертву). Хри­стос вос­пол­нял закон, попол­нял его. Само Его рас­пя­тие было перед Пасхой, когда Он пришел в Иеру­са­лим, чтобы при­не­сти жертву. Хри­стос не мог не пойти в храм и не при­не­сти жертву даже тогда, когда это гро­зило Ему смер­тью. Апо­столы сле­до­вали за ним. Они каждый день ухо­дили из Иеру­са­лима в при­го­род, в Вифа­нию, чтобы их нельзя было схва­тить, но каждый день воз­вра­ща­лись в Иеру­са­лим.

Евха­ри­стию нельзя было совер­шить в иудей­ском храме. В первые дни Пяти­де­сят­ницы апо­столы совер­шали ее по домам. Потом нача­лись гоне­ния, храм был раз­ру­шен, при­но­сить жертву стало негде. Но всюду, куда идут апо­столы, они совер­шают евха­ри­стию. В основе ее — Тайная Вечеря. Она имеет две состав­ля­ю­щих — вет­хо­за­вет­ная тра­ди­ция и то, что при­внес Хри­стос (ново­за­вет­ное пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние).

Вет­хо­за­вет­ное бого­слу­же­ние имело целью вос­хва­лить Бога, вспом­нить особые моменты вет­хо­за­вет­ной исто­рии. Боль­шое место в вет­хо­за­вет­ном бого­слу­же­нии зани­мало мес­си­ан­ское ожи­да­ние Христа. Вет­хо­за­вет­ное бого­слу­же­ние сов­ме­ща­ется со сло­вами: «Бога никто не видел нигде. Познать его близко невоз­можно». И когда при­хо­дит Хри­стос, чтобы вер­нуть чело­века к Богу, вер­нуть его досто­ин­ство и бого­сы­нов­ство, все вет­хо­за­вет­ные бого­слу­жеб­ные формы напол­ня­ются новым смыс­лом.

Что нового в пра­во­слав­ной цер­ков­ной жизни? Сама задача этой жизни, ее смысл. Древ­ние евреи хотели оста­ваться вер­ными Богу, про­сить у Него про­ще­ния; целью жизни хри­сти­ан­ской явля­ется стя­жа­ние Духа Свя­того, при­об­ще­ние к Богу. Вет­хо­за­вет­ная жизнь отли­ча­ется от ново­за­вет­ной, как небо от земли. Ветхий завет: на Земле пом­нить Небо; Новый завет: взойти на Небо, соеди­ниться с Богом. Или пусть Небо придет на Землю. Соеди­не­ние с Богом — этой задаче посвя­щена вся бого­слу­жеб­ная жизнь. Боже­ствен­ная реаль­ность должна при­сут­ство­вать на Земле. Земное — это про­стран­ство и время, Боже­ствен­ное живет по другим зако­нам, в другом изме­ре­нии. Все пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние про­ни­зано этим, направ­лено на это. Оно вос­при­ни­ма­ется в зави­си­мо­сти от того, чего мы от него ждем.

Все духов­ное вечно, живет вне вре­мени и про­стран­ства. Наш земной мир устроен так, что не вме­щает эту веч­ность.

Духов­ное бытие может вопло­щаться. Хри­сти­ан­ство и есть рели­гия вопло­ще­ния. Поэтому хри­сти­ан­ское бого­слу­же­ние имеет целью вопло­тить собы­тия вечные. Напри­мер, Рож­де­ство — это собы­тие, при­над­ле­жа­щее веч­но­сти. А если так, то оно может вопло­титься. Эту цель и имеет бого­слу­же­ние. Значит ли это, что Хри­стос снова рож­да­ется? Нет. Но духов­ная реаль­ность этого факта может быть вопло­щена в бого­слу­же­нии, а мы можем к ней при­об­щиться. Духов­ное тож­де­ство — явле­ние во вре­мени и про­стран­стве того, что не имеет ни вре­мени, ни про­стран­ства. Бого­слу­же­ние — это при­об­ще­ние наше к Небу, к Богу, к тому, что Он пришел совер­шить в этом мире. Без бого­слу­же­ния не может быть пол­но­цен­ной хри­сти­ан­ской жизни.

Цер­ковь исполь­зует здесь язык сим­во­лов. В Ветхом завете эти сим­волы имели несколько иной смысл.

Под словом «символ» мате­ма­тики пони­мают знаки сло­же­ния, умно­же­ния, деле­ния и др. Наша жизнь полна знаков, посред­ством кото­рых мы обо­зна­чаем те или иные дей­ствия.

Символ в бого­слу­жеб­ном пони­ма­нии — это способ вопло­ще­ния одной реаль­но­сти в другой, при­сут­ствие одной реаль­но­сти в другой. Сам Гос­подь дал нам этот язык сим­во­лов: хлеб — плоть Моя, вино — кровь Моя. Гос­подь нам ука­зы­вает: чтобы при­об­щиться к Боже­ствен­ной духов­ной реаль­но­сти, мы должны вос­поль­зо­ваться языком сим­во­лов. Гос­подь творит чудеса, и такое вопло­ще­ние — это всегда чудо. Только при­ми­тив­ные люди думают, что язык сим­во­лов исполь­зу­ется по негра­мот­но­сти. Икона, гово­рят они, не имеет пер­спек­тивы и объема, изоб­ра­же­ние на ней плоско. Но икона — это не реа­ли­сти­че­ское искус­ство, это символ. Ника­кая реа­ли­сти­че­ская живо­пись не обла­дает силой языка сим­во­лов. Так же сим­во­личны цер­ков­ная музыка, одежда, архи­тек­тура. Язык сим­во­лов помо­гает пре­одо­леть про­стран­ство и время. Часто на одной иконе изоб­ра­жены собы­тия разных времен. Это не при­ми­ти­визм, а пре­одо­ле­ние про­стран­ства и вре­мени.

Жития святых часто вну­шают нам сомне­ния: доста­точно ли они досто­верны? Но житие — это сло­вес­ная икона, она и не стре­мится к бук­валь­ному исто­ри­че­скому сов­па­де­нию, ее задача — дать духов­ный образ. Сред­ства этого — каноны. В нату­ра­ли­сти­че­ской живо­писи задача — изоб­ра­зить все как есть, «как в жизни». В сим­во­ли­че­ском искус­стве всту­пает в дей­ствие закон канона. Есть, напри­мер, каноны: как изоб­ра­жать свя­ти­теля, воина, муче­ника. Так же и в житиях — для муче­ника один канон, для воина — другой.

В бого­слу­же­нии дей­ствуют такие же каноны. Но скла­ды­ва­ются они не сразу, и бого­от­кро­вен­ное знание стя­жать не просто. Здесь нужен подвиг духов­ный — та стихия, в кото­рой живет любовь. Тогда и полу­ча­ешь бла­го­дат­ные дары. В духов­ной жизни все надо выстра­дать.

Бого­слу­же­ния первых веков были бла­го­дат­ными (хориз­ма­тич­ными). В древ­но­сти апо­стол при­хо­дил в тот или иной город и всю ночь бесе­до­вал с хри­сти­а­нами, объ­яс­нял им истины веры, рас­ска­зы­вал о бла­го­ве­стии хри­сти­ан­ском. Потом они вместе моли­лись и совер­шали евха­ри­стию.

Сна­чала апо­столы и епи­скопы моли­лись по вдох­но­ве­нию, т. е. как и сколько могли и хотели. Апо­столы слы­шали голос Божий, их молитвы были раз­го­во­ром с Богом. Они не стре­ми­лись повто­рять друг друга. Бого­слу­же­ние было экс­та­тич­ным, т. е. дина­мич­ным, все было в ста­нов­ле­нии. В это время бого­слу­же­ние только скла­ды­ва­лось — не только в молит­вах.

Когда хри­стиан стало больше (а также пре­сви­те­ров и епи­ско­пов), воз­никли опа­се­ния о воз­ник­но­ве­нии раз­броса, мно­го­об­ра­зия. Так было с Еван­ге­лием: сна­чала — изуст­ная пере­дача, потом появи­лись разные списки. Из них-то и было выде­лено четыре кано­ни­че­ских Еван­ге­лия, а осталь­ные объ­яв­лены не под­лин­ными. Так же и бого­слу­же­ние: оно довольно скоро встало перед про­бле­мой — как сохра­ниться в своей под­лин­но­сти? Так появи­лись каноны.

Есть люди, кото­рые думают: как уста­нов­лено все в первый момент после Воз­не­се­ния Гос­пода, так все и оста­ется. Но это непра­виль­ное пред­став­ле­ние. Неиз­мен­ными оста­ются не формы жизни хри­сти­ан­ской, а духов­ная ее сущ­ность. Форма ведь может и помо­гать, и мешать. Суще­ствует диа­лек­тика формы и содер­жа­ния — содер­жа­ние тре­бует формы. Но форма при­над­ле­жит про­стран­ству и вре­мени, а содер­жа­ние вечно. Поэтому форма меня­ется, раз­ви­ва­ется, она не дог­ма­ти­зи­ру­ется, иначе она начнет оттор­гаться от содер­жа­ния, тор­мо­зить духов­ную жизнь. В исто­рии бого­слу­же­ния хри­сти­ан­ства диа­лек­тика содер­жа­ния и формы имеет особый смысл.

Бого­слу­же­ние имеет разные части: чтение Св. Писа­ния, молитвы, таин­ства. Таин­ство — само слово дает ответ о том, что это такое: некое таин­ствен­ное дей­ствие.

В духов­ной жизни все таин­ственно, там ничего нельзя дока­зать, нельзя поста­вить экс­пе­ри­мент, по своей воле вос­про­из­ве­сти то или иное духов­ное собы­тие. Мы узнаем столько, сколько нам открыто. И это знание — бла­го­дат­ней­ший дар. Но мы можем только про­сить о нем. Мы нико­гда не узнаем всей Боже­ствен­ной Истины вполне. Гос­подь взы­вает к сердцу чело­века, постичь разу­мом мы можем не все, ибо это — тайна Боже­ствен­ного Про­мысла. Все бого­слу­же­ние про­ни­зано тайной вопло­ще­ния в этом мире духов­ных Боже­ствен­ных энер­гий.

Учение о 7 таин­ствах: кре­ще­нии, миро­по­ма­за­нии, браке, пока­я­нии, еле­освя­ще­нии (собо­ро­ва­нии), свя­щен­стве, евха­ри­стии (таин­стве таинств). Они выде­лены из других таинств Церкви по опре­де­лен­ному при­знаку. Ведь освя­ще­ние воды или дома — это тоже таин­ства, но в число семи они не входят. В семи таин­ствах бла­го­дать Божия дает нам какое-то новое каче­ство, чело­век вос­хо­дит на новую сту­пень.

Жизнь Церкви состоит из посто­ян­ного дей­ствия бла­го­дати Божией, кото­рая соеди­няет людей с Богом. Как эти таин­ства живут в исто­рии Церкви?

И евха­ри­стия, и все другие таин­ства имеют Боже­ствен­ную при­роду, т.е. полу­чены от Иисуса Христа, или полу­чены через Св. Писа­ние, или дошли до нас в Св. Пре­да­нии.

Есть опре­де­лен­ная схема в изу­че­нии таинств, исходя из того, когда и как оно было уста­нов­лено. Но схема — это схо­ла­стика.

Бого­слу­же­ние пришло на Русь с Запада, от като­ли­ков, а вера — от греков. Вскоре после этого нас заво­е­вали татары, и нам было уже не до веры. А потом греки попали в неволю, и им было не до того, чтобы учить нас вере. Сейчас наше бого­сло­вие в упадке — 70 с лишним лет ком­му­ни­сти­че­ской окку­па­ции.

Избе­гая като­ли­че­ской схо­ла­стики и следуя нашим рус­ским бого­сло­вам на Западе, нам при­дется поле­ми­зи­ро­вать с като­ли­ками. Напри­мер, у като­ли­ков есть кано­ни­че­ская норма: для совер­ше­ния таин­ства необ­хо­димо и доста­точно, чтобы оно совер­ша­лось пра­вильно постав­лен­ным свя­щен­ни­ком, пра­виль­ным спо­со­бом и пра­виль­ными сло­вами. Если хотя бы одно усло­вие не соблю­да­ется, таин­ство не совер­шится.

Здесь отчет­ливо про­яв­ля­ется дух юри­дизма: ради еди­но­вла­стия, кон­троля, пол­ного послу­ша­ния, гаран­тии от какого-либо волюн­та­ризма пап­ство орга­ни­зует цер­ков­ную жизнь юри­ди­че­ским спо­со­бом. Это имеет свои корни в глу­бо­кой древ­но­сти. Дух юри­дизма про­ти­во­по­ло­жен духу Еван­ге­лия: каноны нужны, но сов­ме­стить духов­ную жизнь и юри­ди­че­ские формы нельзя.

Столь все­по­гло­ща­ю­щий юри­дизм всегда был харак­те­рен для като­ли­ков. Это почва для иску­ше­ния магиз­мом. Ведь что такое юри­дизм? Если все сде­лано пра­вильно, то таин­ство совер­шится, а если непра­вильно, то таин­ства не будет. А облик самого свя­щен­ника, чистота его сердца? Это, конечно, под­ра­зу­ме­ва­ется, но необ­хо­ди­мым не счи­та­ется. А если свя­щен­ник поте­рял веру, но сде­лает все пра­вильно — значит, таин­ство совер­шится? Но это абсурд. Хри­стос при­но­сит на землю бла­го­дать, а не закон. Закон нужен там, где нет бла­го­дати. Если мы все начнем втис­ки­вать в рамки юри­ди­че­ские, это нане­сет ущерб духов­ной жизни. И нано­сит.

Форма бого­слу­же­ния не должна быть дог­ма­ти­зи­ро­вана, и она посто­янно меня­ется. Надо видеть эти изме­не­ния, пони­мать, где они хороши и где плохи. Иначе мы не сможем ни объ­яс­нить, ни защи­тить нашу пра­во­слав­ную веру.

Лекция 3. Евха­ри­стия

Евха­ри­стия ( бла­го­да­ре­ние ) — еще одно назва­ние Литур­гии. Евха­ри­стия — это суть жизни Церкви, ее серд­це­вина, цен­траль­ное пере­жи­ва­ние и таин­ство.

Манна небес­ная про­об­ра­зо­вала собой евха­ри­сти­че­ский хлеб. Она напи­тала и уте­шила евреев, и они хра­нили ее как сви­де­тель­ство чуда во Святая святых.

Гос­подь в пустыне напи­тал 5 тысяч чело­век, не считая жен и детей, пятью хле­бами. Это тоже про­об­ра­зо­вало собой Евха­ри­стию.

Хри­стос сказал в про­по­веди, кото­рую Он про­из­нес в сина­гоге города Капер­на­ума: «Я есмь хлеб жизни…» После этого многие ушли от Него, потому что сочли эти слова сло­вами безумца. Как можно есть плоть и пить кровь? Но Хри­стос наста­и­вает на этом.

Это и сего­дня не вме­ща­ется в наше созна­ние. И только дойдя в Еван­ге­лии до рас­сказа о Тайной Вечери, мы свя­зы­ваем все воедино.

Как же понять смысл этого стран­ного таин­ства, этого чуда? Он откры­ва­ется, если вник­нуть в учение ап. Павла, кото­рый гово­рил: «Цер­ковь есть Тело Хри­стово».

Цер­ковь — это некий таин­ствен­ный мисти­че­ский орга­низм, кото­рый есть Тело Хри­стово. Для того Гос­подь и уста­но­вил таин­ство Евха­ри­стии, чтобы каждый хри­сти­а­нин мог вку­сить часть Тела и часть Крови Христа. Это таин­ство соеди­няет небес­ное с земным, вопло­щает Сына Божия на Земле, и он при­хо­дит к нам снова и снова, а точнее, оста­ется с нами, явля­ясь нам во плоти. Не в той, кото­рую имел 2000 лет назад, родив­шись от Девы Марии. Теперь Гос­подь изби­рает иную плоть — истин­ную брашну и истин­ное питие. Мы не смогли бы иначе при­об­щиться Св. Таин, если бы Тело и Кровь его были под­лин­ными чело­ве­че­скими телом и кровью.

Хлеб и вино — самые про­стые, бла­го­род­ные, высо­кие и чистые виды пищи.

В первые хри­сти­ан­ские вре­мена языч­ники, не пони­мая сути таин­ства Евха­ри­стии, а только зная о нем пона­слышке, обви­няли хри­стиан в том, что они едят чело­ве­че­ское тело и пьют чело­ве­че­скую кровь. Если бы это было так, мы были бы людо­едами, и ничто не могло бы слу­жить нам оправ­да­нием.

Хлеб и вино сохра­няют свой вид, но пре­ла­га­ются в Тело и Кровь Христа в таин­стве Евха­ри­стии.

Фей­ер­бах сказал: «Чело­век есть то, что он ест», имея в виду, что чело­век — это мате­рия, и больше ничто. Но слова эти при­об­ре­тают заме­ча­тель­ный истин­ный смысл, если при­ло­жить их к таин­ству при­ча­ще­ния. Мы при­ни­маем в себя Христа, и про­ис­хо­дит обо­же­ние чело­века, он ста­но­вится сопри­част­ным Боже­ству.

Иисус Хри­стос родился в Виф­ле­еме. Назва­ние этого города пере­во­дится как «дом хлеба»: «Я хлеб, сшед­ший с небес…»

Св. Кирилл Алек­сан­дрий­ский: Тело Христа живо­тво­рит тех, кто явля­ется при­част­ни­ками Его.

Учение о Евха­ри­стии, о Литур­гии таин­ственно, оно соеди­няет в себе все глав­ные моменты хри­сти­ан­ской жизни. В каком-то смысле хри­сти­ан­ство — это и есть Евха­ри­стия.

Гос­подь преду­го­то­вил созда­ние Евха­ри­стии на Тайной Вечери. А апо­столы сразу же после соше­ствия на них Св. Духа стали совер­шать Евха­ри­стию. Без нее нет Церкви, Цер­ковь евха­ри­стична по при­роде своей. Евха­ри­стия есть таин­ство Церкви, посто­янно Цер­ковь сози­да­ю­щее. Невоз­можно быть членом Церкви, не при­ча­ща­ясь Крови и Тела Хри­стова. По древ­нему пре­да­нию тот, кто не при­ча­щался более трех недель без особой при­чины, сам себя отлу­чал от Церкви. Позд­нее было и так: тот, кто не при­ча­стился, побы­вав в Церкви, отлу­чался от нее, ибо это счи­та­лось оскорб­ле­нием Гос­пода.

Преп. Сера­фим Саров­ский гово­рил: «чем чаще чело­век при­ча­ща­ется, тем лучше». Св. Иоанн Крон­штадт­ский считал, что при­ча­стие должно совер­шаться еже­дневно. Сего­дня, конечно, все обстоит иначе. В каждом кон­крет­ном случае все реша­ется по-своему, но общее, опре­де­ля­ю­щее отно­ше­ние к Евха­ри­стии оста­ется преж­ним.

Время совер­ше­ния Евха­ри­стии на Тайной Вечери оста­ется не совсем извест­ным. Гос­подь пришел в Иеру­са­лим, чтобы при­нять уча­стие в празд­но­ва­нии вет­хо­за­вет­ной Пасхи. В это время евреи были уже рас­се­яны по Сре­ди­зем­но­мо­рью и сте­ка­лись в Иеру­са­лим, чтобы в своем един­ствен­ном храме при­не­сти жертву Богу в соот­вет­ствии с уста­нов­ле­ни­ями Закона Мои­се­ева. В эти дни в Иеру­са­лиме соби­ра­лось до 2,5 млн. чело­век — для такого малень­кого города это очень много. Люди рас­хо­ди­лись по близ­ле­жа­щим селе­ниям. И Хри­стос посы­лает своих уче­ни­ков, чтобы они при­го­то­вили пас­халь­ную тра­пезу.

И вот Пасха при­го­тов­лена. При­го­тов­лен агнец.

Почему Вечеря назы­ва­ется Тайной? Потому что Хри­стос вынуж­ден был скры­ваться от фари­сеев, решив­ших убить Его. Чтобы успеть совер­шить пас­халь­ную вечерю, кото­рая была нужна для рож­де­ния Церкви, в тишине, тем­ноте и тайне совер­ша­ется Тайная вечеря. Это про­ис­хо­дит нака­нуне 13-го нисана, и мы теперь тоже совер­шаем ее нака­нуне Пасхи. Хри­стос пришел с 12‑ю апо­сто­лами и возлег у стола с пас­халь­ной тра­пе­зой (тогда пола­га­лось лежать при этом). Сна­чала пода­ва­лось вино, сме­шан­ное с водой — в вос­по­ми­на­ние о крови агнца, кото­рой были пома­заны косяки дверей еврей­ских жилищ перед исхо­дом евреев из Египта. Тогда Гос­подь поща­дил те еврей­ские дома, где двери были пома­заны кровью. А вот в каждом еги­пет­ском доме в эту ночь было горе — Бог истре­бил всех еги­пет­ских пер­вен­цев.

Пас­халь­ного агнца пола­га­лось при­го­то­вить так, чтобы кости его оста­лись целы, и есть его надо было цели­ком, с горь­кими тра­вами, а потом сразу выхо­дить из дома.

Это впе­чат­ле­ние гроз­ного избран­ни­че­ства Божия и легло в основу назва­ния «Пасха», слово это озна­чает «прошел мимо».

Исход евреев из Египта сим­во­ли­зи­ро­вал спа­се­ние рода чело­ве­че­ского от гибели; Моисей сим­во­ли­зи­ро­вал собой Христа, кото­рый изво­дит чело­века из плена дья­вола.

Эта сим­во­лика уже тогда имела свой осо­бен­ный чин (Подроб­нее см. у Архим. Кипри­ана в кн. «Евха­ри­стия»). Сопо­став­ляя этот поря­док с Тайной вече­рей, можно пред­по­ло­жить, что евха­ри­сти­че­ская чаша на Тайной вечере была послед­ней (а их могло быть до 5). Все было, как обычно у евреев бывало на Пасху, кроме слов: «При­и­мите, ядите…». Хри­стос дает здесь запо­ведь: «Сие тво­рите в Мое вос­по­ми­на­ние…»

На Тайной вечере было омо­ве­ние ног; здесь же про­изо­шло пре­да­тель­ство Иуды, о кото­ром пре­ду­пре­дил Хри­стос. Потом был Геф­си­ман­ский сад, где совер­ши­лось моле­ние о чаше, и где Хри­стос был предан в руки закон­ни­ков.

Тайная вечеря была сре­до­то­чием всех глав­ных собы­тий. Здесь все при­над­ле­жит Веч­но­сти, ибо все про­ис­хо­див­шее там — не только земная исто­рия; все, что про­ис­хо­дит с Сыном Божиим, имеет смысл Боже­ствен­ного само­стро­и­тель­ства. Поэтому Литур­гия, это про­дол­же­ние Тайной вечери во все века, — это тоже собы­тие, живу­щее в исто­рии и при­над­ле­жа­щее Веч­но­сти, в ней должны вопло­щаться Время и Про­стран­ство. Через Литур­гию, через Евха­ри­стию мы можем при­об­щиться всему, что про­изо­шло на Тайной вечере.

Ап. Павел: «Когда вы соби­ра­е­тесь в Цер­ковь…» Это не тот смысл, когда гово­рят «соби­ра­е­тесь» в зна­че­нии «наме­ре­ва­е­тесь пойти». Здесь смысл иной: когда вы соби­ра­е­тесь все вместе в собра­ние. Цер­ковь — это собра­ние, еди­не­ние. Наука о Церкви назы­ва­ется эккле­зио­ло­гией.

Уче­ники Христа, соби­ра­ясь в собра­ние, совер­шали Евха­ри­стию в день Гос­по­день, т. е. в вос­кре­се­нье. Было у них пра­вило: все, кто собра­лись в собра­ние, должны были при­ча­ститься Телу и Крови Хри­сто­вым, а те, кто не делал этого, отлу­чался от Церкви за оскорб­ле­ние, нане­сен­ное Гос­поду, ибо ничем, кроме неве­рия, рав­но­ду­шия и нелюбви к Богу, этого объ­яс­нить нельзя.

Таким обра­зом, Евха­ри­стия совер­ша­лась всеми для всех в собра­нии хри­стиан во имя еди­не­ния хри­стиан.

Пра­во­слав­ное учение о Св. Троице: Отец, Сын и Св. Дух еди­но­сущны. Значит, и мы должны быть еди­но­сущ­ными во Христе, ибо при­ни­маем в себя Его сущ­ность. Через при­ча­стие Св. Таин мы соеди­ня­емся друг с другом и со Хри­стом — это было глав­ным пере­жи­ва­нием для древ­них хри­стиан. Теперь даже в тех общи­нах, где часто при­ча­ща­ются, при­ча­стие оста­ется личным, инди­ви­ду­аль­ным делом. «Я буду при­ча­щаться», «ты будешь при­ча­щаться», «я гото­вился к при­ча­стию» — все это некая моя соб­ствен­ная задача. Это было бы совер­шенно непо­нятно первым хри­сти­а­нам. При­ча­стие в оди­ночку — это немыс­лимо. Если мы соби­ра­емся в Цер­ковь, мы все вместе при­ча­ща­емся Св. Таин. Именно здесь хри­сти­а­нин изби­ра­ется от всего чело­ве­че­ского рода и полу­чает жизнь вечную.

Мы сейчас далеки от той меры еди­не­ния, кото­рая была при­суща первым хри­сти­а­нам. Под­лин­ный дух Евха­ри­стии нам недо­сту­пен, мы утра­тили живое пере­жи­ва­ние Евха­ри­стии как откры­тие Цар­ства Божьего на Земле. А между тем такое вос­при­я­тие Евха­ри­стии — самое глав­ное для хри­сти­а­нина: жизнь со Хри­стом и во Христе.

А сейчас: идем на литур­гию, позав­тра­кав, стоим отстра­ненно, слу­шаем хор, смот­рим на кра­си­вое обла­че­ние и т. д. Евха­ри­сти­че­ский дух, евха­ри­сти­че­ское созна­ние утра­чены. И уходим, не при­ча­стив­шись.

В первые же века хри­сти­ан­ства, когда Цер­ковь состо­яла из муче­ни­ков, этот дух сохра­нялся. Тра­ди­ци­он­ный цер­ков­ный быт пришел на смену духу само­от­вер­же­ния и жерт­вен­но­сти, жизни со Хри­стом. Евха­ри­сти­че­ское созна­ние утра­чи­ва­ется. Появ­ля­ются «годо­вики» — те, кто при­ча­ща­ется раз в год, в Вели­кий Пост. Храмы пере­стали быть тем, чем должны быть. Не уди­ви­тельно, что народ, бывший бого­нос­ным, утра­тил саму Литур­гию. Нам необ­хо­димо вер­нуться к евха­ри­сти­че­ской жизни, евха­ри­сти­че­скому созна­нию.

Лекция 4. Евха­ри­стия

Сразу после Пяти­де­сят­ницы, когда апо­столы полу­чили бла­го­дать Св. Духа, начи­на­ется евха­ри­сти­че­ская жизнь Церкви. Хотя апо­столы про­дол­жают обыч­ную хра­мо­вую жизнь, в их жизни появи­лось новое — день Гос­по­день, т. е. вос­кре­се­нье, когда они совер­шают таин­ство Церкви — Евха­ри­стию.

Как совер­ша­лось это таин­ство пона­чалу, мы не знаем. Но вся жизнь первых хри­стиан была бла­го­дат­ной. Апо­столы полу­чили дары чудо­тво­ре­ний, они серд­цем ощу­щали эту бла­го­дать. Жизнь их стала слу­же­нием миру. И борь­бой, так как они вызы­вали у иудеев нена­висть.

Апо­столы обра­ща­лись ко Христу с молит­вой, говоря все, что было на сердце, ника­кого осо­бого чина тогда не было, кроме того, что оста­лось от Тайной Вечери. Веро­ятно, детали этой молитвы были раз­ными, но таин­ство совер­ша­лось часто, и каждый апо­стол, уходя в ту или иную страну, при­но­сил его с собой. Таким обра­зом, оно дела­лось все более зна­чи­тель­ным для жизни Хри­сто­вой Церкви.

Вскоре в Иеру­са­лиме появ­ля­ется апо­стол Иаков (Братья Христа — Иаков и Иуда — в свое время не верили в мес­си­ан­ство Христа, ибо знали его с дет­ства. Иаков и Иуда были не пря­мыми бра­тьями Иисуса, они сыно­вья Иосифа Обруч­ника. Иаков почи­та­ется одним из глав­ных, стар­ших апо­сто­лов). До нас дошел чин литур­гии ап. Иакова, кото­рый впо­след­ствии был развит и допол­нен.

Настало время, когда хри­сти­ане, рас­се­ян­ные по миру, ощу­тили необ­хо­ди­мость вве­де­ния литур­ги­че­ского чина. Жизнь Церкви до поры до вре­мени была хариз­ма­тич­ной, и не было нужды в кано­ни­зи­ро­ван­ном чино­по­сле­до­ва­нии. Моли­лись, как Бог на душу поло­жит. Но когда хри­стиан стало больше, когда апо­столы стали ухо­дить от них, воз­никла опас­ность появ­ле­ния людей, кото­рые про­из­вольно внесут изме­не­ния в таин­ство Евха­ри­стии. Хри­сти­а­нам хочется сохра­нить устное пре­да­ние, дошед­шее от апо­сто­лов.

Васи­лий Вели­кий, сочтя литур­гию Иакова слиш­ком длин­ной и непо­нят­ной для про­стого народа, сокра­тил ее. Св. Иоанн Зла­то­уст, найдя, что и этот вари­ант слиш­ком длинен и сложен, тоже сокра­щает его, заме­няя молитвы новыми, более корот­кими, но тож­де­ствен­ными по смыслу.

И вот из мно­же­ства литур­гий (а их было несколько десят­ков) до нас дошло три: апо­стола Иакова, Васи­лия Вели­кого и Иоанна Зла­то­уста. В Уставе же Церкви — две полных литур­гии: Васи­лия Вели­кого и Иоанна Зла­то­уста. Они отно­сятся к так назы­ва­е­мому визан­тий­скому типу.

Литур­ги­че­ское пре­да­ние — обшир­ная наука, кото­рую можно изу­чать долго и глу­боко. Сотни книг напи­саны о нем на разных языках. В част­но­сти, книга Л. Успен­ского, где дается отли­чие наших литур­гий от като­ли­че­ской мессы.

Совре­мен­ный чин литур­гии состоит из несколь­ких частей. Про­ско­ми­дия (при­но­ше­ние), затем — литур­гия огла­шен­ных, литур­гия верных, кото­рая вклю­чает в себя ана­фору (воз­но­ше­ние).

До нас не дошли тексты литур­гий 4‑го, 5‑го веков, есть лишь руко­писи 8‑го века, но в них — только ана­фора. Васи­лию Вели­кому и Иоанну Зла­то­усту при­над­ле­жит именно ана­фора, и нет осно­ва­ний счи­тать, что весь чин совре­мен­ной литур­гии имеет их авто­рами.

Литур­гия жила в исто­рии своей жизнью: она была то крат­кой, как у апо­сто­лов, то длин­ной, а в 8‑м веке мы видим уже опре­де­лен­ную работу по оформ­ле­нию совре­мен­ного чина литур­гии. Она посте­пенно уза­ко­ни­ва­ется, скла­ды­ва­ется ее совре­мен­ное кано­ни­че­ское после­до­ва­ние. Но на этом литур­ги­че­ское твор­че­ство не закан­чи­ва­ется, части литур­гии посто­янно испы­ты­вают добав­ле­ния и изъ­я­тия, и эти изме­не­ния не всегда про­ис­хо­дят по бла­го­сло­ве­нию высшей цер­ков­ной власти. Пока жива Цер­ковь, не иссяк­нет и литур­ги­че­ское твор­че­ство, и это хорошо. Плохо, когда вно­сятся в литур­гию плохие изме­не­ния.

Про­ско­ми­дия в 8‑м веке обре­тает при­мерно тепе­реш­ние черты, хотя еще и не кано­ни­зи­ру­ется окон­ча­тельно.

Зачем нужна про­ско­ми­дия? Что это такое?

Вот апо­столы соби­ра­ются на вечер­ний ужин. Берут хлеб, воду и вино, совер­шают пре­ло­же­ние. Но с тече­нием вре­мени ап. Павел заме­чает, что среди новых хри­стиан появ­ля­ется неко­то­рое пре­не­бре­же­ние к Св. Тайнам, они при­хо­дят на Вечерю любви (Агапу) и начи­нают есть, и Тело и Кровь Хри­стовы вос­при­ни­ма­ются ими просто как еда. Ап. Павел грозно пре­ду­пре­ждает их: те из вас, что при­ча­ща­ется без бла­го­го­ве­ния, болеют и уми­рают.

Так воз­ни­кает необ­хо­ди­мость отде­лить в созна­нии новых хри­стиан таин­ство Евха­ри­стии от еды. Только тогда Евха­ри­стия дела­ется пол­но­цен­ным цен­тром их литур­ги­че­ской жизни. Но даже при том, что на Агапах про­ис­хо­дит неко­то­рая про­фа­на­ция Евха­ри­стии, они все-таки оста­ются очень цен­ными.

Но с первых веков хри­сти­ан­ства мы обна­ру­жи­ваем следы совер­шен­ство­ва­ния Евха­ри­стии. Литур­гии начи­нают совер­шаться на гробах муче­ни­ков, по утрам, и гото­вятся к ней, совер­шая пост, чтобы Евха­ри­стия не могла быть ни с чем сов­ме­щена и пере­пу­тана.

Первые памят­ники о Евха­ри­стии мало гово­рят об Агапах, они доно­сят до нас, прежде всего, опи­са­ния Евха­ри­стии.

Апо­столы пре­лом­ляли хлеб и бла­го­слов­ляли чашу с вином. Их после­до­ва­тели тоже не видели необ­хо­ди­мо­сти в особой про­ско­ми­дии. Все члены евха­ри­сти­че­ской общины знали друг друга по именам, им были известны все скорби и радо­сти друг друга, и легко было молиться вместе. При Кон­стан­тине Вели­ком хри­сти­ан­ство воз­во­дится в ранг госу­дар­ствен­ной рели­гии. Первые хри­сти­ане знали, что они могут попла­титься жизнью за свою веру, теперь же кре­ститься и стать хри­сти­а­ни­ном стало легко, это даже обес­пе­чи­вало покро­ви­тель­ство вла­стей. Первые хри­сти­ане были посто­янно готовы пожерт­во­вать жизнью во имя Христа, и это очи­щало их сердца. После реформы Кон­стан­тина Вели­кого ста­но­вится очень трудно отде­лить под­лин­ных хри­стиан от тех, кто кре­стился из чисто конъ­юнк­тур­ных сооб­ра­же­ний. Тем не менее, стро­ятся гро­мад­ные бази­лики, кото­рые вме­щают тысячи людей, уже не зна­ю­щих друг друга. Это уже не та хри­сти­ан­ская община, кото­рая жила не поис­ком внеш­него бла­го­ле­пия, но жела­нием сохра­нить вер­ность вере, Христу. Теперь же никто за это не пре­сле­дует, и хри­сти­ан­ская жизнь изме­ня­ется. Вместе с радо­стью победы при­хо­дит сожа­ле­ние о том, что та цель­ность, та жерт­вен­ность и горе­ние, кото­рые были у первых хри­стиан, утра­чены. И многие бегут — уже от тех, кто мешает молиться по-насто­я­щему.

Однако исто­рия идет своим ходом, жизнь в миру про­дол­жа­ется. Меня­ются бого­слу­жеб­ные чины, и это про­дик­то­вано необ­хо­ди­мо­стью: старые чины не годятся для теп­лохлад­ных хри­стиан, к тому же теперь очень мно­го­чис­лен­ных. Как помя­нуть всех, сто­я­щих в храме на литур­гии? Свя­щен­ник уже не знает их по именам.

Но сохра­нить молитву за верных необ­хо­димо, и такая форма посте­пенно скла­ды­ва­ется. Отсюда и воз­ни­кает необ­хо­ди­мость про­ско­ми­дии.

Раньше она совер­ша­лась в жерт­вен­нике, куда хри­сти­ане при­но­сили свои при­но­ше­ния, как и на Агапы. Кое-что исполь­зо­ва­лось на вечери, осталь­ное раз­да­ва­лось бедным и боль­ным (Цер­ковь сохра­нила этот прин­цип). Суще­ство­вала спе­ци­аль­ная ком­ната, где скла­ды­вали все при­но­ше­ния, а также дер­жали хлеб, воду и вино.

Начи­на­ется литур­гия с того, что свя­щен­ник и дьякон выхо­дят на амвон и читают раз­ре­ши­тель­ные молитвы. Целуют образ Спа­си­теля справа от Цар­ских врат, затем опять молятся, затем целуют образ Божией Матери. И так далее.

На литур­гии пола­га­ется полное обла­че­ние: на свя­щен­нике под­риз­ник (сти­харь — на диа­коне) — тонкий сти­харь, епи­тра­хиль, пояс, поручи, награды, если они есть (набед­рен­ник и палица), фелонь. На каждую часть обла­че­ния чита­ется своя молитва. Потом, умыв руки, свя­щен­ник и дьякон под­хо­дят к жерт­вен­нику, кото­рый теперь имеет вид стола, обла­чен­ного в особое оде­я­ние. Вся левая часть алтаря назы­ва­ется жерт­вен­ни­ком. Здесь же Гол­гофа. На этом столе свя­щен­ник при­го­тав­ли­вает сосуды — потир и дискос, а также звез­дицу, лжицу и копие. Здесь же покровцы (воз­духи). Свя­щен­ник молится. На кли­росе в это время начи­нают читать часы.

Просфора — при­но­ше­ние, сим­во­ли­зи­ру­ю­щее хлеб, кото­рый в древ­ние вре­мена хри­сти­ане при­но­сили для жертвы. На просфоре всегда име­ется печатка.

(Далее — рас­сказ, сопро­вож­да­е­мый рисун­ками на доске, о совер­ше­нии про­ско­ми­дии. При­ве­ден­ные све­де­ния содер­жатся в Законе Божием).

Лекция 5. Евха­ри­стия

В про­шлый раз мы с вами закон­чили раз­го­вор о про­ско­ми­дии, т. е. о при­го­тов­ле­нии при­но­ше­ний для совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии. После того как свя­щен­ные сосуды с при­го­тов­лен­ным на них агнцем — части­цами, выну­тыми в честь Божией Матери, святых, в честь живых и усоп­ших, — и чашей с вином с добав­ле­нием воды — все это покрыто спе­ци­аль­ными покров­цами, или воз­ду­хами.

После этого свя­щен­ник совер­шает каж­де­ние и отпуст. Дьякон отвер­зает завесу цар­ских врат и совер­шает полное каж­де­ние храма, т. е. сна­чала кадит алтарь, пре­стол, жерт­вен­ник, горнее место, иконы, а затем ико­но­стас, клирос, народ и весь храм.

Вы, конечно, знаете, что каж­де­ние есть символ молитвы и в то же время символ бла­го­дат­ного при­сут­ствия Божия. Таким обра­зом, освя­тив весь храм перед совер­ше­нием Боже­ствен­ной литур­гии, дьякон воз­вра­ща­ется в алтарь, под­хо­дит к пре­столу, где стоит свя­щен­ник, и они совер­шают вместе корот­кую молитву перед нача­лом литур­гии. Свя­щен­ник, воз­де­вая руки, молится: «Царю небес­ный, Уте­ши­телю, Душе истины…» А затем второй раз воз­де­вает руки и гово­рит: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в чело­ве­цех бла­го­во­ле­ние…» — дважды. И в третий раз воз­де­вает руки и молится: «Гос­поди, устне мои отвер­зеши, и уста моя воз­ве­стят хвалу Твою…» А дьякон гово­рит на это: «Время сотво­рити, Гос­поди, вла­дыко, бла­го­слови…». Свя­щен­ник бла­го­слов­ляет его со сло­вами: «Бла­го­сло­вен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Да испра­вит Гос­подь стопы твоя, да помя­нет тебя Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем». Дьякон выхо­дит на амвон и про­воз­гла­шает: «Бла­го­слови, вла­дыко».

Все при­сут­ству­ю­щие в храме обычно видят только этот момент, когда дьякон гово­рит: «Бла­го­слови, вла­дыко». А свя­щен­ник в ответ совер­шает гром­кий началь­ный воз­глас, литур­гий­ный воз­глас: «Бла­го­сло­венно Цар­ство Отца и Сына и Свя­того Духа ныне и присно и во веки веков. Аминь». «Аминь» поет уже клирос.

Во время этого бла­го­сло­ве­ния свя­щен­ник под­ни­мает Еван­ге­лие над пре­сто­лом, над анти­мин­сом, совер­шает этим Еван­ге­лием крест­ное зна­ме­ние и пола­гает его на место.

Этот воз­глас имеет осо­бен­ную непо­сред­ствен­ную связь с литур­гией. Литур­гий­ная служба начи­на­ется обычно с воз­гласа: «Бла­го­сло­вен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков». Или, скажем, все­нощ­ная или утреня имеют воз­глас: «Слава Святей, и Еди­но­сущ­ней, и Живо­тво­ря­щей, и Нераз­дель­ней Троице всегда, ныне и присно и во веки веков». И только литур­гия имеет воз­глас: «Бла­го­сло­венно Цар­ство…». Почему это так, почему здесь гово­рится о Цар­стве?

Потому что именно литур­гия, если хотите, низ­во­дит Цар­ство Божие на Землю, а по-дру­гому можно ска­зать — откры­вает нам врата Цар­ства Небес­ного. Литур­гия есть явле­ние Цар­ства Небес­ного здесь, на Земле. Это Цар­ство Божие, при­шед­шее в силе. Именно литур­гия вводит нас в пол­ноту этого Цар­ства, этой жизни с Богом. В литур­гии мы соеди­ня­емся со Хри­стом, соеди­ня­емся, можно ска­зать, так глу­боко, так полно, как не мог бы при­ду­мать чело­век. Это соеди­не­ние имеет в себе осо­бен­ную таин­ствен­ную силу, силу живо­тво­ря­щую, кото­рая дает нам вечную жизнь, не только сего­дня живо­тво­рит нас, но соеди­няет нас с Веч­но­стью, откры­вает нам дорогу в эту Веч­ность. Именно это Цар­ство Божие, при­шед­шее в силе, здесь и есть Цер­ковь, т. е. можно ска­зать, что Цер­ковь, о кото­рой мы уже гово­рили с вами, что Цер­ковь — это литур­гия, Цер­ковь — это есть Цар­ство Божие. Воз­глас свя­щен­ника как раз бла­го­слов­ляет это Цар­ство, при­вет­ствует его. Свя­щен­ник с самого начала как бы громко при­вет­ствует: «Вот, Гос­подь грядет к нам, и с Ним грядет Его Цар­ство Небес­ное к нам, Цар­ство Отца и Сына и Свя­того Духа».

После воз­гласа дьякон немед­ленно воз­гла­шает мирную екте­нию. Вы знаете, что суще­ствует несколько разных дья­кон­ских про­ше­ний. Они имеют назва­ния: мирная екте­ния, сугу­бая екте­ния, про­си­тель­ная екте­ния и др. Мирная екте­ния имеет особое зна­че­ние, с нее начи­на­ется каждая боль­шая цер­ков­ная служба. Назы­ва­ется она так потому, что первые ее слова — «Миром Гос­поду помо­лимся». Но «миром» в рус­ском про­сто­ре­чии стало пони­маться так: всем миром помо­лимся, т. е. все вместе помо­лимся, потому что весь собрав­шийся в церкви народ назы­вался этим словом: весь «мир», «помо­лимся всем миром». И даже на все миро­зда­ние пере­шло это назва­ние — «мир».

Но это, конечно, вопрос фило­ло­ги­че­ский. Я, тем не менее, поз­волю себе выска­зать мнение, что тут, навер­ное, велико зна­че­ние мирной екте­нии, что на Руси даже и народ, и весь земной шар стали назы­вать «миром». Пер­во­на­чаль­ное зна­че­ние, смысл этих слов, конечно, иной. Можно было ска­зать «с миром Гос­поду помо­лимся», т. е. в мире духов­ном будем молиться Богу.

Сле­ду­ю­щее про­ше­ние звучит ана­ло­гично. Значит, будем молиться в мире — о чем? «О Свыш­нем мире», о том, чтобы нам был дан этот вышний мир. «О Свыш­нем мире и спа­се­нии душ наших Гос­поду помо­лимся. О мире всего мира…» Здесь уже «мир» исполь­зу­ется в двух зна­че­ниях: о том, чтобы весь мир, все миро­зда­ние пре­бы­вало бы в мире.

Эта екте­ния содер­жит в себе про­ше­ния «о святем храме сем», о Пат­ри­архе и всем свя­щен­ни­че­ском чине, о бого­хра­ни­мей стране нашей, о граде сем или о веси сей, т. е. о том месте, где мы живем, о бла­го­рас­тво­ре­нии воз­ду­хов и изоби­лии плодов земных, о пла­ва­ю­щих, путе­ше­ству­ю­щих, неду­гу­ю­щих, страж­ду­щих, пле­нен­ных и о спа­се­нии их, о том, чтобы изба­виться нам от всякой скорби, гнева и нужды. Иначе говоря, эта екте­ния являет собой уди­ви­тель­ную, вели­кую молитву, где очень кратко, уди­ви­тельно емко содер­жится про­ше­ние обо всем самом глав­ном, без чего не может быть нашей жизни, о всем вели­ком. И грустно, когда эта екте­ния явля­ется для нас столь при­выч­ной, что мы уже не спо­собны вкла­ды­вать в эти уди­ви­тель­ные про­ше­ния сер­деч­ную молитву свою, когда мы авто­ма­ти­че­ски слу­шаем, что поет дьякон, что поет хор, а сами отсут­ствуем в это время своим серд­цем.

Для того чтобы вы поняли силу этой молитвы, я при­веду вам эпизод из своей жизни. Вы знаете, навер­ное, многие, что у меня был заме­ча­тель­ный духов­ный отец, старец, отец Все­во­лод. Он был очень заслу­жен­ным про­то­и­е­реем, насто­я­те­лем был очень много лет и, конечно, всегда служил с дья­ко­ном. И поэтому нико­гда не про­из­но­сил мирную екте­нию, всегда ее про­из­но­сил дьякон. Я, конечно, тоже к этой екте­нии привык и уже как-то про­пус­кал ее мимо ушей, как обычно мы это делаем.

Но вот одна­жды слу­чи­лось так, что я пришел в будний день на службу и почему-то отец Все­во­лод служил без дья­кона. Он вышел на амвон и стал гово­рить мирную екте­нию. И для меня это было просто откры­тием, я вдруг услы­шал что-то совсем другое, то, чего я нико­гда не слышал, потому что он так молился, про­из­нося мирную екте­нию, что для меня бук­вально открылся весь мир. Я почув­ство­вал, что это молитва дей­стви­тельно обо всем мире, за весь мир, в этой молитве утвер­жда­ется мир.

А ведь так должно быть всегда, чтобы все мы с вами участ­во­вали в этом утвер­жде­нии мира, чтобы от нашей молитвы этот мир стоял в мире. Если бы так мы все моли­лись, все дья­коны, все свя­щен­ники и все пра­во­слав­ные хри­сти­ане, так от всего сердца моли­лись бы Богу о мире всего мира, уверяю вас, не было бы тогда войны и не было бы раз­до­ров, кото­рые нас так мучают.

Вот сейчас ко мне подо­шел один сту­дент стар­шего курса и просил напра­вить Пат­ри­арху письмо об уси­лен­ном моле­нии против раз­до­ров и о мире. Это, конечно, ини­ци­а­тива непло­хая. Но я не удив­люсь, если Пат­ри­арх спро­сит нас всех с вами и этого сту­дента: «Как вы мирную екте­нию каждый день про­из­но­сите? Вы же моли­тесь о мире всего мира. Разве там нет этой молитвы? Разве Цер­ковь не молится всю свою жизнь каждый день, по нескольку раз в день, разве она не молится о мире всего мира? Разве не вме­нено это нам в обя­зан­ность первую, и разве не с этого начи­на­ется наша литур­гия — с того, чтобы вспом­нить весь мир и умо­лять Гос­пода о мире всего мира, о бла­го­сло­ве­нии всех Божиих церк­вей, о граде сем, о том, чтобы здесь дей­стви­тельно силой Божией и бла­го­да­тью Божией утвер­ждался мир и утвер­жда­лась доб­ро­де­тель­ная, святая жизнь. Это именно и есть миссия Церкви в этом мире. Именно так при­хо­дит сюда Цар­ство Божие — через Цер­ковь. При­хо­дит сюда в силе, и сама наша мирная екте­ния как раз являет это при­ше­ствие Цар­ства Божия. Это Цар­ство Божие как бы всту­пает в войну со злом и отво­е­вы­вает у этого зла нас, наши души и наш народ. И от нас зави­сит, насколько успешно будет это отво­е­вано. Так что каждое слово службы вообще, и Боже­ствен­ной литур­гии в осо­бен­но­сти, должно, конечно, про­из­но­ситься нами от всего сердца и с пони­ма­нием того кос­ми­че­ского зна­че­ния, кото­рое имеет Боже­ствен­ная литур­гия в нашей жизни. Потому что литур­гия — это не просто какой-то один моле­бен. И моле­бен цер­ков­ный, моле­бен свя­того чело­века, молитва имеют вели­чай­шее зна­че­ние, конечно, и молит­вами такими утвер­жда­ется жизнь на Земле. Но Боже­ствен­ная литур­гия — это есть нечто совер­шенно осо­бен­ное, это есть нечто пре­вос­хо­дя­щее всякий разум, потому что это есть дей­стви­тельно при­ше­ствие Божие к нам, это есть снова при­ше­ствие Сына Божия, это снова есть явле­ние в силе Цар­ства Божия, это снова есть наше при­об­ще­ние к Святой Троице. И хода­тай­ство Церкви перед Богом имеет особую силу, если оно про­из­но­сится нами от всего сердца, а не только устами, если это не просто какой-то хор поет какую-то очень кра­си­вую, может быть, с музы­каль­ной точки зрения екте­нию, а мы пришли послу­шать ее только как кон­церт или какую-то новую вари­а­цию на тему мирной екте­нии.

Есть пла­стинка с запи­сью голоса Шаля­пина, про­из­но­ся­щего мирную екте­нию. И люди вос­тор­га­ются: вот как хорошо он взял ноту, каким низким басом сказал: «Гос­поду помо­лимся». Если мы так будем при­хо­дить в цер­ковь, тогда это будет просто про­фа­на­цией. Я не против Шаля­пина, но ему не сле­до­вало бы упраж­няться в таком амплуа. Екте­ния — это не повод для того, чтобы пока­зать свой бас, про­де­мон­стри­ро­вать чудеса испол­ни­тель­ского мастер­ства. Это молитва. Как и вся литур­гия — это молитва. И если не будет у нас молитвы, тогда все это обра­тится против нас просто потому, что мы будем кощун­ни­ками и просто будем ком­про­ме­ти­ро­вать Цер­ковь.

После мирной екте­нии всегда сле­дует свя­щен­ни­че­ский воз­глас: «Яко подо­бает Тебе всякая слава, честь и покло­не­ние, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь». Вы пони­ма­ете, что это значит: потому что Тебе подо­бает всякая слава, честь и покло­не­ние. Но какая тут связь?

Мы гово­рим: «Миром Гос­поду помо­лимся», «О Свыш­нем мире помо­лимся». В конце про­из­но­сим: «Заступи и спаси и поми­луй», и послед­ний воз­глас дья­кон­ский, осо­бен­ный совер­шенно и чрез­вы­чайно глу­бо­кий, таков: «Пре­свя­тую, Пре­чи­стую, Пре­бла­го­сло­вен­ную слав­ную Вла­ды­чицу нашу Бого­ро­дицу и Прис­но­деву Марию со всеми свя­тыми помя­нувше, сами себя и друг друга и весь живот наш Христу Богу пре­да­дим». То есть, помя­нувше Божию Матерь и всех святых, сами себя, и друг друга, и всю жизнь нашу Христу Богу пре­да­дим. И потом вдруг: «Потому что подо­бает Тебе всякая слава, честь и покло­не­ние…». Можно, конечно, как-то свя­зать все это, хотя тут нет даже связи грам­ма­ти­че­ской. Сна­чала в екте­нии есть обра­ще­ние к народу: «Помо­лимся…», а потом в заклю­че­ние: «Потому что подо­бает Тебе…». Даже грам­ма­ти­че­ски это не согла­су­ется. В чем тут дело?

Этот вопрос нужно вам сразу понять, потому что таким стран­ным обра­зом будет дальше про­дол­жаться вся литур­гия. Дело тут в том, что свя­щен­ник в это время, как напи­сано, тайно читает молитву. Скажу бук­вально: «Свя­щен­ник гла­го­лет тайно молитву пер­вого анти­фона». Гла­го­лет — значит гово­рит. Как можно гово­рить «тайно»? Шепо­том? На ухо? Что это значит?

Молитва такая: «Гос­поди Боже наш, Егоже Дер­жава неска­занна и слава непо­сти­жима, Егоже милость без­мерна и чело­ве­ко­лю­бие неиз­ре­ченно! Сам, Вла­дыко, по бла­го­у­тро­бию Твоему, призри на ны и на святый храм сей и сотвори с нами и моля­щи­мися с нами бога­тыя мило­сти Твоя и щед­роты Твоя». И дальше — воз­гла­ше­ние: «Яко подо­бает Тебе всякая слава, честь и покло­не­ние, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Как видите, здесь все совер­шенно гра­мотно. Эта молитва отно­сится к Богу: «Гос­поди Боже наш…» и заклю­ча­ется: «Яко подо­бает Тебе всякая слава…» Кому? «Отцу и Сыну и Свя­тому Духу», т. е. Богу-Троице. Молитва обра­щена ко Святой Троице. И послед­ние слова, кото­рые про­из­но­сятся воз­гласно, т. е. громко, явля­ются просто при­да­точ­ным пред­ло­же­нием, т. е., иначе говоря, окон­ча­нием этой молитвы. И вот такая стран­ная ситу­а­ция, как я уже сказал, будет сопут­ство­вать нам во время всего слу­же­ния литур­гии, т. е. мы будем посто­янно слы­шать, как свя­щен­ник громко воз­гла­шает из алтаря разные при­да­точ­ные пред­ло­же­ния: «Яко Тебе подо­бает…», «Яко Твоя Дер­жава…», «Яко Благ и Чело­ве­ко­лю­бец…», «Яко мило­стив и Чело­ве­ко­лю­бец еси…» и т. д. Все «яко» и «яко», т. е. «потому что». «Потому что Ты мило­стив и Чело­ве­ко­лю­бец», «Потому что Твоя Дер­жава» (т. е. власть). В чем же тут дело? И что значит: «Свя­щен­ник тайно гла­го­лет молитвы анти­фона»? Почему тайно? Что это — секрет какой-то?

Как видим из текста, ника­кого сек­рета нет и нет ничего такого, чего нельзя было бы слы­шать всем нахо­дя­щимся в храме. Напро­тив: молитва очень хоро­шая, очень глу­бо­кая, и было бы заме­ча­тельно, если бы ее про­из­но­сили так же, как все молитвы, если бы в ней участ­во­вали все моля­щи­еся. Но что же все-таки значит слово «тайно»?

Во многих слу­чаях это дей­стви­тельно озна­чает, что свя­щен­ник должен читать молитву в алтаре про себя, тихо. Но пер­во­на­чально в гре­че­ских слу­жеб­ни­ках это слово упо­треб­ля­лось совсем в другом смысле: там име­лось в виду, что молитвы тайные, до кото­рых мы потом с вами дойдем, просто явля­ются молит­вами таин­ства, они вовсе не явля­ются сек­рет­ными молит­вами, кото­рых никому нельзя гово­рить, кото­рые можно гово­рить только посвя­щен­ным или только тихо, про себя. Вовсе нет. Они просто являтся молит­вами этого вели­кого таин­ства, таин­ствен­ными (с уда­ре­нием на «а») молит­вами. Или таин­ствен­ными (на «и») молит­вами, и так можно ска­зать, но не в зна­че­нии «сек­рет­ными», запрет­ными, запре­щен­ными, кото­рых нельзя знать непо­свя­щен­ным.

Мы к этому вопросу должны будем вер­нуться еще несколько раз во время изу­че­ния литур­гии. Но сейчас я скажу вам, что тем не менее, хотя таких молитв, сек­рет­ных и запре­щен­ных, у нас в церкви просто нет и не может быть по самому смыслу, тем не менее, во время литур­гии почти все молитвы свя­щен­ник читает в алтаре, читает их тихо, про себя, иногда вообще молча, одними гла­зами — так, что их не слышат даже при­сут­ству­ю­щие в алтаре, а иногда он читает впол­го­лоса или шепо­том — так, что не слышат те, кто нахо­дятся вне алтаря. Почему это про­ис­хо­дит?

Тому есть много причин. Одна из них — та, что наш народ, и не только наш, а еще с древ­но­сти — гре­че­ский, напри­мер, — ока­зался не спо­соб­ным вни­ма­тельно молиться в тече­ние сколько-нибудь дли­тель­ного вре­мени. Ока­зался не спо­соб­ным вни­кать в молитвы, несу­щие в себе особое глу­бо­кое содер­жа­ние, а поскольку литур­гия явля­ется, по суще­ству, одной непре­рыв­ной молит­вой или, может быть, двумя, тремя, то в тече­ние полу­тора-двух часов молиться народ, ока­зы­ва­ется, не умеет. И если бы мы с вами поста­вили такой экс­пе­ри­мент: убрали бы хор, а просто свя­щен­ник стал бы гром­ким голо­сом молиться среди народа (ну, пусть дьякон гово­рил бы екте­нии, а свя­щен­ник читал бы молитвы после этого), то мы бы уви­дели, что народ или просто ушел или отклю­чился бы, отсут­ство­вал, как мы с вами отклю­ча­емся, когда дьякон гово­рит екте­нию, а мы этому не при­даем ника­кого зна­че­ния. Это, мол, пускай он гово­рит, а мы тут стоим и зани­ма­емся своими делами: кто ищет рубль или теперь уже сто рублей на записку, кто ставит свечку, кто раз­де­вает своего ребенка, а кто еще что-нибудь делает, но только не молится. Попро­буйте найти чело­века, кото­рый молится во время мирной екте­нии, скажем, или во время какой-нибудь другой екте­нии: «Паки и паки…». Я думаю, что если най­дете одного или двоих таких в храме, то вам повезло. И поскольку народ вот так сосре­до­то­читься и молиться не умеет, то Цер­ковь как бы вынуж­денно, посте­пенно, а может быть, даже вос­при­ни­мая опыт вет­хо­за­вет­ной церкви (даже, скорее всего, именно так, и навер­няка так), пришла к дру­гому спо­собу слу­же­ния. Т. е. в нашем бого­слу­же­нии участ­вует не только сила нашего разума, не только наше вни­ма­ние, наше «рацио», когда мы должны пони­мать каждое слово и это слово через свое сердце воз­но­сить к Богу — вот что такое молитва в обыч­ном пони­ма­нии слова, — и не только такой способ молитвы исполь­зует Цер­ковь, но и другой. Какой?

Цер­ковь исполь­зует еще и эмо­ци­о­наль­ный способ, кроме раци­о­наль­ного, т.е. вклю­чает наше сердце, нашу душу другим спо­со­бом. Иконы, кото­рые помо­гают нам молиться, кото­рые настра­и­вают наше сердце на молитву, на осо­бен­ное рас­по­ло­же­ние духа.

Взгля­ните на насто­я­щую хоро­шую икону, древ­нюю икону, скажем, Вла­ди­мир­скую. Глядя на нее, мне кажется, почти невоз­можно не молиться Богу, по край­ней мере, как-то не воз­вы­ситься в душе к Богу — невоз­можно.

Ока­зы­ва­ется, искус­ство цер­ков­ное тоже имеет гро­мад­ную силу. Оно может нас подвиг­нуть, при­бли­зить к Богу. Оно очи­щает. Взирая на такой лик, какой являет нам Вла­ди­мир­ская икона, мы сразу же очи­ща­емся серд­цем, нас остав­ляют дурные помыслы, всякая суета. Чем больше вы стоите перед иконой, тем больше сосре­до­то­чи­ва­ется ваше сердце, оно как бы устрем­ля­ется без­молвно к Богу. Может быть, вы ничего не гово­рите, ни о чем не дума­ете, но сердце ваше все больше сосре­до­то­чи­ва­ется и как бы откры­ва­ется перед Богом. Это — тоже молитва.

Пение цер­ков­ное в еще боль­шей сте­пени есть молитва, потому что оно соеди­няет в себе содер­жа­тель­ную сто­рону и сто­рону эмо­ци­о­наль­ную. Поются опре­де­лен­ные сти­хиры, молитвы, т. е. доно­сится до нас раци­о­наль­ный смысл какого-то про­ше­ния, и здесь исполь­зу­ется искус­ство чрез­вы­чайно высо­кое и силь­ное. И насто­я­щее цер­ков­ное пение, может быть, легче всего, быст­рее всего научает нас молиться. Вы сами знаете, что древ­ние, осо­бенно кра­си­вые, пес­но­пе­ния бук­вально нас научают молиться, помо­гают нам, как бы влекут нас к молитве. И вот Цер­ковь с древ­но­сти, еще с вет­хо­за­вет­ных времен, пошла по этому пути — не только исполь­зо­вать раци­о­наль­ные воз­мож­но­сти чело­века, кото­рые, ока­зы­ва­ется, не так велики, но и вклю­чить его душу, его эмо­ци­о­наль­ную при­роду.

Так вот в литур­гии с самого пер­вого момента мы слышим цер­ков­ное пение. Это пение нас под­ни­мает, и ведет, и нашу немощь вос­пол­няет. Более того, я думаю, что, может быть, най­дутся неко­то­рые бого­словы совре­мен­ные, кото­рые меня упрек­нут в том, что я говорю что-то с их точки зрения совсем нера­зум­ное, но я дерзну ска­зать. Конечно, бого­сло­вие — это, прежде всего, слово, ведь слово — это есть «логос», это есть разум­ное про­слав­ле­ние Бога. Но мы же гово­рим: «умо­зре­ние в крас­ках», «бого­сло­вие в крас­ках» — об иконе. Эти слова при­над­ле­жат заме­ча­тель­ному рус­скому фило­софу Евге­нию Нико­ла­е­вичу Тру­бец­кому.

Т. е. живо­пис­ные образы тоже имеют, ока­зы­ва­ется, спо­соб­ность побуж­дать нас к бого­сло­вию, к умо­зре­нию. Так вот, можно ска­зать, что цер­ков­ное пение — это «умо­зре­ние в звуках», оно тоже может откры­вать нашему сердцу Бога. Конечно, это не вполне бого­сло­вие, но если поются слова молитвы, если про­слав­ля­ется Бог сло­весно, то тогда уже можно этому пению дать назва­ние «бого­сло­вие звуков».

Цер­ковь поняла, что оно имеет огром­ную силу, огром­ное зна­че­ние. Свою литур­гию, свое слу­же­ние Цер­ковь соеди­нила с такими сред­ствами умо­зре­ния. И там, где мы не можем быть вни­ма­тель­ными, не можем сосре­до­то­читься, собрать силу своего разума, где мы не можем пре­одо­леть при­вычку к одним и тем же словам, — там Цер­ковь помо­гает нам вот этим пре­крас­ным, чудным пением. И идет даже на то, чтобы очень важные молитвы про­из­но­сил только свя­щен­ник, а боль­шин­ство моля­щихся в храме чтобы полу­чали как бы адап­ти­ро­ван­ный, сокра­щен­ный вари­ант, очень даже сокра­щен­ный. И отсут­ствие гро­мо­глас­ной молитвы вслух вос­пол­ня­ется общим пением.

Роль цер­ков­ного пения нужно было бы обсу­дить еще глубже и полнее, чем это сейчас воз­можно, потому что на самом деле она чрез­вы­чайно велика, и то сер­деч­ное знание Бога, кото­рое мы полу­чаем через пение, гораздо больше, чем мы думаем. Это дей­стви­тельно достой­ное слу­же­ние Богу, это дей­стви­тельно вели­кое слу­же­ние Богу — цер­ков­ная музыка.

Но, конечно, изучая литур­гию, мы должны, прежде всего, изу­чить те молитвы, кото­рые нам оста­вили святые отцы, кото­рые вошли в пре­да­ние Церкви. И должны знать, что даже если мы не слышим ту молитву, кото­рую про­из­но­сит свя­щен­ник в алтаре, то воз­глас свя­щен­ника эту молитву как бы здесь сим­во­ли­зи­рует, ука­зы­вает нам на то, что свя­щен­ник здесь молится. И мы должны тоже молиться с ним вместе, если не во всей пол­ноте, то посильно участ­вуя в молитве серд­цем.

Но есть сейчас, как я уже сказал, свя­щен­ники, кото­рые пыта­ются вер­нуться к древ­ней пер­во­хри­сти­ан­ской тра­ди­ции, кото­рые хотят убрать ико­но­стас, чтобы он «не мешал». А еще они хотят, чтобы все молитвы чита­лись вслух, хотят даже пере­ве­сти их на рус­ский язык, чтобы они были более понятны. Такие свя­щен­ники есть у нас, и движет ими, конечно, доброе жела­ние. Но я почему-то уверен, что им ничего этого сде­лать не удастся. И не только потому, что не поз­во­лит епи­скоп или косный народ запо­до­зрит в них какое-то обнов­лен­че­ство, коль скоро они пере­во­дят на рус­ский язык молитвы и рушат ико­но­стас, кото­рый, по тра­ди­ции, уже освя­щен Рус­ской Цер­ко­вью. А, прежде всего потому, что народ и вообще Цер­ковь не смогут отка­заться от своего слу­же­ния Богу древним спо­со­бом — в церкви и с пением. Потому что народ и сейчас уже не пред­по­чтет сло­вес­ную литур­гию той литур­гии, кото­рую мы имеем вот уже в тече­ние многих и многих веков — почти двух­ты­ся­че­ле­тие. Потому что очень рано, очень быстро литур­гия соеди­ни­лась с пением, и отка­заться от этого не смогут, и конечно, не только по при­вычке, а потому, что это пение несет в себе нечто боль­шее.

Вот недавно один заме­ча­тель­ный свя­щен­ник, очень мною ува­жа­е­мый, выска­зал такую точку зрения: цер­ков­ное пение во время литур­гии должно только не мешать молиться вслух. Что чело­век должен обя­за­тельно молиться вслух, а хор должен не мешать этому. Так давайте мы вообще его уберем — и все. И он не будет нам мешать.

Но я думаю, что мы не сможем это сде­лать. Потому что он нам помо­гает, а не мешает. Он нам, может быть, «мешает» услы­шать то, что свя­щен­ник читает, но не потому, что хочет мешать. Его поста­вили, если хотите, вместо свя­щен­ника. Вместо свя­щен­ни­че­ской молитвы поста­вили хор не слу­чайно, а потому, что свя­щен­ник, ока­зы­ва­ется не смог вклю­чить народ в свою молитву. А хору это уда­ется лучше. В каком-то смысле цер­ков­ное пение испол­няет ту задачу, кото­рую не может выпол­нить свя­щен­ник в тех усло­виях, кото­рые нали­че­ствуют у нас сего­дня.

А первой хри­сти­ан­ской общине, когда соби­ра­лись в малень­кой ком­нате, может быть, 9 или 15 чело­век, в обста­новке гоне­ний, когда все они, конечно, горели душой, можно было читать вслух молитвы «еди­ными усты, единым серд­цем» и пение было не нужно, потому что душа горела и так. Если же сейчас вы най­дете свя­щен­ника, кото­рый сможет в нашем обыч­ном при­ход­ском храме, где соби­ра­ется 300 чело­век, если не 1000, про­чи­тать молитвы литур­гии так, что все будут молиться, я сочту, что это чудо. Думаю, что вы не най­дете ни одного такого свя­щен­ника. И тот свя­щен­ник, кото­рый читает вслух эти молитвы, делает это обычно в будние дни, когда народу мало, а в празд­ники, когда народу много, он читает их про себя. Так что весь народ он не может вклю­чить в свою молитву.

Вот это рас­со­гла­со­ва­ние, когда свя­щен­ник молится, а народ не вклю­ча­ется, не отве­чает — оно невоз­можно в литур­гии. Так литур­гию слу­жить невоз­можно. Я буду кри­чать, молиться так, чтобы все слы­шали, а народ не будет все равно слы­шать, не будет со мной вместе повто­рять, не будет со мной вместе молиться. Тогда литур­гия станет невоз­мож­ной, ее слу­жить станет нельзя.

И вот когда так стало, когда это стало реаль­но­стью, тогда Цер­ковь пошла по дру­гому пути. Свя­щен­ник молитву читает, а с наро­дом поет хор, и народ молится с хором. Проще и более непо­сред­ственно, по-детски, если можно так выра­зиться. Мы ведь от ребенка не тре­буем, чтобы он все молитвы пони­мал, но ребенку очень легко петь. Два-три про­стых слова он будет петь, и сердце его будет петь. Если хотите, народ на таком вот дет­ском уровне может участ­во­вать в слу­же­нии литур­гии. Но кра­сота цер­ков­ного пения, его глу­бина и вели­чие при­под­ни­мают людей с дет­ского уровня, и тут начи­на­ется некое новое бого­сло­вие — бого­сло­вие в музыке, в пении, в звуке. И этот путь молитвы ока­зался таким пло­до­твор­ным, таким бога­тым, он так много дал, так много нако­пил уди­ви­тель­ных богатств духов­ных, что от него уже теперь Цер­ковь отка­заться не может.

Так же, как не сможет Цер­ковь взять и выбро­сить свои иконы. Ведь у пер­во­хри­стиан не было икон, не было ико­но­стаса, и было хорошо, когда все стояли около пре­стола. Но теперь, если мы поже­лаем вер­нуться к тому вре­мени и начнем рушить свои иконы, выбра­сы­вать их, Цер­ковь за нами не пойдет, Цер­ковь этого сде­лать не сможет, потому что в иконах тоже так много бла­го­дати, так много духов­ного про­зре­ния, так много бла­го­дат­ного знания Бога, потому что в них тоже при­сут­ствует, живет такая молитва, от кото­рой не может отка­заться Цер­ковь сего­дня.

Итак, мы с вами нахо­димся перед фактом, что Цер­ковь сего­дня не готова и, может быть, даже не соби­ра­ется пере­стро­ить способ своего слу­же­ния и про­из­но­сить тайные молитвы вслух. Из этого нужно исхо­дить и не нужно сер­диться, а просто эти молитвы узнать и посильно и наи­бо­лее полно участ­во­вать в слу­же­нии Боже­ствен­ной литур­гии.

Ну, вот на Западе, напри­мер, очень часто бывает так, что моля­щи­еся имеют у себя слу­жеб­ники и читают эти молитвы, в то время как играет орган — скажем, у като­ли­ков. У нас была попытка до рево­лю­ции издать такие крат­кие молит­во­слов­чики, где ука­зы­ва­лось, какую молитву надо читать во время того или дру­гого пения, но это была почти смеш­ная попытка под­ме­нить всю литур­гию, потому что авторы этих молит­во­сло­вов не осво­бо­ди­лись от мысли, что молитвы, кото­рые читает свя­щен­ник, сек­ретны, поэтому они туда вста­вили совсем другие молитвы. Свя­щен­ник пусть читает эти «сек­рет­ные» молитвы в алтаре, а народ пусть читает те молитвы, кото­рые ему «можно» читать: «Царю Небес­ный…», 50‑й псалом, молитву тре­тьего часа — это можно. А молитву, кото­рая в слу­жеб­нике, — ни в коем случае! Таким обра­зом попро­бо­вали вру­чить народу молит­во­словы, кото­рые совер­шенно под­ме­няют литур­гию, там литур­гий­ных молитв пол­но­стью просто нет. Но это не уда­лось, не полу­чи­лось. Однако молит­во­словы эти были изданы боль­шими тира­жами.

Может быть, мы и дорас­тем до того, что каждый веру­ю­щий будет иметь в руках слу­жеб­ник и будет вместе со свя­щен­ни­ком молиться теми молит­вами, кото­рые мы имеет с древ­но­сти. Хотя сейчас, я думаю, очень многие духов­ники вам скажут: «Что? Вы взяли слу­жеб­ник в руки? Это только свя­щен­ник имеет право делать, а вам только издали можно посмот­реть».

На самом деле слу­жеб­ник — это не такая книга, к кото­рой нельзя при­кос­нуться, кото­рая имеет гриф «совер­шенно сек­ретно». И молитвы литур­гии печа­та­лись много раз в разных изда­ниях, в том числе в изда­ниях Мос­ков­ской пат­ри­ар­хии, доступ­ных для чтения. Можно взять их в биб­лио­теке, ничего сек­рет­ного там нет, и ника­кой про­све­щен­ный чело­век не запре­тит при­кос­нуться к слу­жеб­нику. Так что все вы можете, конечно, иметь слу­жеб­ники и озна­ко­миться с этими молит­вами.

Но есть другая опас­ность, о кото­рой, может быть, не всегда гово­рят, но кото­рую чув­ствуют духов­ники. Это опас­ность совер­шенно дру­гого плана: она в том, что нам с вами очень часто при­хо­дится под­ме­нять бла­го­го­ве­ние стра­хом Божиим. Бла­го­го­ве­ния у нас не хва­тает, тре­пета сер­деч­ного не хва­тает, так вот пусть у нас будет хотя бы страх, что нельзя при­ка­саться — свя­тыня. Поэтому-то у нас инстинк­тивно в церкви так много запре­тов: нельзя подойти, нельзя поце­ло­вать, нельзя при­кос­нуться, нельзя шаг­нуть туда, сюда, на коврик встать. Почему? Разве коврик святой? И по нему нельзя ходить про­стым людям?

Нет, это есть инстинк­тив­ное жела­ние сохра­нить в Церкви вот такое бла­го­го­ве­ние. И если в молитве оно не дости­га­ется, мы не умеем его сохра­нить, при­вы­кая к тем или иным тек­стам, то хотя бы страх пусть будет: нельзя тебе, ты — греш­ник. И духов­ники хотят это удер­жать, и, в общем, это имеет свой смысл. Поэтому, когда меня спра­ши­вают: «Могу я, стоя на литур­гии, читать все тайные молитвы?» — я отве­чаю: «Да лучше не стоит. Пусть тайные молитвы читает все-таки свя­щен­ник». Ну, неко­то­рые можно почи­тать дома, можно знать их. Можно, конечно, и на литур­гии подер­жать слу­жеб­ник в руках, но если все время ходить с ним, то прой­дет месяц — и уже ничего не будешь чув­ство­вать. Могут спро­сить: а что, свя­щен­ник не гаран­ти­ро­ван разве от такого при­вы­ка­ния? Увы, нет, и свя­щен­ники тоже не гаран­ти­ро­ваны. И очень часто они тоже при­вы­кают и начи­нают совер­шенно авто­ма­ти­че­ски читать эти молитвы, не вклю­чая свое сердце, и тогда горе им, тогда это страшно.

Но свя­щен­нику в каком-то смысле не то чтобы легче — он постав­лен в особые усло­вия, т. е. для него созда­ется особая атмо­сфера, чтобы он в этой атмо­сфере мог сосре­до­то­читься. Ведь он в алтаре, там меньше всяких раз­вле­че­ний. И жизнь у него другая должна быть, он должен себя осо­бен­ным обра­зом хра­нить от всякой суеты, от всяких раз­вле­че­ний. В общем, он должен при­кла­ды­вать спе­ци­аль­ные усилия, кото­рых мы не можем потре­бо­вать от всех наших мирян. Поэтому свя­щен­ник в осо­бен­но­сти должен сохра­нять вот это бла­го­го­ве­ние.

Это такое длин­ное отступ­ле­ние я сделал о тайных молит­вах, кото­рое при­оста­но­вило наше с вами изу­че­ние литур­гии, но отступ­ле­ние, я думаю, очень важное, потому что без него мы с вами ничего не поймем, т. е., без пони­ма­ния этой про­блемы мы не поймем, почему в Церкви так, и что про­ис­хо­дит, и как к этому отно­ситься. И будем, дей­стви­тельно, так не по разуму ломать ико­но­стасы и выно­сить пре­столы, как это делали обнов­ленцы и живо­цер­ков­ники, или будем запре­щать хору петь, «мешать» нам, или не будем пони­мать, каким должно быть цер­ков­ное пение. Одним словом, есть много край­но­стей. Можно, дей­стви­тельно, всем раз­дать слу­жеб­ники на руки и таким обра­зом тоже поте­рять очень много. Мно­же­ство разных труд­но­стей здесь нас под­сте­ре­гают. Очень важно, чтобы мы поняли суть про­блемы: вклю­чить наше сердце всеми воз­мож­ными спо­со­бами, чтобы оно участ­во­вало в совер­ше­нии самого вели­кого, самого высо­кого, самого достой­ного и пра­вед­ного, что только есть на свете, — того таин­ства, к кото­рому, как гово­рят, святые ангелы желают при­ник­нуть. Того таин­ства, кото­рое являет нам Бога. И горе нам, если мы, совер­шая это таин­ство, оста­емся без­участ­ными, если мы в это время думаем только о том, чтобы свою сумку удер­жать, чтобы ее кто-нибудь не украл, или еще что-нибудь. Если мы не можем ото­рваться от своей суеты, если оста­емся зазем­лен­ными, не можем при­под­няться над нашим бытом, — горе нам тогда. И тогда, конечно, литур­гия будет пря­таться от нас за ико­но­стас, в алтарь, а потом, может быть, вообще уйдет от нас. Это может быть.

Сделаю еще одно отступ­ле­ние. Вот у нас было гоне­ние, были труд­но­сти, мы лиши­лись мно­же­ства храмов, свя­щен­ни­ков бла­го­го­вей­ных и мона­сты­рей, духов­ных школ, духов­ной лите­ра­туры. Почему?

Я думаю, что одной из причин было именно отсут­ствие бла­го­го­ве­ния, потеря бла­го­го­ве­ния. Пра­во­слав­ная жизнь на Руси стала просто бытом, просто неко­то­рой быто­вой хри­сти­ан­ской тра­ди­цией — и больше ничем. То есть, люди пере­стали чув­ство­вать, что к ним при­хо­дит Сын Божий, они забыли о своем при­зва­нии и забыли ту цену, кото­рой они полу­чили свою пра­во­слав­ную веру и Цер­ковь. И Цер­ковь у них отня­лась.

Это может быть и по-дру­гому. Вот мне только что рас­ска­зали, как в Канаде про­те­кает пра­во­слав­ная жизнь. Вер­ну­лась одна зна­ко­мая, кото­рая была в Канаде в гостях у одной очень хоро­шей пожи­лой мона­хини. Мона­хиня эта живет как бы в скиту, там есть малень­кий, кро­хот­ный храмик. С ней живут пожи­лой свя­щен­ник и пожи­лой епи­скоп и еще несколько чело­век. Вот такой малень­кий скиток.

Там все бла­го­по­лучно. Они живут вдали от города, там очень кра­си­вая при­рода, у них все есть, им ничто не угро­жает.

И вот эта зна­ко­мая про­жила там пол­тора месяца и была пора­жена тем, что за это время они не совер­шили ни одной литур­гии. Они в вос­кре­се­нье только лишь служат вместе обедню в тече­ние 35 минут. И никто не при­ча­ща­ется.

Она спра­ши­вает: «Вы не при­ча­ща­е­тесь нико­гда Таин Хри­сто­вых?». Одна ста­рушка ска­зала, что она при­ча­ща­ется на день ангела своего запас­ными Дарами, потому что литур­гию не служат. «Как не служат? Вообще не служат? А на Рож­де­ство?» — «Нет, не служат». — «А на Пасху?» — «Тоже не служат, только обедню». — «А почему?» — «А потому что нужно просфоры печь, нужно про­ско­ми­дию совер­шать…» Это же все трудно. И матушка своему батюшке не поз­во­ляет так утруж­даться. Зачем? И так они полу­чают свою пенсию, все у них в порядке, ничего им не нужно — зачем тру­диться? А если уж очень нужно, запас­ными Дарами при­ча­стимся — и все.

И литур­гия ушла из их жизни. А уж если они один раз на име­нины батюшки служат литур­гию, то батюшка их, может, и при­ча­стит, но уж испо­ве­до­вать никого не будет. Так что они не помнят, когда испо­ве­да­лись. Испо­ведь от них совсем ушла…

Так что если мы будем жить недо­стойно, если мы не будем участ­во­вать в литур­гии по-насто­я­щему, то все может от нас тем или иным обра­зом уйти. И должно уйти.

Вот поэтому-то мы и изу­чаем литур­гию, чтобы участ­во­вать в ней всем серд­цем, всем разу­ме­нием своим, всей своей жизнью, всем своим суще­ством. Но, стре­мясь к такому пол­ному уча­стию в литур­гии, к насто­я­щему слу­же­нию литур­гии, мы должны быть очень осто­рожны с цер­ков­ным пре­да­нием. Ни в коем случае нельзя при­ни­мать лег­ко­мыс­лен­ных само­стий­ных реше­ний: а вот возьму и вер­нусь к слу­же­нию первых хри­стиан. Это так просто не дела­ется, это не может быть сде­лано одним чело­ве­ком или одной общи­ной, это дела­ется лишь собор­ным разу­мом Церкви, потому что здесь есть очень многое, что нажито в тече­ние тыся­че­ле­тий, что нельзя просто взять и сло­мать, выки­нуть. Нужно очень бережно отно­ситься к цер­ков­ному пре­да­нию. И вот мы с вами будем изу­чать литур­гию воз­можно подроб­нее, но не будем при­зы­вать к тому, чтобы начать здесь рекон­стру­и­ро­вать, мы не можем, это при­над­ле­жит только собор­ному разуму Церкви или святым людям.

Закон­чив на этом свое отступ­ле­ние, скажу, что после мирной екте­нии мы слышим, как кли­росы поют так назы­ва­е­мые анти­фоны. Само назва­ние анти­фона озна­чает, что какие-то пес­но­пе­ния поются попе­ре­менно двумя хорами. Анти­фон — два про­ти­во­сто­я­щих хора. То один поет, то другой.

Какие же пес­но­пе­ния назы­ва­ются по этому спо­собу пения? Анти­фон­ное пение встре­ча­ется часто в бого­слу­же­нии, а литур­ги­че­ские анти­фоны — это вполне опре­де­лен­ная вещь, име­ю­щая совер­шенно опре­де­лен­ное про­ис­хож­де­ние. В древ­но­сти в Визан­тии цер­ков­ная жизнь скла­ды­ва­лась несколько иначе, чем у нас. Древ­ние города были немно­го­чис­ленны по коли­че­ству жите­лей. В центре Визан­тии стоит до сих пор, может быть, вели­чай­ший пра­во­слав­ный храм, кото­рый назы­ва­ется Айя-София (Св. София). К сожа­ле­нию, этот храм ото­бран тур­ками и пре­вра­щен в мечеть.

Этот храм вмещал в себя, по суще­ству, все пра­во­слав­ное насе­ле­ние Царе­града (Кон­стан­ти­но­поля). И в празд­ник, в вос­крес­ный день епи­скопы и свя­щен­ники, весь пра­во­слав­ный народ схо­ди­лись в Св. Софию для того, чтобы здесь вместе совер­шить литур­гию. Идея была проста: литур­гия должна быть одна, все вместе могут совер­шить литур­гию, вместе при­ча­ститься. Литур­гия должна быть соеди­не­нием всех. Мы молимся так: «О Свыш­нем мире и соеди­не­нии всех Гос­поду помо­лимся». Потом стали стро­иться другие храмы, а может быть, не потом, а сна­чала — одним словом, суще­ство­вали другие храмы в Кон­стан­ти­но­поле, и была тра­ди­ция: на празд­ник идти в тот храм, кото­рый был посвя­щен этому празд­нику.

Вот, напри­мер, был храм вели­ко­му­че­ницы Ирины, очень чтимой и люби­мой гре­ками. И в день вмч. Ирины все соби­ра­лись в Св. Софию и потом во главе с Пат­ри­ар­хом шли в тот храм, чтобы там слу­жить литур­гию. Духо­вен­ство вместе с миря­нами брали с собой, конечно, свя­тыни какие-то и крест­ным ходом шли в другой храм. По дороге пели молитвы, псалмы попе­ре­менно, раз­ными хорами — это и были анти­фоны. Это было как бы литий­ное пение, пред­ва­ря­ю­щее литур­гию.

Потом уже на Руси, а может быть, и в Визан­тии позд­ней, но в осо­бен­но­сти на Руси, это все изме­ни­лось, и уже никто никуда не ходит, а просто при­хо­дим в свой храм и там молимся.

Вообще в России очень многое зави­сит от гео­гра­фи­че­ской ситу­а­ции. Греция очень малень­кая страна, очень тесная, а Россия с ее огром­ными про­стран­ствами все изме­нила сразу.

Так вот, поется анти­фон, потом бывает екте­ния, потом бывает молитва свя­щен­ника и воз­глас, опять анти­фон, опять екте­ния, опять молитва и воз­глас. Анти­фоны бывают разные. Те, кото­рые поются по вос­кре­се­ньям, назы­ва­ются «изоб­ра­зи­тельны»; бывают анти­фоны буд­нич­ные, кото­рые теперь мало где поются, к сожа­ле­нию, хотя они очень кра­сивы. Бывают анти­фоны празд­нич­ные, кото­рые поются на дву­на­де­ся­тые Гос­под­ские празд­ники. Все это теперь уже, конечно, без вся­кого крест­ного хода и очень часто уже по суще­ству без анти­фон­ного пения, т. е. без двух хоров, а только одним хором поется на одном кли­росе. Но назва­ние сохра­ня­ется преж­нее: анти­фоны. После анти­фо­нов совер­ша­ется так назы­ва­е­мый малый вход. О нем я буду гово­рить в сле­ду­ю­щий раз.

Лекция 6. Евха­ри­стия

На про­шлой лекции мы с вами обсу­дили и поста­ра­лись понять, что про­ис­хо­дило в древ­но­сти вместо совре­мен­ного пения анти­фо­нов в начале Боже­ствен­ной литур­гии. Вы знаете, конечно, что обычно в конце вто­рого анти­фона (и после пер­вого) бывают екте­нии малые, а потом бывает пение дог­ма­тика «Еди­но­род­ный Сыне и Слове Божий, Без­смер­тен Сый…» — я думаю, что вы все знаете текст этого дог­ма­тика и знаете, что само назва­ние это — «дог­ма­тик» — дано этому пес­но­пе­нию потому, что в нем как бы испо­ве­ду­ется догмат о Бого­во­пло­ще­нии, о рож­де­нии Сына Божия от Девы Марии. И вот после пения дог­ма­тика, после екте­нии начи­нают «Бла­женны». Откры­ва­ются цар­ские врата, и хор поет запо­веди бла­жен­ства. Это бывает не всегда, но в обыч­ной вос­крес­ной службе, кото­рую мы пре­иму­ще­ственно сего­дня обсуж­даем, всегда поются запо­веди бла­жен­ства, а на празд­нич­ной службе бывают празд­нич­ные анти­фоны.

Во время пения «Бла­жен­ных» свя­щен­ник берет Еван­ге­лие с пре­стола, отдает его дья­кону, перед ними идет све­ще­но­сец со свечой (если служат два дья­кона, то млад­ший дьякон идет с кади­лом перед дья­ко­ном, несу­щим Еван­ге­лие), они обхо­дят пре­стол, выхо­дят через север­ные врата на солею, на амвон и здесь оста­нав­ли­ва­ются, и свя­щен­ник читает молитву: «Вла­дыко Гос­поди, Боже наш, уста­ви­вый на небе­сех чины и воин­ства ангел и архан­гел в слу­же­нии Твоея Славы! Сотвори со входом нашим входу святых анге­лов быти, сослу­жа­щих нам и сосла­во­сло­вя­щих Твою бла­гость. Яко подо­бает Тебе всякая слава, честь и покло­не­ние, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

После того, как окон­чится пение «Бла­жен­ных», дьякон ука­зы­вает на цар­ские врата и гово­рит: «Бла­го­слови, вла­дыко». Свя­щен­ник бла­го­слов­ляет, говоря: «Бла­го­сло­вен вход святых Твоих всегда, ныне и присно и во веки веков». Дьякон воз­гла­шает: «Пре­муд­рость, прости». И совер­ша­ется тор­же­ствен­ный вход с Еван­ге­лием. Еван­ге­лие пола­га­ется на пре­столе, а свя­щен­ник целует иконы Спа­си­теля и Божией Матери на цар­ских вратах, бла­го­слов­ляет све­ще­носца, потом под­хо­дит к пре­столу и целует Еван­ге­лие, в то время как хор поет «При­и­дите, покло­нимся и при­па­дем ко Христу…».

Вот этот так назы­ва­е­мый малый вход, или вход с Еван­ге­лием, имеет свое сим­во­ли­че­ское или алле­го­ри­че­ское тол­ко­ва­ние. По этому тол­ко­ва­нию малый вход сим­во­ли­зи­рует выход Христа на про­по­ведь, потому что здесь выно­сится Еван­ге­лие из алтаря, и Еван­ге­лие, кото­рое есть Слово Божие, в данном случае ука­зы­вает на то, что Слово Божие изно­сится — это Хри­стос выхо­дит на про­по­ведь. Вообще все сим­во­ли­че­ское тол­ко­ва­ние литур­гии постро­ено таким обра­зом, чтобы как бы рас­крыть в после­до­ва­тель­но­сти вре­мен­ной земную жизнь Спа­си­теля, ее глав­ные моменты, чтобы слу­же­ние литур­гии понять как вечно пре­бы­ва­ю­щую, вечно откры­ва­ю­щу­юся, вечно явля­ю­щу­юся нам жизнь Спа­си­теля, чтобы нас сде­лать при­част­ни­ками всех тех собы­тий, кото­рые были почти две тысячи лет назад на Святой земле. И, конечно, эта цель не только пре­красна, но и совер­шенно пра­вильна, потому что дей­стви­тельно литур­гия при­об­щает нас веч­но­сти, при­об­щает нас всем вечным духов­ным собы­тиям, всей той Боже­ствен­ной реаль­но­сти, кото­рая открыта нам, яви­лась нам с при­ше­ствием Хри­сто­вым на Землю.

Но имеет смысл, и очень боль­шой, обра­титься к дру­гому тол­ко­ва­нию, исто­ри­че­скому, этого момента. И тогда, иссле­дуя, как в древ­но­сти совер­ша­лась литур­гия, мы найдем, что тот крест­ный ход, о кото­ром мы гово­рили в про­шлый раз, кото­рый шество­вал, скажем, из Святой Софии в другой храм, и в этом крест­ном ходе шел Пат­ри­арх с сослу­жа­щим ему духо­вен­ством и с наро­дом, этот крест­ный ход при­хо­дил к храму, где должна быть совер­шена литур­гия, и совер­ша­лось тор­же­ствен­ное вхож­де­ние в храм. При этом откры­ва­лись цар­ские врата храма, потому что древ­ние храмы были устро­ены таким обра­зом, что у них был боль­шой при­твор, а потом были врата в храм. Они были устро­ены так, что цен­траль­ные, глав­ные, врата откры­ва­лись только для царя, для Пат­ри­арха, епи­скопа, а народ обычно входил боко­выми вра­тами. Поэтому цен­траль­ные врата назы­ва­лись цар­скими вра­тами. В наших храмах, где при­твор сделан совсем малень­ким или его уже вообще нет, цар­ские врата тоже в этом смысле больше не суще­ствуют. И цар­скими вра­тами стали назы­ваться врата, веду­щие в алтарь, — врата ико­но­стаса. А в древ­но­сти ико­но­стаса не было и не было вот такого глухо отде­лен­ного от храма алтаря, как у нас на Руси, и цар­скими вра­тами, как я уже сказал, назы­ва­лись врата, кото­рыми дей­стви­тельно совер­ша­лось вхож­де­ние в храм.

Так вот, совер­шался такой тор­же­ствен­ный вход в храм, и этот вход к началу литур­гии являет, я бы сказал, заме­ча­тель­ную исто­ри­че­скую сохран­ность в архи­ерей­ском слу­же­нии. Те из вас, кто бывает на архи­ерей­ской службе, знают, что архи­ерей, при­ходя на службу, не входит сразу в алтарь, но сна­чала входит на кафедру, кото­рая рас­по­ла­га­ется на сере­дине храма, и там обла­ча­ется во время пения анти­фо­нов, а затем совер­ша­ется тор­же­ствен­ный вход в алтарь с пением «При­и­дите, покло­нимся и при­па­дем ко Христу», напо­до­бие того, как в древ­но­сти Пат­ри­арх или епи­скоп входил в храм.

Надо ска­зать, что здесь при­со­еди­ня­ется и другое очень важное исто­ри­че­ское вхож­де­ние. Дело в том, что в древ­но­сти, когда не было кни­го­пе­ча­та­ния, Еван­ге­лие руко­пис­ное явля­лось, есте­ственно, совер­шенно осо­бен­ной и чрез­вы­чай­ной свя­ты­ней общины. Не только потому, что вся община хри­сти­ан­ская почи­тала Слово Божие, но еще и потому, что такое Еван­ге­лие воз­об­но­вить, вос­ста­но­вить было очень трудно. И поэтому список Еван­ге­лия община хра­нила как зеницу ока, тем более что во время гоне­ний гони­тели всегда ста­ра­лись Еван­ге­лие найти и уни­что­жить.

Еван­ге­лий, конечно, было мало, они были руко­пис­ными. Хра­ни­лись Еван­ге­лия обычно не на пре­столе, как теперь у нас Еван­ге­лие лежит посто­янно на пре­столе. Они пря­та­лись в спе­ци­аль­ные хра­ни­лища сек­рет­ные, где их не так легко было найти.

И вот к тому моменту, когда епи­скоп при­хо­дил в храм, спе­ци­ально при­со­еди­ня­лось изне­се­ние Еван­ге­лия, или при­не­се­ние Еван­ге­лия. Еван­ге­лие доста­ва­лось из хра­ни­лища, и его при­но­сили для слу­же­ния литур­гии. Таким обра­зом, вход архи­ерей­ский как бы сов­па­дал с при­не­се­нием Еван­ге­лия, поэтому вход совер­шался с Еван­ге­лием.

То, что мы имеем теперь, в обыч­ной нашей свя­щен­ни­че­ской службе, есть некая транс­фор­ма­ция, кото­рая имеет целью сохра­нить какие-то глав­ные моменты, сим­во­ли­зи­ро­вать их. То есть, наш малый вход просто сим­во­ли­зи­рует все то, что было раньше, хотя боль­шин­ство из нас уже не помнят, как это раньше было, и не пони­мают, для чего все обстоит именно так, а не иначе. И вот наше алле­го­ри­че­ское, сим­во­ли­че­ское тол­ко­ва­ние, разу­ме­ется, из хоро­ших побуж­де­ний, но дает нам как бы кар­тину совер­шенно про­ти­во­по­лож­ную тому, что было в исто­рии. Потому что тогда это был дей­стви­тельно вход с Еван­ге­лием для слу­же­ния литур­гии — вход архи­ерея с Еван­ге­лием. А теперь это выход с Еван­ге­лием, кото­рый как бы изоб­ра­жает, сим­во­ли­зи­рует выход Христа на про­по­ведь. В древ­но­сти так не пони­мали этот момент, это уже более позд­нее и как бы сочи­нен­ное сим­во­ли­че­ское тол­ко­ва­ние, конечно, довольно искус­ствен­ное. Потому что вместо входа полу­ча­ется выход, потому что вместо того, чтобы вспом­нить, как начи­на­ется литур­гия (при­но­сится Еван­ге­лие, совер­ша­ется тор­же­ствен­ный момент входа), вместо этого — алле­го­рия, кото­рая в данном случае носит харак­тер неко­то­рого вымысла и опре­де­лен­ной натяжки, и это мало что дает для нашего сер­деч­ного уча­стия. Трудно нам вос­при­ни­мать малый вход как выход Христа на про­по­ведь. Конечно, можно себя заста­вить вос­при­ни­мать его именно так, но есть ли в этом смысл — ска­зать трудно. По край­ней мере, исто­ри­че­ски это не очень оправ­дано. Мы не видим, чтобы такие алле­го­ри­че­ские тол­ко­ва­ния, довольно дале­кие и позд­ние и име­ю­щие харак­тер бла­го­че­сти­вых измыш­ле­ний, содей­ство­вали росту бла­го­че­стия в народе, чтобы они облег­чали нам совер­ше­ние литур­гии. Напро­тив, когда мы пред­став­ляем себе литур­гию более близ­кой к исто­ри­че­ской реаль­но­сти, когда мы пони­маем, как это совер­ша­лось в древ­но­сти нашими древними свя­тыми, муче­ни­ками, мы лучше можем совер­шать Боже­ствен­ную литур­гию.

Поэтому в двух этих под­хо­дах — алле­го­ри­че­ском и исто­ри­че­ском — бывают иногда неко­то­рые рас­хож­де­ния, причем довольно силь­ные. Это вполне есте­ственно, ведь это не какая-то сим­фо­ния, спе­ци­ально сочи­нен­ная, все раз­ви­ва­лось есте­ствен­ным обра­зом в жизни, поэтому иногда были сбли­же­ния, сов­па­де­ния, а иногда неко­то­рые рас­хож­де­ния. Вот почему полу­ча­ется иногда неко­то­рая дис­гар­мо­ния в тол­ко­ва­ниях. Но нам нужно научиться и тот и другой подход ценить — не отбра­сы­вать, не осуж­дать, но уметь и в том и в другом под­ходе уви­деть хоро­шее, доброе и объ­еди­нить их долж­ным обра­зом. Тогда наше пони­ма­ние, наше тол­ко­ва­ние литур­гии будет наи­бо­лее полным.

Если мы просто отбро­сим алле­го­ри­че­ское, или сим­во­ли­че­ское тол­ко­ва­ние литур­гии, то очень мно­гого лишимся, потому что все-таки литур­гия есть пре­одо­ле­ние про­стран­ства, вре­мени, это есть выход из нашей земной реаль­но­сти, и без пони­ма­ния литур­ги­че­ского сим­во­лизма мы чрез­вы­чайно обед­ним наше вос­при­я­тие литур­гии. Так что сим­во­лизм литур­ги­че­ский необ­хо­дим, и пони­ма­ние его для нас совер­шенно необ­хо­димо. Но он не всегда бывает оди­на­ково удачен, оди­на­ково глубок и имеет разное про­ис­хож­де­ние во вре­мени, в исто­рии. Неко­то­рые образы бывают менее удачны. Как раз отсут­ствие исто­ри­че­ского тол­ко­ва­ния делает сим­во­ли­че­ский подход слиш­ком наду­ман­ным, слиш­ком ото­рван­ным от реаль­но­сти и уже не убе­ди­тель­ным. Он будет вос­при­ни­маться, в конце концов, просто как некая при­ду­ман­ная сказка, неиз­вестно зачем и почему при­ду­ман­ная.

Исто­ри­че­ское тол­ко­ва­ние, напро­тив, при­вя­зы­вает нас к исто­ри­че­ской реаль­но­сти, напол­няя все литур­ги­че­ское дей­ство живой исто­ри­че­ской тканью и застав­ляя нас чув­ство­вать литур­гию, в исто­рии, в веках совер­ша­е­мую. Литур­гию, кото­рая из века в век совер­ша­лась живыми и свя­тыми людьми, из века в век была цен­тром жизни Церкви, ее серд­цем.

Зная исто­ри­че­ское тол­ко­ва­ние литур­гии, мы чув­ствуем как бы биение пульса цер­ков­ной жизни, но если мы забу­дем сим­во­ли­че­ское тол­ко­ва­ние, то нам грозит другая край­ность — мы можем впасть в иску­ше­ние видеть только один исто­ризм и заняться одной только архео­ло­гией, хотя архео­ло­гия цер­ков­ная, очень полез­ная и нужная, очень много для нас значит, но все-таки одного этого слиш­ком мало для пра­виль­ного вос­при­я­тия Боже­ствен­ной литур­гии. Здесь, как всегда в нашей хри­сти­ан­ской жизни, в пони­ма­нии хри­сти­ан­ских бого­слов­ских про­блем, важно почув­ство­вать эту анти­но­мию, т. е. про­ти­во­ре­чие, Боже­ствен­ного и чело­ве­че­ского. Духов­ный сим­во­лизм и исто­ри­че­ская реаль­ность — только вместе они дают нам нужную глу­бину и ощу­ще­ние Бого­че­ло­веч­но­сти нашей литур­гии и нашей хри­сти­ан­ской жизни.

Таким обра­зом, вход, кото­рый совер­ша­ется во время литур­гии после пения анти­фо­нов, это есть вхож­де­ние в храм прежде всего, потом с кафедры архи­ерей­ской про­ис­хо­дит про­дви­же­ние к пре­столу, архи­ерей под­ни­ма­ется на амвон, входит в цар­ские врата уже нашего храма, под­хо­дит к пре­столу. Затем, как вы знаете, поется «Святый Боже…». В это время про­ис­хо­дит дви­же­ние на горнее место: архи­ерей и все духо­вен­ство, кото­рое сослу­жит ему (а если нет архи­ерея, то свя­щен­ник), вос­хо­дят на горнее место.

Такое дви­же­ние вперед и вверх есть, конечно, тоже дви­же­ние сим­во­ли­че­ское. Оно совер­ша­лось так всегда в слу­же­нии литур­гии и изоб­ра­жает собой вос­хож­де­ние от земной жизни к жизни небес­ной. Это есть дви­же­ние навстречу Цар­ству Божию, кото­рое при­хо­дит к нам в силе, потому что, как мы уже гово­рили, литур­гия Боже­ствен­ная это есть Цар­ство Божие, при­шед­шее к нам на Землю. И вот навстречу Богу, навстречу этому Цар­ству Божию мы дви­жемся, начи­ная литур­гию. Это есть вхож­де­ние в Цар­ство Божие, потому это место и назы­ва­ется «горнее место» — горний пре­стол, пре­стол небес­ный, к кото­рому мы при­бли­жа­емся. То есть, здесь заме­ча­тель­ным обра­зом под­чер­ки­ва­ется, что есть наш пре­стол, земной, и есть горний пре­стол. Дьякон гово­рит свя­щен­нику, кото­рый отхо­дит от пре­стола, гор­него места: «Бла­го­слови, вла­дыко, Горний Пре­стол». Здесь под­чер­ки­ва­ется, что мы вос­хо­дим к гор­нему пре­столу, мы при­бли­жа­емся к нему. Иначе говоря, наш пре­стол явля­ется как бы неким явле­нием гор­него пре­стола.

Конечно, имеет смысл под­черк­нуть, что слова «Бла­го­слови, вла­дыко, Горний Пре­стол» вовсе не озна­чают, что мы должны пере­кре­стить крест, кото­рый стоит на горнем месте, как думают неко­то­рые, и даже свя­щен­ники, потому что у нас очень рас­про­стра­нено такое мнение: бла­го­сло­вить — это значит — пере­кре­стить, поце­ло­вать ручку. Но на самом деле слово «бла­го­слови» бук­вально озна­чает: « воздай благую славу», то есть про­славь. И когда дьякон гово­рит: «Бла­го­слови, вла­дыко, Горний Пре­стол», он имеет в виду, чтобы свя­щен­ник про­сла­вил Пре­стол Божий. И свя­щен­ник бла­го­слов­ляет его сло­вами: «Бла­го­сло­вен еси на Пре­столе Славы…» и т. д.

Когда свя­щен­ник или епи­скоп совер­шают вхож­де­ние в алтарь, под­хо­дят к пре­столу, чита­ется молитва «Три­свя­того»:

«Боже святый, Иже во святых почи­ваяй, Иже три­свя­тым гласом от Сера­фи­мов вос­пе­ва­е­мый, и от Херу­ви­мов сла­во­сло­ви­мый, и от всякия небес­ныя Силы покла­ня­е­мый; Иже от небы­тия во еже быти при­ве­дый вся­че­ская, созда­вый чело­века по образу Твоему и по подо­бию и всяким Твоим даро­ва­нием укра­си­вый; даяй про­ся­щему пре­муд­рость и разум и не пре­зи­раяй согре­ша­ю­щего, но пола­гаяй на спа­се­ние пока­я­ние; спо­до­би­вый нас, сми­рен­ных и недо­стой­ных раб Твоих, и в час сей стати пред славою Свя­таго Твоего Жерт­вен­ника и долж­ное Тебе покло­не­ние и сла­во­сло­вие при­но­сити! Сам, Вла­дыко, приими и от уст нас, греш­ных, Три­свя­тую песнь и посети ны бла­го­стию Твоею, прости нам всякое согре­ше­ние, воль­ное же и неволь­ное, освяти наша души и телеса и даждь нам в пре­по­до­бии слу­жити Тебе во вся дни живота нашего, молит­вами Святыя Бого­ро­дицы и всех святых, от века Тебе бла­го­уго­див­ших».

Вот эта пре­крас­ная молитва, кото­рая чита­ется как раз по входе, когда архи­ерей или свя­щен­ник под­нялся к пре­столу, т. е. как бы в начале литур­гии, потому что раньше литур­гия начи­на­лась именно со входа. Во время этой молитвы поются тро­пари празд­ника или дня, тро­пари свя­того, кото­рому посвя­щен пре­стол. В конце обычно поется тро­парь Божией Матери или кондак Божией Матери — здесь пола­га­ются по уставу тро­пари или кондаки (этот устав вы будете позд­нее изу­чать на литур­гике). После этого свя­щен­ник громко воз­гла­шает: «Яко Свят еси, Боже наш, и Тебе славу воз­сы­лаем, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков». Если есть дьякон, то здесь про­ис­хо­дит такой диалог: свя­щен­ник окан­чи­вает свой воз­глас сло­вами «ныне и присно», а дьякон на амвоне гово­рит: «И во веки веков». При этом он пово­дит орарем от иконы Спа­си­теля к цар­ским вратам, пово­ра­чи­ва­ясь на амвоне. В старых доре­во­лю­ци­он­ных слу­жеб­ни­ках здесь стоял воз­глас: «Гос­поди, спаси бла­го­че­сти­выя и услыши ны». Этот воз­глас изъят из слу­жеб­ни­ков в совет­ское время, потому что, по пре­да­нию, этот воз­глас отно­сился к импе­ра­тору. Бла­го­че­сти­выми назы­вали импе­ра­тора и его семей­ство, и эти слова отно­си­лись как бы к поми­но­ве­нию импе­ра­тора, поэтому они были изъяты и долгое время не про­из­но­си­лись. В наше время, в послед­ние годы, решили, что ничего пло­хого в самих этих словах нет, «спаси бла­го­че­сти­вые» — так мы все должны молиться, и Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий снова ввел в прак­тику этот воз­глас. И здесь полу­ча­ется так: дьякон гово­рит «Гос­поди, спаси бла­го­че­ст­выя…», это повто­ряет хор, потом «…и услыши ны», и это повто­ряет хор, а потом закан­чи­вает: «И во веки веков». После этого поется «Три­свя­тое»: «Святый Боже, Святый Креп­кий, Святый Без­смерт­ный, поми­луй нас» — это херу­вим­ская песнь, извест­ная всем нам. И вот слова, кото­рыми свя­щен­ник бла­го­слов­ляет Горний Престол:«Благословен еси на Пре­столе Славы Цар­ствия Твоего, седяй на Херу­ви­мех, всегда, ныне и присно и во веки веков». Теперь уже, стоя на горнем месте и повер­нув­шись к народу, свя­щен­ник после воз­гласа дья­кона: «Вонмем», — гово­рит: «Мир всем», пре­по­дает мир всем наро­дам.

Таким обра­зом, как мы видим, литур­гия совер­ша­ется опре­де­лен­ным чином. Про­ис­хо­дит тор­же­ствен­ное вхож­де­ние в храм, в алтарь, к пре­столу, на горнее место, и все это, конечно, отра­жа­ется в молитве. И вот оттуда, достигши гор­него места, свя­щен­ник или архи­ерей посы­лает мир всем, мир нам.

После этого бла­го­сло­ве­ния сле­дует, как вы знаете, чтение Апо­стола. За чте­нием Апо­стола сразу же сле­дует чтение Еван­ге­лия. Я думаю, что нет смысла читать вам все воз­гласы, но молитву, кото­рая чита­ется перед Еван­ге­лием, я вам про­чи­таю:

«Воз­сияй в серд­цах наших, Чело­ве­ко­любче Вла­дыко, Твоего бого­ра­зу­мия нетлен­ный Свет, и мыс­лен­ныя наша отверзи очи, во еван­гель­ских Твоих про­по­ве­да­ний разу­ме­ние; вложи в нас и страх бла­жен­ных Твоих запо­ве­дей, да, плот­ския похоти вся поправше, духов­ное житель­ство прой­дем, вся, яже ко бла­го­уго­жде­нию Твоему, и мудр­ству­юще, и деюще.

Ты бо еси про­све­ще­ние душ и телес наших, Христе Боже, и Тебе славу воз­сы­лаем, со Без­на­чаль­ным Твоим Отцем и Все­свя­тым и Благим и Живо­тво­ря­щим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Эту молитву свя­щен­ник читает теперь тоже про себя, потом дает Еван­ге­лие дья­кону, дьякон тор­же­ственно обно­сит его вокруг пре­стола и выхо­дит на амвон.

Чтение Еван­ге­лия, чтение Апо­стола, как вы сами пони­ма­ете, есть наше обще­ние со Хри­стом в слове, а вообще, когда мы с вами молимся, это наше слово, к Богу обра­щен­ное. А когда мы читаем Свя­щен­ное Писа­ние, то Слово Божие обра­щено к нам. Полу­ча­ется беседа. Но чтение Еван­ге­лия — это не просто беседа, это и про­по­ведь Хри­стова, и Слово Божие, кото­рое осо­бен­ным обра­зом отме­чает сего­дняш­ний день, сего­дняш­ний празд­ник.

Вы знаете, что еван­гель­ские чтения поде­лены по дням года не слу­чайно, раз­де­ле­ние здесь спе­ци­аль­ное — так, что в тече­ние года в церкви, где слу­жится литур­гия, про­чи­ты­ва­ется, по суще­ству, все Чет­ве­ро­е­ван­ге­лие. Вы знаете, конечно, что на празд­ники чита­ется Еван­ге­лие, отно­ся­ще­еся к дан­ному празд­нику, т. е. Еван­ге­лие, кото­рое отоб­ра­жает то или иное еван­гель­ское собы­тие. Есть Еван­ге­лие, спе­ци­ально назна­чен­ное на чтение о памяти святых, есть Бого­ро­дич­ное Еван­ге­лие, кото­рых … только два.

Конечно, чтение Еван­ге­лия — это одно из глав­ных мест, может быть, даже куль­ми­на­ция первой части литур­гии — литур­гии, кото­рая назы­ва­ется осо­бен­ным и несколько стран­ным именем: литур­гия огла­шен­ных. Почему так назы­ва­ется эта литур­гия, эта часть литур­гии? Потому что в древ­но­сти был осо­бен­ный разряд при­сут­ству­ю­щих в храме — тех, кто гото­вился к при­ня­тию свя­того кре­ще­ния. И эти гото­вя­щи­еся к кре­ще­нию люди огла­ша­лись Словом Божиим и словом про­по­вед­ни­че­ским, словом свя­ти­тель­ским. Поэтому они и назы­ва­лись огла­шен­ными. И на первой части литур­гии они могли при­сут­ство­вать, в отли­чие от второй ее части — литур­гии верных, где могли нахо­диться только кре­ще­ные, только уже став­шие вер­ными. Именно поэтому первая часть литур­гии полу­чила такое назва­ние, хотя, конечно, это не озна­чает, что на ней при­сут­ство­вали только огла­шен­ные, а в конце литур­гии при­хо­дили верные. Вовсе нет: верные стоят с самого начала, а огла­шен­ные должны будут потом уйти.

Чтение Еван­ге­лия явля­ется куль­ми­на­цией литур­гии огла­шен­ных. Это самый тор­же­ствен­ный, самый вели­че­ствен­ный момент, и было бы пра­вильно в сим­во­ли­че­ском тол­ко­ва­нии именно этот момент счи­тать выхо­дом Гос­пода на про­по­ведь, сим­во­ли­зи­ру­ю­щим выход Гос­пода на про­по­ведь.

После чтения Еван­ге­лия в древ­но­сти епи­скоп или свя­щен­ник выхо­дил на амвон и гово­рил про­по­ведь, кото­рая очень часто бывала тол­ко­ва­нием на про­чи­тан­ный еван­гель­ский текст. Потому что и в древ­но­сти тоже Еван­ге­лие тол­ко­вали. Мы имеем много сви­де­тельств об этом у древ­них цер­ков­ных писа­те­лей. Есть много древ­них тол­ко­ва­ний.

Еван­ге­лие тре­бует тол­ко­ва­ния не только потому, что оно чита­ется по-сла­вян­ски и трудно для пони­ма­ния людям, не зна­ю­щим сла­вян­ского языка. Оно тре­бует тол­ко­ва­ния, прежде всего, потому, что смысл еван­гель­ский чрез­вы­чайно глубок, это есть Слово Божие, слово все­объ­ем­лю­щее, несу­щее в себе Боже­ствен­ную глу­бину, слово, кото­рое бес­ко­нечно велико, поэтому каждый, кто читает Еван­ге­лие, знает по своему опыту, что можно читать его всю жизнь, и каждый раз будешь пони­мать все больше и больше, глубже и глубже даже очень хорошо извест­ное тебе место, хорошо извест­ный текст. При чтении Еван­ге­лия всегда как бы откры­ва­ется эта новая глу­бина, и неда­ром, поэтому, духов­ники всегда сове­туют Еван­ге­лие читать посто­янно, каждый день. Извест­ный многим из вас заме­ча­тель­ный старец, отец Таврион, прямо так и гово­рил, чтобы все каждый день читали Еван­ге­лие, и при этом добав­лял: «Будешь читать Еван­ге­лие — и будешь иметь ум Хри­стов». Это значит, что ум твой будет про­све­щен Словом Хри­сто­вым, что твое разу­ме­ние станет при­бли­жаться к Еван­ге­лию, то есть ты будешь думать так, как Гос­подь учит. Хри­стос как бы будет дей­ство­вать в тебе, в твоем разу­ме­нии. Поэтому чтение Еван­ге­лия дей­стви­тельно тре­бует объ­яс­не­ния, тре­бует осо­бого про­ник­но­ве­ния в эту глу­бину, и епи­скоп или свя­щен­ник, конечно, должен объ­яс­нять Еван­ге­лие, ста­раться помочь своей пастве глу­бину эту пости­гать с воз­мож­ной пол­но­той. Но не только тол­ко­ва­ние Еван­ге­лия было темой про­по­веди.

Нужно начать с того, что в самой глу­бо­кой древ­но­сти, в первые годы жизни пра­во­слав­ной церкви, Еван­ге­лие еще не было напи­сано, и про­по­ведь епи­скопа или апо­стола, соб­ственно, и была тем бла­го­ве­стием, кото­рое потом запи­сы­ва­лось и стало для нас Свя­щен­ным Писа­нием. Но не только вос­по­ми­на­ния о жизни и чуде­сах Спа­си­теля были темой даже и апо­столь­ской про­по­веди. Мы с вами знаем из «Деяний святых Апо­сто­лов», что ап. Павел, при­ходя в тот или иной город к новым хри­сти­а­нам, в хри­сти­ан­скую общину, бесе­до­вал с ними о многом и очень многое объ­яс­нял и в учении Хри­сто­вом, и в том, как сле­дует жить. То есть, про­по­ведь это есть тот момент, когда через свя­щен­ника или епи­скопа совер­ша­ется как бы про­дол­же­ние бла­го­ве­стия, живое слово Церкви.

Здесь сле­дует поду­мать о том, каким должно быть это живое слово. Хорошо, конечно, если свя­щен­ник имеет талант про­по­вед­ника, если он умеет глу­боко и сильно гово­рить, если его слово имеет зажи­га­тель­ную силу. Но такой чело­ве­че­ской про­по­веди не место во время литур­гии. Потому что литур­гия — это есть при­ше­ствие Гос­пода к нам, и конечно, здесь, во время литур­гии, слово должно быть, прежде всего, бла­го­дат­ным. Здесь как раз место для хариз­ма­ти­че­ского слу­же­ния, здесь как раз свя­щен­ник или епи­скоп должен быть ору­дием Духа Свя­таго в особой сте­пени, он должен свое сердце открыть для дей­ствия бла­го­дати Божией и ста­раться гово­рить как бы не от себя. Это бывает теперь, в наше время, очень редко, потому что эта долж­ность свя­щен­ника как бы забыта. И если вот это слу­же­ние, может быть, сохра­нило немного таких момен­тов в жизни свя­щен­ника, когда с такой силой сохра­ня­ется древ­няя хариз­ма­ти­че­ская сво­бода, то нужно ска­зать, что в наше время и это тоже теря­ется, и можно ска­зать, почти утра­чено — вот это ощу­ще­ние хариз­ма­ти­че­ского слу­же­ния в слове.

В древ­но­сти вся литур­гия совер­ша­лась по вдох­но­ве­нию, т. е. епи­скоп, апо­стол про­из­но­сил молитвы так, как он слышал их в своем сердце от Бога. Потом, как вы знаете, пришло время, когда нужно было соста­вить канон слу­же­ния литур­гии — и это, конечно, понятно, необ­хо­димо, мы об этом гово­рили, — но вот для живого слова свя­щен­ни­че­ского оста­лось это место после чтения Еван­ге­лия. Чита­ется Слово Божие, а потом это Слово Божие имеет как бы себе про­дол­же­ние — про­дол­же­ние в том слу­жи­теле слова, кото­рым явля­ется апо­стол, епи­скоп, свя­щен­ник. И, конечно, здесь необ­хо­димо, чтобы это живое слово было живо и дей­ственно, чтобы оно было обра­щено к тем людям, кото­рые стоят в храме сего­дня, чтобы оно отве­чало на те нужды духов­ные, кото­рые сего­дняш­няя паства имеет. Чтобы епи­скоп или свя­щен­ник дей­стви­тельно словом руко­во­дил бы, вел, вос­пи­ты­вал свою паству. И чтобы здесь было оче­видно бла­го­дат­ное при­сут­ствие Божие.

Надо ска­зать, что так бывает и теперь. И если нам с вами уда­ется слу­шать разных про­по­вед­ни­ков, то я думаю, что каждый такой слу­ша­ю­щий хри­сти­а­нин имеет какой-то опыт и может ска­зать: «Сего­дня я слышал осо­бен­ное слово». Навер­ное, когда-нибудь кто-то из вас слышал такое осо­бен­ное слово, кото­рое нельзя пере­пу­тать ни с чем, нельзя его спу­тать с обыч­ным чело­ве­че­ским словом. Свя­щен­ник тоже имеет такой опыт. Бывает так, что он часто про­по­ве­дует, и про­по­ве­до­вать ему трудно. А потом вдруг в какой-то день он выхо­дит на амвон, и слово само как бы льется из уст, как будто оно не от него, не он гово­рит как бы. Не может он так ска­зать, как у него вдруг полу­ча­ется, а чув­ствует вот это бла­го­дат­ное дей­ствие в себе. Так бывает, я уверен, что каждый из нас имеет такой опыт, то есть, мы слы­шали такую про­по­ведь. Мне посчаст­ли­ви­лось много слы­шать таких про­по­ве­дей, когда оче­видно при­сут­ствие Божие, оче­видно, что это слово — бла­го­дат­ное. Вот таким бла­го­дат­ным словом и должна быть про­по­ведь. Если бы она такой была всегда, то, есте­ственно, она помо­гала бы нам совер­шать Боже­ствен­ную литур­гию. Потому что эта про­по­ведь в особой сте­пени, совер­шенно по-своему помо­гает раз­го­реться нашему сердцу.

Про­по­ведь свя­щен­ни­че­ская была тоже одним из глав­ных куль­ми­на­ци­он­ных момен­тов слу­же­ния литур­гии огла­шен­ных. Из этого видно, что неда­ром литур­гист-бого­слов про­то­пре­сви­тер Алек­сандр Шмеман назвал литур­гию огла­шен­ных другим назва­нием: «литур­гией слова». Это очень много гово­ря­щее назва­ние. Дей­стви­тельно, здесь слу­же­ние слова, кото­рое чрез­вы­чайно необ­хо­димо Церкви, всем нам и в осо­бен­ном смысле необ­хо­димо огла­шен­ным. Литур­гия слова закан­чи­ва­ется молит­вой. После про­по­веди выхо­дит на амвон дьякон и гово­рит сугу­бую екте­нию. Эта екте­ния — уси­лен­ное про­ше­ние, в отли­чие от обыч­ной екте­нии, сугу­бое моле­ние, удво­ен­ное или даже утро­ен­ное. Начи­на­ется она такими сло­вами: «Рцем вси от всея души и от всего помыш­ле­ния нашего рцем». Ника­кая другая екте­ния не начи­на­ется таким обра­зом. Здесь с самого начала дьякон при­зы­вает нас молиться от всей души, от всего помыш­ле­ния, то есть молиться всем своим суще­ством. Дей­стви­тельно, насту­пает время вот такой уси­лен­ной, особой молитвы. И далее, при­звав так народ, он обра­ща­ется к Гос­поду от лица народа: «Гос­поди Все­дер­жи­телю, Боже отец наших, молим Ти ся, услыши и поми­луй».

Как видим, и это про­ше­ние тоже ввод­ное и тоже ука­зы­вает на осо­бен­ную сосре­до­то­чен­ность, на осо­бен­ную силу этой молитвы. Мы осо­бенно умо­ляем: «…молим Ти ся, услыши и поми­луй». И потом начи­на­ется про­ше­ние, кото­рое всем нам хорошо известно: «Поми­луй нас, Боже, по вели­цей мило­сти Твоей, молим Ти ся, услыши и поми­луй. Еще молимся о Вели­ком Гос­по­дине и Отце нашем Свя­тей­шем Пат­ри­архе Алек­сии…, о бого­хра­ни­мей стране нашей…, о бра­тиях наших, свя­щен­ни­цах, свя­щен­но­мо­на­сех и всем во Христе брат­стве нашем, …о бла­жен­ных и прис­но­па­мят­ных свя­тей­ших пат­ри­ар­сех пра­во­слав­ных и созда­те­лях свя­таго храма сего и о всех пре­жде­по­чив­ших отцех и бра­тиях, зде лежа­щих и повсюду, пра­во­слав­ных…»

Здесь мне хочется ска­зать тем, кто будет когда-нибудь дья­ко­ном или свя­щен­ни­ком: нико­гда не гово­рите «повсюду, пра­во­слав­ных» в одно слово, потому что это звучит уже просто иногда анек­до­ти­че­ски: «Зде лежа­щих и повсюду пра­во­слав­ных». «Зде лежа­щих и повсюду, пра­во­слав­ных» — здесь есть запя­тая. Дья­коны почему-то все без исклю­че­ния гово­рят всегда «повсюду пра­во­слав­ных» — как бы в одно слово.

Анек­доты тут, навер­ное, ни к чему, вообще они вредны, как пра­вило, но я рас­скажу вам все-таки по этому случаю анек­дот.

Некий дьякон — это реаль­ный случай, не при­ду­ман­ный, — любив­ший иногда упо­тре­бить спирт­ное в излиш­нем коли­че­стве, лежал где-то около дороги, и бабушки, шедшие в храм, спро­сили его: «Отец дьякон, что же ты здесь лежишь?». На что он отве­тил: «Зде лежа­щий — повсюду пра­во­слав­ный». Но я наде­юсь все-таки, что вы, когда будете молиться, не об этом будете думать, и екте­нию будете про­из­но­сить пра­вильно.

Дальше гово­рится в сле­ду­ю­щем, послед­нем про­ше­нии: «Еще молимся о пло­до­но­ся­щих и доб­ро­де­ю­щих во святем и все­чест­нем храме сем, труж­да­ю­щихся, поющих и пред­сто­я­щих людех, ожи­да­ю­щих от Тебя вели­кия и бога­тыя мило­сти». И воз­глас: «Яко мило­стив и Чело­ве­ко­лю­бец Бог еси, и Тебе славу воз­сы­лаем, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков».

Те, кто знает службу, навер­ное, заме­тили, что одно про­ше­ние я про­пу­стил — про­ше­ние, кото­рое всегда на литур­гии мы с вами слышим: «Еще молимся о мило­сти, жизни, мире, здра­вии, спа­се­нии, посе­ще­нии, про­ще­нии и остав­ле­нии грехов рабов Божиих, братии свя­таго храма сего». И дальше — кто как может, в неко­то­рых местах дальше 40 минут читают записки, а в неко­то­рых храмах поми­на­ются, скажем, только слу­жа­щие в этом храме свя­щен­ники, ктитор храма сего или певчие, ну, иногда поми­на­ются боля­щие — те, за кого про­сили осо­бенно помо­литься. Но, как бы там ни было, в слу­жеб­нике этого про­ше­ния нет. И вот тем, кто думает, что литур­гия раз навсе­гда состав­лена в каком-нибудь, скажем, тре­тьем веке и нико­гда не меня­лась, я здесь скажу, что налицо довольно силь­ное изме­не­ние в слу­же­нии литур­гии. Какое?

В древ­но­сти во время литур­гии, конечно, поми­нали. За здра­вие поми­нали членов общины, боля­щих, путе­ше­ству­ю­щих, тех, кто был захва­чен гони­те­лями и пре­бы­вал в зато­че­нии — конечно, за них цер­ковь сугубо (особо) моли­лась. И, навер­ное, было и соот­вет­ству­ю­щее про­ше­ние в этой екте­нии. Но потом, как мы уже с вами гово­рили, насту­пили вре­мена мирные, когда гоне­ния пре­кра­ти­лись. Общины цер­ков­ные сна­чала стали расти, а потом, веро­ятно, заме­ни­лись при­хо­дами посте­пенно, как у нас в России, и стали очень мно­го­чис­лен­ными. И свя­щен­ник уже не мог помя­нуть, скажем, всю деревню по именам или весь приход в городе, и поэтому, чтобы не загро­мож­дать литур­гию пере­чис­ле­нием неиз­вест­ных имен, поми­но­ве­ние было выне­сено на про­ско­ми­дию, а из сугу­бой екте­нии про­ше­ние, где поми­на­ются кон­крет­ные люди, было изъято. И вот совре­мен­ный наш слу­жеб­ник как раз и содер­жит такой текст сугу­бой екте­нии. Но по ряду причин, хоро­ших и плохих, это про­ше­ние повсюду вве­дено, причем я не уверен, что было соот­вет­ству­ю­щее ука­за­ние, скажем, высшей цер­ков­ной власти, может быть, и было — я не знаю этого. Оно, это поми­но­ве­ние поимен­ное на екте­нии, вошло настолько прочно, что хотя его и нет в слу­жеб­нике, но про­из­но­сят его абсо­лютно везде. Любой дьякон, любой свя­щен­ник это про­ше­ние обя­за­тельно про­из­но­сит. Но как?

В еще недав­нем про­шлом, для вас, может быть, не таком уж близ­ком, все записки раз­де­ля­лись на группы. Были запи­сочки серень­кие, синень­кие, крас­нень­кие — с одной галоч­кой, с двумя галоч­ками и так далее. За ящиком, когда пода­вали такую записку, соот­вет­ственно брали с вас 50 копеек, рубль, три рубля — это было еще, конечно, до пере­стройки. Сейчас уже я не знаю, сколько берут — 100 рублей или 300. И было пра­вило: крас­ные запи­сочки, трех­руб­ле­вые, читают на про­ско­ми­дии, потом на сугу­бой екте­нии, ну а самые доро­гие еще читают спе­ци­ально на особом таком выходе из алтаря, когда поют «Со свя­тыми упокой» и про­из­но­сят «Вечную память». И вот тут поми­нают покой­ни­ков, за кото­рых запла­тили совсем хорошо. Такое раз­де­ле­ние запи­сок по денеж­ному прин­ципу, конечно, никак не может соот­вет­ство­вать духу слу­же­ния литур­гии. Это, конечно, какой-то ком­мер­че­ский прин­цип, кото­рый ворвался в литур­ги­че­скую жизнь и озна­чает страш­ное сни­же­ние духа, это озна­чает, что литур­гия нами утра­чена в каком-то смысле, т. е. мы ее не пони­маем уже больше, мы уже в ней по-насто­я­щему не участ­вуем. Потому что мы просим у Бога и чаем в литур­гии полу­чить бес­ко­нечно много, мы просим о вечной жизни, о чуде — всякая литур­гия это есть самое вели­кое, самое уди­ви­тель­ное чудо — и думать здесь о запис­ках трех­руб­ле­вых или руб­ле­вых — это, конечно, ужасно. Но, тем не менее, жизнь есть жизнь, и кушать надо, и батюшки, кото­рые устра­и­вают свою цер­ков­ную жизнь, должны смот­реть на цер­ков­ный доход и думать, из чего бы его сфор­ми­ро­вать. Раньше цер­ков­ный доход фор­ми­ро­вался из пожерт­во­ва­ний, а теперь пришли вре­мена какой-то купли-про­дажи, когда наде­яться на то, что народ пожерт­вует, не при­хо­дится, нужно с него брать какую-то плату за каждую требу, и даже вот за литур­гию. Еще в про­шлом веке, и даже в нашем веке, это назы­ва­лось «зака­зать литур­гию». То есть, можно было придти в храм и зака­зать литур­гию, заупо­кой­ную литур­гию. К сча­стью, вам сейчас эта тер­ми­но­ло­гия уже не близка и многим вообще не зна­кома. А еще несколько десят­ков лет назад это было обычно — заупо­кой­ная литур­гия. И слу­жи­лись раньше такие заупо­кой­ные литур­гии, когда не было ни одного при­част­ника, а была только записка, за кото­рую много запла­чено и кото­рая всю литур­гию только и поми­на­ется. Конечно, такое низ­ве­де­ние литур­гии до уровня какой-то требы част­ной — это тоже вещь совер­шенно ужас­ная, ката­стро­фи­че­ская, и можно ска­зать, что это, навер­ное, тоже одна из причин страш­ного духов­ного паде­ния рус­ского народа, кото­рое совер­ши­лось в начале века. Потому что, по суще­ству говоря, это озна­чало потерю евха­ри­сти­че­ского духа, потерю литур­ги­че­ской жизни.

Все это я говорю вам потому, что поми­но­ве­ние на литур­гии, на екте­нии — это есть некий камень пре­ткно­ве­ния даже в наши дни. И сейчас тоже можно от многих услы­шать недо­уме­ние: почему это у вас в храме не поми­нают по запис­кам? … бла­го­че­сти­вый батюшка скажет — и я это слышал неод­но­кратно — вот, был такой случай, один батюшка служил, служил, а потом умер, и вот явился ангел и сказал, что он в Цар­ство Божие не попал, потому что вместо того, чтобы записки читать, он их под жерт­вен­ник кидал и не читал их. Ленился записки читать, поэтому Цар­ства Божия ему не видать. Такие нра­во­учи­тель­ные притчи и сейчас в ходу, и смысл имеют они очень про­стой: обя­за­тельно нужно читать записки, ведь записки народ подает, за записки народ копе­ечки дает, тру­до­вые копе­ечки. Надо их читать, и вот усерд­ные батюшки эти записки читают во время литур­гии по 40 минут и по часу. Я сам служил в таком храме, где после Еван­ге­лия про­по­веди не было, а начи­на­лось чтение запи­сок и про­дол­жа­лось при­мерно час, и хор выхо­дил поку­рить во двор, и регент гово­рил: «Что он, с ума сошел, как же это можно, какая же это литур­гия?».

Так гово­рить о свя­щен­нике, конечно, плохо, нельзя так гово­рить, он, конечно, имел свою бла­го­че­сти­вую цель. Но это раз­би­вает литур­гию совер­шенно, она теряет свой дух пол­но­стью, потому что буб­нить записки с сот­нями имен — это нельзя назвать литур­гией. Нико­гда такого на литур­гии не было и не могло быть, это есть, конечно, очень тяжкое и грубое иска­же­ние литур­гии. При­хо­дится уви­деть, что здесь не только доброе жела­ние помя­нуть и помо­литься за боль­ных людей при­сут­ствует, но и некий ком­мер­че­ский, эко­но­ми­че­ский расчет, кото­рый вновь из про­ско­ми­дии выта­щил поми­но­ве­ние в литур­гию огла­шен­ных. Здесь про­ис­хо­дит обрат­ное дви­же­ние, отве­ча­ю­щее уже не духов­ным потреб­но­стям вре­мени, а потреб­но­стям ком­мер­че­ским. Такая моти­ва­ция должна быть при­знана зло­ка­че­ствен­ной, и конечно, с ней нужно бороться. Так литур­гию пор­тить нельзя.

Можно ли вообще поми­нать на литур­гии записки? Конечно, можно. И можно, и очень хорошо. Но нужно, чтобы это не пре­вра­щало литур­гию неиз­вестно во что. Тут не должно быть пере­рыва в литур­гии. Если кто-то очень болен, если это случай, когда вся община может помо­литься за кого-то, или при­не­сен покой­ник в храм и, конечно, о нем сле­дует помо­литься. Может, не один, может, несколько усоп­ших тре­буют нашего поми­но­ве­ния. Может быть, мы молимся о каких-то извест­ных всей общине почив­ших людях или боля­щих. Помо­литься нужно, и помя­нуть их тоже и можно и хорошо. Но нельзя здесь впа­дать в другую край­ность. То есть, неда­ром наши святые предки такое поми­но­ве­ние мас­со­вое вынесли на про­ско­ми­дию. И вот для того, чтобы защи­тить вот такое нечте­ние запи­сок во время литур­гии, я и ссы­ла­юсь на слу­жеб­ник, в кото­ром нет этого поми­но­ве­ния, т. е. это есть прямое нару­ше­ние устава, когда совер­ша­ется длин­ное поми­но­ве­ние на литур­гии. Неко­то­рые думают, что наобо­рот — те, кто не читают записки, нару­шают устав, а в дей­стви­тель­но­сти обстоит дело именно так, что те, кто начи­нают длин­ное чтение запи­сок, они-то и нару­шают цер­ков­ный устав.

После сугу­бой екте­нии сле­дует заупо­кой­ная екте­ния. И здесь надо сразу ска­зать, что эта екте­ния вовсе не всегда должна читаться. На вели­кие празд­ники, даже в вос­крес­ные дни эту екте­нию можно опу­стить, потому что и здесь тоже цер­ковь не при­зы­вает нас к такому осо­бен­ному поми­но­ве­нию, а при­зы­вает нас к дина­мич­ному, сосре­до­то­чен­ному слу­же­нию литур­гии. Есте­ственно вста­вить заупо­кой­ную екте­нию, когда есть покой­ник у общины, когда мы кого-то хотим осо­бенно вспом­нить — скажем, в день памяти каких-то осо­бенно доро­гих нам людей. На прак­тике сейчас заупо­кой­ная екте­ния обычно отме­ня­ется в боль­шие празд­ники, а в обыч­ные, даже и вос­крес­ные, дни она всегда чита­ется, поскольку всегда бывает много запи­сок заупо­кой­ных. Но эти заупо­кой­ные записки также ни в коем случае не должны быть про­чи­таны все во время екте­нии. Их нужно читать на про­ско­ми­дии. А здесь доста­точно общей молитвы. Значит ли это, что молитвы поимен­ной быть не должно вообще? Или она должна быть только на про­ско­ми­дии? Конечно, нет. Мы должны молиться по именам, но наша молитва должна быть осмыс­ленна, т. е. нужно, чтобы мы поми­нали тех, кого мы знаем или о ком мы что-то знаем, чтобы это были не просто записки о какой-нибудь Марье или Дарье, но чтобы это были люди, о кото­рых мы имеем какое-то хотя бы пред­став­ле­ние.

Кто может так поми­нать? Конечно, мы сами. Когда дьякон выхо­дит и гово­рит: «Еще молимся о мило­сти, мире, жизни, здра­вии, спа­се­нии, посе­ще­нии, про­ще­нии и остав­ле­нии грехов рабов Божиих…» и поми­нает тех, кого он знает: свя­щен­ни­ков храма, певчих, особо боля­щих кого-то, — в это время все мы, сто­я­щие в храме, должны уси­ленно молиться за своих близ­ких, о ком мы напи­сали в запис­ках. Неважно, в конце концов, даже и то, кто про­чи­тал эти записки. Вот мы их напи­сали, и эти записки стали сим­во­лом нашей молитвы, и мы их читаем здесь, во время екте­нии, и таким обра­зом весь храм поми­нает своих близ­ких. Вот как должно было бы быть.

Конечно, сейчас у нас дела­ется не так, запи­сок бывает много в храмах, и полу­ча­ется, что эти записки свя­щен­ник про­чи­тать не в силах. Я вам при­веду такой пример. Был такой заме­ча­тель­ный старец, архи­манд­рит Сера­фим Тяпоч­кин, он служил под Бел­го­ро­дом, в деревне. И хотя это была деревня, но к нему при­ез­жал народ со всех концов России. И не так даже было много народу в храме, но запи­сок было очень много. И отец Сера­фим даже в глу­бо­кой ста­ро­сти при­хо­дил в храм в 6 утра и совер­шал про­ско­ми­дию, пока не помя­нет по запис­кам всех, кто там пере­чис­лен. Он выни­мал частички поименно, за каж­дого, поэтому литур­гия частенько начи­на­лась в 12 часов дня. А с 6 часов утра до 12 читали ака­фи­сты, каноны разные, пра­вила ко свя­тому при­ча­ще­нию со всеми тремя ака­фи­стами — в общем, все что угодно делали. Испо­ве­до­вали без конца. А батюшка совер­шал про­ско­ми­дию в тече­ние 5–6 часов, и только после этого была литур­гия, а выхо­дил он из храма (его почти выно­сили) в 5 часов вечера. Это, конечно, был его личный подвиг, он был святой чело­век, достиг­ший, конечно, осо­бен­ных бла­го­дат­ных даров, и мы не можем его уко­рить: он так хотел под­ви­заться. Но мы не можем при­знать такой способ слу­же­ния воз­мож­ным для всей церкви, потому что даже в этом селе мест­ные жители к отцу Сера­фиму не ходили. Отец Сера­фим сна­чала удив­лялся, а потом гово­рил: «Ну, ведь у меня только одни при­ез­жие, а мест­ные все гово­рят: «Батюшка за нас помо­лится», — а сами оста­ются дома». Почему так про­ис­хо­дило? Конечно, если вы спе­ци­ально едете к такому батюшке, то вы можете целый день про­сто­ять на литур­гии. Это эпизод в вашей жизни. А если вы ходите в цер­ковь каждое вос­кре­се­нье или чаще, то каждый раз с 6 утра до 6 вечера вы не можете нахо­диться в храме. Поэтому такой способ слу­же­ния литур­гии не может быть при­знан воз­мож­ным для всей Церкви.

Надо ска­зать, что боль­шин­ство заме­ча­тель­ных слу­жи­те­лей литур­гии, святых людей, литур­гию совер­шают быстро. Литур­гия должна иметь особый дина­мизм, она должна как бы быть на одном дыха­нии, совер­шаться стре­ми­тельно, это есть огнен­ная молитва, самая высо­кая, самая силь­ная, это есть осо­бен­ное бла­го­дат­ное оза­ре­ние, дей­стви­тельно при­ше­ствие Цар­ствия Божия к нам. И поэтому в литур­гии нельзя ком­кать что-то, нельзя затя­ги­вать, здесь должен быть свой ритм, и он должен быть стре­ми­тель­ным.

Вот стре­ми­тельно служил и молился отец Иоанн Крон­штадт­ский. И многие заме­ча­тель­ные старцы именно так слу­жили и служат Боже­ствен­ную литур­гию. Если бы литур­гия так совер­ша­лась, мы бы все могли в ней участ­во­вать. Когда литур­гия искус­ственно рас­тя­ги­ва­ется, и в нее вво­дятся совер­шенно не свой­ствен­ные ей, ненуж­ные длин­ноты, то народ, кото­рый здесь стоит, как бы выпа­дает, он уже не может в ней участ­во­вать. Свя­щен­нику, кото­рый нахо­дится в особом поло­же­нии — он ведет, — ему легче быть сосре­до­то­чен­ным, а народу, кото­рый стоит в храме и кото­рый более пас­си­вен по своему поло­же­нию, не может молиться в тече­ние несколь­ких часов. Так что литур­гия ни в коем случае не может быть рав­но­душ­ной к такому про­из­волу, когда вдруг один начнет записки слиш­ком долго читать, другой начнет про­по­ве­до­вать как-нибудь очень плохо и бес­смыс­ленно в сере­дине литур­гии — так нельзя. Все должно быть по осо­бому вдох­но­ве­нию.

Но вот совер­ша­ется заупо­кой­ная екте­ния, чита­ется молитва, воз­глас, и про­из­но­сится екте­ния об огла­шен­ных: «Помо­ли­теся огла­шен­нии, Гос­по­деви. Вернии, о огла­шен­ных помо­лимся, да Гос­подь поми­лует их. Огла­сит их словом истины. Открыет им Еван­ге­лие правды. Соеди­нит их Святей Своей, Собор­ней и Апо­столь­стей Церкви. Спаси, поми­луй, заступи и сохрани их, Боже, Твоею бла­го­да­тию. Огла­шен­нии, главы ваши Гос­по­деви при­к­ло­ните».

И свя­щен­ник читает молитву об огла­шен­ных: «Гос­поди Боже наш, Иже на высо­ких живый и на сми­рен­ныя при­зи­раяй. Иже Спа­се­ние роду чело­ве­че­скому низ­по­сла­вый — Еди­но­род­наго Сына Твоего и Бога, Гос­пода нашего Иисуса Христа! Призри на рабы Твоя огла­шен­ныя, под­к­лонь­шия Тебе своя выя, и спо­доби я во время бла­го­по­луч­ное бани паки­бы­тия, остав­ле­ния грехов и одежди нетле­ния, соедини их Святей Твоей Собор­ней Апо­столь­стей Церкви и сопри­чти их избран­ному Твоему стаду. Да и тии с нами славят пре­чест­ное и вели­ко­ле­пое Имя Твое, Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Во время этой екте­нии свя­щен­ник пол­но­стью рас­кры­вает анти­минс на пре­столе, и после этого сле­дует воз­глас дья­кона: «Елицы огла­шен­нии, изы­дите, огла­шен­нии, изы­дите; елицы огла­шен­нии, изы­дите. Да никто от огла­шен­ных, елицы вернии, паки и паки миром Гос­поду помо­лимся». Этим воз­гла­сом кон­ча­ется литур­гия огла­шен­ных. Огла­шен­ные, то есть те, кто гото­вится к кре­ще­нию, должны выйти из храма, потому что дальше начи­на­ется литур­гия только лишь верных, кото­рая есть вели­чай­шее таин­ство, на кото­ром при­сут­ство­вать могут лишь посвя­щен­ные, только верные.

Лекция 7. Евха­ри­стия

Мы с вами оста­но­ви­лись на екте­нии об огла­шен­ных. Этим момен­том кон­ча­ется литур­гия огла­шен­ных. Читая молитву, кото­рая про­из­но­сится свя­щен­ни­ком во время этой екте­нии, я гово­рил вам, что свя­щен­ник во время воз­гласа дья­кона «Открыет им Еван­ге­лие правды» раз­во­ра­чи­вает на пре­столе анти­минс. К этому моменту я должен вер­нуться, и даже к моменту еще более ран­нему, потому что анти­минс раз­во­ра­чи­ва­ется не сразу, а как бы в два приема. Сна­чала раз­во­ра­чи­ва­ется нижняя часть анти­минса во время екте­нии сугу­бой, а во время екте­нии об огла­шен­ных откры­ва­ется уже весь анти­минс пол­но­стью.

Этот чисто тех­ни­че­ский момент, мало име­ю­щий зна­че­ния для вас, кроме тех, кто станет свя­щен­ни­ком или дья­ко­ном, сам по себе не так, может быть, суще­ствен. Гораздо важнее понять, что такое анти­минс и для чего он упо­треб­ля­ется в Боже­ствен­ной литур­гии.

Само это слово — «анти­минс» — гре­че­ское, слож­ное. В бук­валь­ном пере­воде на рус­ский язык оно озна­чает: «вме­сто­пре­сто­лие». Как вы знаете, частица «анти» по боль­шей части озна­чает «вместо», хотя иногда при­ни­ма­ется как «против». Так вот, вме­сто­пре­сто­лие — это обычно шел­ко­вый плат, на кото­ром изоб­ра­жа­ется поло­же­ние Христа во гроб. Немного выше центра этого плата, выше изоб­ра­же­ния Христа, вкла­ды­ва­ется частица мощей — как пра­вило, мощей безы­мян­ных муче­ни­ков, кото­рые цер­ковь содер­жит с очень древ­них времен. Анти­минс освя­ща­ется епи­ско­пом той обла­сти, той епар­хии, кото­рая им управ­ля­ется.

Для чего и когда воз­никло упо­треб­ле­ние анти­мин­сов?

Анти­минсы стали упо­треб­ляться в глу­бо­кой древ­но­сти, когда уже воз­никло ясное пред­став­ле­ние о том, что литур­гия должна совер­шаться не просто на любом столе или на любом пустом месте — это должно быть место святое.

Сна­чала, как вы, может быть, помните, первые хри­сти­ане совер­шали литур­гию на гробах муче­ни­ков, считая, что мощи святых муче­ни­ков освя­щают место. И эти гробы муче­ни­ков, гроб­ницы их, явля­ются достой­ным местом для совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии. И в память этого обычая под пре­стол, когда он освя­ща­ется в храме, а также в анти­минс вкла­ды­ва­ется частица мощей муче­ни­ков. Под пре­стол, правда, не обя­за­тельно мощи муче­ни­ков, могут быть и другие мощи поло­жены — мощи какого-то свя­того. Иногда они и не кла­дутся. Обычно мощи под пре­стол вкла­ды­ва­ются тогда, когда пре­стол освя­ща­ется епи­ско­пом. А если освя­ще­ние пре­стола пору­чено свя­щен­нику, то мощи не вкла­ды­ва­ются.

Потом, когда древ­няя ката­комб­ная прак­тика и быт — цер­ков­ный быт — хри­стиан усту­пили место новой исто­ри­че­ской эпохе, эпохе Кон­стан­ти­нов­ской, когда стали стро­иться боль­шие вели­ко­леп­ные храмы с пре­крас­ными пре­сто­лами, возник чин освя­ще­ния храма и пре­стола. И вот здесь уже мощи вкла­ды­ва­лись под пре­стол.

Освя­ще­ние архи­ереем пре­стола явля­ется, в прин­ципе, доста­точ­ным для того, чтобы совер­шать на нем литур­гию. Но, может быть, в осо­бен­но­сти в России воз­никла потреб­ность пору­чать освя­ще­ние пре­стола свя­щен­ни­кам, потому что про­стран­ства России не поз­во­ляли епи­скопу объ­е­хать все храмы обла­сти и освя­тить все пре­столы в его епар­хии. Вы сами знаете, что многие епар­хии России и сейчас пре­вос­хо­дят по своим раз­ме­рам целые боль­шие госу­дар­ства в Европе. Напри­мер, Якут­ская епар­хия, навер­ное, больше всей Европы, вместе взятой. При отсут­ствии транс­порта в преж­нее время епи­скоп, конечно, не мог объ­е­хать всю епар­хию и освя­тить там все пре­столы, какие было нужно. Он пору­чал это делать по осо­бому чину или какому-то стар­шему свя­щен­нику, про­то­и­е­рею, или архи­манд­риту, и чин освя­ще­ния при этом сокра­щался. Но поскольку есть твер­дая норма, канон — не может быть храм устроен без архи­ерея, без епи­скопа, одной лишь только свя­щен­ни­че­ской вла­стью, — то нужно было как бы сви­де­тель­ство того, что именно епи­скоп устра­и­вает этот храм.

В каче­стве такого бла­го­сло­ве­ния епи­скоп­ского и его освя­ще­ния давался свя­щен­нику анти­минс, вме­сто­пре­сто­лие — шел­ко­вый плат, кото­рый пола­гался на пре­столе, в нем были уже вло­жены мощи, обя­за­тельно и была над­пись, кем, когда и для какого пре­стола освя­щен этот анти­минс. То есть, анти­минс освя­ща­ется архи­ереем в любом месте, в любом храме, где он служит литур­гию, и эти анти­минсы он может рас­сы­лать по всей епар­хии, отда­вая их свя­щен­ни­кам. Таким обра­зом, здесь про­ис­хо­дит вос­пол­не­ние недо­статка, кото­рый име­ется в освя­ще­нии пре­стола свя­щен­ни­ком.

Может быть, именно это обсто­я­тель­ство сде­лало прак­тику упо­треб­ле­ния анти­мин­сов посте­пенно все­об­щей. Но, веро­ятно, не только это. Веро­ятно, в древ­но­сти при­хо­ди­лось часто совер­шать литур­гию не только в храмах, и тогда тоже нужно было иметь с собой как бы некий пере­нос­ный пре­стол, и таким вме­сто­пре­сто­лием являлся анти­минс.

Так или иначе, но со вре­ме­нем, уже довольно давно, утвер­ди­лась тра­ди­ция, что литур­гия совер­ша­ется только на анти­минсе. Поэтому сейчас и на освя­щен­ных епи­ско­пом пре­сто­лах тоже пола­га­ется анти­минс обя­за­тельно, и такое поло­же­ние анти­минса уже входит в сам чин освя­ще­ния храма.

Анти­минс — это вели­кая свя­тыня, и в древ­но­сти, когда анти­минсы стали уже хра­ниться, стали упо­треб­ляться повсе­местно, была такая норма: если, скажем, слу­ча­лось какое-то напа­де­ние, или бед­ствие, или пожар, или что-то еще, то, прежде всего, нужно спа­сать анти­минс. Святые Дары, анти­минс и свя­щен­ные сосуды. И, между прочим, во вре­мена гоне­ний, кото­рые были в нашем веке, тоже часто веру­ю­щие спа­сали анти­минсы и хра­нили их до буду­щих времен. Частенько эти анти­минсы исполь­зо­ва­лись для слу­же­ния литур­гии по домам, для ката­комб­ного слу­же­ния. Это было вовсе не ред­кость во время гоне­ний в 20 веке.

Анти­минс свят потому, что освя­щен архи­ереем, потому, что в него вло­жены святые мощи, и потому, что на нем совер­ша­ется Боже­ствен­ная литур­гия. Так что он освя­ща­ется еще и той литур­гией, кото­рая на нем совер­ша­ется.

Свя­щен­ник, откры­вая анти­минс, целует его, и это не просто добрый обычай, но и знак того, что он явля­ется послуш­ным архи­ерею. Цело­ва­ние анти­минса, его откры­тие сим­во­ли­зи­руют здесь пол­ноту церкви. Веро­ятно, в курсе тео­ло­гии вы будете изу­чать посла­ние свя­того Игна­тия Бого­носца, где есть слова: «Где епи­скоп, там и Цер­ковь». Пол­нота Церкви бывает только вместе с епи­ско­пом и пре­сви­те­рами. И вот это как бы некое при­сут­ствие епи­скопа или, по край­ней мере, его бла­го­сло­ве­ние, то, что литур­гия совер­ша­ется по бла­го­сло­ве­нию епи­скопа, — все это здесь сим­во­ли­зи­ру­ется тем, что литур­гия совер­ша­ется на анти­минсе. Анти­минс, данный свя­щен­нику, явля­ется бла­го­сло­ве­нием ему совер­шать Боже­ствен­ную литур­гию.

Так что весьма суще­ственно почув­ство­вать: в литур­гию входит такой момент — свя­щен­ник каждый раз осо­бенно молится и сим­во­ли­зи­рует свое послу­ша­ние архи­ерею в знак того, что он с ним еди­но­мыс­лен, еди­но­ду­шен, что он совер­шает литур­гию по его бла­го­сло­ве­нию, по его пору­че­нию или, иначе, как это гово­рится более научно, ему деле­ги­ру­ется от епи­скопа власть совер­шать Боже­ствен­ную литур­гию.

Когда епи­скоп служит литур­гию, он тоже теперь… анти­минс, хотя епи­скопу это не обя­за­тельно, доста­точно просто освя­щен­ного места, освя­щен­ного пре­стола для епи­скопа. Но теперь уже это настолько вошло в абсо­лют­ную тра­ди­цию, что епи­скопы тоже всегда совер­шают литур­гию на анти­минсе. То есть, нали­чие анти­минса стало уже непре­мен­ным усло­вием для совер­ше­ния литур­гии.

Анти­минс освя­ща­ется епи­ско­пом той обла­сти, кото­рой епи­скоп управ­ляет. Скажем, у нас в Москве анти­минсы освя­щены Пат­ри­ар­хом. Если при­хо­дит новый епи­скоп, это не значит, что все анти­минсы нужно менять. Старые анти­минсы оста­ются, и на них про­дол­жа­ется совер­ше­ние литур­гии. Но если анти­минс стал ветхим, если он про­ды­ря­вился от дли­тель­ного упо­треб­ле­ния, то его нужно заме­нить. Тогда свя­щен­ник… воз­вра­щает анти­минс епи­скопу, из этого анти­минса выни­ма­ются святые мощи и вкла­ды­ва­ются в новый анти­минс. Этот новый анти­минс освя­ща­ется и отда­ется для слу­же­ния.

Таким обра­зом, к моменту окон­ча­ния литур­гии огла­шен­ных, когда дьякон воз­гла­шает: «Елицы огла­шен­нии, изы­дите…», на пре­столе открыт анти­минс и все готово к сле­ду­ю­щей части литур­гии, кото­рая назы­ва­ется литур­гией верных — именно потому, что здесь могут теперь при­сут­ство­вать только верные, только кре­ще­ные люди (конечно, не фор­мально кре­ще­ные, а те, кто явля­ется дей­стви­тельно чле­нами Церкви). Дьякон тотчас совер­шает сле­ду­ю­щую, очень крат­кую, екте­нию. Он гово­рит: «Заступи, спаси, поми­луй и сохрани нас, Боже, Твоею бла­го­да­тию. Пре­муд­рость». А свя­щен­ник читает в это время первую молитву верных:

«Бла­го­да­рим Тя, Гос­поди Боже Сил, спо­до­бив­шаго нас пред­стати и ныне свя­тому Твоему Жерт­вен­нику и при­па­сти ко щед­ро­там Твоим о наших гресех и о люд­ских неве­де­ниих. Приими, Боже, моле­ние наше, сотвори ны достойны быти, еже при­но­сити Тебе моле­ния и мольбы и Жертвы Без­кров­ныя о всех людех Твоих; и удовли нас, ихже поло­жил еси в службу Твою сию, силою Духа Твоего Свя­таго, неосуж­денно и непре­ткно­венно, в чистем сви­де­тель­стве сове­сти нашея; при­зы­вати Тя на всякое время и место. Да, послу­шая нас, мило­стив нам будеши во мно­же­стве Твоея бла­го­сти».

А потом громко про­из­но­сится воз­глас: «Яко подо­бает Тебе всякая слава, честь и покло­не­ние, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Как видите, здесь про­дол­жа­ется все та же осо­бен­ность слу­же­ния литур­гии — молитва чита­ется свя­щен­ни­ком в алтаре тихо, а вслух про­из­но­сится только окон­ча­ние, воз­гласы, кото­рые явля­ются как бы при­да­точ­ными пред­ло­же­ни­ями. После этого дьякон гово­рит снова екте­нию: «Паки и паки миром Гос­поду помо­лимся. О Свыш­нем мире и спа­се­нии душ наших, Гос­поду помо­лимся. О мире всего мира, бла­го­сто­я­нии Святых Божиих Церк­вей и соеди­не­нии всех, Гос­поду помо­лимся. О святем храме сем…» — то есть, иначе говоря, как бы сокра­щен­ную мирную екте­нию.

Как вы знаете, мирная екте­ния про­из­но­сится всегда в начале вся­кого боль­шого чино­по­сле­до­ва­ния. В начале вечерни, в начале утрени, в начале литур­гии, в начале боль­шого молеб­ного пения всегда про­из­но­сится мирная екте­ния. Здесь начи­на­ется литур­гия верных и тоже как бы про­из­но­сится мирная екте­ния, но сокра­щен­ная, поскольку нет воз­гласа началь­ного и служба не пре­ры­ва­ется. Поэтому гово­рить вторую мирную екте­нию как бы неуместно, и она сокра­ща­ется. Свя­щен­ник читает вторую молитву верных:

«Паки и мно­га­жды Тебе при­па­даем и Тебе молимся, Благий и Чело­ве­ко­любче, яко да, при­з­рев на моле­ние наше, очи­стиши наша души и телеса от всякия скверны плоти и духа и даси нам непо­вин­ное и неосуж­ден­ное пред­сто­я­ние Свя­того Твоего Жерт­вен­ника. Даруй же, Боже, и моля­щимся с нами пре­спе­я­ние жития, и веры, и разума духов­наго. Даждь им, всегда со стра­хом и любо­вию слу­жа­щим Тебе, непо­винно и неосуж­денно при­ча­сти­тися Святых Твоих Таин, и Небес­наго Твоего Цар­ствия спо­до­бити».

И опять возглас:«Яко да под Дер­жа­вою Твоею всегда хра­ними, Тебе славу воз­сы­лаем, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков». Этот воз­глас, навер­ное, всем вам памя­тен, потому что после этого воз­гласа дьякон уходит в алтарь и отвер­зает цар­ские врата. Берет кадило и начи­нает полное каж­де­ние: сна­чала кадит пре­стол, алтарь, жерт­вен­ник и весь алтарь, потом выхо­дит на солею через цар­ские врата. Здесь есть некая осо­бен­ность, очень харак­тер­ная. Дьякон, пока­дивши алтарь, сразу выхо­дит через цар­ские врата на солею и кадит ико­но­стас, а потом воз­вра­ща­ется в алтарь, кадит свя­щен­ника или свя­щен­ни­ков, кото­рые нахо­дятся в алтаре, затем снова воз­вра­ща­ется на амвон и кадит после этого уже только кли­росы и народ.

Обычно бывает не так. Обычно, если дьякон уже вышел с кади­лом кадить, он уже в алтарь не воз­вра­ща­ется. А здесь он как бы закан­чи­вает каж­де­ние алтаря каж­де­нием ико­но­стаса. Эта осо­бен­ность не слу­чайна. Она здесь сим­во­ли­зи­рует, что откры­тые цар­ские врата соеди­няют нас с Небом, здесь уже как бы алтарь соеди­нен со всем храмом, уже он не отдельно здесь при­сут­ствует, и Цар­ство Божие пришло уже к нам. Поэтому каж­де­ние ико­но­стаса — это как бы каж­де­ние всего храма, не отдельно алтаря и храма, а весь храм кадится, а потом уже только кадится свя­щен­ник и все люди — тоже вместе.

Такое каж­де­ние совер­ша­ется дважды во время литур­гии — во время чтения Апо­стола и в этот момент. Пока дьякон кадит, он должен читать 50‑й псалом про себя, а свя­щен­ник в это время читает осо­бен­ную молитву, кото­рую я сейчас тоже про­чи­таю вслух, и вы должны ее вни­ма­тельно послу­шать, потому что молитва очень важная:

«Ник­тоже достоин от свя­зав­шихся плот­скими похотьми и сластьми при­хо­дити, или при­бли­жи­тися, или слу­жити Тебе, Царю славы; еже бо слу­жити Тебе — велико и страшно и самем Небес­ным Силам. Но обаче, неиз­ре­чен­наго ради и без­мер­ного Твоего чело­ве­ко­лю­бия, непре­ложно и неиз­менно был еси Чело­век и Архи­ерей нам был еси, и слу­жеб­ныя сея и Без­кров­ныя Жертвы свя­щен­но­дей­ствие предал еси нам, яко Вла­дыка всех. Ты бо един, Гос­поди Боже наш, вла­ды­че­ству­еши Небес­ными и зем­ными, Иже на Пре­столе Херу­вим­сте носи­мый, Иже Сера­фи­мов Гос­подь и Царь Изра­и­лев, Иже един Свят и во святых почи­ваяй.

Тя убо молю, еди­наго Бла­гаго и Бла­го­по­слуш­ли­ваго: призри на мя, греш­наго и непо­треб­наго, раба Твоего, и очисти мою душу и сердце от сове­сти лука­выя, и удовли мя, силою Свя­таго Твоего Духа, обле­ченна бла­го­да­тию свя­щен­ства, пред­стати святей Твоей сей тра­пезе и свя­щен­но­дей­ство­вати Святое и Пре­чи­стое Твое Тело и Чест­ную Кровь. К Тебе бо при­хо­жду, при­к­лонь мою выю и молю Ти ся, да не отвра­тиши лица Твоего от мене, ниже отри­неши мене от отрок Твоих. Но спо­доби при­не­сен­ным Тебе быти мною, греш­ным и недо­стой­ным рабом Твоим, Даром сим. Ты бо еси при­но­сяй и при­но­си­мый, и при­ем­ляй и раз­да­ва­е­мый, Христе Боже наш, и Тебе славу воз­сы­лаем, со Без­на­чаль­ным Твоим Отцем и Пре­свя­тым и Благим и Живо­тво­ря­щим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Эта молитва очень отли­ча­ется от всех молитв, кото­рые чита­ются во время литур­гии. Если про другие молитвы я все время гово­рил вам, что они должны были бы читаться вслух и только некая слож­ность, некие обсто­я­тель­ства мешают этому чтению вслух, то про эту молитву нужно ска­зать, что она должна читаться свя­щен­ни­ком про себя. Потому что эта молитва — о самом себе. Все молитвы, как вы могли заме­тить, про­из­но­сятся от лица всего народа, как пра­вило. А эта молитва чита­ется свя­щен­ни­ком только о самом себе. Это есть молитва пока­ян­ная, и в ней свя­щен­ник просит о том, чтобы Бог дал ему силы для совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии. Чтобы Он не смот­рел на его недо­сто­ин­ство, не смот­рел на его немощь, укре­пил бы его и дал ему бла­го­дать совер­шить ту литур­гию, кото­рую совер­шает Сам Гос­подь.

Молитва эта, как вы видите, осо­бенно тро­га­тельна и глу­бока и испол­нена очень силь­ного чув­ства. В этой молитве содер­жится целое бого­сло­вие. Свя­щен­ник сна­чала гово­рит в ней о том страш­ном моменте, кото­рый пред­став­ляет собой это слу­же­ние. «Ник­тоже достоин от свя­зав­шихся плот­скими похотьми и сластьми при­хо­дити, или при­бли­жи­тися, или слу­жити Тебе, Царю славы…» — никто не достоин. А дальше объ­яс­не­ние — почему: «…слу­жити Тебе — велико и страшно и самем Небес­ным Силам. Но обаче, неиз­ре­чен­наго ради и без­мер­наго Твоего чело­ве­ко­лю­бия, непре­ложно и неиз­менно был еси Чело­век…» — но ты, Гос­поди, несмотря на то, что и Небес­ным Силам слу­жить Тебе невоз­можно, но Ты ради своего неиз­ре­чен­ного чело­ве­ко­лю­бия стал чело­ве­ком, непре­ложно и неиз­менно стал чело­ве­ком. «…и Архи­ерей нам был еси, и слу­жеб­ныя сея и Без­кров­ныя Жертвы свя­щен­но­дей­ствие предал еси нам, яко Вла­дыка всех». Это уди­ви­тель­ные слова, кото­рые имеют в себе совер­шенно осо­бен­ный и глу­бо­чай­ший смысл. Здесь, как нигде в другом месте, объ­яс­ня­ется, испо­ве­ду­ется то убеж­де­ние, что истин­ный Архи­ерей наш — это Гос­подь Иисус Хри­стос. «…Архи­ерей нам был еси…» — Ты Архи­ерей нам был еси, Ты пришел.

Об этом гово­рится, конечно, в Свя­щен­ном Писа­нии, в Посла­нии ап. Павла — о том, что Хри­стос — истин­ный Пер­во­свя­щен­ник, един­ствен­ный Пер­во­свя­щен­ник. И вот здесь тоже гово­рится, что Архи­ерей наш — послед­ний, первый — это Гос­подь Иисус Хри­стос. И всякое архи­ерей­ство, так же как и свя­щен­ство вообще, дается чело­веку только по образу Христа.

Про­чи­тав эту молитву, свя­щен­ник воз­де­вает руки и читает сле­ду­ю­щую молитву:

«Иже Херу­вимы тайно обра­зу­юще и Живо­тво­ря­щей Троице Три­свя­тую песнь при­пе­ва­юще, всякое ныне житей­ское отло­жим попе­че­ние».

А дьякон, кото­рый в это время кон­чает каж­де­ние, под­хо­дит к свя­щен­нику и добав­ляет: «Яко да Царя всех поды­мем, ангель­скими неви­димо дори­но­сима чинми. Алли­луиа, алли­луиа, алли­луиа».

Это так назы­ва­е­мая Херу­вим­ская песнь, кото­рую одно­вре­менно поет хор во все это время, вы сами знаете, что это одна из самых пре­крас­ных частей литур­гии и одно из самых заме­ча­тель­ных пес­но­пе­ний вообще в хри­сти­ан­ской службе. Херу­вим­ская песнь поется долго, чтобы свя­щен­ник успел в это время совер­шить все необ­хо­ди­мые дей­ствия.

Это пес­но­пе­ние не совсем как бы ясно для нас и тре­бует спе­ци­аль­ного разъ­яс­не­ния. Первая часть его более проста: «Иже Херу­вимы тайно обра­зу­юще…» — то есть, пре­об­ра­зуя Херу­ви­мов и Живо­тво­ря­щей Троице Три­свя­тую песнь при­пе­ва­юще, мы всякое ныне житей­ское отло­жим попе­че­ние. Мы сейчас тайно пре­об­ра­зуем Херу­ви­мов и, покло­ня­ясь Святой Троице и при­пе­ва­юще Три­свя­тую песнь, отло­жим попе­че­ние житей­ское. После­ду­ю­щие слова: «Яко да Царя всех поды­мем, ангель­скими неви­димо дори­но­сима чинми. Алли­луиа, алли­луиа, алли­луиа» — несколько более сложны.

Суще­ствуют разные тол­ко­ва­ния на эти слова. Самое труд­ное слово — это «дори­но­сима». Что это значит? Есть такое тол­ко­ва­ние, что это образ, взятый из древ­ней Визан­тии, когда побе­див­шего пол­ко­водца воины под­ни­мали на щит, а этот щит несли на копьях. Иначе говоря, на копья как бы вты­кали щит, сажали на него своего импе­ра­тора или пол­ко­водца, под­ни­мали очень высоко и так тор­же­ственно несли его в свой город. Пол­ко­во­дец вос­се­дал высоко на особом как бы пре­столе. Слово «дори­но­сима» будто бы изоб­ра­жает такое шествие тор­же­ствен­ное.

Но есть и другие тол­ко­ва­ния. Здесь можно думать, что это слово озна­чает: «неви­димо при­сут­ству­ю­щими здесь ангель­скими чинами» Гос­подь носим между нами. Такое тол­ко­ва­ние воз­можно.

Для того чтобы вполне ура­зу­меть, что здесь име­ется в виду, нужно вер­нуться к древним вре­ме­нам, вспом­нить, как раньше, в древ­но­сти, совер­ша­лась литур­гия верных. Но прежде чем рас­ска­зать об этом, я рас­скажу вам, как сейчас совер­ша­ется этот чин, хотя вы, конечно, в основ­ном его пред­став­ля­ете.

Трижды воз­де­вая руки и про­из­нося эту Херу­вим­скую песнь, свя­щен­ник целует анти­минс, лежа­щий на пре­столе, потом покло­ня­ется народу, прося про­ще­ния и молитв, и отхо­дит к жерт­вен­нику. Здесь он кадит при­го­тов­лен­ные Дары, кото­рые на жерт­вен­нике с момента про­ско­ми­дии стоят, покры­тые воз­ду­хами, и гово­рит: «Воз­мите руки ваша во святая и бла­го­сло­вите Гос­пода». И берет воздух, кото­рым покрыты чаша и дискос, пола­гает этот воздух на плечо дья­кону. Затем берет дискос, тоже покры­тый воз­ду­хом, и со сло­вами «Свя­щен­но­ди­а­кон­ство твое да помя­нет Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем всегда, ныне и присно и во веки веков» дает дискос с при­го­тов­лен­ным на нем Агнцем дья­кону, а сам берет чашу, и в пред­ше­ствии све­ще­носца с кади­лом и со свечой тор­же­ствен­ной про­цес­сией все выхо­дят через север­ные врата на солею и на амвон.

На амвоне дьякон громко воз­гла­шает: «Вели­кого Гос­по­дина и Отца нашего Алек­сия, Свя­тей­шего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и всея Руси да помя­нет Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем, всегда, ныне и присно и во веки веков», — и уходит с дис­ко­сом в алтарь. А свя­щен­ник гово­рит: «Прео­свя­щен­ней­шего мит­ро­по­лита (или: архи­епи­скопа, или: епи­скопа), весь свя­щен­ни­че­ский и мона­ше­ский чин и причет цер­ков­ный, братию свя­таго храма сего, вас и всех пра­во­слав­ных хри­стиан да помя­нет Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем, всегда, ныне и присно и во веки веков», бла­го­слов­ляет чашей народ и тоже уходит в алтарь. Затем бла­го­слов­ляет све­ще­носца. Закры­ва­ются цар­ские врата, и даже закры­ва­ется завеса, что явля­ется осо­бен­ным момен­том, потому что ни во время вечерни, ни во время утрени завеса не закры­ва­ется.

В то время, когда Дары вно­сятся в алтарь через цар­ские врата, хор поет: «Яко да Царя всех поды­мем, ангель­скими неви­димо дори­но­сима чинми…». Здесь мы оста­но­вимся на время и вер­немся к тому, как совер­шался так назы­ва­е­мый вели­кий вход в древ­но­сти. Для этого нужно вспом­нить, что про­ско­ми­дия совер­ша­лась раньше не в алтаре, а в другом месте, и жерт­вен­ник, на кото­ром при­го­тав­ли­ва­лись Дары для при­ча­ще­ния и пола­гался Агнец на дискос, и вино вли­ва­лось в чашу — все это нахо­ди­лось не в алтаре, а даже скорее ближе ко входу, потому что именно там в жерт­вен­нике соби­ра­лись все пожерт­во­ва­ния, кото­рые при­но­сили миряне. Там были не только веще­ства для совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии, но и другие пожерт­во­ва­ния, кото­рые могли быть исполь­зо­ваны потом на общей тра­пезе, напри­мер. Это могли быть свечи, ладан или елей, какие-то ткани для укра­ше­ния храма. Одним словом, жерт­вен­ник, место, куда при­но­сили жертвы, нахо­дился ближе к двери, веду­щей в храм. И вот в момент, когда начи­на­лась литур­гия верных, епи­скоп оста­вался в алтаре, а свя­щен­ники и дья­коны ухо­дили в этот жерт­вен­ник за Дарами и оттуда тор­же­ственно через весь храм несли эти Дары к алтарю, к пре­столу. И здесь, есте­ственно, они при­вет­ство­вали епи­скопа сло­вами: «Епи­скоп­ство твое да помя­нет Гос­подь Бог во Цар­ствии своем, всегда, ныне и присно и во веки веков». И вру­чали ему эти Дары — сна­чала дискос, потом чашу.

Оста­ток этого чина мы видим и сейчас при совер­ше­нии литур­гии архи­ерей­ским чином. Во время слу­же­ния архи­ерея дискос и чаша тоже выно­сятся дья­ко­ном и свя­щен­ни­ком, а епи­скоп оста­ется в алтаре и в цар­ских вратах их при­ни­мает от дья­кона и от свя­щен­ника. Теперь, конечно, когда жерт­вен­ник нахо­дится в том же алтаре, где и пре­стол, пере­не­се­ние с жерт­вен­ника на пре­стол Даров через солею и цар­ские врата тоже стало чисто сим­во­лич­ным. Прак­ти­че­ски было бы, конечно, есте­ствен­нее просто пере­не­сти с жерт­вен­ника на пре­стол эти Дары. Выхо­дить на амвон для этого нет ника­кой необ­хо­ди­мо­сти, это чистый символ. Здесь вспо­ми­на­ется и сим­во­ли­зи­ру­ется вот это тор­же­ствен­ное шествие, тор­же­ствен­ное при­не­се­ние и вхож­де­ние как бы в алтарь для совер­ше­ния Бес­кров­ной Жертвы. Т. е. здесь сим­во­ли­зи­ру­ется шествие Гос­пода Иисуса Христа на свое крест­ное стра­да­ние, поэтому этот момент явля­ется осо­бенно тор­же­ствен­ным и мно­го­зна­чи­тель­ным, вели­че­ствен­ным. В этот момент от всех нас, конечно, тре­бу­ется уси­лен­ная молитва. Потому что, как вы помните, во время бого­слу­же­ния мы не только вспо­ми­наем все те собы­тия, кото­рые упо­ми­на­ются в тексте службы, но и при­об­ща­емся этим собы­тиям. Не только их вспо­ми­наем, но и являем их снова здесь, они снова как бы здесь вопло­ща­ются во вре­мени и в про­стран­стве, и мы можем при­об­щиться этим собы­тиям. И, таким обра­зом, здесь мы верим, что это шествие Гос­подне на стра­да­ние совер­ша­ется с нашим уча­стием. Мы при­об­ща­емся именно к тому страш­ному моменту, когда Гос­подь шел на свое крест­ное стра­да­ние — в Геф­си­ман­ский сад, а затем на Гол­гофу, неся крест. И вполне есте­ственно, что мы не можем пере­жи­вать этот момент лег­ко­мыс­ленно и без­участно. Конечно, здесь тре­бу­ется от всех нас осо­бен­ная, еди­но­душ­ная и сокро­вен­ная, сер­деч­ная молитва.

Епи­скоп вспо­ми­на­ется здесь опять-таки не только в память о древ­нем спо­собе пере­не­се­ния Даров, но еще и в знак нашего един­ства с ним, потому что теперь, как пра­вило, епи­скоп отсут­ствует в храме, литур­гия совер­ша­ется только свя­щен­ни­ком, и здесь снова напо­ми­на­ется, что свя­щен­ник литур­ги­сает в еди­но­ду­шии с епи­ско­пом и по его бла­го­сло­ве­нию, а не само­стийно, не свое­вольно. Поэтому поми­но­ве­ние епи­скопа на литур­гии во время вели­кого входа обя­за­тельно есть знак послу­ша­ния этому епи­скопу.

Если, скажем, какой-то свя­щен­ник захо­тел бы уйти в раскол и больше своего архи­ерея не слу­шаться, то первым делом он пере­стал бы поми­нать его на литур­гии. Это как раз знак того, что больше он своему епи­скопу не послу­шен. Поэтому когда при­хо­дится, скажем, встре­чаться с какими-то рас­коль­ни­ками — а таких рас­коль­ни­ков в разные вре­мена было много, а в наше время осо­бенно много, — то всегда можно узнать, какого толка эти рас­коль­ники, спро­сив, кого они поми­нают на литур­гии, какого епи­скопа. Если они, скажем, кар­лов­чане…, то они будут поми­нать своего мит­ро­по­лита Вита­лия. Если они при­над­ле­жат к сво­бод­ной церкви так назы­ва­е­мой, то будут поми­нать мит­ро­по­лита суз­даль­ского Вален­тина на литур­гии. А все те, кто живет в Пат­ри­ар­шей церкви, поми­нают на литур­гии Вели­кого Гос­по­дина и Отца своего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и всея Руси и того епи­скопа, кото­рый правит данной епар­хией. Поскольку Пат­ри­арх явля­ется нашим епи­ско­пом Мос­ков­ским, то мы поми­наем только его, а в любой другой епар­хии поми­нают и Пат­ри­арха, и епи­скопа. Таким обра­зом, это есть еще и момент испо­ве­даль­ный, момент испо­ве­да­ния пол­ного един­ства и цер­ков­ного послу­ша­ния, еди­но­мыс­лия, что очень важно.

После совер­ше­ния вели­кого входа свя­щен­ник ставит чашу на анти­минс, уже при­го­тов­лен­ный, потом при­ни­мает из рук дья­кона дискос, тоже постав­ляет его на анти­минс и сни­мает покровцы, читая молитву:

«Бла­го­об­раз­ный Иосиф, с древа снем пре­чи­стое Тело Твое, пла­ща­ни­цею чистою обвив и бла­го­уха­ньми, во гробе нове, покрыв, положи.

Во гробе плот­ски, во аде же с душею, яко Бог, в Раи же с раз­бой­ни­ком, и на Пре­столе был еси, Христе, со Отцем и Духом, вся испол­няяй неопи­сан­ный.

Яко живо­но­сец, яко Рая крас­ней­ший воис­тину и чер­тога вся­каго цар­скаго, пока­зася свет­лей­ший, Христе, гроб Твой, источ­ник нашего Вос­кре­се­ния».

Затем берет у дья­кона воздух, кото­рый был у него на плече, и, обви­вая им кадило, напол­няя как бы его бла­го­во­ни­ями, снова гово­рит молитву: «Бла­го­об­раз­ный Иосиф, с древа снем пре­чи­стое Тело Твое, пла­ща­ни­цею чистою обвив и бла­го­уха­ньми, во гробе нове, покрыв, положи». И пола­гает этот воздух на чашу и дискос одно­вре­менно. Малень­кие покровцы сняты, а боль­шой воздух поло­жен на Дары.

Судя по этим тек­стам, вы сами пони­ма­ете, что здесь сим­во­ли­зи­ру­ется поло­же­ние Гос­подне во гроб. Если вход сим­во­ли­зи­ро­вал шествие на стра­да­ние, то теперь здесь сим­во­ли­зи­ру­ется как бы снятие с креста и поло­же­ние во гроб — все то, что мы с вами пере­жи­ваем в Страст­ную сед­мицу. Таким обра­зом, здесь и пес­но­пе­ние Страст­ной сед­мицы, Страст­ного чет­вертка и суб­боты тоже вспо­ми­на­ется.

После этого свя­щен­ник берет кадило у дья­кона и гово­рит молитву: «Ублажи, Гос­поди, бла­го­во­ле­нием Твоим Сиона, и да сози­ждутся стены Иеру­са­лим­ския; тогда бла­го­во­лиши жертву правды, воз­но­ше­ние и все­со­же­га­е­мая, тогда воз­ло­жат на олтарь Твой тельцы», т. е. окон­ча­ние 50-го псалма. Кадит Дары, лежа­щие на пре­столе, и гово­рит: «Помяни мя, брате и сослу­жи­телю» дья­кону. Дьякон отве­чает: «Да помя­нет Гос­подь свя­щен­ство твое во Цар­ствии Своем». Тогда дьякон гово­рит свя­щен­нику: «Помо­лися о мне, вла­дыко святый». А свя­щен­ник отве­чает: «Дух Святый найдет на тя, и сила Выш­няго осенит тя». Дьякон: «Тойже Дух содей­ствует нам во вся дни живота нашего, всегда, ныне и присно и во веки веков». И опять: «Помяни меня, вла­дыко святый». — «Да помя­нет тя Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Этот диалог, кото­рый про­из­но­сится обычно в алтаре очень быстро и миря­нам совер­шенно не изве­стен, на самом деле являет некую стран­ность. Она нами будет заме­чена, если вни­ма­тельно вслу­шаться в ее смысл.

Свя­щен­ник гово­рит: «Помяни мя, брате и сослу­жи­телю», обра­ща­ется к дья­кону и просит его молитв. Свя­щен­ник у дья­кона — это необычно. Каза­лось бы, должен дьякон про­сить у свя­щен­ника молитв. Затем дьякон ему гово­рит: «Да помя­нет Гос­подь Бог Свя­щен­ство твое», т. е. он как бы его не бла­го­слов­ляет, но под­дер­жи­вает и молится о нем вслух. Потом гово­рит ему: «Помо­лися о мне, вла­дыко святый», а свя­щен­ник гово­рит: «Дух Святый найдет на тя, и сила Выш­няго осенит тя». Почему именно такие воз­вы­шен­ные слова гово­рятся дья­кону? И почему именно дья­кону тре­бу­ется такое укреп­ле­ние, ведь его слу­же­ние вто­ро­сте­пен­ное?

На самом деле этот диалог явля­ется остат­ком того диа­лога, кото­рый совер­ша­ется при архи­ерей­ском слу­же­нии, в кото­ром все имеет обрат­ный смысл. Там епи­скоп просит молиться о нем своих бра­тьев и сослу­жи­те­лей, и ему свя­щен­ник гово­рит: «Дух Святый найдет на тя, и сила Выш­няго осенит тя». То есть, свя­щен­ники, кото­рые собра­лись вместе с епи­ско­пом и совер­шают Боже­ствен­ную литур­гию, молятся, чтобы Дух Святой пришел на этого епи­скопа перед тем, как он совер­шит Боже­ствен­ную литур­гию, самое страш­ное таин­ство. Но поскольку обычно епи­скопа нет, то… и та молитва, кото­рая про­из­но­си­лась в адрес епи­скопа, теперь свя­щен­ни­ком про­из­но­сится в адрес дья­кона. Про­изо­шло несколько непра­во­мер­ное сме­ще­ние, но оно уже стало при­выч­ным, и ничего страш­ного здесь нет. Но для того чтобы понять смысл, весьма суще­ственно знать этот исто­ри­че­ский момент.

Когда совер­ша­ется архи­ерей­ская литур­гия, этот момент бывает очень тор­же­ствен, когда епи­скоп, будучи архи­пас­ты­рем и отцом для всех собрав­шихся, просит всех помо­литься о нем, и все ему хором гово­рят: «Дух Святый найдет на тя, и сила Выш­няго осенит тя», т. е. молятся, чтобы он облекся силой. Здесь, конечно, этот момент несколько изме­нен и ском­кан.

После этого дьякон исхо­дит на амвон и воз­гла­шает екте­нию: «Испол­ним молитву нашу Гос­по­деви. О пред­ло­жен­ных чест­ных Дарех Гос­поду помо­лимся. О святем храме сем и с верою, бла­го­го­ве­нием и стра­хом Божиим вхо­дя­щих в онь, Гос­поду помо­лимся». И дальше екте­ния сугу­бая: «О изба­ви­тися нам от всякия скорби, гнева и нужды… Заступи, спаси, поми­луй… Дне всего совер­шенне, свята, мирна и без­грешна, у Гос­пода просим…» и т. д. А свя­щен­ник читает в это время молитву:

«Гос­поди Боже Все­дер­жи­телю, Едине Святе, при­ем­ляй жертву хва­ле­ния от при­зы­ва­ю­щих Тя всем серд­цем! Приими и нас, греш­ных, моле­ние, и при­неси ко Свя­тому Твоему Жерт­вен­нику, и удовли нас при­но­сити Тебе дары же и жертвы духов­ныя о наших гресех и о люд­ских неве­де­ниих; и спо­доби нас обре­сти бла­го­дать пред Тобою, еже быти Тебе бла­го­при­ят­ней жертве нашей и все­ли­теся Духу бла­го­дати Твоея бла­гому в нас, и на пред­ле­жа­щих Дарех сих, и на всех людех Твоих».

Окан­чи­ва­ется эти молитва и екте­ния воз­гла­сом свя­щен­ника, совер­шенно необыч­ным, только здесь упо­треб­ля­е­мым: «Щед­ро­тами Еди­но­род­наго Сына Твоего, с Нимже бла­го­сло­вен еси, со Пре­свя­тым и Благим и Живо­тво­ря­щим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь». Как всегда, вы видите, что это есть окон­ча­ние молитвы. Послед­ние слова такие: «…спо­доби нас обре­сти бла­го­дать пред Тобою, …и все­ли­тися Духу бла­го­дати Твоея бла­гому в нас, и на пред­ле­жа­щих Дарех сих, и на всех людех Твоих». И окон­ча­ние: «Щед­ро­тами Еди­но­род­наго Сына Твоего…».

Здесь свя­щен­ник гово­рит, пово­ра­чи­ва­ясь лицом к народу, хотя закрыты цар­ские врата и закрыта завеса: «Мир всем». Вы знаете, что этот воз­глас упо­треб­ля­ется во время службы не одна­жды и, конечно, смысл его совер­шенно поня­тен. Но этот момент все-таки явля­ется момен­том осо­бен­ным. Сле­дует это из того, как отве­чает хор. Сна­чала он поет: «И духови твоему», а дьякон гово­рит: «Воз­лю­бим друг друга, да еди­но­мыс­лием испо­вемы». И хор поет: «Отца и Сына и Свя­таго Духа, Троицу Еди­но­сущ­ную и Нераз­дель­ную».

В это время свя­щен­ник трижды покло­ня­ется пре­столу со сло­вами: «Воз­люблю Тя, Гос­поди, кре­по­сте моя, Гос­подь утвер­жде­ние мое и при­бе­жище мое» — и целует дискос, чашу и пре­стол. И потом, если он служит не один, то отхо­дит немного вбок от пре­стола, а другой свя­щен­ник под­хо­дит и целует тоже пре­стол, потом под­хо­дит к воз­глав­ля­ю­щему свя­щен­нику, а если это архи­ерей, то к архи­ерею. И стар­ший свя­щен­ник гово­рит млад­шему: «Хри­стос посреди нас», а сослу­жа­щий отве­чает: «И есть и будет», и здесь пола­га­ется брат­ское цело­ва­ние миром. Они целуют друг друга в правое и левое плечо и руку с этими сло­вами. В это время откры­ва­ется завеса, и после воз­гласа дья­кона: «Двери, двери, пре­муд­ро­стию вонмем» — начи­на­ется пение Сим­вола веры.

«Двери, двери» — это воз­глас тоже отча­сти арха­ич­ный, кото­рый здесь упо­треб­лялся в древ­но­сти для того, чтобы при­став­лен­ная стража, кото­рая назы­ва­лась по-гре­че­ски арха­луфы, сто­яв­шая у дверей, сле­дили за тем, чтобы никто из огла­шен­ных или невер­ных не вошел в храм, чтобы в храме при­сут­ство­вали только верные, потому что здесь начи­на­ется уже самая глав­ная часть литур­гии верных, и никто из невер­ных не может здесь при­сут­ство­вать, это тайное слу­же­ние, слу­же­ние только для посвя­щен­ных. Поэтому воз­глас «Двери, двери» озна­чает: смот­рите за две­рями, чтобы никто не вошел в это время.

Но прежде чем пели Символ веры в древ­но­сти, здесь все веру­ю­щие тоже цело­вали друг друга. Муж­чины цело­ва­лись с муж­чи­нами, а жен­щины с жен­щи­нами. В древ­но­сти они стояли врозь. И это цело­ва­ние мира, конечно, тоже сим­во­лично. Сам воз­глас дья­кона «Воз­лю­бим друг друга, да еди­но­мыс­лием испо­вемы» все объ­яс­няет. Прежде чем мы хотим испо­ве­до­вать свою веру, то есть ее про­воз­гла­сить вслух (а пение Сим­вола веры есть испо­ве­да­ние веры), мы должны как бы засви­де­тель­ство­вать свое един­ство, свою любовь друг к другу.

Иначе говоря, слу­же­ние литур­гии невоз­можно по-насто­я­щему, если мы не едины в любви. Поэтому свя­щен­ники гово­рят друг другу: «Хри­стос посреди нас, и есть и будет», вспо­ми­ная как бы слова Христа: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Так же и весь народ вдох­нов­ля­ется этими же сло­вами и этой же мыслью: при­сут­ствует среди нас Хри­стос, Сам Хри­стос между нами. И мы должны при­сту­пать к Нему с любо­вью и свое дело испо­ве­до­вать должны, сохра­няя Его запо­ведь. А запо­ведь Гос­подню вы помните: «Запо­ведь новую даю вам: да любите друг друга. По тому узнаю, что вы Мои уче­ники, если будете иметь любовь между собою». Невоз­можно быть уче­ни­ками Христа, невоз­можно назы­ваться хри­сти­а­нами, если не будет между нами любви.

Таким обра­зом, как вы сами пони­ма­ете, наша совре­мен­ная жизнь очень далека от того, чем она должна быть, потому что сейчас мы, при­сут­ствуя в храме во время слу­же­ния Боже­ствен­ной литур­гии, меньше всего думаем о том, чтобы друг друга любить. Обычно мы слу­шаем все эти слова, совер­шенно их не при­ни­мая в сердце, как бы авто­ма­ти­че­ски. Дьякон гово­рит, а мы в это время тол­ка­емся, ставим свечи, что нам кажется гораздо более важным, объ­яс­няем друг другу, почему нам надо вести себя так, а не иначе… То есть, меньше всего бес­по­ко­имся о том, чтобы любить друг друга, а по боль­шей части друг друга просто не знаем. Только, может быть, в новых храмах, кото­рые сейчас откры­ва­ются, где при­хо­жан еще мало, куда при­хо­дит какая-то община новая — там еще люди знают друг друга. А в боль­ших храмах, кото­рые давно уже явля­ются дей­ству­ю­щими, там суще­ствует приход, там общины часто даже и нет. То есть, люди совер­шенно друг другу не известны и сошлись сюда, что назы­ва­ется, по тер­ри­то­ри­аль­ному при­знаку, просто они живут в этом районе и поэтому ходят в этот храм. И они могут друг друга так нико­гда и не узнать. И вот если я спрошу вас, знаете ли вы по именам всех, кто стоит рядом с вами, я уверен, что боль­шин­ство людей вам не известны. Вы можете годами ходить в храм и нико­гда не поин­те­ре­со­ваться, как зовут ту или иную бабушку, чем она живет, в чем нуж­да­ется, какие у нее слож­но­сти, болезни, стра­да­ния. Потому что вы не для того пришли, вы пришли помо­литься Богу и, может быть, пого­во­рить с духов­ным отцом, со свя­щен­ни­ком. Ну, может быть, у вас есть какая-то группа зна­ко­мых людей, но до всех осталь­ных вам нет ника­кого дела.

Вот такое ужас­ное охла­жде­ние, такая страш­ная транс­фор­ма­ция хри­сти­ан­ской жизни озна­чает, конечно, послед­ние вре­мена. Это есть, конечно, страш­ный упадок и отступ­ле­ние. Тут невольно вспо­ми­на­ются слова Христа: «Когда приду, найду ли веру на земле?» и слова апо­стола о том, что в послед­ние вре­мена охла­деет любовь. Именно хри­сти­ан­ская любовь и делает нас Цер­ко­вью. Конечно, и Боже­ствен­ная литур­гия, но она без любви не может совер­шаться, это про­ти­во­есте­ственно. Литур­гия без любви — это почти свя­то­тат­ство. И, тем не менее, как это ни страшно, но это стало для нас нормой. Более того, есть даже совсем страш­ные случаи, когда свя­щен­ники служат вместе, нахо­дясь во вражде.

Вот это осо­бенно ужасно, и это тоже есть страш­ный образ нашей жизни совре­мен­ной. Свя­щен­ник нахо­дится в без­вы­ход­ном поло­же­нии, он зави­сим от архи­ерея — куда архи­ерей его поста­вит, там он и должен слу­жить, в другом храме слу­жить он не имеет права. И вот еще недавно, во вре­мена совет­ской власти, по ини­ци­а­тиве упол­но­мо­чен­ных спе­ци­ально ста­ра­лись в одном храме соеди­нить свя­щен­ни­ков, кото­рые были несов­ме­сти­мыми по своим устрем­ле­ниям, для того, чтобы между ними не было един­ства, не было еди­но­мыс­лия, чтобы они свою энер­гию тра­тили на борьбу друг с другом. И очень много было храмов собор­ных, где между свя­щен­ни­ками слу­жа­щими насто­я­щая вражда была. И, конечно, совер­шать литур­гию, гово­рить «Хри­стос посреди нас» в этот момент было очень и очень трудно, почти невоз­можно.

Здесь мне хочется вспом­нить один исто­ри­че­ский, очень важный для нас эпизод. Изучая новей­шую исто­рию церкви, т. е. исто­рию церкви 20 века, вы услы­шите о том, что в 1927 году была издана декла­ра­ция мит­ро­по­ли­том Ниже­го­род­ским Сер­гием, кото­рая повлекла за собой раскол, и среди веду­щих, самых глав­ных и авто­ри­тет­ных архи­ереев воз­никло несо­гла­сие. Несо­глас­ные с мит­ро­по­ли­том Сер­гием были отправ­лены в ссылку или в тюрьму, а впо­след­ствии рас­стре­ляны. Но вот суще­ствует и дошла до нашего вре­мени совер­шенно уди­ви­тель­ная пере­писка мит­ро­по­лита Кирилла, кото­рый был назван первым место­блю­сти­те­лем Пат­ри­ар­шего пре­стола в заве­ща­нии Пат­ри­арха Тихона, и мит­ро­по­ли­том Сер­гием, кото­рые друг с другом разо­шлись во мне­ниях о том, как сле­дует устра­и­вать цер­ков­ную жизнь. И между ними пре­кра­ти­лось обще­ние литур­ги­че­ское, евха­ри­сти­че­ское обще­ние.

Мит­ро­по­лит Кирилл нахо­дился в ссылке, а мит­ро­по­лит Сергий стал заме­сти­те­лем Пат­ри­ар­шего место­блю­сти­теля в Москве. И вот в пере­писке обсуж­да­ется вопрос: почему мит­ро­по­лит Кирилл не служит литур­гию вместе с мит­ро­по­ли­том Сер­гием или его сослу­жи­те­лями — теми свя­щен­ни­ками, кото­рые ему под­чи­ня­ются, т. е. поми­нают его на литур­гии. Озна­чает ли это, что мит­ро­по­лит Кирилл счи­тает слу­же­ние мит­ро­по­лита Сергия и его после­до­ва­те­лей без­бла­го­дат­ным? И мит­ро­по­лит Кирилл отве­чает на это: «Нет, я ни одной минуты не сомне­ва­юсь в том, что литур­гия, кото­рую вы совер­ша­ете, явля­ется бла­го­дат­ной. Конечно, совер­ша­ется Тайна Хри­стова. И не поэтому я не могу с вами слу­жить, а потому, что общее с вами слу­же­ние, при том, что мы с вами не можем согла­ситься в очень важных для нас про­бле­мах, потому что мы счи­таем друг друга непра­выми, было бы нам в суд и в осуж­де­ние. Не можем мы с вами слу­жить вместе литур­гию, если между нами нет еди­но­мыс­лия».

Эти письма, кото­рые почти явля­ются муче­ни­че­скими актами, уже опуб­ли­ко­ваны и будут пуб­ли­ко­ваться, потому что являют уди­ви­тель­ную высоту души мит­ро­по­лита Кирилла. Эти письма пока­зы­вают, что в страш­ное время гоне­ний (а мит­ро­по­лит Кирилл, один из круп­ней­ших иерар­хов нашей церкви, был рас­стре­лян в 1937 году, а до этого почти все время совет­ской власти провел в разных ссыл­ках и тюрь­мах, почти не выходя из них — около 20 лет) для него вопрос о том, как он совер­шает литур­гию — в еди­но­мыс­лии или нет, — был чрез­вы­чайно важен. Он не мог совер­шать литур­гию с тем, с кем он не был еди­но­ду­шен, с кем он не был согла­сен.

А вот мы с вами дошли уже до такого страш­ного момента, когда у свя­щен­ни­ков не нахо­дится муже­ства или они бывают рав­но­душ­ными и готовы совер­шать литур­гию фор­мально, когда между ними нет согла­сия, а они все-таки вместе служат. Хотя по-насто­я­щему они должны были бы ска­зать: я не могу с тобой слу­жить, раз мы не можем дого­во­риться, при­ми­риться, согла­ситься друг с другом.

Ни в коем случае я не хочу ска­зать, что нам сейчас надо пере­стать ходить в храм и, поскольку между нами бывают какие-то несо­гла­сия и ссоры и свя­щен­ники бывают не совсем в еди­но­мыс­лии, пере­стать участ­во­вать в литур­гии. Я этого ска­зать, конечно, не хочу и не могу так думать и наде­юсь, что вы меня так не пой­мете. Я хочу ска­зать совсем другое: совер­шая Боже­ствен­ную литур­гию, мы должны быть реально еди­но­мыс­лен­ными, мы должны друг другу все про­щать, всем серд­цем устрем­ляться к тому, чтобы достичь еди­но­ду­шия, достичь един­ства. Мы должны усту­пать, сми­ряться, любо­вью покры­вать ошибки друг друга. А если же вдруг ока­зы­ва­ется такая ошибка, кото­рую мы не в силах покрыть любо­вью — такое может быть, осо­бенно если дело каса­ется самой церкви, т. е. не меня лично обидел свя­щен­ник, а я вижу, что он кощун­ствует, что так нельзя посту­пать, как он посту­пает. Напри­мер, в Выре в недав­нее время еще свя­щен­ники были неве­ру­ю­щие, то есть свя­щен­ники, кото­рые явно свя­то­тат­ство­вали. Ока­за­лось так, что я должен с ним в одном храме быть. Тогда хри­сти­ан­ский долг тре­бует, чтобы я сказал: нет, я с тобой вместе слу­жить не могу, потому что такое слу­же­ние сов­мест­ное при несо­гла­сии моем внут­рен­нем будет мне в осуж­де­ние.

Таким обра­зом, момент еди­но­ду­шия, еди­но­мыс­лия чрез­вы­чайно важен. И сейчас все мы, совер­шая вместе Боже­ствен­ную литур­гию, должны ощу­щать, что мы — единое стадо Хри­стово, единое тело Хри­стово, Цер­ковь. Между нами не должно быть каких-то недоб­рых чувств, обид непро­щен­ных или вражды. Не должно быть даже и холод­но­сти, рав­но­ду­шия, мы должны всем серд­цем чув­ство­вать свое един­ство. Это есть непре­мен­ное усло­вие бла­го­го­вей­ного совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии. Мы должны ощу­щать себя каждый части­цей еди­ного Тела Хри­стова, только тогда наше слу­же­ние не будет нам в осуж­де­ние.

И вот после такого цело­ва­ния мира, кото­рое сейчас совер­ша­ется только в алтаре самими свя­щен­ни­ками, как я уже сказал, а среди мирян не совер­ша­ется, к сожа­ле­нию, мы испо­ве­дуем свою веру. Пение Сим­вола веры — это есть наше общее испо­ве­да­ние. Мы тоже, конечно, поем Символ веры уже при­выч­ным обра­зом, и у нас не воз­ни­кает мысли, почему нужно петь здесь Символ веры и вообще, нужно ли это — петь каждый день одну и ту же молитву. Но в даль­ней­шем мы увидим, что при совер­ше­нии таин­ства от хри­стиан всегда тре­бу­ется испо­ве­да­ние веры. Это вполне есте­ственно, потому что и Гос­подь сказал: «По вере вашей будет вам». Таин­ство совер­ша­ется по вере, так что испо­ве­да­ние веры есть не просто какое-то общее пение или молитва «на всякий случай» — это есть суще­ствен­ней­шая часть литур­гии. Мы должны здесь засви­де­тель­ство­вать, испо­ве­до­вать свою веру. Именно только с этой верой мы можем при­сту­пить к куль­ми­на­ции литур­гии, самой глав­ной части литур­гии, кото­рая назы­ва­ется ана­фора, или евха­ри­сти­че­ский канон. «Ана­фора», как вы помните, озна­чает «воз­но­ше­ние», это цен­траль­ная древ­ней­шая часть литур­гии. Так вот перед тем, как будем совер­шать ана­фору, мы должны соеди­ниться в любви и вместе еди­но­мыс­ленно испо­ве­до­вать свою пра­во­слав­ную веру. Только тогда и может достойно совер­шаться нами Боже­ствен­ная литур­гия, когда мы еди­но­мыс­ленны, когда мы вместе, оди­на­ково верим. И, конечно, здесь дело не только в том, чтобы верить оди­на­ково всем, но и в том, чтобы именно верить.

Почему делаю на этом акцент? Потому что даже здесь, в нашем Бого­слов­ском инсти­туте, у меня нет уве­рен­но­сти, что мы с вами все оди­на­ково верим. Почему? Да просто потому, что боль­шин­ство из нас, вполне воз­можно, и не знает, во что, соб­ственно, мы верим. Глав­ные дог­маты вы, навер­ное, знаете. Но целое учение Церкви, я думаю, вряд ли многие из вас знают. Вот мы будем изу­чать в дог­ма­ти­че­ском бого­сло­вии дог­ма­ти­че­ское учение Церкви, т. е. пред­мет нашей веры, во что и как мы верим. А до тех пор, я думаю, боль­шин­ство из вас не очень-то четко будет пред­став­лять себе свою соб­ствен­ную веру, а это очень плохо. Ведь для того, чтобы мы могли совер­шать литур­гию, очень важно, чтобы мы знали, во что верим, чтобы Символ веры для нас был не просто заучен­ной ско­ро­го­вор­кой, а чтобы это было дей­стви­тельно испо­ве­да­ние глав­ных истин веры, чтобы мы пони­мали свою веру, могли ее объ­яс­нить, чтобы могли ска­зать, что явля­ется осно­ва­нием нашей хри­сти­ан­ской жизни.

Такое испо­ве­да­ние веры явля­ется послед­ним момен­том в при­го­тов­ле­нии к самому глав­ному моменту свя­щен­но­дей­ствия, кото­рое, как я сказал, назы­ва­ется ана­фо­рой, и о кото­рой я буду гово­рить уже в сле­ду­ю­щей лекции.

27.10.93.

Лекция 8. Евха­ри­стия

Мы при­сту­паем к самой глав­ной части Боже­ствен­ной литур­гии. Эта часть назы­ва­ется ана­фора; это гре­че­ское слово пере­во­дится как «воз­но­ше­ние».

Как я уже гово­рил, ана­фора — это самая древ­няя часть литур­гии, кото­рая дошла до нас в памят­ни­ках пись­мен­но­сти древ­не­хри­сти­ан­ской церкви. Хотя дошед­шие до нас сви­де­тель­ства отно­сятся в основ­ном к 8 веку, но есть разные науч­ные осно­ва­ния счи­тать, что ана­фора вос­хо­дит к самим авто­рам, кото­рые нам известны. Нам известны несколько авто­ров, самые глав­ные две ана­форы — Васи­лия Вели­кого и Иоанна Зла­то­устого — совер­ша­ются обычно в Пра­во­слав­ной Церкви.

Как вы помните по про­шлой лекции, ана­форе пред­ше­ствует испо­ве­да­ние веры, когда весь храм поет Символ веры, а свя­щен­ники в это время, поце­ло­вав друг друга в плечо и в руку, гово­рят: «Хри­стос посреди нас, и есть и будет». Затем они берут воздух, то есть боль­шой покро­вец, кото­рый лежит на чаше и на дис­косе (а другие малень­кие покровцы уже сняты после вели­кого входа), и этот воздух под­ни­мают и веют им над чашей и дис­ко­сом, в то время как весь храм поет Символ веры.

После этого дьякон на амвоне про­воз­гла­шает: «Станем добре, станем со стра­хом, вонмем, Святое Воз­но­ше­ние в мире при­но­сити». Это есть воз­глас, кото­рый при­зы­вает нас к осо­бенно вни­ма­тель­ной молитве. «Станем добре» — то есть, станем осо­бенно сосре­до­то­ченно и вни­ма­тельно молиться, и не только молиться, но и Святое Воз­но­ше­ние, то есть ана­фору, в мире при­но­сить, то есть совер­шать ана­фору. И хор отве­чает всем вам извест­ным пес­но­пе­нием: «Милость мира, Жертву хва­ле­ния».

Уже здесь вы видите, что хор про­дол­жает слова дья­кона. Он гово­рит: «Станем… Святое Воз­но­ше­ние в мире при­но­сити», и слова хора — это про­дол­же­ние: «Милость мира, Жертву хва­ле­ния» — вот что мы при­но­сим.

Затем сле­дует воз­глас свя­щен­ника: «Бла­го­дать Гос­пода нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и при­ча­стие Свя­таго Духа, буди со всеми вами». Хор отве­чает: «И со духом твоим». Свя­щен­ник, воз­де­вая руки, воз­гла­шает: «Горе имеим сердца» — то есть, небу обра­тим свои сердца. «Горе» бук­вально — «кверху». Хор отве­чает: «Имамы ко Гос­поду», то есть, имеем уже наши сердца обра­щен­ными ко Гос­поду. И свя­щен­ник воз­гла­шает: «Бла­го­да­рим Гос­пода». На что хор поет всем нам хорошо извест­ную песню: «Достойно и пра­ведно есть, покла­ня­тися Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, Троице Еди­но­сущ­ней и Нераз­дель­ней».

Здесь я пре­рвусь, не буду читать дальше текст ана­форы, а скажу, что все молитвы, кото­рые читает свя­щен­ник во время ана­форы, воз­гласы, кото­рые он про­из­но­сит вслух, те слова, кото­рые поет хор, — все это состав­ляет одну непре­рыв­ную цель­ную молитву. Все эти части молитвы, кото­рые, как я сказал, про­из­но­сят то свя­щен­ник, то хор, они про­дол­жают друг друга непре­рывно, и поэтому нужно обя­за­тельно суметь вос­при­нять всю эту молитву цели­ком.

К сожа­ле­нию, как мы уже гово­рили, глав­ная часть этой молитвы про­из­но­сится свя­щен­ни­ком тайно, то есть не сек­ретно, а просто тихо, про себя, в алтаре, и люди, сто­я­щие в храме, не слышат этих молитв. Поэтому им кажется, что ана­фора — это только то, что поет хор. А хор поет очень мало. Довольно длинно, но очень мало.

Для того чтобы пони­мать, что про­ис­хо­дит в это время в алтаре, в церкви, как совер­ша­ется таин­ство Боже­ствен­ной евха­ри­стии, нужно обя­за­тельно почув­ство­вать всю ана­фору цели­ком, и не только почув­ство­вать, но вос­при­нять серд­цем, запом­нить, как сле­дует понять ее. Есть тра­ди­ция запад­ного бого­сло­вия — раз­де­лять ана­фору на части для того, чтобы лучше иссле­до­вать ее, лучше осмыс­лить и запом­нить. Это обыч­ный науч­ный подход, когда диф­фе­рен­ци­руют, раз­де­ляют на малень­кие части изу­ча­е­мый пред­мет. И мы тоже с вами про­сле­дим эту обыч­ную тра­ди­цию, этот обыч­ный подход. Но прежде я про­чи­таю вам ана­фору цели­ком, всю подряд, не оста­нав­ли­ва­ясь, не говоря, где поет хор, а где гово­рит свя­щен­ник, тем более что, я думаю, вы знаете доста­точно хорошо литур­гию и легко пой­мете, где голос свя­щен­ника, а где — пение хора.

«ИЕРЕЙ: Бла­го­дать Гос­пода нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и при­ча­стие Свя­таго Духа, буди со всеми вами.

ХОР: И со духом твоим.

ИЕРЕЙ: Горе имеим сердца.

ХОР: Имамы ко Гос­поду.

ИЕРЕЙ: Бла­го­да­рим Гос­пода».

Это диалог. Дальше начи­на­ется молитва.

«ХОР: Достойно и пра­ведно есть покла­ня­тися Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, Троице Еди­но­сущ­ней и Нераз­дель­ней.

ИЕРЕЙ: Достойно и пра­ведно Тя пети, Тя бла­го­сло­вити, Тя хва­лити, Тя бла­го­да­рити, Тебе покла­ня­тися на всяком месте вла­ды­че­ствия Твоего. Ты бо еси Бог Неиз­ре­че­нен, Недо­ве­дом, Неви­дим, Непо­сти­жим, присно Сый, такожде Сый, Ты, и Еди­но­род­ный Твой Сын, И Дух Твой Святый. Ты от небы­тия в бытие нас привел еси, и отпад­шия воз­ста­вил еси паки и не отсту­пил еси, вся творя, дон­деже нас на Небо возвел еси и Цар­ство Твое даро­вал еси буду­щее.

О сих всех бла­го­да­рим Тя, и Еди­но­род­наго Твоего Сына, и Духа Твоего Свя­того о всех, ихже вемы и ихже не вемы, явлен­ных и неяв­лен­ных бла­го­де­я­ниих, бывших на нас. Бла­го­да­рим Тя и о службе сей, юже от рук наших прияти изво­лил еси, аще и пред­стоят Тебе тысящи Архан­ге­лов и тмы Анге­лов, Херу­вими и Сера­фими, шесто­кри­ла­тии мно­го­очи­тии, воз­вы­ша­ю­щи­ися пер­на­тии.

Побед­ную песнь поюще, вопи­юще, взы­ва­юще и гла­го­люще:

ХОР: Свят, Свят, Свят Гос­подь Саваоф, исполнь Небо и земля славы Твоея; осанна в вышних, бла­го­сло­вен Грядый во Имя Гос­подне, осанна в вышних.

ИЕРЕЙ: С сими и мы бла­жен­ными Силами, Вла­дыко Чело­ве­ко­любче, вопием и гла­го­лем: Свят еси и Пре­свят, Ты, и Еди­но­род­ный Твой Сын, и Дух Твой Святый. Свят еси и Пре­свят и вели­ко­лепна слава Твоя; Иже мир Твой тако воз­лю­бил еси, якоже Сына Твоего Еди­но­род­наго дати, да всяк веруяй в Него не погиб­нет, но имать Живот Вечный. Иже, пришед и все еже о нас смот­ре­ние испол­нив, в нощь, в нюже пре­да­я­шеся, паче же Сам Себе пре­да­яше за мир­ский живот, приемь хлеб во святыя Своя и пре­чи­стыя и непо­роч­ныя руки, бла­го­да­рив и бла­го­сло­вив, освя­тив, пре­ло­мив, даде святым Своим уче­ни­ком и апо­сто­лом, рек:

При­и­мите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов.

ХОР: Аминь.

ИЕРЕЙ: Подобне и Чашу по вечери, гла­голя:

Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изли­ва­е­мая во остав­ле­ние грехов.

ХОР: Аминь.

ИЕРЕЙ: Поми­на­юще убо спа­си­тель­ную сию запо­ведь и вся, яже о нас бывшая: Крест, Гроб, три­днев­ное Вос­кре­се­ние, на Небеса вос­хож­де­ние, одес­ную седе­ние, Второе и слав­ное паки при­ше­ствие.

Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще о всех и за вся.

ХОР: Тебе поем, Тебе бла­го­сло­вим, Тебе бла­го­да­рим, Гос­поди, и молим Ти ся, Боже наш.

ИЕРЕЙ: Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию и без­кров­ную службу, и просим, и молим, и мили ся деем, низ­посли Духа Твоего Свя­таго на ны и на пред­ле­жа­щия Дары сия. И сотвори убо Хлеб сей Чест­ное Тело Христа Твоего.

ДИАКОН: Аминь.

ИЕРЕЙ: А еже в Чаши сей, Чест­ную Кровь Христа Твоего.

ДИАКОН: АМИНЬ.

ИЕРЕЙ: Пре­ло­жив Духом Твоим Святым.

ДИАКОН: Аминь, аминь, аминь.

ИЕРЕЙ: Якоже быти при­ча­ща­ю­щимся, во трез­ве­ние души, во остав­ле­ние грехов; в при­об­ще­ние Свя­таго Твоего Духа, во испол­не­ние Цар­ствия Небес­наго, в дерз­но­ве­ние еже к Тебе, не в суд или во осуж­де­ние.

Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию службу о иже в вере почив­ших пра­от­цех, отцех, пат­ри­ар­сех, про­ро­цех, апо­сто­лех, про­по­вед­ни­цех, еван­ге­ли­стех, муче­ни­цех, испо­вед­ни­цех, воз­держ­ни­цех и о всяком дусе пра­вед­нем, в вере скон­чав­шемся.

Изрядно о Пре­свя­тей, Пре­чи­стей, Пре­бла­го­сло­вен­ней, Слав­ней Вла­ды­чице нашей Бого­ро­дице и Прис­но­деве Марии.

ХОР: Достойно есть, яко воис­тинну бла­жити Тя, Бого­ро­дицу, Прис­нобла­жен­ную и Пре­не­по­роч­ную и Матерь Бога нашего. Чест­ней­шую Херу­вим и Слав­ней­шую без срав­не­ния Сера­фим, без истле­ния Бога Слова рожд­шую, сущую Бого­ро­дицу Тя вели­чаем.

ИЕРЕЙ: О святем Иоанне Про­роце, Пред­течи и Кре­сти­тели, о святых слав­ных и все­х­валь­ных Апо­сто­лех, о святем (имя), егоже и память совер­шаем, и о всех святых Твоих, ихже молит­вами посети нас, Боже.

И помяни всех усоп­ших о надежди вос­кре­се­ния Жизни Вечныя (имена). И упокой их, идеже при­се­щает свет лица Твоего. Еще молим Тя, помяни, Гос­поди, всякое епи­скоп­ство пра­во­слав­ных, право пра­вя­щих слово Твоея истины, всякое пре­сви­тер­ство, во Христе диа­кон­ство и всякий свя­щен­ни­че­ский чин.

Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию службу о все­лен­ней, о Святей, Собор­ней и Апо­столь­стей Церкви, о иже в чистоте и чест­нем житель­стве пре­бы­ва­ю­щих; о Бого­хра­ни­мей стране нашей, вла­стех и воин­стве ея. Даждь им, Гос­поди, мирное прав­ле­ние, да и мы в тишине их тихое и без­молв­ное житие пожи­вем во всяком бла­го­че­стии и чистоте.

В первых помяни, Гос­поди, Вели­каго Гос­по­дина и Отца нашего Алек­сия, Свя­тей­шаго Пат­ри­арха Мос­ков­скаго и всея Руси, и егоже даруй святей Твоей Церкви в мире, целых, чест­ных, здра­вых, дол­го­ден­ству­ю­щих, право пра­вя­щих слово Твоея истины.

ХОР: И всех и вся.

ИЕРЕЙ: Помяни, Гос­поди, град сей, в немже живем, и всякий град и страну, и верою живу­щих в них. Помяни, Гос­поди, пла­ва­ю­щих, путе­ше­ству­ю­щих, неду­гу­ю­щих, страж­ду­щих, пле­нен­ных, и спа­се­ние их. Помяни, Гос­поди, пло­до­но­ся­щих и доб­ро­тво­ря­щих во святых Твоих церк­вах и поми­на­ю­щих убогия и на вся ны мило­сти Твоя низ­посли (имена живых).

И даждь нам еди­неми усты и единем серд­цем сла­вити и вос­пе­вати Пре­чест­ное и Вели­ко­леп­ное Имя Твое, Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков.

ХОР: Аминь.

ИЕРЕЙ: И да будут мило­сти Вели­каго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа со всеми вами».

Вот видите, вот эта одна длин­ная молитва начи­на­ется сло­вами: «Станем добре, станем со стра­хом, вонмем, Святое Воз­но­ше­ние в мире при­но­сити. Милость мира, Жертву хва­ле­ния». А кон­ча­ется воз­гла­сом: «И да будут мило­сти Вели­каго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа со всеми вами». Тут гово­рится о мило­сти, что будем при­но­сить Святое Воз­но­ше­ние, Милость мира и Жертву хва­ле­ния. А здесь, уже полу­чив эту милость, свя­щен­ник гово­рит: «Да будут мило­сти Вели­каго Бога… со всеми вами». Этот воз­глас как бы начи­нает сле­ду­ю­щую часть литур­гии — ее окон­ча­ние, послед­нюю часть.

Ана­фора Васи­лия Вели­кого гораздо длин­нее — навер­ное, раза в три длин­нее, чем ана­фора Иоанна Зла­то­устого. Именно потому, что наш народ не умеет, не готов вос­при­нять эту молитву со слуха и участ­во­вать в ней так, как должно, эта молитва ушла в алтарь, стала про­из­но­ситься только свя­щен­ни­ком в алтаре. Неко­то­рые из вас, я пред­по­ла­гаю, может быть, испу­га­лись, что я тайные молитвы про­чи­тал здесь вслух. Неко­то­рые даже думают, что здесь какое-то есть кощун­ство. Это не так. Зара­нее пре­ду­пре­ждаю вас, что ника­кого кощун­ства здесь нет, что молитвы эти напе­ча­таны не только в слу­жеб­нике, но и в бого­слов­ских жур­на­лах, кото­рые не запре­ща­ется читать никому, так что все вы, и муж­чины, и жен­щины, можете взять их и про­чи­тать, скажем, в бого­слов­ских трудах Мос­ков­ской пат­ри­ар­хии, в книгах, о кото­рых мы с вами гово­рили. Потому что нико­гда Цер­ковь не делала ника­кого сек­рета из своих молитв. И в древ­но­сти апо­столы, а потом вели­кие свя­ти­тели, и Васи­лий Вели­кий, и Иоанн Зла­то­уст, и другие читали эти молитвы вслух всей Церкви. Так что тайные молитвы — не значит сек­рет­ные. При­чина их тай­ного про­из­не­се­ния, то есть не вслух, а тихо в алтаре, только в том и состоит, что ока­за­лось это непо­сильно для народа цер­ков­ного, для народ­ной массы — непо­сильно участ­во­вать в них.

Моло­дые свя­щен­ники частенько, все это пони­мая, про­буют свои силы и про­буют читать эти молитвы вслух. Но крайне редко бывает этот опыт удач­ным. Обычно свя­щен­ник через неко­то­рое время начи­нает чув­ство­вать, что вот он ста­ра­ется, читает громко, а народ его как бы не слышит, не участ­вует с ним в молитве. И он пони­мает, что так он совер­шать литур­гию не может. Нельзя гово­рить о вели­ком и святом, чтобы тебя не слу­шали. Ты к чело­веку взы­ва­ешь: давай помо­лимся, «Станем добре, станем со стра­хом», а никто не ста­но­вится «добре, со стра­хом» и не участ­вует в литур­гии, не молится. И эта при­чина, когда свя­щен­ник не может ута­щить этот воз на себе, не может вклю­чить в молитву всю паству, — эта при­чина и явля­ется глав­ной для того, чтобы молитву не читать вслух. Когда свя­щен­ник как бы гово­рит: ну раз вы не можете, то стойте, моли­тесь, как можете, а я пойду и в алтаре помо­люсь сосре­до­то­ченно сам. Конечно, это потеря, и потеря очень боль­шая. Конечно, не так должно быть.

Но что делать? Вот, напри­мер, когда у нас малень­кие дети, мы не можем их заста­вить все молитвы про­чи­тать внятно и со смыс­лом, они еще их не пони­мают. Но, тем не менее, мы с ними молимся. Мы их берем за ручку или на ручки и поем «Отче наш». Пока они не пони­мают, что это. Но серд­цем они что-то чув­ствуют. И пение их при­вле­кает, они как-то по-своему участ­вуют в молитве. Конечно, не в полную силу, как должен участ­во­вать взрос­лый чело­век, но в свою дет­скую силу. Они молятся, и при­вы­кают к молитве, и любят ее, и даже хотят молиться, и пыта­ются что-то петь. Вот наша народ­ная масса и нахо­дится, если хотите, на таком дет­ском уровне. Она не может вслед за свя­щен­ни­ком все осмыс­лить, все понять, все про­из­не­сти и участ­во­вать в молит­вах. Поэтому цер­ковь давно уже решила заме­нить чтение опре­де­лен­ных молитв пением — очень уми­ли­тель­ным, очень воз­вы­шен­ным, чистым, пре­крас­ным пением.

Дей­стви­тельно, надо ска­зать, что нет ничего пре­крас­нее ана­форы. Правда, мы с вами очень часто теперь вынуж­дены слы­шать опер­ное пение, кото­рое, конечно, ана­форе не только никак не соот­вет­ствует, а даже как бы про­ти­во­по­ложно ей и не дает людям почув­ство­вать, что такое ана­фора, что такое литур­гия. Это пение крайне вредно. Но пение древ­нее, насто­я­щее пение цер­ков­ное изу­ми­тельно кра­сиво и помо­гает молиться.

И вот цер­ковь решила гово­рить с наро­дом этим языком — языком обра­зов, языком пения, языком цер­ков­ного искус­ства. Потому что сов­мест­ная молитва на самом деле ока­за­лась недо­ход­чи­вой.

Я уже гово­рил вам, что най­дутся, конечно, такие рев­ност­ные свя­щен­ники и учи­теля цер­ков­ные, кото­рые объ­явят меня ере­ти­ком и скажут, что ни в каком случае нельзя отка­зы­ваться от сов­мест­ной молитвы и непра­вильно я вас учу, и что надо при­зы­вать всех читать все молитвы все-таки вслух, вер­нуться к преж­нему.

Я согла­сен: надо. И там, где это воз­можно, надо это сде­лать. Вот, скажем, во время гоне­ний, в ката­ком­бах, когда свя­щен­ники и епи­скопы слу­жили в каких-то малень­ких закут­ках, ком­нат­ках, они могли про­из­но­сить эти молитвы вслух, потому что моля­щихся было немного и можно было вклю­чить всех пред­сто­я­щих в одну молитву. А в боль­ших храмах это не уда­ется. Когда народу мало, это легче, а когда много, это трудно.

Но, конечно, чем лучше мы будем пони­мать, чем лучше, полнее мы будем в этих молит­вах участ­во­вать, тем тор­же­ствен­нее и лучше будет совер­шаться Боже­ствен­ная литур­гия.

Так вот, как вы поняли, во время пения «Достойно и пра­ведно есть» свя­щен­ник читает молитву: «Достойно и пра­ведно Тя пети, Тя бла­го­сло­вити, Тя хва­лити, Тя бла­го­да­рити, Тебе покла­ня­тися на всяком месте вла­ды­че­ствия Твоего». Эта молитва бла­го­дар­ствен­ная (часть ана­форы) заклю­ча­ется воз­гла­сом свя­щен­ника: «Побед­ную песнь поюще, вопи­юще, взы­ва­юще и гла­го­люще». Конечно, в церкви этот воз­глас звучит довольно странно. «Достойно и пра­ведно… покла­ня­тися Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, Троице Еди­но­сущ­ней и Нераз­дель­ней» — и вдруг: «…поюще, вопи­юще, взы­ва­юще и гла­го­люще». Даже грам­ма­ти­че­ской связи нет. Она есть в той тайной молитве, кото­рую про­чи­тал свя­щен­ник: «…аще и пред­стоят Тебе тысящи Архан­ге­лов и тмы Анге­лов, Херу­вими и Сера­фими, шесто­кри­ла­тии мно­го­очи­тии, воз­вы­ша­ю­щи­ися пер­на­тии (здесь запя­тая), Побед­ную песнь поюще, вопи­юще, взы­ва­юще и гла­го­люще». Это дее­при­част­ный оборот, кото­рый рас­кры­вает смысл при­да­точ­ного пред­ло­же­ния. То есть, мы Тебя бла­го­да­рим, бла­го­да­рим Тя и о службе сей, кото­рую Ты от рук наших прияти изво­лил еси, хотя и пред­стоят тебе архан­гелы и ангелы, поющие, вопи­ю­щие, взы­ва­ю­щие и гла­го­лю­щие. Вот какой здесь смысл. Но мы про архан­ге­лов и анге­лов ничего не слышим, это свя­щен­ник читает про себя, а мы только этот воз­глас слышим. И, конечно, такое несо­от­вет­ствие, грам­ма­ти­че­ское даже, делает еще более непо­нят­ной литур­гию.

Эта молитва бла­го­дар­ствен­ная, по имени кото­рой назы­ва­ется и вся наша служба — евха­ри­стия. Это и значит — бла­го­да­ре­ние. И все молитвы здесь носят харак­тер бла­го­да­ре­ния. Вот это начало бла­го­да­ре­ния в латин­ской тра­ди­ции назы­ва­ется словом «пре­фа­цио».

После воз­гласа свя­щен­ника «Побед­ную песнь поюще, вопи­юще, взы­ва­юще и гла­го­люще» хор про­дол­жает: какую песнь ангелы поют, и вопиют, и взы­вают. «Свят, Свят, Свят Гос­подь Саваоф, исполнь Небо и земля славы Твоея, осанна в вышних, бла­го­сло­вен Грядый во Имя Гос­подне, осанна в вышних». Это всегда поют очень тор­же­ственно и длинно, и во время этого пения свя­щен­ник читает сле­ду­ю­щую часть ана­форы: «С сими и мы бла­жен­ными Силами, Вла­дыко Чело­ве­ко­любче, вопием и гла­го­лем: Свят еси и Пре­свят, Ты, и Еди­но­род­ный Твой Сын, и Дух Твой Святый. Свят еси и Пре­свят и вели­ко­лепна слава Твоя; Иже мир Твой тако воз­лю­бил еси, якоже Сына Твоего Еди­но­род­наго дати, да всяк веруяй в Него не погиб­нет, но имать Живот Вечный».

Поду­майте, какое воз­вы­шен­ное, какое уди­ви­тель­ное бого­сло­вие зало­жено в этих словах. Здесь испо­ве­да­ние нашего упо­ва­ния. С этими бла­жен­ными силами и мы вопием и гла­го­лем: Свят еси и Пре­свят, Ты, и Еди­но­род­ный Твой Сын, и Дух Твой Святый. Свят и Пре­свят и вели­ко­лепна слава Твоя. Иже мир Твой тако воз­лю­бил еси, что и Сына Твоего Еди­но­род­ного дать изво­лил, и всякий веру­ю­щий в Него не погиб­нет, но будет иметь живот вечный. «Иже, пришед и все еже о нас смот­ре­ние испол­нив, в нощь, в нюже пре­да­я­шеся, паче же Сам Себе пре­да­яше за мир­ский живот, приемь хлеб во святыя Твоя и пре­чи­стыя и непо­роч­ныя руки, бла­го­да­рив и бла­го­сло­вив, освя­тив, пре­ло­мив, даде святым Своим уче­ни­ком и апо­сто­лом, рек:…». То есть, давая Своим уче­ни­кам и апо­сто­лам, сказал: «При­и­мите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов».

Во время всей этой молитвы хор поет «Свят, Свят, Свят Гос­подь Саваоф». Вы знаете, что у като­ли­ков есть назва­ние этой части молитвы — санк­тус, то есть «свят». По имени этой песни «Свят, Свят, Свят…» та часть ана­форы, кото­рую читает свя­щен­ник тайно, тоже назы­ва­ется «санк­тус».

Здесь сле­дует тоже оста­но­виться на одном весьма суще­ствен­ном рас­суж­де­нии. Дело в том, что свя­щен­ник, говоря слова «При­и­мите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов», ука­зы­вает на Святой Агнец, кото­рый лежит на пре­столе, на дис­косе, а в като­ли­че­ской церкви не только ука­зы­вает, но и бла­го­слов­ляет. Поскольку молитва не слышна, то полу­ча­ется, что свя­щен­ник воз­гла­шает слова Христа от пер­вого лица: «…Сие есть Тело Мое…» и ука­зы­вает рукой на святой хлеб. Полу­ча­ется изоб­ра­же­ние Тайной Вечери, когда Хри­стос сказал: «При­и­мите, ядите, Сие есть Тело Мое…» и указал на хлеб. И вот като­лики счи­тают, что эти слова и явля­ются так назы­ва­е­мой сакра­мен­таль­ной фор­му­лой, тай­но­со­вер­ши­тель­ными сло­вами, что это глав­ные слова, слова Христа. Более того, они учат, что в этот момент рука свя­щен­ника — это рука Самого Христа. В этот момент рука свя­щен­ника, бла­го­слов­ля­ю­щая Агнец, как бы дела­ется рукой Христа. Свя­щен­ник в этот момент явля­ется как бы заме­сти­те­лем Христа здесь, на земле. Это като­ли­че­ское учение, кото­рое известно, прежде всего, в отно­ше­нии папы рим­ского, счи­та­ю­ще­гося как бы намест­ни­ком Христа на земле. Это учение в отно­ше­нии папы у нас отвер­га­ется, мы не счи­таем, что кто-либо на земле может быть намест­ни­ком Христа. Но като­лики рас­про­стра­няют это учение и в отно­ше­нии свя­щен­ника — правда, только на литур­ги­че­ский момент.

Я был довольно сильно пора­жен, когда в этом году, гото­вясь к чтению курса пас­тор­ского бого­сло­вия, взял кон­спекты лекций из Мос­ков­ской Духов­ной ака­де­мии по пас­тор­скому бого­сло­вию и там нашел кон­спект лекций очень извест­ного, досто­чти­мого весьма… Тихона, заме­ча­тель­ного духов­ника и подвиж­ника, кото­рый ушел в затвор, уехал из Лавры, но раньше он читал курс пас­тор­ского бого­сло­вия. В его курсе, в пре­ди­сло­вии к нему, прямо так и гово­рится: папа — это намест­ник Христа на земле. Папа — это и есть тот самый чело­век, рука кото­рого дела­ется рукою Христа. То есть, иначе говоря, это есть като­ли­че­ское утвер­жде­ние.

Это не уди­ви­тельно, поскольку наше рус­ское бого­сло­вие до сих пор не осво­бо­ди­лось от плена като­ли­цизма. Рус­ское бого­сло­вие имеет своей колы­бе­лью Киево-Моги­лян­скую ака­де­мию, кото­рая была, по суще­ству, почти като­ли­че­ской. Для того чтобы полу­чить необ­хо­ди­мых про­фес­со­ров, пре­по­да­ва­те­лей, Петр Могила, мит­ро­по­лит Киев­ский, посы­лал моло­дых людей в като­ли­че­ские школы на Запад, а потом они там даже при­ни­мали като­ли­че­ство, чтобы их при­няли учиться, а потом, выучив­шись в като­ли­че­ской школе, они воз­вра­ща­лись в Киев, снова пере­хо­дили в пра­во­сла­вие и пре­по­да­вали бого­слов­ские дис­ци­плины уже по-латыни. Конечно, они могли пре­по­да­вать только то, что слы­шали в като­ли­че­ской школе, но в самых оче­вид­ных местах пере­фра­зи­руя все это на пра­во­слав­ный лад и кое-где раз­об­ла­чая като­ли­цизм и утвер­ждая пра­во­сла­вие — … в Сим­воле веры и несколько других таких мест они опро­вер­гали. А в прин­ципе метод их мыш­ле­ния, система пре­по­да­ва­ния, весь строй бого­сло­вия — все это ока­за­лось в плену у като­ли­цизма, и на про­тя­же­нии несколь­ких сто­ле­тий с боль­шей или мень­шей силой все это жило в нашей пра­во­слав­ной духов­ной школе. Дух схо­ла­стики, кото­рый еще и до сих пор не поки­дает нашей семи­на­рии, — это дух, идущий с Запада. Так что уди­ви­тель­ного ничего нет в том, что даже в кон­спекте… Тихона такие встре­ча­ются утвер­жде­ния. Это нужно пони­мать, а не осуж­дать. Пона­до­бится еще неко­то­рое время, чтобы рус­ское бого­сло­вие, нако­нец, ски­нуло с себя оковы като­ли­че­ского мыш­ле­ния. Но наш долг — быть очень вни­ма­тель­ными, осво­бож­даться от като­ли­че­ского вли­я­ния и воз­вра­щаться к древ­нему пра­во­слав­ному свя­то­оте­че­скому бого­сло­вию — чистому бого­сло­вию, восточ­ному бого­сло­вию.

Даже читая наши тайные молитвы, мы легко можем убе­диться в том, что ничего такого, что гово­рят като­лики, здесь нет, потому что слова «При­и­мите, ядите, Сие есть Тело Мое…» свя­щен­ник про­из­но­сит от лица Христа, а не от своего соб­ствен­ного. В тексте молитвы как гово­рится: «Иже, пришед (то есть, Хри­стос, кото­рый, при­шедши) и все еже о нас смот­ре­ние испол­нив, в нощь, в нюже пре­да­я­шеся, паче же Сам Себе пре­да­я­еше за мир­ский живот, приемь хлеб (то есть, принял хлеб) во святыя Своя пре­чи­стыя и непо­роч­ныя руки, бла­го­да­рив и бла­го­сло­вив, освя­тив, пре­ло­мив, даде (дал) его святым Своим уче­ни­ком и апо­сто­лом и сказал: «При­и­мите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов». То есть, здесь свя­щен­ник просто гово­рит эти слова в каче­стве пере­сказа того, что сделал Хри­стос. Он не гово­рит это от своего лица, а гово­рит, как сделал Хри­стос на Тайной Вечери, поэтому нет осно­ва­ний счи­тать, что это гово­рится от пер­вого лица.

Дальше хор поет «Аминь», а свя­щен­ник читает тайно: «Подобне и Чашу по вечери, гла­голя». Опять-таки: подобне и Чашу в конце вечери, говоря (Хри­стос бла­го­сло­вил): «Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изли­ва­е­мая во остав­ле­ние грехов». И хор опять отве­чает: «Аминь». И опять про­дол­же­ние, и опять не от пер­вого лица, а пере­ска­зы­ва­ются слова Христа. Свя­щен­ник же ука­зы­вает на Чашу.

Здесь, однако, нужно ого­во­риться. Не все так просто все-таки, потому что хотя свя­щен­ник и не гово­рит от пер­вого лица и не бла­го­слов­ляет в этот момент Святые Дары, но он ука­зы­вает — все-таки что-то делает от пер­вого лица. А потом он будет и бла­го­слов­лять Святые Дары. Это значит, что его роль здесь — не просто роль рас­сказ­чика, и древ­няя тра­ди­ция — не като­ли­че­ская, а пра­во­слав­ная — назы­вает свя­щен­ника совер­ши­те­лем Боже­ствен­ной литур­гии. Но ведь мы одно­вре­менно гово­рим, что Ты еси и при­но­си­мый, и при­но­ся­щий — вы помните, это молитва, кото­рая чита­ется в начале литур­гии верных, перед анти­фо­ном. Ты, Гос­поди, и при­но­си­мый, и при­но­ся­щий Святые Дары. И, конечно, мы гово­рим, что Святые Дары освя­ща­ются Богом, Духом Святым освя­ща­ются. И все молитвы об освя­ще­нии Святых Даров воз­но­сятся к Богу-Отцу. Но, с другой сто­роны, свя­щен­ник совер­шает Боже­ствен­ную литур­гию. И тут весьма важно понять, что же, соб­ственно, утвер­ждает о литур­гии наше пра­во­слав­ное бого­сло­вие. Оно гово­рит здесь не то, что свя­щен­ник дела­ется в этот момент заме­сти­те­лем Христа или его рука дела­ется рукою Христа. Но оно гово­рит, что свя­щен­ник в литур­гии в наи­боль­шей сте­пени являет образ Христа.

Скажу вам сразу, что бого­сло­вие — это очень труд­ная и тонкая область, и вообще истина всегда очень тонко отли­ча­ется ото лжи, редко бывает так, чтобы ложь была грубой, совер­шенно оче­вид­ной, с каким-то оче­вид­ным про­ти­во­по­став­ле­нием. Это бывает очень редко, потому что тогда никто этой лжи не пове­рит. Если, скажем, на белую доску ска­зать, что она черная, этому никто не пове­рит. А если ска­зать, что она не белая, а в рубчик, такая серень­кая… Тут уже будет труд­нее спо­рить, может, она и на самом деле серень­кая, а не белень­кая? Тут уже нужно раз­ли­чать более осто­рожно все это.

Так вот, поэтому ложь всегда почти в жизни явля­ется в виде тон­кого иска­же­ния, и отыс­ки­вать истину, поэтому, бывает осо­бенно трудно. Именно в этих тонких момен­тах, где тре­бу­ется осо­бенно чистое сердце, осо­бенно острая чув­стви­тель­ность — тут нужно при­ло­жить все свои силы, собрать все свое вни­ма­ние и искать пра­виль­ные фор­му­ли­ровки. Так было всегда в Церкви. Вы помните, как на Первом Все­лен­ском Соборе св. Афа­на­сий Вели­кий изме­нил всего одно слово: вместо «подоб­но­су­щий» он сказал «еди­но­сущ­ный», и полу­чи­лась пра­виль­ная фор­му­ли­ровка дог­мата, хотя изме­нился один слог одного слова. И вот на этом уровне откры­ва­ется истина. Все фор­му­ли­ровки дог­ма­ти­че­ские най­дены с огром­ным трудом, потому что истину познать, сфор­му­ли­ро­вать очень трудно. Так и здесь: нужно пони­мать раз­ницу между тем, чтобы быть заме­сти­те­лем Христа на земле, намест­ни­ком Христа на земле или быть обра­зом Христа на земле. Мы гово­рим, что свя­щен­ник — это живой образ, живая икона, так и каждый чело­век есть образ и подо­бие Божие, а свя­щен­ник — это в осо­бен­но­сти образ Хри­стов. И этот образ более всего про­свет­ля­ется, явля­ется нам во время Боже­ствен­ной литур­гии. Так что дей­ствия свя­щен­ника, когда он ука­зы­вает на хлеб и вино, когда он потом бла­го­слов­ляет их, его молитва — все это здесь про­об­ра­зует Христа. Это не значит, что рука свя­щен­ника стала рукою Христа. Нет, но образ здесь дается.

Как это еще почув­ство­вать? Ну, если бы я вам сказал: вот фото­гра­фия какого-то вашего близ­кого, род­ного или друга. И я вам говорю: видите, вот рука, на самом деле это живая рука, та самая. Это будет иска­же­ние. А если я скажу: смот­рите, какая хоро­шая фото­гра­фия, она дает нам образ, это не тот самый чело­век, но это очень хоро­шая фото­гра­фия. Или хоро­шая очень икона. Эта икона помо­гает нам, она помо­гает обра­титься к пер­во­об­разу, она даже может нести в себе осо­бен­ное бла­го­дат­ное при­сут­ствие, таин­ствен­ное бла­го­дат­ное при­сут­ствие, как чудо­твор­ные иконы. Они несут в себе бла­го­дат­ный осо­бен­ный дар, конечно. Но как только мы скажем, что чудо­твор­ная икона — это и есть Божия Матерь, то мы сразу дела­емся языч­ни­ками, сразу же пре­сту­паем запо­ведь: не сотвори себе кумира и не покло­няйся ника­кому кумиру. Тут уже икона пере­стает быть иконой, а дела­ется куми­ром. И надо ска­зать, что в рус­ском народе это часто так и бывает. Потому что эти тонкие моменты народ часто упус­кает из виду и не умеет почув­ство­вать раз­ницу. И для него икона дела­ется талис­ма­ном, именно куми­ром, а не обра­зом.

Так вот, пра­во­слав­ное пони­ма­ние иконы именно таково, что это есть образ, воз­во­дя­щий к пер­во­об­разу. Пра­во­слав­ное пони­ма­ние свя­щен­ства в том состоит, что свя­щен­ник — это есть образ. И во время литур­гии явля­ется нам образ Христа, Христа-свя­щен­ника.

Надо ска­зать, что като­ли­че­ское заблуж­де­ние здесь отча­сти объ­яс­ня­ется и смяг­ча­ется тем, что у них нет литур­гии Васи­лия Вели­кого и Иоанна Зла­то­устого. Они совер­шают мессу, кото­рая имеет совер­шенно иной текст. Текст мессы очень древ­ний, он не имеет стро­гого автор­ства, вос­хо­дит он к первым векам. Автор мессы неиз­ве­стен. Но, несмотря на свою древ­ность, текст мессы не имеет тех досто­инств, кото­рые имеет литур­гия Васи­лия Вели­кого и Иоанна Зла­то­устого. В ней нет такого чет­кого и ясного бого­сло­вия, не выра­жена так ясно и так стройно, с такой уди­ви­тель­ной духов­ной кра­со­той, стро­го­стью и после­до­ва­тель­но­стью мысль. Молитва, кото­рая содер­жится в мессе, тоже, конечно, очень уми­ли­тель­ная, тро­га­тель­ная, но она не имеет такой ясной чет­ко­сти. А такая нечет­кость, может быть, легче допус­кает непра­виль­ное тол­ко­ва­ние. И можно в этом смысле несколько смяг­чить наше него­до­ва­ние на като­ли­ков, потому что они исхо­дят из того, что у них есть, а у них есть текст мессы, а не нашей пра­во­слав­ной литур­гии.

После того как свя­щен­ник сказал эти два воз­гласа — «При­и­мите, ядите…» и «Пийте от нея вси…» — он читает молитву в алтаре, опять про себя:

«Поми­на­юще убо спа­си­тель­ную сию запо­ведь и вся, яже о нас бывшая: Крест, Гроб, три­днев­ное Вос­кре­се­ние, на Небеса вос­хож­де­ние, одес­ную седе­ние, Второе и слав­ное паки при­ше­ствие».

И дальше воз­гла­шает громко: «Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще о всех и за вся». Опять дее­при­част­ный оборот. То есть, поми­ная Твою спа­си­тель­ную запо­ведь и все, что Ты совер­шил для нас: и Крест, и Гроб, и три­днев­ное Вос­кре­се­ние, и вос­хож­де­ние на Небо, и седе­ние одес­ную Отцы, и Второе и слав­ное паки при­ше­ствие — все это вспо­ми­ная, мы, Твоя от Твоих Тебе при­но­ся­щие о всех и за вся, «Тебе поем, Тебе бла­го­сло­вим, Тебе бла­го­да­рим, Гос­поди, и молим Ти ся, Боже наш». Это целая фраза, а вслух про­из­но­сится только дее­при­част­ный оборот между двумя запя­тыми.

Но во время этого голоса, кото­рый уже стал нам всем при­вы­чен, и мы уже не рас­суж­даем о том, что это дее­при­част­ный оборот, а слышим: «Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще…» — слышим и вос­при­ни­маем это долж­ным обра­зом. Во время этого свя­щен­ник или дьякон берет руками, сло­жен­ными крест-накрест, дискос и Чашу и воз­но­сит над пре­сто­лом. И вот это и есть воз­но­ше­ние — ана­фора. Именно со сло­вами «Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще» он под­ни­мает и воз­но­сит к Богу эти Дары. Это есть воз­но­ше­ние. А хор поет в это время: «Тебе поем, Тебе бла­го­сло­вим, Тебе бла­го­да­рим, Гос­поди, и молим Ти ся, Боже наш». Это и есть куль­ми­на­ция евха­ри­сти­че­ского канона. В это время многие в храме встают на колени, и хорошо делают. Хор поет обычно мед­ленно и довольно про­тяжно, долго, потому что во время этих слов — «Тебе поем…» — свя­щен­ник в алтаре про­из­но­сит много молитв, и про­ис­хо­дят все глав­ные дей­ствия ана­форы. Свя­щен­ник гово­рит: «Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию и без­кров­ную службу, и просим, и молим, и мили ся деем (т. е. уми­ля­емся), низ­посли Духа Твоего Свя­таго на ны и на пред­ле­жа­щие Дары сия». То есть, и просим, и молим, и умо­ляем Тебя: нис­посли Духа Твоего Свя­таго на ны и на пред­ле­жа­щие Дары сия.

К кому отно­сятся эти слова, кого мы умо­ляем? «При­но­сим Ти сло­вес­ную сию… службу» — Тебе при­но­сим. Кому — Тебе? Богу, конечно, Богу Отцу. Вся ана­фора обра­щена к пер­вому лицу Святой Троицы — к Богу Отцу.

Но вот эта осо­бен­ная молитва, она назы­ва­ется по-гре­че­ски эпи­кле­зис, в про­сто­ре­чии эпи­клеза, что значит «при­зы­ва­ние». Это молитва при­зы­ва­ния Свя­таго Духа на Святые Дары. После этой молитвы сле­дует: «Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию и без­кров­ную службу, и просим, и молим, и мили ся деем, низ­посли Духа Твоего Свя­таго на ны и на пред­ле­жа­щие Дары сия». И дальше: «И сотвори убо Хлеб сей Чест­ное Тело Христа Твоего».

Говоря послед­ние слова, свя­щен­ник бла­го­слов­ляет Святой Хлеб кре­стом. Дьякон отве­чает: «Аминь». И гово­рит: «Бла­го­слови, вла­дыко, Святую Чашу». А свя­щен­ник гово­рит: «А еже в Чаши сей, Чест­ную Кровь Христа Твоего». И бла­го­слов­ляет кре­стом же — рукой совер­шая крест — Святую Чашу. Дьякон: «Аминь. Бла­го­слови, вла­дыко, обоя» (то есть, и то, и другое). И свя­щен­ник бла­го­слов­ляет одно­вре­менно, одним боль­шим крест­ным зна­ме­нием и дискос, и Чашу со сло­вами: «Пре­ло­жив Духом Твоим Святым». Дьякон отве­чает: «Аминь, аминь, аминь». И оба они и все, нахо­дя­щи­еся в алтаре, а те, кто знает, и в храме делают земной поклон. Это и есть куль­ми­на­ция ана­форы. После этого момента перед нами Тело и Кровь Хри­стовы. То есть, хлеб и вино пре­ла­га­ются в Тело и Кровь Хри­стовы. Как видим, свя­щен­ник здесь бла­го­слов­ляет Святые Дары.

И здесь тоже воз­ни­кает очень много разных труд­ных про­блем, свя­зан­ных опять-таки с като­ли­че­ским уче­нием о литур­гии и вообще и таин­ствах.

Как мы уже гово­рили, като­лики счи­тают, что для совер­ше­ния таин­ства необ­хо­димо пра­виль­ное про­из­не­се­ние сакра­мен­таль­ной, или тай­но­со­вер­ши­тель­ной, фор­мулы. И наше рус­ское бого­сло­вие до сих пор еще до конца не отре­ши­лось от этого като­ли­че­ского учения, хотя именно в этом веке бла­го­даря уси­лиям рус­ских бого­сло­вов в эми­гра­ции нача­лось осво­бож­де­ние от этого учения. Сейчас уже не все так гово­рят, но до сих пор еще многие не сво­бодны от этого вполне.

До недав­него вре­мени так думали все бого­словы рус­ские и свя­щен­ники были вос­пи­таны в том, что есть тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула. Встает вопрос: какая же это фор­мула? Где эта фор­мула? Като­лики совер­шенно точно гово­рят: тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­му­лой явля­ются слова Гос­подни: «При­и­мите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за Вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов. Пийти от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изли­ва­е­мая во остав­ле­ние грехов». Слова еван­гель­ские, слова Христа — они и явля­ются тай­но­раз­ре­ши­тель­ной фор­му­лой.

Когда свя­щен­ник про­из­но­сит эти слова, он бла­го­слов­ляет Святые Дары, и в этот момент про­ис­хо­дит, как они гово­рят, пре­су­ществ­ле­ние Святых Даров. Пре­су­ществ­ле­ние , то есть меня­ется их сущ­ность. У них есть учение о суб­стан­ции и… Была сущ­ность хлеба и вина, а стала сущ­ность Тела и Крови Хри­сто­вых, про­изо­шло пре­су­ществ­ле­ние.

Но на Востоке у святых отцов мы не нахо­дим такого тер­мина и такого гру­бого пони­ма­ния таин­ства. Ища пра­виль­ный термин, рус­ское бого­сло­вие нашло другое слово — пре­ло­же­ние Святых Даров . Ска­зать, что хлеб и вино пре­вра­ща­ются, будет непра­вильно и грубо, это не улав­ли­вает и даже иска­жает смысл того, что про­ис­хо­дит. Пре­вра­ще­ние — это не то, что про­ис­хо­дит здесь. Пре­су­ществ­ле­ние — тоже не так, нельзя ска­зать, что сущ­ность хлеба и вина здесь пре­вра­ти­лись в сущ­ность Тела и Крови Хри­сто­вых, это будет грубо, фило­соф­ски недо­ста­точно, это не улав­ли­вает смысла таин­ства. И вот термин «пре­ло­же­ние» ока­зы­ва­ется здесь более под­хо­дя­щим. Что значит «пре­ло­же­ние»? Это значит, что здесь про­ис­хо­дит некая тайна, кото­рая лучше всего этим словом сла­вян­ским обо­зна­ча­ется. Пре­ла­га­ются хлеб и вино в Тело и Кровь Хри­стовы.

Может быть, это объ­яс­не­ние пока­жется вам недо­ста­точ­ным, неубе­ди­тель­ным, но так и должно быть, ведь здесь мы гово­рим о тайне, кото­рая не может быть открыта чело­ве­че­скому разуму. И муд­рость, и кра­сота пра­во­слав­ного бого­сло­вия именно в том состоит, что оно умеет эту тайну почув­ство­вать и не дер­зать объ­яс­нять ее до конца. Потому что она необъ­яс­нима. А като­ли­че­ское бого­сло­вие хочет обя­за­тельно все раз­ло­жить по полоч­кам, все назвать своими чело­ве­че­скими име­нами, кото­рые здесь не под­хо­дят, не дей­ствует этот подход. Нельзя все под­верг­нуть такому ана­лизу и не нужно. Это не цело­муд­ренно, это дерз­но­венно. Здесь нужно именно дать обо­зна­че­ние тайны, и слово «пре­ло­же­ние» упо­треб­ля­ется в этом смысле. Обо­зна­че­ние тайны, кото­рую мы не дер­заем объ­яс­нять в каких-то фило­соф­ских кате­го­риях, потому что все это будет неточно, непод­хо­дяще, по-чело­ве­че­ски.

Вер­немся, тем не менее, к учению о тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­муле.

Като­лики гово­рят, что эти слова и есть тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула. Но гово­рят они это потому, что в тексте мессы просто нет после­ду­ю­щих молитв. Там нет эпи­клезы, нет при­зы­ва­ния Свя­таго Духа. Нет и молитвы, кото­рая назы­ва­ется ана­мне­зис, кото­рая чита­ется после слов «Пийти от нея вси…» — «Поми­на­юще убо спа­си­тель­ную сию запо­ведь…». Эта молитва назы­ва­ется «Вос­по­ми­на­ние». Помните, как Гос­подь гово­рил: «Сие тво­рите в Мое вос­по­ми­на­ние». Ана­мне­зис и есть вос­по­ми­на­ние. Эпи­клезы у них просто нет.

Пра­во­слав­ные бого­словы (еще пре­по­да­ва­тели Киево-Моги­лян­ской ака­де­мии) не могли это при­нять, потому что в тексте литур­гии Иоанна Зла­то­устого и Васи­лия Вели­кого сле­дует дальше эпи­клеза, при­зы­ва­ние Свя­таго Духа, в кото­рой гово­рится: «Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию и без­кров­ную службу, и просим, и молим, и мили ся деем, низ­посли Духа Твоего Свя­таго на ны и на пред­ле­жа­щие Дары сия». Какой же смысл про­сить придти Духа Свя­того на пред­ле­жа­щие Дары сия, если они уже освя­щены? Эпи­клеза, при­зы­ва­ние уже не нужно, если тайна уже совер­ши­лась. Поэтому нужно было дать отпор като­ли­че­скому учению: нет, не там нахо­дится тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула, а совсем в другом месте. Где? Нашей тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­му­лой явля­ются слова: «Пре­ло­жив Духом Твоим Святым». Этот корот­кий дее­при­част­ный оборот — это и есть тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула, после этих слов на пре­столе нахо­дятся Тело и Кровь Хри­стовы, а до этих слов это были хлеб и вино.

Такое юри­ди­че­ское объ­яс­не­ние в духе като­ли­цизма, конечно, претит пра­во­слав­ному вос­при­я­тию литур­гии. Потому что като­лики в каком-то смысле более правы, когда гово­рят, что тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­му­лой явля­ются слова Христа, эти уди­ви­тель­ные, кра­си­вые слова, кото­рые воз­гла­ша­ются на весь храм. А у пра­во­слав­ных этой фор­му­лой ока­зался дее­при­част­ный оборот, кото­рый свя­щен­ник в алтаре тайно про­из­но­сит: «Пре­ло­жив Духом Твоим Святым».

И вот раз­го­ра­ется спор. Като­лики дока­зы­вают свою правоту, пра­во­слав­ные сопро­тив­ля­ются и чув­ствуют недо­ста­точ­ность своих аргу­мен­тов, их сла­бость. А нужно все-таки като­ли­кам вос­про­ти­виться, отсто­ять свою литур­гию. И вот уже в глу­бо­кой древ­но­сти, много сто­ле­тий назад, неиз­вестно где и как, еще в руко­пис­ной тра­ди­ции появи­лась так назы­ва­е­мая интер­по­ля­ция, т. е. вставка. Вставка тро­паря тре­тьего часа. После молитвы-эпи­клезы встав­ля­ется тро­парь: «Гос­поди, Иже Пре­свя­таго Твоего Духа в третий час Апо­сто­лом Твоим низ­по­сла­вый, Того, Благий, не отыми от нас, но обнови нас, моля­щих Ти ся».

В тече­ние многих послед­них веков пра­во­слав­ные свя­щен­ники и епи­скопы на этом месте читают трижды тро­парь тре­тьего часа, кото­рый, по суще­ству, явля­ется тем же при­зы­ва­нием Свя­таго Духа, т. е. уси­ле­нием эпи­клезы. Для того чтобы ее отсто­ять, удер­жать пра­во­слав­ную литур­гию, ска­зать, что вот здесь у нас будет тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула нахо­диться, — ради этого тро­парь этот был кем-то встав­лен, а потом при­жился, понра­вился кому-то, его стали чаще упо­треб­лять. Посте­пенно он вошел из одной руко­писи в другую, а когда появи­лось кни­го­пе­ча­та­ние, то он уже повсюду остался.

Эта интер­по­ля­ция на самом деле есть явле­ние довольно печаль­ное, хотя она и вошла в обиход, в тра­ди­цию очень прочно. И сейчас ни один свя­щен­ник, ни один епи­скоп не дер­зает эту молитву опус­кать, хотя в новом изда­нии «Слу­жеб­ника» эта молитва постав­лена, нако­нец, в скобки. Раньше этих скобок не было.

Почему появи­лись скобки? Дело в том, что уже довольно давно греки обна­ру­жили, что в древ­но­сти этих молитв не было, что это позд­ней­шая вставка, кото­рая иска­жает древ­ний текст ана­форы, и убрали молитву тре­тьего часа. Греки ее не читают, и не только греки — в восточ­ных церк­вах не про­из­но­сят молитву тре­тьего часа. И пра­вильно делают.

Во-первых, в литур­гии ее не было в древ­но­сти. Во-вторых, есть еще более веское осно­ва­ние ее не читать. Вся ана­фора, как я уже гово­рил, есть обра­ще­ние к Богу-Отцу. Вся ана­фора непре­рывна, и эпи­клеза непре­рывно про­из­но­сится вместе со сло­вами: «И сотвори убо Хлеб сей Чест­ное Тело Христа Твоего». «И сотвори» — это опять-таки обра­ще­ние к кому? К Богу Отцу. «…низ­посли Духа Твоего Свя­таго на ны…» — к Богу Отцу и «Сотвори убо Хлеб сей…» — к Богу Отцу. Это непре­рыв­ная молитва. А в сере­дине ее встав­лена молитва тре­тьего часа, кото­рая обра­щена к Богу Сыну, ко Вто­рому Лицу Святой Троицы. Здесь про­ис­хо­дит даже весьма силь­ное нару­ше­ние грам­ма­ти­че­ское. Молитва раз­ры­ва­ется, искус­ственно раз­ры­ва­ется. И вполне понятно, что греки, обна­ру­жив такую ошибку, упразд­нили ее, не боясь като­ли­ков. На Руси же у нас все всегда застре­вает, и мы до сих пор не можем от этой ошибки осво­бо­диться. У нас очень страшно вообще что-либо испра­вить, какую-то ошибку. После Нико­нов­ских исправ­ле­ний, кото­рые при­вели к рас­колу, мы теперь ничего нико­гда не исправ­ляем. Это очень опасно: какой-нибудь раскол воз­ник­нет, объ­явят тебя Анти­хри­стом, и пойдет…

Так вот, все-таки, хотя я исправ­лять вас ничего не при­зы­ваю, все-таки хочу объ­яс­нить, чтобы вы знали, как должно быть.

Насколько это тра­гично для нас? Это не тра­гично, конечно. Потому что свя­щен­ник все пони­мает, все знает. В конце концов, ему можно объ­яс­нить, и тогда он все будет знать. Конечно, молитва тре­тьего часа не мешает литур­гии, все равно все понятно, как и о чем идет речь. Но нару­ша­ется некая строй­ность, цель­ность, кра­сота древ­ней ана­форы. Осо­бенно грустно это бывает тогда, когда рус­ские взду­мают слу­жить вместе с гре­ками. Вот тогда полу­ча­ется случай очень нехо­ро­ший. Потому что греки очень быстро про­чи­тали и освя­тили свои Дары. А рус­ские начи­нают читать молитву тре­тьего часа, а Дары уже освя­щены. И тут полу­ча­ется несо­от­вет­ствие.

Это все, конечно, не смер­тельно. Я думаю, что если мы с вами будем все это изу­чать, будем в это вни­кать, то посте­пенно и у нас в рус­ском «Слу­жеб­нике» тоже все будет исправ­лено. И, чем скорее, тем лучше. Но торо­пить эти исправ­ле­ния слиш­ком сильно мы не можем и не можем на себя брать такую сме­лость. Эти исправ­ле­ния должны вно­ситься не каким-либо свя­щен­ни­ком отдель­ным, а должны вно­ситься пол­но­той Рус­ской Церкви, т. е. по согла­сию собор­ному. Скажем, на соборе рус­ских архи­ереев нужно при­нять реше­ние: давайте пока­жем здесь сноску, что эту молитву про­из­но­сить не обя­за­тельно. Если уж привык батюшка, то пусть про­из­но­сит, а если не хочет, то пусть не про­из­но­сит. И тогда через неко­то­рое время она уйдет.

Литур­гию это не меняет и не портит, поэтому тре­воги тут не должно быть боль­шой. Но нужно пони­мать, откуда и что про­ис­хо­дит. А про­ис­хо­дит из борьбы като­ли­че­ского пони­ма­ния сакра­мен­таль­ной фор­мулы и пра­во­слав­ного пони­ма­ния. А на самом-то деле ника­кой борьбы было не нужно, она сама по себе наду­мана, потому что нужно было просто ска­зать: нет у нас ника­кой тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­мулы, не было, не будет и не нужна она. У вас она есть, а у нас ее нет. Она нам просто не нужна. У нас есть текст ана­форы древ­ней Васи­лия Вели­кого и Иоанна Зла­то­устого, а тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­мулы у нас нет. У нас ана­фора — вся цели­ком совер­ши­тель­ная.

И вот ска­зать такие слова мы можем только теперь, в ХХ веке, когда мы, нако­нец, отде­ла­лись от плена като­ли­че­ского и научи­лись гово­рить и пони­мать, что таин­ство не нуж­да­ется в таком юри­ди­че­ском оформ­ле­нии, таин­ство есть тайна. Вот если тайные молитвы — это не тайна и не секрет, то таин­ство — это тайна. В таин­стве совер­ша­ется чудо, и бес­по­лезно и без­на­дежно будет гово­рить о том, в какой момент, какими сло­вами юри­ди­че­ски это можно совер­шить.

Это совер­ша­ется верой и любо­вью Церкви! Таин­ство совер­ша­ется Богом. Наша задача — с любо­вью и с верой совер­шить тот чин, кото­рый освя­тила наша Цер­ковь. И весь этот чин нужен. Но если даже какое-то одно слово по ошибке, слу­чайно заме­нится на другое, беды не про­изой­дет. Скажем, «аминь, аминь, аминь». А если вдруг не успел слу­чайно, забыл, не про­из­нес свя­щен­ник? По-като­ли­че­ски уже все — не про­из­нес­лась фор­мула, значит, литур­гия не совер­ши­лась. А в пра­во­слав­ном пони­ма­нии это все не имеет такого зна­че­ния. Дело не в фор­му­лах, а в том, каким серд­цем, с какой верой, с какой любо­вью к Истине, с какой молит­вой к Богу мы совер­шаем эту службу. Но в службе есть глав­ная часть — куль­ми­на­ция. Вот ана­фора вся и явля­ется куль­ми­на­цией. И дей­стви­тельно, про­из­нося ана­фору, мы знаем, что вот здесь теперь у нас — Тело и Кровь Хри­стовы. И после того, как мы делаем земной поклон, дьякон гово­рит: «Помяни мя, святый Вла­дыко, греш­ного», а свя­щен­ник бла­го­слов­ляет его: «Да помя­нет тя Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Дальше чита­ются молитвы: «Яко же (чтобы) быти при­ча­ща­ю­щимся, во трез­ве­ние души, во остав­ле­ние грехов; в при­об­ще­ние Свя­таго Твоего Духа, во испол­не­ние Цар­ствия Небес­наго, в дерз­но­ве­ние еже к Тебе, не в суд или во осуж­де­ние».

После «Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию службу о иже в вере почив­ших пра­от­цех, отцех, пат­ри­ар­сех, про­ро­цех, апо­сто­лех, про­по­вед­ни­цех, еван­ге­ли­стех, муче­ни­цех, испо­вед­ни­цех, воз­держ­ни­цех и о всяком дусе пра­вед­нем, в вере скон­чав­шемся» свя­щен­ник громко воз­гла­шает про­дол­же­ние фразы через запя­тую: «Изрядно о Пре­свя­тей, Пре­чи­стей, Пре­бла­го­сло­вен­ней, Слав­ней Вла­ды­чице нашей Бого­ро­дице и Прис­но­деве Марии» (т. е. осо­бенно же). В это время он берет кадило, делает кади­лом крест и кадит Святые Дары. А хор поет «Достойно есть…».

На экза­мене у вас будет вопрос в биле­тах: изме­ня­е­мые части литур­гии. Вы должны будете знать, какие молитвы изме­ня­ются на разные празд­ники. Зара­нее скажу вам: меня­ются анти­фоны, тро­пари, еван­гель­ские и апо­столь­ские чтения. И обычно на этом сту­денты замол­кают. Вот имейте в виду, что внутри ана­форы меня­ется задо­стой­ник. Обычно поется «Достойно есть…», а в празд­ники поется задо­стой­ник празд­ника на этом месте.

Свя­щен­ник про­дол­жает: «О святем Иоанне Про­роце…, о святых слав­ных и все­х­валь­ных Апо­сто­лех…», о святых, память кото­рых мы ныне совер­шаем, и «о всех святых Твоих, ихже молит­вами посети нас, Боже. И помяни всех усоп­ших…». И вот здесь свя­щен­ник должен помя­нуть всех усоп­ших, а потом живых.

Именно здесь поми­на­ются усоп­шие. Мы с вами гово­рили о поми­но­ве­нии на литур­гии уже несколько раз. Мы гово­рили о поми­но­ве­нии на про­ско­ми­дии, на екте­нии сугу­бой и заупо­кой­ной. Обычно хри­сти­ане знают только эти два места поми­но­ве­ния. Но для того чтобы особо доро­гую записку взять, в этом веке при­ду­мали еще поми­но­ве­ние за упокой, на вечную память. Тоже совер­шили интер­по­ля­цию, и она уже выво­дится из упо­треб­ле­ния, но не везде. В неко­то­рых храмах в конце тро­па­рей поют «Со свя­тыми упокой…» и воз­гла­шают «Вечную память…». И за это тре­буют допол­ни­тель­ную сто­и­мость записки. Это неустав­ное поми­но­ва­ние.

Но вот поми­но­ва­ние, кото­рое здесь должно быть, во время ана­форы, после слов «И помяни всех усоп­ших о надежди вос­кре­се­ния Жизни вечныя…» — это поми­но­ве­ние неот­ме­ня­е­мое, оно явля­ется самым глав­ным. Именно здесь, после того, как на пре­столе воз­ле­жат Святый Тайны, Тело и Кровь Хри­стовы, после того, как куль­ми­на­ция ана­форы уже прошла, теперь свя­щен­ник должен помо­литься за умер­ших и живых, за тех, кто осо­бенно тре­бует этой молитвы. И здесь можно помо­литься поименно, это самая горя­чая, самая силь­ная молитва — в это время.

После того, как помя­нули святых, Божию Матерь и снова святых поименно, мы поми­наем усоп­ших, а потом живых. Эта молитва, где поми­на­ются святые, а потом умер­шие и живые, назы­ва­ется хода­тай­ством. Это послед­няя часть ана­форы. Это хода­тай­ство неот­ме­нимо, оно обя­за­тельно нужно. И нужно, чтобы свя­щен­ник здесь усердно молился, эта молитва имеет осо­бен­ную силу. И если свя­щен­ник будет усердно молиться, по молитве его будут совер­шаться чудеса. И помя­нув усоп­ших, он гово­рит: «И упокой их, идеже при­се­щает свет лица Твоего». А потом про­дол­жает: «Еще молим Тя, помяни, Гос­поди, всякое епи­скоп­ство пра­во­слав­ных, право пра­вя­щих слово Твоея истины, всякое епи­скоп­ство, во Христе диа­кон­ство и всякий свя­щен­ни­че­ский чин.

Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию службу о все­лен­ней, о Святей, Собор­ней и Апо­столь­стей Церкви, о иже в чистоте и чест­нем житель­стве пре­бы­ва­ю­щих; о Бого­хра­ни­мей стране нашей». И здесь вполне уместно помя­нуть не только власти и воин­ство, но и все самое глав­ное, что нам нужно. Можно ска­зать: «О страж­ду­щей стране нашей», можно ска­зать: «Помяни, Гос­поди, людей, кото­рые нужны нашему народу, нашей стране и нашей церкви» — обо всем можно про­сить Гос­пода в этот момент. И кон­ча­ется это хода­тай­ство так: «Даждь им, Гос­поди, мирное прав­ле­ние, да и мы в тишине их тихое и без­молв­ное житие пожи­вем во всяком бла­го­че­стии и чистоте».

Может быть, неко­то­рые из вас знают, что в конце 20‑х годов, после смерти Пат­ри­арха Тихона, был раскол. Одним из пово­дов к этому рас­колу была молитва о вла­стях, потому что наи­бо­лее рев­ност­ные епи­скопы, свя­щен­ники и миряне не хотели молиться за вла­стей совет­ских, за власть, кото­рая гонит цер­ковь, кото­рая пре­сле­дует ее. А было поста­нов­ле­ние еще Пат­ри­арха Тихона, а потом мит­ро­по­лита Сергия поми­нать власть на екте­ниях и в молит­вах. И вот такое поми­но­ве­ние вла­стей Пат­ри­арху Тихону про­стили, потому что чтили его как свя­того, а мит­ро­по­лита Сергия не про­стили. И многие ушли в раскол из-за этого. Гово­рили, что это есть измена — молиться во время литур­гии за гони­те­лей Церкви, за бого­хуль­ни­ков и бого­бор­цев, это недоз­во­лен­ный ком­про­мисс, уступка, кото­рая совер­ша­ется в целях выгоды и сохран­но­сти своей жизни.

Так вот, в ответ на это очень важно услы­шать, как молится цер­ковь за вла­стей:

«Даждь им, Гос­поди, мирное прав­ле­ние, да и мы в тишине их тихое и без­молв­ное житие пожи­вем во всяком бла­го­че­стии и чистоте». Мы поми­наем власти не так, как поми­наем пра­во­слав­ных хри­стиан, но молимся за них так, как пове­лел нам молиться апо­стол. Вы помните, в посла­нии ап. Павла есть слова, пове­ле­ва­ю­щие молиться о вла­стях. Вот мы так и молимся о них. И ничего здесь пло­хого нет. Так можно молиться за любого Ирода и Нерона, за кого хотите. Мы молимся, чтобы Гос­подь дал им мирное прав­ле­ние, чтобы мы могли при их прав­ле­нии тихое и без­молв­ное житие жить.

После этого воз­гла­ша­ется громко: «В первых помяни, Гос­поди, Вели­каго Гос­по­дина и Отца нашего Алек­сия, Свя­тей­шаго Пат­ри­арха Мос­ков­скаго и всея Руси, егоже даруй святей Твоей Церкви в мире, целых, чест­ных, здра­вых, дол­го­ден­ству­ю­щих, право пра­вя­щих слово Твоея истины». И хор отве­чает: «И всех и вся», а свя­щен­ник про­дол­жает: «Помяни, Гос­поди, град сей…»

Завер­ша­ется это воз­гла­сом: «И даждь нам еди­неми усты и единем серд­цем сла­вити и вос­пе­вати Пре­чест­ное и Вели­ко­леп­ное Имя Твое, Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков».

После этого воз­гласа в «Слу­жеб­нике» напи­сано: «Свя­щен­ник … ко дверем, бла­го­слов­ляя, гла­го­лет». А до этого еще напи­сано кино­ва­рью: «И поми­нает по именам иже хочет живых». То есть, здесь свя­щен­ник поми­нает и живых, кото­рые нуж­да­ются в его молитве: боль­ных, тех, кто осо­бенно нуж­да­ется в хода­тай­стве. Это поми­но­ве­ние завер­шает ана­фору.

10.11.93.

Лекция 9. Евха­ри­стия

На про­шлой лекции мы завер­шили раз­го­вор об ана­форе. Вы помните, что после куль­ми­на­ции ана­форы, когда хлеб и вино, пред­ло­жен­ные для литур­гии, пре­ла­га­ются в Тело и Кровь Хри­стовы, совер­ша­ется молитва — хода­тай­ство, во время кото­рой поется задо­стой­ник. Он отно­сится к литур­гии верных, к ана­форе, но в празд­ники меня­ется, об этом я гово­рил на про­шлой лекции.

Во время пения задо­стой­ника свя­щен­ник молится, как вы помните, сна­чала поми­ная святых, Иоанна Пред­течу, апо­сто­лов и святых дня, затем поми­нает усоп­ших, а потом в осо­бен­ной молитве все епи­скоп­ство пра­во­слав­ное, Бого­хра­ни­мую страну; здесь же встав­ля­ется молитва о вла­стях и воин­стве ее. Звучит она так:

«Еще при­но­сим Ти сло­вес­ную сию службу о все­лен­ней, о Святей, Собор­ней и Апо­столь­стей Церкви, о иже в чистоте и чест­нем житель­стве пре­бы­ва­ю­щих; о Бого­хра­ни­мей стране нашей, вла­стех и воин­стве ея. Даждь им, Гос­поди, мирное прав­ле­ние, да и мы в тишине их тихое и без­молв­ное житие пожи­вем во всяком бла­го­че­стии и чистоте».

Раньше, до рево­лю­ции, в этом месте всегда поми­на­лась импе­ра­тор­ская семья, и было раз­вер­ну­тое заздрав­ное про­ше­ние о власть пре­дер­жа­щих. Здесь очень важна рас­шиф­ровка, в каком смысле мы поми­наем власти и воин­ство страны нашей. Когда раньше моли­лись о вла­стях, это было при­вычно, потому что власти были пра­во­слав­ными, и поми­на­лись они так: «Бла­го­че­сти­вей­шего Госу­даря нашего, бла­го­че­сти­вей­шую Госу­да­рыню» и т. д.

И вот когда после рево­лю­ции было вве­дено поми­но­ве­ние вла­стей, то очень многие пришли в сму­ще­ние: можно ли молиться во время литур­гии верных за невер­ных, за бого­бор­цев, можно ли поми­нать там, где не поми­на­ются даже огла­шен­ные, ком­му­ни­стов, гони­те­лей церкви?

На эту тему было очень много споров в конце 20‑х годов, были даже рас­колы. Пред­ла­га­лись и иные фор­му­ли­ровки поми­но­ве­ния, напри­мер, фор­мула, кото­рая пред­ла­га­лась на Соборе в 1917 году: «Еще молимся о Бого­хра­ни­мей стране нашей Рос­сий­ской и о спа­се­нии ея». Мит­ро­по­лит Кирилл пред­ла­гал фор­мулу, заим­ство­ван­ную из прак­тики Кон­стан­ти­но­поль­ской церкви в период турец­кого ига: «Еще молимся о еже изба­ви­тися стране нашей от горь­кого мучи­тель­ства без­бож­ныя власти». При­мерно такая фор­му­ли­ровка при­нята зару­беж­ной цер­ко­вью при поми­но­ве­нии России. Но у нас в церкви была при­нята та, что более всего сов­па­дает с ука­за­нием апо­стола Павла молиться о вла­стех.

Нужно пом­нить, что время, когда было напи­сано это посла­ние, было далеко не без­об­лачно, это тоже было время, когда у власти стояли язы­че­ские импе­ра­торы, в част­но­сти импе­ра­торы-гони­тели Церкви и хри­стиан. Поэтому это место из посла­ния ап. Павла очень важно для нас. Именно здесь, в этой молитве, наи­бо­лее подробно как бы цити­ру­ется это посла­ние, где ска­зано: «Еще молимся о Бого­хра­ни­мей стране нашей, вла­стех и воин­стве ея. Даждь им, Гос­поди, мирное прав­ле­ние, да и мы в тишине их тихое и без­молв­ное житие пожи­вем во всяком бла­го­че­стии и чистоте». То есть здесь подробно объ­яс­ня­ется, в каком смысле мы молимся о вла­стях. Мы не поми­наем их на про­ско­ми­дии так, как поми­на­ются пра­во­слав­ные люди. Мы молимся о них в том смысле, чтобы Гос­подь даро­вал им мирное прав­ле­ние и дал бы нам жить в тишине этих вла­стей, чтобы была тишина, несмотря на их, может быть, и бого­бор­че­ство, и атеизм, чтобы мы могли в этой тишине пожить тихое и без­молв­ное житие во всяком бла­го­че­стии и чистоте. С таким при­бав­ле­нием очень ясным рас­се­и­ва­ются все сомне­ния: ника­кого кощун­ства, ника­кого отступ­ле­ния от апо­столь­ского слова или от смысла древ­не­хри­сти­ан­ского поми­но­ве­ния здесь нет.

К сожа­ле­нию, такое разъ­яс­не­ние содер­жится только в той молитве, кото­рая чита­ется тайно. В сугу­бой екте­нии оно сокра­щено, там ска­зано просто «да тихое и без­молв­ное житие пожи­вем», а в мирной екте­нии просто гово­рится о Бого­хра­ни­мей стране нашей, вла­стех и воин­стве ея. Но мы должны знать, в каком смысле поми­на­ется здесь власть, не явля­ю­ща­яся цер­ков­ной, без­бож­ная власть.

После про­лога этой молитвы, про­чи­тан­ного в алтаре тихо, дела­ется гром­кий воз­глас:

«В первых помяни, Гос­поди, Вели­каго гос­по­дина и Отца нашего Алек­сия, Свя­тей­шего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и всея Руси, и Гос­по­дина нашего Прео­свя­щен­ней­шего мит­ро­по­лита … (или епи­скопа), ихже даруй святым Твоим Церк­вам в мире чест­ных, Здра­вых, дол­го­ден­ству­ю­щих, право пра­вя­щих слово Твоея истины».

Это очень важное поми­но­ве­ние, где гово­рится, что мы, прежде всего, поми­наем Пат­ри­арха и епи­скопа той епар­хии, в кото­рой нахо­дится данная цер­ковь. Это место ука­зы­вает на нашу цер­ков­ную при­над­леж­ность, нашу цер­ков­ную юрис­дик­цию.

Если бы мы с вами пришли в приход зару­беж­ной церкви, то по всей службе мы бы не отли­чили ее службу от пра­во­слав­ной службы. Все совер­ша­ется так же, как и у нас. Но на этом месте, так же, как и на вели­ком входе и в екте­ниях, будет поми­наться другой епи­скоп. По этому поми­но­ве­нию можно всегда понять юрис­дик­ци­он­ную при­над­леж­ность церкви и при­хода. Это дается не только для инфор­ма­ции — это есть испо­ве­да­ние своей при­над­леж­но­сти кано­ни­че­ской Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью.

После этого поми­но­ве­ния певцы поют: «И всех и вся». То есть, это все про­дол­жа­ется одна молитва. А свя­щен­ник про­дол­жает про себя:

«Помяни, Гос­поди, град сей, в немже живем, и всякий град и страну, и верою живу­щих в них. Помяни, Гос­поди, пла­ва­ю­щих, путе­ше­ству­ю­щих, неду­гу­ю­щих, страж­ду­щих, пле­нен­ных, и спа­се­ние их. Помяни, Гос­поди, пло­до­но­ся­щих и доб­ро­тво­ря­щих во святых Твоих церк­вах и поми­на­ю­щих убогия и на вся ны мило­сти Твоя низ­посли».

И дальше воз­глас: «И даждь нам еди­неми усты и единем серд­цем сла­вити и вос­пе­вати Пре­чест­ное и Вели­ко­леп­ное Имя Твое, Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь». И опять воз­глас: «И да будут мило­сти Вели­каго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа со всеми вами». Здесь свя­щен­ник пово­ра­чи­ва­ется к народу и бла­го­слов­ляет его. А хор отве­чает: «И со Духом твоим».

И хотя конец ана­форы в разных трудах не оди­на­ков (суще­ствует несколько разных тол­ко­ва­ний о том, где кон­ча­ется ана­фора), мы можем ска­зать, что ана­фора кон­ча­ется именно здесь. Глав­ная часть литур­гии начи­на­ется после воз­гласа дья­кона: «Вста­нем добре, вста­нем со стра­хом, вонмем, Святое Воз­но­ше­ние в мире при­но­сити» сло­вами «Милость мира, Жертву хва­ле­ния» и закан­чи­ва­ется воз­гла­сом свя­щен­ника: «И да будут мило­сти Вели­каго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа со всеми вами».

Как видим, там милость — и здесь милость Хри­стова, милость Божья при­зы­ва­ется на нас. После этого дьякон исхо­дит на амвон и воз­гла­шает осо­бен­ную екте­нию, кото­рую мы больше нигде в бого­слу­же­нии не встре­тим, она при­сут­ствует только в чине литур­гии.

Начи­на­ется эта екте­ния тоже особым обра­зом: «Вся святыя помя­нувше, паки и паки миром Гос­поду помо­лимся». Затем: «О при­не­сен­ных и освя­щен­ных Чест­ных Дарех Гос­поду помо­лимся».

И тут можно спро­сить: что же это значит? При­не­сены и освя­щены Святые Дары, то есть на пре­столе у нас теперь при­сут­ствуют Тело и Кровь Хри­стовы, какой же смысл о них молиться? Пока это были хлеб и вино, мы моли­лись о том, чтобы Гос­подь пре­ло­жил их в Тело и Кровь Хри­стовы. А теперь, когда это пре­ло­же­ние уже совер­ши­лось, какой смысл молиться о Святых Дарах? В сле­ду­ю­щем про­ше­нии этот смысл объ­яс­ня­ется очень важ­ными, дра­го­цен­ными сло­вами:

«Яко да Чело­ве­ко­лю­бец Бог наш, приемь я (то есть их) во святый, и пре­не­бес­ный, и мыс­лен­ный Свой Жерт­вен­ник, в воню бла­го­уха­ния духов­наго, воз­нис­по­слет нам Боже­ствен­ную бла­го­дать и дар Свя­таго Духа, помо­лимся». То есть мы молимся не в обыч­ном рус­ском смысле («молимся о Святых Дарах» или «молимся о ком-то»), тут по-русски пони­ма­ется всегда, что мы молимся о чем-то, что должно совер­шиться с пред­ме­том нашего моле­ния. А по-сла­вян­ски пред­лог «о» имеет более широ­кий смысл, и когда мы гово­рим «молимся о Святых Дарах», то здесь вполне может поме­щаться смысл совсем другой: молимся о том, чтобы Гос­подь, приняв Святые Дары, воз­нис­по­слал нам Боже­ствен­ную бла­го­дать и дар Свя­таго Духа.

После этого сле­дует про­дол­же­ние обыч­ной про­си­тель­ной екте­нии: «О изба­ви­тися нам от всякия скорби…, Заступи, спаси, поми­луй…, Дне сего совер­шенна, свята, мирна и без­грешна, у Гос­пода просим» и так далее. Свя­щен­ник в это время читает молитву:

«Тебе пред­ла­гаем живот наш весь и надежду, Вла­дыко Чело­ве­ко­любче, и просим, и молим, и мили ся деем: спо­доби нас при­ча­сти­тися Небес­ных Твоих и Страш­ных Таин, сия свя­щен­ныя и духов­ныя Тра­пезы, с чистою сове­стию, во остав­ле­ние грехов, в про­ще­ние согре­ше­ний, во обще­ние Духа Свя­таго, в насле­дие Цар­ствия Небес­наго, в дерз­но­ве­ние еже к Тебе, не в суд или во осуж­де­ние».

Это уже молитва перед при­ча­ще­нием, и послед­ний воз­глас екте­нии, послед­нее про­ше­ние тоже здесь совер­шенно осо­бен­ные: «Соеди­не­ние веры и при­ча­стие Свя­таго Духа испро­сивше, сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу пре­да­дим». Затем свя­щен­ник делает тоже осо­бен­ный воз­глас: «И спо­доби нас, Вла­дыко, со дерз­но­ве­нием, неосуж­денно смети при­зы­вати Тебе, Небес­наго Бога Отца и гла­го­лати:…». И людие — весь храм — поют молитву «Отче наш» — молитву Гос­подню.

Здесь вполне уместно ска­зать, что молитва Гос­подня в этом месте поется не слу­чайно. Вполне есте­ственно, что самая глав­ная молитва должна вхо­дить в чин литур­гии, самой глав­ной службы нашей. Но можно ска­зать и больше. Вы помните, что в молитве Гос­под­ней есть слова: «Хлеб наш насущ­ный даждь нам днесь». Обычно мы пони­маем это про­ше­ние о хлебе насущ­ном в том смысле, чтобы Гос­подь дал нам про­пи­та­ние. Но многие Святые Отцы тол­куют это про­ше­ние и в смысле литур­гий­ном: чтобы дал Гос­подь нам тот хлеб, кото­рый есть Плоть Его.

Вы помните, как в 6 главе Еван­ге­лия от Иоанна Гос­подь гово­рит об этом хлебе, сшед­шем с небес: кто не будет есть этот хлеб, тот не может насле­до­вать жизнь вечную. Это есть истин­ная брашна. Многие отцы так и тол­куют эту молитву как молитву о литур­гии. Поэтому вполне есте­ственно, что здесь поме­щена эта молитва о том, чтобы Гос­подь не лишил нас этого небес­ного хлеба.

Затем воз­глас свя­щен­ника: «Яко Твое есть Цар­ство, и сила, и слава, Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков». Потом свя­щен­ник гово­рит снова: «Мир всем. Главы ваша Гос­по­деви при­к­ло­ните». И сле­дует еще одна молитва:

«Бла­го­да­рим Тя, Царю Неви­ди­мый, Иже неис­чет­ною Твоею силою вся соде­тель­ство­вал еси и мно­же­ством мило­сти Твоея от небы­тия в бытие вся привел еси. Сам, Вла­дыко, с небесе призри на под­к­лонь­шия Тебе главы своя; не бо под­к­ло­ниша плоти и крови, но Тебе, Страш­ному Богу.

Ты убо, Вла­дыко, пред­ле­жа­щая всем нам во благое израв­няй, по кое­го­ждо своей потребе: пла­ва­ю­щим спла­вай, путе­ше­ству­ю­щим спу­те­ше­ствуй, неду­гу­ю­щия исцели, Врачу душ и телес». И воз­глас: «Бла­го­да­тию, и щед­ро­тами, и чело­ве­ко­лю­бием Еди­но­род­наго Сына Твоего, с Нимже бла­го­сло­вен еси, со Пре­свя­тым и Благим и Живо­тво­ря­щим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Это снова молитва осо­бен­ная, она объ­еди­няет в себе как бы сразу все. Она начи­на­ется сло­вами: «Бла­го­да­рим Тя» — значит это молитва бла­го­дар­ствен­ная, и вся литур­гия — это бла­го­да­ре­ние, евха­ри­стия. В то же время в этой молитве гово­рится о том, чтобы Гос­подь спо­до­бил нас своей осо­бен­ной мило­сти, что выра­жа­ется сло­вами «призри на ны» — «призри на под­к­лонь­шия Тебе главы своя», то есть на тех, кто здесь при­сут­ствует, призри, участ­ни­ков литур­гии спо­доби Своей мило­сти осо­бен­ной.

А дальше содер­жится в этой молитве еще хода­тай­ство обо всех пла­ва­ю­щих, путе­ше­ству­ю­щих, неду­гу­ю­щих, об их исце­ле­нии. И, нако­нец, чита­ется послед­няя молитва перед заклю­чи­тель­ным литур­гий­ным момен­том:

«Вонми, Гос­поди Иисусе Христе, Боже наш, от свя­таго жилища Твоего и от Пре­стола славы Цар­ствия Твоего и прииде во еже освя­тити нас, Иже Горе со Отцем седяй и зде нам неви­димо спре­бы­ваяй. И спо­доби дер­жав­ною Твоею рукою пре­по­дати нам Пре­чи­стое Тело Твое и Чест­ную Кровь, и нами — всем людем».

Как видите, это уже молитва о при­ча­стии: «И спо­доби дер­жав­ною Твоею рукою пре­по­дати нам Пре­чи­стое Тело Твое и Чест­ную Кровь, и нами — всем людем». И после этого свя­щен­ник молится: «Боже, очисти мя, греш­наго, и поми­луй мя» трижды, а дьякон на амвоне про­воз­гла­шает: «Вонмем».

Здесь заклю­чи­тель­ный момент литур­гии. Свя­щен­ник, трижды помо­лив­шись и покло­нив­шись, под­хо­дит вновь к пре­столу, берет обеими руками Святой Агнец и вновь воз­но­сит его, уже отдельно, под­ни­мает над дис­ко­сом, громко воз­гла­шая: «Святая Святым!».

Такое воз­но­ше­ние было еще в сере­дине ана­форы, когда дьякон или свя­щен­ник под­ни­мал дискос и Чашу, а в это время воз­гла­ша­лось: «Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще о всех и за вся». А вот теперь уже освя­щен­ный Агнец снова воз­но­сится со сло­вами «Святая Святым!». И хор поет: «Един Свят, Един Гос­подь Иисус Хри­стос, во славу Бога Отца. Аминь». А дьякон, войдя в алтарь и при­бли­зясь к пре­столу, гово­рит: «Раз­дроби, вла­дыко, Святый Хлеб».

Свя­щен­ник гово­рит: «Раз­дроб­ля­ется и раз­де­ля­ется Агнец Божий, раз­дроб­ля­е­мый и нераз­де­ля­е­мый, всегда ядомый и нико­гдаже ижди­ва­е­мый, но при­ча­ща­ю­щи­яся освя­щаяй». Говоря эти слова, он раз­ла­мы­вает Агнец на четыре части. Вы помните, как на про­ско­ми­дии Агнец над­ре­зался кре­сто­об­разно. Вот по этим раз­ре­зам свя­щен­ник раз­де­ляет Агнец на четыре части и поме­щает их на дис­косе таким обра­зом: сверху частицу «ИС», снизу частицу «ХС», частицу «НИ» — с север­ной сто­роны дис­коса, частицу «КА» — с южной сто­роны.

Затем дьякон гово­рит: «Исполни, вла­дыко, Святый Потир». Свя­щен­ник берет частицу «ИС» и погру­жает его во Святую Кровь в Св. Потир со сло­вами: «Испол­не­ние Духа Свя­таго». Тогда дьякон под­но­сит теп­лоту, т. е. горя­чую воду в спе­ци­аль­ном сосуде или в ков­шике, и гово­рит: «Бла­го­слови, вла­дыко, теп­лоту».

Свя­щен­ник бла­го­слов­ляет теп­лоту рукой кре­сто­об­раз­ным зна­ме­нием и гово­рит: «Бла­го­сло­венна теп­лота святых Твоих, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь». И дьякон вли­вает эту теп­лоту в Святую Кровь в Потир. Это древ­ний обычай, став­ший мно­го­ве­ко­вой тра­ди­цией. Этому вли­ва­нию теп­лоты при­да­ется осо­бен­ное зна­че­ние — это «теп­лота святых Твоих», пола­га­ется, чтобы Чаша слегка согре­лась от этой теп­лоты. В «Учи­тель­ном изве­стии» даже есть пре­льще­ние на свя­щен­ника, кото­рый будет при­ча­щать холод­ной Кровью Гос­под­ней. Чаша должна быть хотя бы слегка теплой. Это осо­бенно можно понять, если мы вспом­ним, что в наших север­ных стра­нах прежде храмы бывали очень холод­ными зимой, потому что не было цен­траль­ного отоп­ле­ния, обо­гре­ва­лись храмы печ­ками. И бывало иногда очень холодно в алтаре, поэтому вполне могло полу­читься так, что Чаша со Святою Кровью во время литур­гии осты­вает настолько, что дела­ется как бы ледя­ной. При­ча­щать такой холод­ной Кровью вос­пре­щает «Учи­тель­ное изве­стие». Теп­лота здесь сим­во­ли­зи­рует теп­лоту свя­то­сти, теп­лоту веры, теп­лоту любви, теп­лоту жизни и бла­го­дати Божией. Так что эта тра­ди­ция имеет под собой есте­ствен­ное осно­ва­ние.

После этого свя­щен­ник берет частицу «ХС» и раз­де­ляет ее — если служит с дья­ко­ном, то на две части, если сослу­жа­щих больше, то по коли­че­ству сослу­жа­щих ему свя­щен­ни­ков и дья­ко­нов, как бы много их ни было. Если служит Пат­ри­арх, бывает 50 сослу­жа­щих епи­ско­пов, свя­щен­ни­ков и дья­ко­нов. И все равно частица раз­де­ля­ется по числу слу­жив­ших (в этом случае Агнец берется боль­шой).

Затем свя­щен­ник гово­рит: «Диа­коне, при­ступи». Свя­щен­ник и дьякон (или епи­скоп) совер­шают земной поклон и даже читают коле­но­пре­кло­нен­ную молитву перед пре­сто­лом, осо­бенно усерд­ную молитву. Обычно гово­рят молитву «Ослаби, остави, прости…» или молитву своими сло­вами. Неко­то­рые гово­рят: «Се, при­сту­паю…». Дьякон гово­рит, целуя и покло­ня­ясь пре­столу: «Пре­по­даждь ми, вла­дыка, Чест­ное и Святое Тело Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа». Свя­щен­ник берет частицу Тела Хри­стова и гово­рит, скажем, так: «Алек­сан­дру, свя­щен­но­ди­а­кону, пре­по­да­ется Чест­ное и Святое и Пре­чи­стое Тело Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во остав­ле­ние грехов его и в Жизнь Вечную». И вкла­ды­вает в руки дья­кона частицу Свя­того Тела Хри­стова. Дьякон целует руку свя­щен­ника и бла­го­го­вейно ста­но­вится сбоку от пре­стола.

После этого свя­щен­ник берет другую частицу и читает молитву: «Верую, Гос­поди, и испо­ве­дую…», кото­рую мы обычно слышим перед при­ча­стием. Потом «Вечери Твоея Тайныя». Затем про­из­но­сит: «Чест­ное и Пре­свя­тое Тело Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа пре­по­да­ется мне (имя), свя­щен­нику, во остав­ле­ние грехов моих и в Жизнь Вечную». И вместе с дья­ко­ном и с сослу­жа­щими при­ча­ща­ется Тела Хри­стова.

Если служит епи­скоп, то он при­ча­ща­ется первым сна­чала Тела Хри­стова, потом от Чаши, потом при­ча­щает свя­щен­ни­ков и дья­ко­нов. Если служат несколько свя­щен­ни­ков, то сна­чала при­ча­ща­ются все свя­щен­ники, а потом уже все дья­коны.

Важно здесь то, что после того, как все при­ча­сти­лись Тела Хри­стова, свя­щен­ник берет в руки Чашу со сло­вами: «Чест­ныя и Святыя Крове Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа при­ча­ща­юся аз, раб Божий, свя­щен­ник (имя), во остав­ле­ние грехов моих и в Жизнь Вечную. Аминь». Обычно свя­щен­ник отпи­вает от Чаши трижды со сло­вами: «Во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа. Аминь». Потом целует Чашу со сло­вами: «Се при­кос­нуся устнам моим, и отымет без­за­ко­ния моя, и грехи моя очи­стит». И дальше гово­рит: «Диа­коне, при­ступи».

Под­хо­дит дьякон со сло­вами: «Се при­хо­жду к Без­смерт­ному Царю и Богу моему. Пре­по­даждь ми, вла­дыко, Чест­ное и Святое Тело Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа». И свя­щен­ник из своих рук дает ему при­ча­ститься от Чаши трижды — так же, как при­ча­щался сам. Если служит епи­скоп, то он при­ча­щает так свя­щен­ника и дья­кона.

Для чего я так подробно рас­ска­зы­ваю вам о том, чего вы нико­гда не можете видеть, кроме как на Пасху, на Пас­халь­ную сед­мицу? Для того чтобы ска­зать, что именно так в древ­но­сти при­ча­ща­лись все хри­сти­ане. Каждый хри­сти­а­нин, и муж­чина, и жен­щина, под­хо­дили к пре­столу и полу­чали из рук свя­щен­ника или епи­скопа частицу Тела Хри­стова и при­ча­ща­лись ей. Затем под­хо­дили во второй раз, и свя­щен­ник при­ча­щал их от Чаши.

Это, конечно, очень вели­че­ствен­ный и пре­крас­ный образ при­ча­стия, и нам при­хо­дится сожа­леть, что сейчас миряне так не при­ча­ща­ются. Но при­чина этого ясна: после эпохи гоне­ний на хри­стиан, когда мно­же­ство недав­них языч­ни­ков после эдикта начали при­ни­мать Святое Кре­ще­ние и стали стро­иться боль­шие бази­лики, кото­рые напол­ня­лись тыся­чами людей, в церкви насту­пила новая эпоха. В храмах появи­лось очень много людей теп­лохлад­ных — таких, кото­рые при­няли хри­сти­ан­ство, вовсе не пред­по­ла­гая отдать Гос­поду всю свою жизнь, не имея той любви, того бла­го­го­ве­ния, кото­рые имели муче­ники-пер­во­хри­сти­ане, гото­вые уме­реть в страш­ных стра­да­ниях за свою веру.

Соот­вет­ственно этому во время при­ча­стия Св. Хри­сто­вых Таин стали воз­ни­кать тяже­лые зло­упо­треб­ле­ния. Полу­чив в свои руки Тело Хри­стово, многие обра­ща­лись с Ним небла­го­го­вейно: роняли крошки на пол, выхо­дили из храма, имея в руках Тело Хри­стово, или уно­сили Его с собой. И тогда свя­щен­но­на­ча­лие при­няло меры. Мирян стали при­ча­щать другим обра­зом. После того как при­ча­щатся свя­щен­но­слу­жи­тели в алтаре, свя­щен­ник берет частицы «НИ» и «КА» и раз­дроб­ляет их на много-много частей, но теперь уже не дает их в руки при­ча­ща­ю­щимся, а погру­жает в Св. Чашу. Потом Чаша выно­сится на амвон, и все при­част­ники при­ча­ща­ются лжицей сразу двумя видами — Телом и Кровью Хри­сто­выми, что поз­во­ляет избе­жать всяких зло­упо­треб­ле­ний, небла­го­го­вей­ного и кощун­ствен­ного обра­ще­ния со свя­ты­ней.

Образ нашего при­ча­стия сильно отли­ча­ется от при­ча­стия като­ли­че­ского, потому что като­лики опять несколько упро­стили способ при­ча­ще­ния. Прежде всего, они стали при­го­тав­ли­вать хлеб, кото­рый должен стать Телом Хри­сто­вым, иначе, чем пра­во­слав­ные. Они гото­вят его из опрес­но­ков, т. е. это хлеб не квас­ной, а прес­ный. Мы наши просфоры, и агнич­ные в том числе, гото­вим из обыч­ного дрож­же­вого теста, а като­лики усво­или прак­тику вет­хо­за­вет­ную и гото­вят этот хлеб из прес­ного теста. Кроме того, если у нас Агнец выре­за­ется из боль­шой просфоры, то у них при­го­тав­ли­ва­ются так назы­ва­е­мые облатки. Пла­стинки с печа­тью, раз­де­лен­ные на мно­же­ство части­чек, очень твер­дые, освя­ща­ются во время мессы и очень легко раз­ла­мы­ва­ются на частички. Это и есть облатки.

Самое серьез­ное иска­же­ние пра­во­слав­ной прак­тики состоит в том, что эти облатки не погру­жа­ются в Чашу, миряне при­ча­ща­ются, как гово­рят, под одним видом — только Тела Хри­стова. Как мы уже гово­рили, месса като­ли­че­ская при­зна­ется нами как литур­гия и как бла­го­дат­ное Таин­ство. Мы счи­таем, что они при­ча­ща­ются Тела и Крови Хри­сто­вых, у них есть это Таин­ство. Но на самом деле они при­ча­ща­ются только Тела Хри­стова. Под двумя видами при­ча­ща­ются только свя­щен­но­слу­жи­тели. Только они отпи­вают от Чаши, а миря­нам — веро­ятно, тоже из сооб­ра­же­ний без­опас­но­сти, чтобы не было зло­упо­треб­ле­ний — даются только облатки.

Это повлекло за собой еще одно очень тяже­лое иска­же­ние. Поскольку был дог­ма­ти­зи­ро­ван такой способ при­ча­стия — под одним видом, — стало понятно, что детей малень­ких при­ча­щать нельзя, т. к. ребе­нок про­гло­тить облатку не может. Мы малень­ких детей тоже при­ча­щаем под одним видом — Святой Кровью. Но счи­таем это доста­точ­ным потому, что в эту Святую Кровь уже погру­жено Тело Хри­стово, в Св. Чаше есть пол­нота — и Тела, и Крови Хри­сто­вых. Мы берем на лжицу Св. Крови и даем мла­денцу, чтобы он мог при­ча­ститься. Но поскольку у като­ли­ков миряне не при­ча­ща­ются Кровью Хри­сто­вой, то они мла­денца таким обра­зом при­ча­стить не могут. Отсюда это новое серьез­ное иска­же­ние: мла­денцы у като­ли­ков не при­ча­ща­ются вообще.

Сейчас, в ХХ веке, а может быть раньше, прак­тика при­ча­ще­ния у като­ли­ков сильно меня­ется, как и многое другое, под вли­я­нием Пра­во­сла­вия. Потому что Пра­во­слав­ное бого­сло­вие, вышед­шее из-под вли­я­ния като­ли­ков, нашло такие аргу­менты против като­ли­че­ской прак­тики, что като­лики стали, нако­нец, при­слу­ши­ваться к пра­во­слав­ным. До сих пор они нас назы­вали только схиз­ма­ти­ками, т. е. рас­коль­ни­ками, и не желали вни­мать нашему голосу, хотя о суще­ствен­ных иска­же­ниях в като­ли­че­ской литур­гии писал Пат­ри­арх Фотий. Но тогда это не при­ни­ма­лось. В ХХ веке като­лики стали при­слу­ши­ваться к пра­во­слав­ным. Сейчас они стали при­ча­щать детей, но только таких, кото­рым уже можно дать облатку. При­ча­щать мирян под двумя видами они пока не могут.

Это тоже вызы­вает неко­то­рое удив­ле­ние, потому что у них нет таин­ства миро­по­ма­за­ния. Сле­до­ва­тельно, они при­ча­щают детей до миро­по­ма­за­ния. Но об этом мы еще будем гово­рить.

В Пра­во­слав­ной Церкви сохра­ни­лась древ­няя прак­тика при­ча­ще­ния мирян под двумя видами. У нас при­ча­ща­ются все в пол­ноте так же, как и свя­щен­ники, хотя и несколько другим обра­зом. Но все полу­чают Тело и Кровь Хри­стову.

При­ча­стив­шись, свя­щен­ник в алтаре читает бла­го­дар­ствен­ную молитву, и когда все при­част­ники при­ча­сти­лись, он уносит Чашу в алтарь. Дьякон про­из­но­сит молитву: «Вос­кре­се­ние Хри­стово видевше, покло­нимся Свя­тому Гос­поду Иисусу, Еди­ному Без­греш­ному…», а потом Пас­халь­ные тро­пари: «Све­тися, све­тися, Новый Иеру­са­лиме!» и «О Пасха велия и Свя­щен­ней­шая, Христе!».

Потом, поста­вив Чашу на пре­стол, свя­щен­ник берет дискос, на кото­ром, как вы помните, оста­лось мно­же­ство частиц, выну­тых из просфор, и погру­жает эти частицы в Чашу, ссыпая их с дис­коса, со сло­вами: «Отмый, Гос­поди, грехи поми­нав­ших зде Кровию Твоею Чест­ною, молит­вами святых Твоих».

Здесь нужно понять суще­ствен­ную после­до­ва­тель­ность собы­тий. В «Учи­тель­ном изве­стии» в конце «Слу­жеб­ника» есть очень стро­гое пре­льще­ние на свя­щен­ника, кото­рый вдруг пере­пу­тал бы частицу Тела Хри­стова с части­цей, выну­той из просфоры, и при­ча­стил бы кого-нибудь слу­чайно не Телом Хри­сто­вым, а вот такой неосвя­щен­ной части­цей, выну­той из просфоры. Это счи­та­ется смерт­ным грехом для свя­щен­ника.

Чтобы этого не слу­чи­лось, сна­чала раз­дроб­ля­ется Агнец, частица Агнца боль­шая, круп­ная сни­ма­ется с дис­коса, если к ней при­стали малень­кие частички, выну­тые из просфор, то они отде­ля­ются. Затем на спе­ци­аль­ной таре­лочке раз­дроб­ля­ется Агнец и погру­жа­ется в Чашу. В Чаше таким обра­зом только Тело и Кровь Хри­стовы, а частицы поми­наль­ные оста­ются на дис­косе и погру­жа­ются в Чашу только после того, как все при­ча­стятся Св. Хри­сто­вых Таин. Погру­жа­ются с мно­го­зна­чи­тель­ными, осо­бен­ными сло­вами: «Отмый, Гос­поди, грехи поми­нав­ших зде Кровию Твоею Чест­ною, молит­вами святых Твоих».

Таким обра­зом поми­но­ве­нию на просфо­рах при­сва­и­ва­ется некое особое сакра­мен­таль­ное зна­че­ние. Это поми­но­ве­ние сим­во­ли­зи­ру­ется особым обра­зом, погру­жая в Кровь Хри­стову эти частицы и при­зы­вая в молитве Гос­пода, чтобы он Кровью Чест­ною отмыл бы грехи, как мы обычно просим в молитве, так мы гово­рим очень часто в наших молит­вах, осо­бенно в пес­но­пе­ниях Страст­ной сед­мицы. Здесь совер­ша­ется в этот момент Таин­ство. Конечно, обычай довольно позд­ний, потому что поми­но­ве­ние на просфо­рах воз­никло довольно поздно, может быть, в 8 веке, но все же вошло в нашу бого­слу­жеб­ную тра­ди­цию очень прочно. Это услож­не­ние литур­гий­ного чина, но очень мно­го­зна­чи­тель­ное, кра­си­вое и для нас доро­гое.

После этого свя­щен­ник накры­вает Чашу и дискос покров­цами и отдает дискос дья­кону, а сам под­ни­мает Чашу над анти­мин­сом, делает ею крест над анти­мин­сом со сло­вами «Бла­го­сло­вен Бог наш». Затем пово­ра­чи­ва­ется к народу, вносит Чашу на амвон через цар­ские врата и, Чашей бла­го­слов­ляя весь народ, громко воз­гла­шает: «Всегда, ныне и присно и во веки веков».

Этот воз­глас вы, веро­ятно, пони­ма­ете так: пусть Чаша эта будет всегда, ныне и присно и во веки веков, пусть во веки веков совер­ша­ется литур­гия. Это, конечно, очень кра­си­вый смысл, но на самом деле он иной. Здесь гово­рится: бла­го­сло­вен Бог наш ныне и присно и во веки веков. Про­ис­хо­дит некое удво­е­ние смысла, кото­рое, конечно, ничему не про­ти­во­ре­чит.

Потом, как вы помните, хор поет «Да испол­нятся уста наша хва­ле­ния Твоего, Гос­поди» — хва­леб­ную песнь бла­го­дар­ствен­ную, а дьякон выхо­дит и гово­рит екте­нию: «Прости при­имше Боже­ствен­ных, Святых, Пре­чи­стых, Без­смерт­ных, Небес­ных и Живо­тво­ря­щих, Страш­ных Хри­сто­вых Таин, достойно бла­го­да­рим Гос­пода».

Вы можете спро­сить: что значит «Прости при­имше»? Напомню вам, что это слово упо­треб­ля­ется в службе не одна­жды. Всегда перед чте­нием Еван­ге­лия вы слы­шите: «Пре­муд­рость прости. Услы­шим Свя­таго Еван­ге­лия…». Что значит «прости»? Это значит — вни­ма­тельно, бла­го­го­вейно. С особым бла­го­го­ве­нием при­имше Боже­ствен­ных, Святых, Пре­чи­стых, Без­смерт­ных, Небес­ных и Живо­тво­ря­щих, Страш­ных Хри­сто­вых Таин, достойно бла­го­да­рим Гос­пода.

После воз­гласа «Яко Ты еси Освя­ще­ние наше, и Тебе славу воз­сы­лаем…» свя­щен­ник гово­рит: «С миром изыдем», исхо­дит из алтаря и спус­ка­ется с амвона к народу. Пово­ра­чи­ва­ется лицом к пре­столу и читает так назы­ва­е­мую заам­вон­ную молитву. Есть обычай, по кото­рому эту молитву читает млад­ший свя­щен­ник, если много сослу­жа­щих:

«Бла­го­слов­ляя бла­го­сло­вя­щия Тя, Гос­поди, и освя­щаяй на Тя упо­ва­ю­щия, спаси люди Твоя и бла­го­слови досто­я­ние Твое, испол­не­ние Церкви Твоея сохрани, освяти любя­щия бла­го­ле­пие дому Твоего; Ты тех воз­п­ро­слави Боже­ствен­ною Твоею силою, и не остави нас, упо­ва­ю­щих на Тя. Мир мирови Твоему даруй, Церк­вам Твоим, свя­щен­ни­ком, воин­ству и всем людем Твоим. Яко всякое даяние благо, и всяк дар совер­шен свыше есть, сходяй от Тебе, Отца Светов; и Тебе славу, и бла­го­да­ре­ние, и покло­не­ние воз­сы­лаем, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков».

Вы все эту молитву знаете и помните, неко­то­рые слова ее знают не только веру­ю­щие, напри­мер, «всякое даяние благо». К сожа­ле­нию, очень часто эти слова упо­треб­ля­ются в смысле, про­ти­во­по­лож­ном тому, кото­рый имеет молитва. Для того чтобы что-то полу­чить, взять, при­нять у кого-то, люди, оправ­ды­вая себя, гово­рят: «Всякое даяние благо». Но в молитве это гово­рится в ином смысле: потому что (яко) всякое даяние есть благо, и всяк дар совер­шен свыше есть, сходяй от Тебе, Отца Светов. То есть мы бла­го­да­рим Тебя, Гос­поди, потому что всякое благое даяние и всякий совер­шен­ный дар свыше исхо­дят от Тебя, Отца Светов. Не может благое даяние и дар совер­шен­ства, совер­шен­ный дар, исхо­дить снизу — не от Бога, а от нечи­стой силы. Только от Тебя может придти к нам благое даяние. Мы гово­рим: «Всякое даяние благо», желая оправ­дать любое даяние — что бы ни полу­чить, все благо. А здесь, наобо­рот: все благое всегда исхо­дит от Отца Светов.

После этого поется «Буди имя Гос­подне» трижды, и есть древ­ний обычай петь 33‑й псалом «Бла­го­словлю Гос­пода на всякое время», кото­рый теперь уже не поется в литур­гии, хотя в слу­жеб­нике и упо­ми­на­ется. Такое сокра­ще­ние литур­гии стало уже тра­ди­ци­он­ным, и никто не воз­му­ща­ется, хотя в неко­то­рых местах бла­го­че­сти­вые батюшки 33‑й псалом читают или поют все-таки. Этот псалом всегда поется в этом месте на литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, о кото­рой мы будем гово­рить позже.

После этого свя­щен­ник, если он служит один, уходит в алтарь и читает молитву себе, а если есть дьякон, то дьякон при­хо­дит в алтарь, накло­няет к пре­столу главу, и свя­щен­ник читает молитву ему:

«Испол­не­ние зако­нов и про­ро­ков, Сам сый, Христе, Боже наш, испол­ни­вый все Оте­че­ское смот­ре­ние, исполни радо­сти и весе­лия сердца наша, всегда, ныне и присно и во веки веков». И бла­го­слов­ляет голову дья­кона. Эта молитва назы­ва­ется молит­вой на потреб­ле­ние Св. Даров, или «Молитва, гла­го­ле­мая внегда потре­бити Святая». Что это значит? Это значит, что все остав­ше­еся в Чаше свя­щен­ник или дьякон должен после литур­гии потре­бить, вку­сить, при­нять. Чашу должен омыть, чтобы Св. Дары не оста­лись в Чаше.

Сейчас обычно потреб­ляют Св. Дары дья­коны, если они есть в храме, и свя­щен­ник слу­жа­щий. Конечно, это может сде­лать только тот, кто при­ча­щался. А в древ­но­сти было не так. Очень часто Св. Дары потреб­ляли отроки. Они под­хо­дили к пре­столу, и свя­щен­ник им давал потре­бить остав­ши­еся Св. Дары.

Заме­ча­тельно, что в прак­тике отца Иоанна Крон­штадт­ского этот обычай был воз­рож­ден, потому что, как вы помните, о. Иоанн Крон­штадт­ский при­ча­щал всех, и очень многих еже­дневно. И в конце его жизни ему при­хо­ди­лось слу­жить в огром­ных Чашах, чтобы Св. Даров хва­тило на тысячи людей — а при­част­ни­ков бывало до 12 тысяч, причем многие стояли даже на пло­щади вокруг Андре­ев­ского собора. Конечно, чтобы всех при­ча­стить, нужно было при­го­то­вить очень много Св. Даров. Совре­мен­ники вспо­ми­нают, что Чаша для Св. Даров была похожа по раз­меру на супо­вую кастрюлю. И для того, чтобы всех при­ча­стить, с о. Иоан­ном бывало очень много сослу­жа­щих свя­щен­ни­ков. В послед­ние годы он один прак­ти­че­ски не служил. К нему при­ез­жало много духо­вен­ства, желав­шего вместе с ним слу­жить и при­ча­ститься, они помо­гали ему при­ча­щать народ. Так же, как и теперь: когда служит не один свя­щен­ник, а несколько, то все свя­щен­ники могут при­ча­щать. Тогда Святая Кровь раз­ли­ва­ется после пре­ло­же­ния, после воз­гласа «Святая Святым!», в несколько Чаш, и частицы для при­ча­ще­ния мирян тоже всы­па­ются во все Чаши. Служба совер­ша­ется всегда с одной Чашей, она сим­во­лична, нельзя слу­жить на несколь­ких Чашах. Но когда служба уже окон­чена, можно Св. Дары раз­де­лить на несколько Чаш. У о. Иоанна Крон­штадт­ского бывало до 12 таких Чаш. Выхо­дили 12 свя­щен­ни­ков и при­ча­щали народ из 12 Чаш. Конечно, потре­бить потом остав­ши­еся Св. Дары одному чело­веку было невоз­можно. И вот о. Иоанн при­зы­вал маль­чи­ков в алтарь и давал им потреб­лять Св. Дары.

После этого свя­щен­ник воз­гла­шает молитву: «Бла­го­сло­ве­ние Гос­подне на вас, Того бла­го­да­тию и чело­ве­ко­лю­бием, всегда, ныне и присно и во веки веков». Затем гово­рится: «Слава Тебе, Христе Боже, Упо­ва­ние наше, слава Тебе» и отпуст: «Хри­стос, истин­ный Бог наш, молит­вами Пре­чи­стыя Своея Матере», дальше поми­на­ются святые храма, святые дня, затем гово­рится: «иже во святых отца нашего Иоанна, архи­епи­скопа Кон­стан­тиня града, Зла­то­ус­таго (т. е. поми­на­ется святой — автор литур­гии, кото­рая совер­ша­лась), и всех святых, поми­лует и спасет нас, яко Благ и Чело­ве­ко­лю­бец».

Заме­ча­тельно то, что в этом воз­гласе отсут­ствует поми­но­ве­ние Иоакима и Анны. Это, конечно, мелкое заме­ча­ние, для вас, может быть, мало­ин­те­рес­ное. Но вы, веро­ятно, помните, что обычно в отпу­сте гово­рится: «Святых и пра­вед­ных Бого­отец Иоакима и Анны и всех святых, поми­лует и спасет нас, яко Благ и Чело­ве­ко­лю­бец». А на литур­гии поми­но­ве­ния Иоакима и Анны нет.

Надо ска­зать, что боль­шин­ство епи­ско­пов и свя­щен­ни­ков этого не заме­чают и поми­нают Иоакима и Анну, хотя в слу­жеб­нике этого нет. В этом состоит отли­чие литур­гий­ного отпу­ста.

По древ­нему обычаю, как мы уже гово­рили, про­по­ведь свя­щен­ника явля­ется необ­хо­ди­мой состав­ной частью литур­гии, и раньше она про­из­но­си­лась после Еван­ге­лия, во время литур­гии Слова. Сейчас уко­ре­нился другой обычай. По образу боль­ших собо­ров, где служат епи­скопы в сослу­же­нии боль­шого коли­че­ства свя­щен­ни­ков, когда бывает много духо­вен­ства, воз­ни­кают боль­шие слож­но­сти. Дело в том, что при­ча­ще­ние духо­вен­ства, скажем, на пат­ри­ар­шей службе, зани­мает весьма дли­тель­ное время, когда бывает несколько десят­ков свя­щен­ни­ков и дья­ко­нов. Чтобы сэко­но­мить время и облег­чить народу выста­и­ва­ние литур­гии, вошел в жизнь такой обычай: после запри­част­ного стиха и пения запри­част­ных пес­но­пе­ний (в это время испол­ня­ются обычно кон­церты) выхо­дит про­по­вед­ник и гово­рит про­по­ведь, а в алтаре при­ча­ща­ется духо­вен­ство и при­го­тав­ли­ва­ется Чаша для при­ча­ще­ния мирян.

Надо ска­зать, что это довольно несвое­вре­менно, потому что про­по­ведь перед при­ча­стием часто не очень уместна. Но это эко­но­мит время. И вот по образу храмов, боль­ших собо­ров архи­ерей­ских этот обычай все больше рас­про­стра­ня­ется. А если выхо­дит какой-нибудь вития-про­по­вед­ник с наме­ре­нием ска­зать про­по­ведь минут на 40, то здесь про­ис­хо­дит нечто ужас­ное, потому что обычно к этому моменту при­хо­дят роди­тели с малень­кими детьми, чтобы их при­ча­стить. Они боятся про­пу­стить момент, когда будет выне­сена Чаша, а про­по­вед­ник знай себе раз­гла­голь­ствует. Дети, есте­ственно, начи­нают кри­чать, воз­ни­кает давка, потому что все при­част­ники ста­ра­ются про­браться вперед, но это не влияет на увлек­ше­гося про­по­вед­ника и он про­дол­жает гово­рить. Если голос у него силь­ный, он может пере­кри­чать людей…

Но труд­ность не только в этом. Это вообще место не под­хо­дя­щее для про­по­веди. Про­по­ведь бывает или по еван­гель­скому чтению, или на тему празд­ника, она имеет как бы рас­ши­ри­тель­ное зна­че­ние. А здесь тре­бу­ется особая сосре­до­то­чен­ность, нужно собрать все свое вни­ма­ние и молиться перед при­ча­ще­нием Св. Хри­сто­вых Таин. Здесь нужно уже не обсуж­дать бого­слов­ские истины, или учение Церкви о каком-то пред­мете, или тол­ко­ва­ние какой-то притчи — в этот момент нужно гото­виться к при­ча­ще­нию. Но про­по­ведь-то бывает посвя­щена не этой под­го­товке, а чему-то еще. Потому и неудач­ное это место для про­по­веди.

Про­по­ведь после Еван­ге­лия гово­рить очень хорошо, но только в том случае, если свя­щен­ник имеет бла­го­дат­ный дар, умеет воз­ве­стить Слово Божие, если он имеет чув­ство меры, если он дей­стви­тельно может свою про­по­ведь сде­лать достой­ной частью литур­гии Слова.

Если же он про­по­ве­дует не очень хорошо, не очень бла­го­датно, его про­по­ведь будет мешать, раз­би­вать литур­гию. Полу­чится, что идет литур­гия огла­шен­ных, потом про­по­ведь и длин­ный пере­рыв, и только потом начи­на­ется литур­гия верных. Вот это раз­де­ле­ние литур­гии на две части тоже очень тягостно, если про­по­ведь гово­рится неудачно, неумело.

Есть и другая прак­тика, очень хоро­шая: гово­рить про­по­ведь в конце литур­гии, когда все уже при­ча­сти­лись, мла­денцы уне­сены из храма, оста­ются лишь те, кого про­по­ведь инте­ре­сует. Но поскольку про­по­ведь должна быть частью литур­гии, то, напри­мер, заме­ча­тель­ный про­по­вед­ник нашего вре­мени про­то­и­е­рей Все­во­лод Шпил­лер про­по­ве­до­вал после «Буди имя Гос­подне» (вместо пения псалма 33-го), а потом закан­чи­вал ее воз­гла­сом: «Бла­го­сло­ве­ние Гос­подне на вас, Того бла­го­да­тию и чело­ве­ко­лю­бием, всегда, ныне и присно и во веки веков». Его про­по­ведь вхо­дила в состав литур­гии. Он при­да­вал этому зна­че­ние. Для меня это всегда было очень дорого и тро­га­тельно. Он хотел, чтобы про­по­ведь была не после отпу­ста, а внутри литур­гии. Мне кажется, что для совре­мен­ных свя­щен­ни­ков и совре­мен­ных усло­вий это прак­тика очень хоро­шая.

Отпуст про­из­но­сится с кре­стом в руках, и свя­щен­ник бла­го­слов­ляет народ. После этого дается цело­вать крест, а чтец читает в это время бла­го­дар­ствен­ные молитвы.

Оста­лось ска­зать немного о двух литур­гиях, кото­рые совер­ша­ются в пра­во­слав­ной церкви — литур­гии Васи­лия Вели­кого и литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров. Вы уже помните, навер­ное, что литур­гия Васи­лия Вели­кого совер­ша­ется только 10 раз в году. На экза­мене вы точно должны знать, в какие дни: в наве­че­рие празд­ника Рож­де­ства Хри­стова и празд­ника Кре­ще­ния, если это наве­че­рие не сов­па­дает с вос­крес­ным днем (в наве­че­рие — нака­нуне, в сочель­ник). Тогда поря­док меня­ется: нака­нуне совер­ша­ется литур­гия Иоанна Зла­то­устого, а на празд­ник — литур­гия Васи­лия Вели­кого. Затем литур­гия Васи­лия Вели­кого совер­ша­ется на старый Новый год: 14 января по новому стилю, 1 января по ста­рому — на день Васи­лия Вели­кого. Затем — в пять вос­крес­ных дней Вели­кого Поста (в 1, 2, 3, 4 и 5 недели) и дважды на Страст­ной сед­мице — в Вели­кий Чет­вер­ток и Вели­кую Суб­боту. Больше литур­гия Васи­лия Вели­кого нико­гда не совер­ша­ется.

В этой литур­гии есть ряд харак­тер­ных осо­бен­но­стей. Они не столь зна­чи­тельны в своих отли­чиях, кроме ана­форы. Отли­чия такие: на про­ско­ми­дии поми­на­ется не Иоанн Зла­то­уст, а Васи­лий Вели­кий — выни­ма­ется частица за Васи­лия Вели­кого. Затем отли­ча­ется молитва об огла­шен­ных. Молитвы отли­ча­ются от литур­гии Иоанна Зла­то­устого, но осо­бенно отли­ча­ется ана­фора. Она намного длин­нее ана­форы Иоанна Зла­то­устого. Вы помните, что литур­гия Иоанна Зла­то­устого была состав­лена как сокра­ще­ние литур­гии Васи­лия Вели­кого. И молитвы Васи­лия Вели­кого намного длин­нее. Поэтому пес­но­пе­ния — те же самые, что поются и на литур­гии Иоанна Зла­то­устого, — поются очень про­тя­женно, и выбраны спе­ци­аль­ные напевы, кото­рые поз­во­ляют свя­щен­нику про­чи­тать тайные молитвы, кото­рые намного длин­нее.

Ана­фора Васи­лия Вели­кого обла­дает непод­ра­жа­е­мым совер­шен­ством. Это как бы венец всего литур­ги­че­ского твор­че­ства. Нет в нашей литур­ги­че­ской сокро­вищ­нице ничего более пре­крас­ного, чем ана­фора Васи­лия Вели­кого. В ней соеди­ня­ется поэ­тич­ность, уди­ви­тель­ная лите­ра­тур­ная кра­сота с совер­шен­ным бого­сло­вием, с его пол­но­той, потому что в ана­форе Васи­лия Вели­кого очень кратко, очень четко, а с другой сто­роны, чрез­вы­чайно лите­ра­турно, худо­же­ственно испо­ве­ду­ется веро­уче­ние Пра­во­слав­ной Церкви, пра­во­слав­ная дог­ма­тика. И очень жаль, что эти молитвы прак­ти­че­ски нико­гда не чита­ются вслух. Но они доста­точно трудны для усво­е­ния, осо­бенно по-сла­вян­ски, а на рус­ский язык, я думаю, их нико­гда никто не решится пере­ве­сти, потому что при этом будет очень многое утра­чено, именно в сла­вян­ском тексте они обла­дают осо­бен­ной кра­со­той. Эти молитвы довольно трудны, поэтому читать их вслух для народа еще труд­нее, чем молитвы Иоанна Зла­то­устого, поэтому они прак­ти­че­ски нико­гда не чита­ются. Но позна­ко­миться с ними можно по «Слу­жеб­нику» или про­чи­тать в 14‑м номере «Бого­слов­ских трудов».

Скажу об одной очень важной осо­бен­но­сти. Воз­глас свя­щен­ника, кото­рый про­из­но­сится в ана­форе литур­гии Васи­лия Вели­кого, отли­ча­ется от воз­гласа литур­гии Иоанна Зла­то­устого. Если там свя­щен­ник воз­гла­шает: «При­и­мите, ядите: Сие есть Тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов», то здесь свя­щен­ник гово­рит: «Даде Святым Своим уче­ни­ком и апо­сто­лом, рек: При­и­мите, ядите: сие есть тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние грехов». Так же и сле­ду­ю­щий воз­глас: «Даде Святым Своим уче­ни­ком и апо­сто­лом, рек: Пийте от нея вси: сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многия изли­ва­е­мая во остав­ле­ние грехов».

Эта как бы ввод­ная часть фразы «Даде Святым Своим уче­ни­ком и апо­сто­лом, рек» очень важна. В литур­гии Иоанна Зла­то­устого свя­щен­ник воз­гла­шает: «При­и­мите, ядите: Сие есть Тело Мое», и это про­из­во­дит впе­чат­ле­ние воз­гласа от пер­вого лица, т. е. миря­нам кажется, что свя­щен­ник гово­рит это как бы от себя, что дает неко­то­рым воз­мож­ность тол­ко­вать это в том смысле, что свя­щен­ник здесь как бы в осо­бен­ной сте­пени про­об­ра­зует Христа. А у като­ли­ков есть даже учение о том, что дес­ница свя­щен­ника в это время уже есть дес­ница Самого Христа.

В литур­гии Васи­лия Вели­кого всему этому пола­га­ется закон­ный предел, потому что здесь совер­шенно ясный смысл: Гос­подь дал Своим уче­ни­кам и апо­сто­лам и сказал. И дальше прямая речь: «При­и­мите и ядите…». То есть ника­ких недо­ра­зу­ме­ний здесь уже быть не может.

Далее сле­дует обра­тить вни­ма­ние на то, что здесь совер­шенно другой текст молитвы-эпи­клезы. Она звучит так:

«Сие тво­рите в Мое вос­по­ми­на­ние: елижды бо аще ясте Хлеб сей и Чашу сию пиете, Мою смерть воз­ве­ща­ете, Мое Вос­кре­се­ние испо­ве­да­ете.

Поми­на­юще убо, Вла­дыко, и мы спа­си­тель­ная Его стра­да­ния, живо­тво­ря­щий крест, три­днев­ное погре­бе­ние, еже из мерт­вых Вос­кре­се­ние, еже на небеса вос­ше­ствие, еже одес­ную Тебе, Бога и Отца, седе­ние и слав­ное и страш­ное Его второе при­ше­ствие. Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще о всех и за вся».

И дальше эпи­клеза:

«Сего ради, Вла­дыко Пре­свя­тый, и мы, греш­нии и недо­стой­нии раби Твои, спо­добль­ши­ися слу­жити Свя­тому Твоему Жерт­вен­нику, не ради правд наших — не бо сотво­ри­хом что благо на земли, — но ради мило­сти Твоея и щедрот Твоих, яже излиял еси богатно на ны, дер­за­юще при­бли­жа­емся Свя­тому Твоему Жерт­вен­нику. И, пред­ло­жше вме­сто­об­раз­ная Свя­таго Тела и Крове Христа Твоего, Тебе молимся и Тебе при­зы­ваем, Свете святых, бла­го­во­ле­нием Твоея бла­го­сти, приити Духу Твоему Свя­тому на ны и на пред­ле­жа­щия Дары сия, и бла­го­сло­вити я, и освя­тити, и пока­зати».

И дальше свя­щен­ник гово­рит: «Хлеб убо сей — самое чест­ное Тело Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Чашу же сию — самую чест­ную Кровь Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, изли­ян­ную за живот мира».

Иначе говоря, эпи­клеза и слова, кото­рыми бла­го­слов­ля­ется Хлеб и Чаша, здесь совер­шенно иные, чем в литур­гии Иоанна Зла­то­устого. И это тоже явля­ется концом споров о тай­но­со­вер­ши­тель­ной молитве — должно было бы являться, потому что ока­зы­ва­ется, что в литур­гии могут быть разные тай­но­со­вер­ши­тель­ные молитвы, если они вообще нужны. У Иоанна Зла­то­устого одна, здесь — другая. Тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула здесь, по поня­тию като­ли­ков, отсут­ствует.

В тех бес­плод­ных и досад­ных спорах, кото­рые пра­во­слав­ные вели в тече­ние дол­гого вре­мени с като­ли­ками, была сде­лана роко­вая ошибка. Ули­ча­е­мые като­ли­ками в том, что у нас отсут­ствует тай­но­со­вер­ши­тель­ная фор­мула, потому что в литур­гии Иоанна Зла­то­устого силу тай­но­со­вер­ши­тель­ной фор­мулы … словам «Духом Твоим Святым», как вы помните, а здесь этих слов нет, и поэтому пра­во­слав­ные бого­словы того вре­мени решили испра­вить Васи­лия Вели­кого и эти слова внесли сюда из литур­гии Иоанна Зла­то­устого. Поэтому после слов «изли­ян­ную за живот мира» свя­щен­ник гово­рит: «Пре­ло­жив Духом Твоим Святым». И это полу­ча­ется очень бес­смыс­ленно.

Читаю еще раз. «И, пред­ло­жше вме­сто­об­раз­ная Свя­таго Тела и Крове Христа Твоего, Тебе молимся и Тебе при­зы­ваем, Святе святых, бла­го­во­ле­нием Твоея бла­го­сти, приити Духу Твоему Свя­тому на ны и на пред­ле­жа­щия Дары сия, и бла­го­сло­вити я, и освя­тити, и пока­зати. Хлеб убо сей — самое чест­ное Тело Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Чашу же сию — самую чест­ную Кровь Гос­пода и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, изли­ян­ную за живот мира» — и вдруг: «Пре­ло­жив Духом Твоим Святым». Нет согла­со­ва­ния, даже грам­ма­ти­че­ского. До таких ошибок дово­дит схо­ла­сти­че­ский фор­ма­лизм, и надо ска­зать, что грам­ма­ти­че­ская ошибка, кото­рая здесь воз­никла, очень досадна, потому что ничего более совер­шен­ного, чем текст Васи­лия Вели­кого, никто нико­гда не создал, и исправ­лять Васи­лия Вели­кого — это более чем неуместно. И пор­тить его литур­гию не сле­до­вало бы.

Конечно, эта порча давно исправ­лена везде, кроме нашей Рус­ской Церкви. У нас этот текст остался. Опять-таки не нужно думать, что наша литур­гия от этого что-то теряет. Теряет только лишь чистоту и стро­гость молитвы, но по суще­ству, конечно, литур­гия оста­ется той же самой. Однако нужно созна­вать, что такие вещи неже­ла­тельны, и хоте­лось бы, чтобы наше свя­щен­но­на­ча­лие, нако­нец, собра­лось с духом и внесло бы необ­хо­ди­мые исправ­ле­ния, и все эти лишние интер­по­ля­ции были, нако­нец, изъяты, как это сде­лано во всех пра­во­слав­ных церк­вах.

Здесь еще нужно ска­зать, что сюда встав­лен тро­парь тре­тьего часа — причем в сере­дину фразы, как и в литур­гии Иоанна Зла­то­устого. Здесь это полу­чи­лось даже еще более грубо.

После того как освя­щены Святые Дары, идет молитва-хода­тай­ство, кото­рая в литур­гии Васи­лия Вели­кого осо­бенно про­странна и пре­красна. Во время этой молитвы хор поет обычно «О Тебе раду­ется», если это Вели­кий пост. А на празд­ник Рож­де­ства, Кре­ще­ния, Васи­лия Вели­кого, в день Свя­того Чет­верга и Суб­боты поются другие задо­стой­ники.

В молитве-хода­тай­стве осо­бенно уми­ли­тельно, осо­бенно полно содер­жится молитва обо всем мире, о церкви святой, обо всех людях, кото­рые при­сут­ствуют, и об отшед­ших, о заклю­чен­ных, о тех, кто стра­дает в каких-то болез­нях — эта молитва дей­стви­тельно дает уди­ви­тель­ную пол­ноту цер­ков­ного хода­тай­ства. Ее хоте­лось бы читать вслух, но она слиш­ком длинна и нико­гда из-за этого не чита­ется. Это самое глав­ное про­ше­ние литур­гии.

Ну а кон­цовка литур­гии такая же, как и у Иоанна Зла­то­устого, но на отпу­сте поми­на­ется Васи­лий Вели­кий.

01.12.93.

Лекция 10. Евха­ри­стия

В про­шлый раз мы гово­рили о литур­гии Васи­лия Вели­кого, и я хочу сде­лать неко­то­рые допол­ни­тель­ные заме­ча­ния о ней.

Несколько раз в году литур­гия Васи­лия Вели­кого совер­ша­ется особым чином. Она совер­ша­ется на вечерне, и это вполне есте­ственно, потому что, как вы помните, впер­вые евха­ри­стия совер­ши­лась именно как Тайная Вечеря. И апо­столы в первое время после Пяти­де­сят­ницы совер­шали евха­ри­стию тоже на вече­рях любви, или на вечери просто, т. е. после вечер­него ужина.

И вот оста­лась тра­ди­ция в неко­то­рых слу­чаях совер­шать литур­гию на вечери, на вечерне: в канун Рож­де­ства Хри­стова и Кре­ще­ния, т. е. в сочель­ники, в Вели­кий Чет­вер­ток и Вели­кую Пре­бла­го­сло­вен­ную Суб­боту на Страст­ной неделе.

Чин соеди­не­ния вечерни с литур­гией довольно прост. Вечерня начи­на­ется литур­гий­ным воз­гла­сом: «Бла­го­сло­венно Цар­ство», а затем сле­дует обыч­ный чин вечерни со входом. Чита­ется пред­на­чи­на­тель­ный псалом, мирная екте­ния, сти­хиры на «Гос­поди, воз­звах», затем вход. Могут быть про­чи­таны паре­мии, если они есть. А затем вечерня пере­хо­дит в литур­гию. При­со­еди­не­ние к литур­гии совер­ша­ется в момент пения Три­свя­того.

Таким обра­зом, вместо обыч­ного входа на вечерне с кади­лом совер­ша­ется вход с Еван­ге­лием, литур­гий­ный вход. Воз­гла­ша­ется про­ки­мен дня, а после паре­мий, если они есть, начи­на­ется пение «Святый Боже», а дальше про­дол­жа­ется литур­гия.

По древ­ней уже теперь тра­ди­ции литур­гия совер­ша­ется нато­щак. И свя­щен­ники, конечно, и дья­коны совер­шают литур­гию нато­щак, а теперь уже многие при­хо­жане тоже при­хо­дят на литур­гию нато­щак. И уж, конечно, те, кто при­ча­ща­ется, обя­за­тельно совер­шают это нато­щак. И это ока­за­лось весьма суще­ствен­ным в слу­же­нии литур­гии вместе с вечер­ней. Если бы мы совер­шали литур­гию вече­ром, то при­шлось бы тогда целый день не есть и не пить. И вот литур­гия вместе с вечер­ней совер­ша­ется теперь утром. Так что наш довольно стран­ный обычай слу­жить утреню с вечера допол­ня­ется теперь еще в этих слу­чаях слу­же­нием вечерни утром.

Но это сде­лано для удоб­ства не только в соблю­де­нии поста перед при­ча­стием, но и, конечно, для того, чтобы такую боль­шую и важную службу совер­шить со све­жими силами утром, чтобы успеть уло­жить службы суточ­ного круга в недол­гое время дня.

Когда литур­гия совер­ша­лась на вечери вече­ром, то, во-первых, она совер­ша­лась не нато­щак, а после вечери, вече­ром, а во-вторых, тогда не было такого раз­ви­того суточ­ного бого­слу­жеб­ного круга. Теперь наши службы Страст­ной сед­мицы, кото­рые мы ста­ра­емся совер­шать наи­бо­лее полно, тре­буют от нас очень много сил и вре­мени. Службы послед­них дней зани­мают прак­ти­че­ски все время, а в Вели­кую Суб­боту допол­ня­ются еще и необ­хо­ди­мо­стью освя­щать куличи и пасхи. Так что поне­воле как бы при­хо­дится литур­гию совер­шать с утра.

В конце концов, это не так суще­ственно и не так страшно, что утреня у нас вече­ром, а вечерня утром. Цер­ков­ная жизнь от этого серьезно не стра­дает. Такое пере­ме­ще­ние про­изо­шло по духу вре­мени, а пра­виль­ное рас­по­ло­же­ние служб сохра­ня­ется теперь в основ­ном в мона­сты­рях, где люди пол­но­стью могут посвя­тить себя бого­слу­же­нию. Даже на при­хо­дах, где иногда служат утреню утром, а после нее служат литур­гию, это бывает довольно трудно. Полу­ча­ется длин­ная и труд­ная служба: насто­я­щая утреня зани­мает часа пол­тора или два, затем часы, литур­гия, а еще и требы, так что полу­ча­ется 5–6 часов службы. Это довольно трудно. И если свя­щен­ник при­зван это выдер­жи­вать, то при­хо­жа­нам это совсем плохо. Но это мелкие заме­ча­ния, а вот суще­ственно здесь то, что есть такое осо­бен­ное соче­та­ние служб, кото­рое нам при­дется встре­чать еще несколько раз. И вот мы сейчас перей­дем к корот­кому обсуж­де­нию литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, кото­рая тоже всегда совер­ша­ется на вечерне.

Литур­гия Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, состав­лен­ная, по пре­да­нию, рим­ским папой Гри­го­рием Двое­сло­вом (пусть вас не пугает, то авто­ром явля­ется рим­ский папа, потому что это было еще до раз­де­ле­ния церк­вей). Так вот рим­ский папа, кото­рый может счи­таться в данном случае вполне пра­во­слав­ным, соста­вил пре­крас­ную службу ввиду того, что по древ­нему обычаю Вели­ким постом пре­кра­ща­лось совер­ше­ние Боже­ствен­ной литур­гии. Те из вас, кто слышал или читал житие прп. Марии Еги­пет­ской, должны пом­нить, как в том мона­стыре, где под­ви­зался прп. Зосима, автор этого жития, был обычай в Про­ще­ное вос­кре­се­нье всем при­ча­щаться, затем про­щаться друг с другом и ухо­дить на весь Вели­кий пост в пустыню.

Тут тоже такая при­ме­ча­тель­ная раз­ница с нашим вре­ме­нем. Я помню, как давно один уже покой­ный теперь ста­ри­чок дьякон, увидев, как я соби­ра­юсь при­ча­ститься в Про­ще­ное вос­кре­се­нье, глядя мимо меня, сказал: «Совсем нынче ота­та­ри­лись люди. Завтра пост, а они сего­дня при­ча­ща­ются». Он считал, что это настолько непра­во­славно, что выхо­дит за все рамки. Но такой обычай, как видим, был в глу­бо­кой древ­но­сти — перед нача­лом Вели­кого поста при­ча­ститься и потом уже уда­литься в пустыню для осо­бен­ного подвига уеди­не­ния, бого­мыс­лия, сми­ре­ния. И воз­вра­ща­лись монахи в мона­стырь к Верб­ному вос­кре­се­нью, ко Входу Гос­под­нему в Иеру­са­лим, чтобы Страст­ную сед­мицу про­ве­сти в мона­стыре и вместе молиться и совер­шать Боже­ствен­ную службу.

Такое тре­бо­ва­ние мона­стыр­ского аске­тизма было вос­при­нято и всей Цер­ко­вью, хотя и не в полной мере, потому что не все пра­во­слав­ные уда­ля­лись в пустыню, но счи­тали, что совер­ше­ние Боже­ствен­ной литур­гии Вели­ким постом несколько не соот­вет­ствует духу Вели­кого поста. Литур­гия — это всегда празд­ник, всегда тор­же­ство, а Вели­кий пост — время пока­я­ния, время, когда мы должны себя огра­ни­чить во всем. Огра­ни­чи­ва­ется даже наша хра­мо­вая бого­слу­жеб­ная жизнь.

Можно при­ве­сти еще один довод в пользу такого огра­ни­че­ния. Вы помните, что самой обыч­ной епи­ти­мией за какой-либо грех всегда было и сейчас явля­ется отлу­че­ние от при­ча­стия и назна­че­ние сугу­бого пока­я­ния. То есть пока­я­ние всегда свя­зы­ва­лось Цер­ко­вью с отлу­че­нием от Чаши, и если Вели­кий пост назна­ча­ется Цер­ко­вью именно как время пока­я­ния, то она огра­ни­чи­вает и совер­ше­ние Боже­ствен­ной литур­гии. Но не так, как это было в том пустын­ном мона­стыре, а несколько более сим­во­лично, в другом ключе, таким обра­зом, что литур­гия совер­ша­ется только в суб­боту и вос­кре­се­нье — в дни, кото­рые несколько выпа­дают как бы из Вели­кого поста, осо­бенно вос­кре­се­нье. А в осталь­ные дни сед­мицы полная литур­гия не совер­ша­ется.

Но поскольку миряне в пустыню не уходя, и наряду с обы­чаем огра­ни­чи­вать посе­ще­ния во время пока­я­ния явился другой обычай — именно Вели­ким постом при­ча­щаться, — то эти два встреч­ных тече­ния дали некий неожи­дан­ный новый резуль­тат — при­ча­щаться запас­ными Вели­кими Дарами. Отсюда раз­ви­лась литур­гия Пре­ждео­свя­щен­ных Даров.

Почему возник обычай при­ча­щаться Вели­ким постом? Еще и сейчас есть много бабу­шек, кото­рые гово­рят: «Я при­ча­ща­юсь раз в год, Вели­ким постом». А в про­шлом веке и даже еще до довольно недав­него вре­мени даже свя­щен­ники гово­рили, что при­ча­щаться нужно раз в год — Вели­ким постом. Почему так?

Мы еще об этом будем гово­рить не раз в нашем курсе. Частое при­ча­ще­ние тре­бует очень многих усло­вий, и, прежде всего, доста­точ­ной высоты цер­ков­ной и духов­ной жизни чело­века. Обыч­ному же чело­веку, кото­рый не желает жить в такой пол­ноте цер­ков­ной жизнью, к при­ча­ще­нию нужна сугу­бая под­го­товка. Нужно говеть. Такое гове­ние раньше под­ра­зу­ме­вало 7‑дневный пост, еже­днев­ное посе­ще­ние бого­слу­же­ний, осо­бен­ную сугу­бую молитву, испо­ведь подроб­ную и потом только при­ча­ще­ние. То есть, по суще­ству говоря, это была особая пока­ян­ная дис­ци­плина, кото­рая должна при­ме­няться к греш­ни­кам. И вполне есте­ственно, если чело­век не при­ча­щался целый год, то его и нужно вот так очи­щать прежде, чем он придет к Чаше.

И вот народ не нахо­дит в себе силы гото­виться таким обра­зом к при­ча­ще­нию, так говеть довольно регу­лярно и часто. Осо­бенно непри­ятно такое гове­ние в дни мясо­еда, когда можно все есть, а тут надо поститься. Есте­ствен­ным обра­зом при­уро­чили такое гове­ние к Вели­кому посту, когда все равно поститься надо. Таким обра­зом, можно как бы сэко­но­мить эти пост­ные дни.

Вот по этому и по ряду других сооб­ра­же­ний, и потому что, конечно, и служба пока­ян­ная Вели­ким постом, и свя­щен­ник наби­ра­ется сил, чтобы Вели­ким постом сугу­бый подвиг поне­сти, испо­ве­дуя и при­ча­щая до конца Свет­лой недели, а в другое время ему тоже хочется немного рас­сла­биться и отдох­нуть, как это было на Руси. По всем этим при­чи­нам и воз­никла тра­ди­ция при­ча­щаться Вели­ким постом. Даже и сейчас у нас Вели­ким постом бывает мно­же­ство при­част­ни­ков, гораздо больше, чем в другие вре­мена года, хотя эта тра­ди­ция все-таки в новом поко­ле­нии поне­многу изжи­ва­ется. Мы теперь, слава Богу, воз­вра­ща­емся к евха­ри­сти­че­ской жизни, когда цер­ков­ные люди поняли, нако­нец, что при­ча­щаться нужно чаще, тогда все меня­ется, тогда не тре­бу­ется и такая пока­ян­ная дис­ци­плина. И все тре­бует совер­шенно дру­гого вос­при­я­тия и отно­ше­ния. Но об этом речь впе­реди.

Воз­вра­тимся к литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров. Она назна­ча­лась на два будних дня — на среду и пят­ницу и те дни, когда боль­шой какой-то празд­ник при­хо­дится на будние дни Вели­кого поста. Напри­мер, есть такой день памяти 40 муче­ни­ков Сева­стий­ских, когда при­нято, если он при­хо­дится на будний день, совер­шать литур­гию Пре­ждео­свя­щен­ных Даров. Также и в день памяти Марии Еги­пет­ской. Обычно, если нет осо­бен­ных дней, литур­гия Пре­ждео­свя­щен­ных Даров совер­ша­ется дважды в неделю, а на Страст­ной сед­мице — три раза, в поне­дель­ник, втор­ник и среду. В эти дни к обыч­ному чино­по­сле­до­ва­нию суточ­ного круга, а именно к вечерне, добав­ля­ется новый чин.

Литур­гия Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, так же как и литур­гия Васи­лия Вели­кого, как бы про­дол­жает вечерню. Она начи­на­ется воз­гла­сом «Бла­го­сло­венно Цар­ство», потом также пред­на­чи­на­тель­ный псалом, мирная екте­ния, сти­хиры на «Гос­поди, воз­звах», вход с Еван­ге­лием, если литур­гия, затем чита­ются паре­мии, и как вы, веро­ятно, помните, между первой и второй паре­ми­ями откры­ва­ются цар­ские врата и свя­щен­ник выхо­дит с зажжен­ной свечой и воз­гла­шает: «Свет Хри­стов осве­щает всех!». Все моля­щи­еся должны стать на колени и сде­лать земной поклон.

После того, как про­чи­тана вторая екте­ния, начи­на­ется заме­ча­тель­ное пение, быва­е­мое только на литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, — «Да испра­вится молитва моя». В это время свя­щен­ник кадит пре­стол, а миряне должны стоять на коле­нях. Но по уставу бывает так, что сна­чала одна поло­вина храма должна стоять на коле­нях, а потом другая. Прак­ти­че­ски это не выпол­ня­ется, но при­лично всем в это время стать на колени.

После того, как спето это пес­но­пе­ние, бывает сугу­бая екте­ния «Рцем вси», затем — молитва об огла­шен­ных, затем, если прошла уже сере­дина поста, добав­ля­ется осо­бен­ная екте­ния — о гото­вя­щихся ко Свя­тому про­све­ще­нию. Дальше мы поймем, почему это здесь встав­ля­ется. Здесь молятся о тех, кто гото­вится к Свя­тому кре­ще­нию на Пасху.

Затем под­хо­дит время, кото­рое в обыч­ной литур­гии соот­вет­ствует Херу­вим­ской песни, но ее быть не должно, потому что литур­гия не совер­ша­ется. Здесь поется осо­бен­ное пес­но­пе­ние — «Ныне силы небес­ные с нами неви­димо служат».

Теперь нам нужно вер­нуться немного назад и ска­зать о том, как будет совер­шаться при­ча­ще­ние Свя­тыми Дарами. Святые Дары, как гово­рит само назва­ние литур­гии, освя­ща­ются зара­нее, обычно в вос­кре­се­нье, пред­ше­ству­ю­щее литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров. Это бывает или на литур­гии Васи­лия Вели­кого Вели­ким постом, или в Про­ще­ное вос­кре­се­нье на литур­гии Иоанна Зла­то­уста, так же, как на Верб­ное вос­кре­се­нье. Свя­щен­ник постав­ляет на дискос не один Агнец во время про­ско­ми­дии, а три или даже четыре — смотря по тому, сколько будет совер­шаться Пре­ждео­свя­щен­ных литур­гий. Они постав­ля­ются вместе. Все они при­го­тав­ли­ва­ются во время про­ско­ми­дии точно так же, как и обычно при­го­тав­ли­ва­ется Агнец, и освя­ща­ются во время полной литур­гии (или Васи­лий Вели­кого, или Иоанна Зла­то­устого) все вместе, как один Агнец, одним бла­го­сло­ве­нием. Затем свя­щен­ник запас­ные Агнцы — те, кото­рые не будут раз­дроб­ляться для при­ча­ще­ния в этой литур­гии, а оста­нутся на бого­слу­же­ние литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, — свя­щен­ник спе­ци­ально напо­яет Святой Кровью. Прак­ти­че­ски это дела­ется так: свя­щен­ник берет Агнец и погру­жает его не до конца в Чашу со Св. Кровью или, что более соот­вет­ствует уставу, напо­яет Агнец лжицей. Затем такой напо­ен­ный Агнец ста­вится на дискос, на Пре­стол, немного в сто­рону, и покры­ва­ется каким-то футля­ром, чтобы никто не мог при­кос­нуться к Агнцу или повре­дить его.

Этот Агнец свя­щен­ник достает во время чтения кафизмы (вы, навер­ное, помните, что на вечерне пола­га­ется чтение кафизмы. Обычно в нашей при­ход­ской службе чтение 18‑й кафизмы опус­ка­ется, а Вели­ким постом кафизма чита­ется). Затем Агнец постав­ля­ется на другой дискос, пере­но­сят его тор­же­ственно на Жерт­вен­ник, в Чашу нали­вают вино с водой и во время пения «Ныне силы небес­ные с нами неви­димо служат» выно­сят Чашу и дискос на солею так, как это обычно бывает во время Вели­кого входа. Только во время Вели­кого входа впе­реди идет дьякон и несет дискос, а за ним идет свя­щен­ник и несет Чашу. Здесь только еще пред­ло­жен­ные Дары, не освя­щен­ные.

Теперь все по-дру­гому. Теперь вно­сится уже освя­щен­ные и напо­ен­ный Св. Кровью Агнец, кото­рые лежит на дис­косе, а в Чаше только вино. Поэтому дискос берет свя­щен­ник вместе с Чашей, но дискос постав­ляет как бы на Чашу, сверху. Пола­га­ется даже на голову, но это опасно, потому что можно уро­нить. Поэтому обычно левой рукой берет Чашу свя­щен­ник, а другой рукой берет дискос и так выно­сит на солею, а дьякон пред­ше­ствует ему и кадит Святые Дары. Поэтому и поется такое тор­же­ствен­ное пес­но­пе­ние «Ныне силы небес­ные с нами неви­димо служат». Потому что Сам Гос­подь Иисус Хри­стос в Своем Теле и Крови здесь при­сут­ствует. Совер­ша­ется вход Гос­пода. И если во время пения Херу­вим­ской песни вста­вать на колени вовсе не пред­пи­сы­ва­ется уста­вом, то в момент пения «Ныне силы небес­ные с нами неви­димо служат» все должны не только стать на колени, но и пре­кло­нить главу до земли, потому что это есть вели­чай­ший момент литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров.

Затем закры­ва­ются цар­ские врата, а завеса задер­ги­ва­ется только напо­ло­вину. В это время про­из­но­сится екте­ния «Испол­ним вечер­нюю молитву нашу Гос­по­деви», чита­ется осо­бен­ная молитва (только в литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров) и, как в обыч­ной литур­гии, поется «Отче наш». Затем чита­ется снова молитва обыч­ная, и свя­щен­ник, задер­нув пред­ва­ри­тельно пол­но­стью завесу, не воз­но­сит Агнец, как на обыч­ной литур­гии, а только лишь при­ка­са­ется к Св. Агнцу рукой и про­из­но­сит: «Пре­ждео­свя­щен­ная Святая Святым».

Затем раз­дроб­ля­ется Св. Агнец, свя­щен­ник и дьякон при­ча­ща­ются (сразу Телом Хри­сто­вым, напо­ен­ным Св. Кровью). В Чаше нет сейчас Св. Крови, от Чаши можно теперь только запить, там только вино. После при­ча­ще­ния свя­щен­ник раз­дроб­ляет остав­шу­юся часть Агнца и погру­жает в Чашу частицы Св. Агнца, напо­ен­ные Св. Кровью. Чаша выно­сится и бывает при­ча­ще­ние мирян.

Навер­ное, вы знаете, что на литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров обычно мла­денцы не при­ча­ща­ются, потому что мла­денцы при­ча­ща­ются только Св. Кровью. Им опасно давать частицу, они могут не про­гло­тить ее. Им дается только немного Св. Крови. А на литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров в Чаше Св. Крови нет, т. е. она там при­сут­ствует только в Теле Хри­сто­вом, потому что Агнец был уже напоен Св. Кровью, но теперь уже высох. И хотя есте­ство Св. Крови здесь при­сут­ствует, но погру­жа­ется этот Агнец просто в вино. И вот дать просто на лжице этого вина вместо при­ча­стия нельзя, поэтому мла­ден­цев не при­ча­щают.

Затем бывает обыч­ная кон­цовка литур­гии, только вместо заам­вон­ной молитвы обыч­ной чита­ется молитва литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров:

«Вла­дыко Все­дер­жи­телю, Иже всю тварь пре­муд­ро­стию соде­ла­вый и неиз­ре­чен­ным Твоим Про­мыс­лом и многою бла­го­стию введый нас в пре­чест­ные дни сия, ко очи­ще­нию душам и телом, к воз­дер­жа­нию стра­стей, к надежди вос­кре­се­ния, Иже четы­ре­де­ся­тьми деньми скри­жали вручив, бла­го­на­чер­тан­ная пись­мена, угод­нику Твоему Мои­сеови! Подаждь и нам, Блаже, подви­гом добрым под­ви­за­тися, тече­ние поста совер­шити, веру нераз­дельну соблю­сти, главы неви­ди­мых змиев сокру­шити, побе­ди­те­лем же греха яви­тися и неосуж­денно достиг­нути покло­ни­тися и Свя­тому Вос­кре­се­нию. Яко бла­го­сло­вися и про­сла­вися пре­чест­ное и вели­ко­леп­ное имя Твое, Отца, и Сына, и Свя­таго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь».

Потом поется 33‑й псалом и бывает отпуст. Здесь оста­ется только ска­зать, что пес­но­пе­ния литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров для тех, кто вырос в цер­ков­ной жизни или кто уже давно ходит в цер­ковь, живет цер­ков­ной жизнью, они как бы свя­заны с Вели­ким постом. Уже невоз­можно себе пред­ста­вить Вели­кий пост без этих чудных осо­бен­ных пес­но­пе­ний, без длин­ных пока­ян­ных служб, без этой осо­бенно таин­ствен­ной, тихой, пре­крас­ной атмо­сферы Вели­кого поста. Такие бого­слу­же­ния создают осо­бен­ный дух пост­ного вре­мени, пост­ного бого­слу­же­ния.

Теперь, конечно, у нас все меня­ется, мы не можем уже про­хо­дить пост так, как это было прежде, но все же эти службы про­дол­жают для нас сохра­нять эту осо­бен­ную пре­лесть Вели­кого поста.

Сле­дует здесь ска­зать с горе­чью, что ввиду мас­со­вого закры­тия церк­вей, пого­лов­ного уни­что­же­ния духо­вен­ства при совет­ской власти полу­чи­лось так, что Вели­кий пост стал вре­ме­нем не просто труд­ным, а неве­ро­ятно труд­ным для свя­щен­ства. Сейчас немного все вырав­ни­ва­ется, потому что поко­ле­ния тех, кто родился после рево­лю­ции, уже прак­ти­че­ски сошли, а новые поко­ле­ния живут иначе. А вот еще лет десять назад и два­дцать тем более — я это пре­красно помню — Вели­ким постом тво­ри­лось в церк­вах нечто нево­об­ра­зи­мое. Храмы были напол­нены ста­руш­ками, кото­рые при­хо­дили при­ча­щаться раз в год. Они при­хо­дили как раз для того, чтобы, пого­вевши, при­не­сти, как пола­га­ется, испо­ведь и сде­лать все как должно, а полу­ча­лось как раз наобо­рот. Потому что при таком колос­саль­ном сте­че­нии народа, когда при­част­ни­ков бывают многие сотни, невоз­можно про­ве­сти полную нор­маль­ную испо­ведь. И полу­ча­лось так, что люди, кото­рые целый год не при­ча­ща­лись и не испо­ве­до­ва­лись, а все ждали Вели­кого поста, при­хо­дят и полу­чают только одну раз­ре­ши­тель­ную молитву, общую испо­ведь и в такой страш­ной давке еле-еле могут про­биться к Чаше. И бывали даже увечья, и часто выно­сили этих бабу­шек из страш­ной духоты. Я сам служил в таких усло­виях, когда каждое вос­кре­се­нье Вели­кого поста или даже часто на литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров бывала просто невоз­мож­ная давка.

Сейчас все меня­ется, храмов стало больше, свя­щен­ни­ков больше, народу меньше, так что посте­пенно мы воз­вра­ща­емся к какой-то норме. И надо наде­яться, что лучше эти нормы будут вопло­щаться в нашу жизнь.

На этом я закан­чи­ваю свой рас­сказ о литур­гии. Конечно, эти лекции не могут пре­тен­до­вать на пол­ноту, помните, что наш курс назы­ва­ется «Вве­де­ние в литур­ги­че­ское пре­да­ние», это даже не литур­гика. Так что я не пре­тен­дую дать вам обсто­я­тельно и подробно объ­яс­не­ние чина бого­слу­жеб­ного. Конечно, очень многое упу­щено по недо­статку вре­мени, да вы и не готовы, навер­ное, к изу­че­нию подоб­ного устава и не всем из вас это в равной сте­пени нужно. Моя цель — дать вам доста­точно глу­бо­кое пони­ма­ние сути дела. Вы должны пони­мать, что это за службы, как они совер­ша­ются, как они вошли в нашу цер­ков­ную жизнь.

08.12.93.

Лекция 11. Святое Кре­ще­ние

Мы начи­наем изу­чать Цер­ков­ные таин­ства. Первым, самым глав­ным, таин­ством явля­ется Боже­ствен­ная евха­ри­стия, кото­рую мы изу­чили. Можно было бы изу­чать ее в конце курса, после всех других таинств, как мы это сде­лали в про­шлом году. Потому что в этом была своя логика: сна­чала изу­чить более про­стое, а от про­стого под­няться к слож­ному. Но дело в том, что все таин­ства нераз­рывно свя­заны с евха­ри­стией, они все в евха­ри­стии как бы полу­чают необ­хо­ди­мую пол­ноту. Поэтому без литур­гии, без евха­ри­стии их до конца понять нельзя. И в этом году мы решили сна­чала пройти литур­гию, а затем уже изу­чить и основ­ные таин­ства.

Таин­ства церкви, вернее, их чино­по­сле­до­ва­ние, содер­жатся в книге, кото­рая назы­ва­ется треб­ник (по-гре­че­ски «евха­логи» или «евха­ло­гион»). В треб­нике содер­жатся требы, т. е. те службы, кото­рые совер­ша­ются по тре­бо­ва­нию. Если, скажем, кому-то нужно при­ча­стить боль­ного или кого-то поис­по­ве­дать, кре­стить, вен­чать, кому-то отслу­жить моле­бен или отпе­ва­ние, тогда при­хо­дят в цер­ковь и тре­буют, просят, поэтому и службы назы­ва­ются тре­бами.

Треб­ники бывают разные — есть боль­шой треб­ник, двух­том­ный, кото­рый назы­ва­ется «Треб­ник Петра Могилы». Петр Могила — это Киев­ский мит­ро­по­лит, осно­ва­тель Киево-Моги­лян­ской ака­де­мии, она носила его имя. Сам Петр Могила полу­чит обра­зо­ва­ние на Западе, у като­ли­ков и был весьма не чужд неко­то­рого като­ли­че­ского духа. Он был чело­ве­ком, видимо, весьма ода­рен­ным и успел за свою жизнь сде­лать очень много. В хри­сти­ан­стве хотел наве­сти поря­док в чино­по­сле­до­ва­ниях, кото­рые упо­треб­ля­ются Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью, — поря­док, кото­рый есть у като­ли­ков.

Поэтому он стал соби­рать разные чино­по­сле­до­ва­ния и уни­фи­ци­ро­вать их в каком-то смысле, при­да­вать им такую форму, такой вид, кото­рые соот­вет­ство­вали бы его отча­сти като­ли­че­ским пред­став­ле­ниям. В част­но­сти, он следил за тем, чтобы везде были на месте тай­но­со­вер­ши­тель­ные фор­мулы, и все было так, как его научили като­лики.

Кроме того, ему, видимо был не чужд дух магизма, и он при­да­вал боль­шое зна­че­ние форме. Он соста­вил мно­же­ство новых чинов, кото­рых в церкви раньше не было, в резуль­тате полу­чился огром­ней­ший двух­том­ный треб­ник, в кото­ром есть все на свете, все молитвы — и над гумном, и над скотом, и над кораб­лем, всякие запре­ти­тель­ные молитвы и чины, и как нужно делать одно и другое, на все случаи жизни есть чино­по­сле­до­ва­ния, стро­гие, оформ­лен­ные и в каком-то смысле кано­ни­зи­ро­ван­ные Цер­ко­вью, потому что цер­ковь не имела до тех пор такого еди­ного евха­ло­гия. А Петр Могила его соста­вил, и он посте­пенно стал как бы мери­лом, кри­те­рием, нормой, посте­пенно вытес­нил все осталь­ные чины и стал упо­треб­ляться Цер­ко­вью, хотя и в сокра­щен­ном виде, но именно в той редак­ции, какую придал им Могила. Так что мы упо­треб­ляем обычно сокра­щен­ный треб­ник, кото­рый при­ве­ден в такой вид именно Петром Моги­лой.

Если мы откроем треб­ник, его оглав­ле­ние, то сразу же найдем, что начи­на­ется он с молитвы в первый день «Внегда родити жене отроча». Затем молитва «Во еже на отроча…» Затем молитва «Жене-родиль­нице…», затем молитва «Жене, егда…младенца». Нако­нец, молитва «Во еже сотво­рити огла­шен­наго» и после­до­ва­ние Св. Кре­ще­ния. Таким обра­зом, здесь содер­жится не только шесть глав­ных таинств (я не назы­ваю евха­ри­стию, потому что ее чино­по­сле­до­ва­ние содер­жится в слу­жеб­нике, а не в треб­нике), но очень много других чинов, других молитв.

Явля­ются ли они таин­ствами? Мы с вами гово­рили уже, что всякое дей­ствие Церкви всегда в неко­то­ром смысле явля­ются таин­ствами. Но Цер­ковь выде­ляет семь глав­ных таинств , кото­рые отли­ча­ются от осталь­ных тем, что в них дается некое осо­бен­ное, новое каче­ство чело­веку, некий осо­бен­ный духов­ный дар, кото­рый изме­няет жизнь чело­века — каче­ственно изме­няет. Поэтому не всякая молитва и не всякий моле­бен назы­ва­ются таин­ствами.

Первым вели­ким и глав­ней­шим таин­ством явля­ется Таин­ство Кре­ще­ния. Вы знаете, что если таин­ство дает некое новое каче­ство, то нужно понять, какое именно каче­ство, что именно явля­ется содер­жа­нием этого таин­ства, что в нем про­ис­хо­дит, что дается чело­веку. И буду­щим кате­хи­за­то­рам надо уметь объ­яс­нить, какое таин­ство и какой дар дает чело­веку.

Что такое таин­ство кре­ще­ния, что в нем дается? Кре­ще­ние — это таин­ство духов­ного рож­де­ния, в нем чело­веку дается бла­го­дат­ный дар родиться свыше. Вы помните, как в Еван­ге­лии от Иоанна гово­рится об этом. Помните, ко Христу ночью пришел фари­сей Нико­дим, тот самый, кото­рый потом снимет Тело Хри­стово с креста. Он бесе­до­вал с Гос­по­дом, и Он сказал ему: «Если кто не родится свыше, не может уви­деть Цар­ствия Божия». Тогда Нико­дим дивился и сказал: «Как может чело­век родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?». Иисус отве­тил: «Рож­ден­ное от плоти есть плоть, а рож­ден­ное от Духа есть дух… Дух дышит, где хочет». Должно вам родиться свыше, родиться для духов­ной жизни — вот смысл Слова Гос­подня.

Эти слова можно счи­тать в опре­де­лен­ном смысле основ­ными для пони­ма­ния таин­ства кре­ще­ния. Есть такая като­ли­че­ская норма: всегда при изу­че­нии таин­ства назы­вать некие уста­но­ви­тель­ные слова в Еван­ге­лии , кото­рые это таин­ство уста­нав­ли­вают. В нашей семи­на­рии эта схо­ла­сти­че­ская тра­ди­ция бытует до сих пор, и обя­за­тельно нужно знать, какие это слова. Так вот для кре­ще­ния такими сло­вами счи­та­ются послед­ние слова Еван­ге­лия от Матфея: «И так, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа». Это посла­ние апо­сто­лов кре­стить мир счи­та­ется уста­нов­ле­нием таин­ства кре­ще­ния.

Но мы не можем огра­ни­читься таким схо­ла­сти­че­ским под­хо­дом, для нас важнее понять, где Гос­подь объ­яс­нил, что это за таин­ство, что им дается, и нужно это место знать в Еван­ге­лии от Иоанна.

Итак, рож­де­ние свыше. Мы знаем, что кре­ще­ние совер­ша­лось и до Христа Кре­сти­те­лем Гос­под­ним Иоан­ном, и знаем из посла­ний апо­столь­ских и из деяний, что кре­ще­ние Иоан­ново отли­ча­лось от кре­ще­ния, кото­рое Гос­подь заве­щал совер­шать Своим уче­ни­кам. И ап. Павел гово­рил, что кре­ще­ние Иоан­ново есть кре­ще­ние пока­я­ния, а нужно кре­ститься в жизнь вечную, нужно родиться свыше для новой жизни. То есть кре­ще­ние Иоан­ново еще не было этим таин­ством, но форма была вос­при­нята от Иоанна.

Кре­ще­ние — это некое таин­ство, кото­рое имеет обряд погру­же­ния в воду. У нас здесь про­ис­хо­дит неко­то­рая пута­ница, об этом мы скажем сразу. У нас слово кре­стить (по-русски) никак не свя­зано с водой, а в гре­че­ском языке это не так. Вы знаете, что «Кре­сти­тель» значит «Бап­тист» по-гре­че­ски, и это слово как раз и озна­чает «погру­жать в воду». А у нас это слово соеди­ни­лось с поня­тием креста, потому что к нам на Русь кре­ще­ние пришло уже через тысячу лет, когда это таин­ство соеди­ни­лось с наде­ва­нием креста на грудь чело­веку. И на Руси этот момент вос­при­нялся с осо­бен­ной остро­той, про­из­вел особое впе­чат­ле­ние — не столько погру­же­ние в воду, сколько при­об­ре­те­ние креста. Поэтому и все таин­ство стало назы­ваться кре­ще­нием. Но в дей­стви­тель­но­сти в таин­стве кре­ще­ния наде­ва­ние креста не зани­мает такого боль­шого места, кото­рое при­да­ется ей рус­ской тра­ди­цией, рус­ским словом. В чино­по­сле­до­ва­нии таин­ства кре­ще­нии о наде­ва­нии креста вообще ничего не гово­рится, это есть уже позд­ний обряд.

Таким обра­зом, мы можем раз­ли­чить содер­жа­ние таин­ства (бла­го­дат­ный дар родиться свыше) и форму таин­ства (погру­же­ние в воду). Конечно, содер­жа­ние и форма должны быть едины. Рас­чле­нить все на содер­жа­ние и форму, может быть, и полезно для изу­че­ния, но вредно для вос­при­я­тия. Полез­нее и лучше, когда мы вос­при­ни­маем все вместе, когда мы не будем все по полоч­кам рас­кла­ды­вать, когда у нас будет цель­ное, цело­муд­рен­ное вос­при­я­тие. Потому что на самом деле форма освя­ща­ется содер­жа­нием, а содер­жа­ние сим­во­ли­зи­ру­ется формой. Все это соеди­нено — так же, как в чело­веке соеди­нены тело и душа. Можно гово­рить о душе отдельно и о теле отдельно, но если их раз­де­лить, то чело­век умрет. Так и здесь: таин­ство нуж­да­ется в своей форме и вне формы на земле не совер­ша­ется. Поэтому чино­по­сле­до­ва­ние, т. е. обряд, в кото­ром совер­ша­ется это таин­ство, при­об­ре­тает для нас особое зна­че­ние. Это святой обряд, кото­рой имеет целью сим­во­ли­зи­ро­вать духов­ное содер­жа­ние про­ис­хо­дя­щего. Сим­во­ли­зи­ро­вать — это значит, в древ­нем пони­ма­нии, явить, вопло­тить, не просто изоб­ра­зить, сде­лать знак чего-то, это есть гораздо боль­шее собы­тие, это есть именно вопло­ще­ние неко­его духов­ного дей­ствия, духов­ной бла­го­дат­ной энер­гии . И так же, как тело чело­века счи­та­ется святым, потому что в это тело все­ля­ется Вечный Дух, Бого­по­доб­ный Дух чело­века, так и обряды тоже святы.

Ура­зу­мев содер­жа­ние этого таин­ства, его смысл и зна­че­ние, должны изу­чить доста­точно хорошо чино­по­сле­до­ва­ние, т. е. обряд этого таин­ства. Это помо­жет нам лучше понять и место этого таин­ства, и содер­жа­ние, и зна­че­ние его.

Теперь нужно вер­нуться немного назад и вспом­нить свои впе­чат­ле­ния от Таин­стве Кре­ще­ния. О том, как кре­стили вас самих, вы тоже можете вспом­нить, если кре­стили вас уже взрос­лыми. Но каждый видел потом, как кре­стят мла­ден­цев, как вообще совер­ша­ется кре­ще­ние в нашей Церкви.

Мне тоже при­шлось не только видеть, но и совер­шать таин­ство кре­ще­ния в тече­ние многих лет в разных храмах. И должен ска­зать, что впе­чат­ле­ние от этой службы у меня оста­лось, как это ни грустно, ужас­ное. Потому что совер­ша­ется это таин­ство у нас совер­шенно не подо­ба­ю­щим обра­зом. Ну, вот сейчас, когда храмов стало больше, их уже сейчас, кажется, 170 в Москве, что-то стало исправ­ляться. А вот когда я начи­нал слу­жить (да и 3–4 года назад), храмов было только 50, вклю­чая те, что были на самых отда­лен­ных окра­и­нах Москвы. Именно на этих окра­и­нах храмы были очень редки, а насе­ле­ние там воз­росло, основ­ная масса насе­ле­ния про­жи­вает сейчас как раз на окра­и­нах города. Вот и полу­ча­ется, что в малень­ких дере­вен­ских хра­ми­ках и про­из­во­ди­лась основ­ная масса кре­ще­ний.

Я служил в храме в Веш­ня­ках. У нас там бывало, как пра­вило, в вос­кре­се­нье и суб­боту 60–70 кре­стин, а одна­жды, я помню, мы кре­стили сразу 107 чело­век. Мы пыта­лись раз­де­лить людей на партии, но храм неболь­шой, и пред­ставьте себе, пусть не 100, пусть даже 80 или 50 мла­ден­цев. У каж­дого мла­денца должно быть два крест­ных — значит, еще 100 взрос­лых чело­век. И тут же должно быть 50 мам — это уже 150 взрос­лых и 50 мла­ден­цев. А если добав­ля­ются еще взрос­лые кре­ща­е­мые — это уже новая группа. Одним словом, весь храм напол­нен крест­ными, роди­те­лями, бабуш­ками и кри­ча­щими мла­ден­цами. Надо ска­зать, свя­щен­нику тут совсем не до смеха. Это самая труд­ная для него треба.

Пола­га­ется про­чи­тать чин огла­ше­ния, молитвы на кре­ще­ние, очень кра­си­вые, очень важные. Но в такой обста­новке это абсо­лютно бес­смыс­ленно и бес­по­лезно — не только сам своего голоса не слы­шишь, но и никто другой тебя не слышит, такой ор стоит в храме. Необ­хо­димо спро­сить что-то у роди­те­лей, объ­яс­нить им, что такое кре­ще­ние, потому что при­хо­дят в основ­ном люди очень мало веру­ю­щие, людей цер­ков­ных очень мало, в основ­ном при­сут­ствуют люди, кото­рые хотят окре­стить ребенка, но не знают что к чему и зачем, что, соб­ственно, про­ис­хо­дит. Ну, просто: мы же рус­ские люди, значит, при­нято кре­стить ребенка. Объ­яс­нить что-то — это просто без­на­дежно. Как можно что-то объ­яс­нить, когда такое тво­рится? Никто не слу­шает, да и невоз­можно к каж­дому под­хо­дить и каж­дому по оче­реди объ­яс­нять, пере­кри­чать толпу невоз­можно.

В таин­стве кре­ще­ния, вернее в чине огла­ше­ния, нужно при­не­сти кре­щаль­ные обеты, от лица мла­ден­цев их про­из­но­сят крест­ные. И вот свя­щен­ник начи­нает, напря­гая как только воз­можно голо­со­вые связки: «Отре­ка­е­тесь ли вы от сатаны?» В ответ ему, конечно, смех и улыбки: ладно, отре­ка­емся, мол, от всего на свете — крести скорее. А если свя­щен­ник про­явит неко­то­рую стро­гость, то тут он обя­за­тельно нарвется на скан­дал. Сразу най­дется несколько бабу­шек, мам и пап, кото­рые обя­за­тельно скажут: мы запла­тили деньги, так чем ты тут зани­ма­ешься, почему мучишь детей? Давай быст­рее делай свое дело — и все. Они уве­рены, что глав­ное — это опу­стить ребенка в воду, а о миро­по­ма­за­нии уже ничего не слы­шали.

В такой обста­новке кре­стить — это, конечно, очень тяжело для сове­сти свя­щен­ника, потому что если она еще не уснула, он пони­мает, что про­ис­хо­дит насто­я­щая про­фа­на­ция таин­ства. Он ока­зы­ва­ется перед очень тяже­лой про­бле­мой. Рас­суж­дая строго, он должен всех выгнать из храма и ска­зать: никого кре­стить не буду, это не шутки и не базар. Нельзя вели­кое таин­ство пре­вра­щать в такое непо­треб­ство. Но если он начнет всех выго­нять, то что же полу­чится? Люди все-таки при­хо­дят с добрым жела­нием, они не пони­мают, они не научены, они хотят хоро­шего, хотят при­об­щить своих детей к Церкви именно так, как они пони­мают. И свя­щен­ник должен все-таки встре­чать их с любо­вью, должен ста­раться им помочь, открыть ворота цер­ков­ные, а не выго­нять людей за ограду. Значит, «мило­сти хочу, а не жертвы» здесь тоже дей­ствует, правда? И свя­щен­ник, поэтому, не может никого выго­нять. Это бывает с моло­дыми свя­щен­ни­ками, они начи­нают наво­дить порядки и во что бы то ни стало тре­бо­вать, наста­и­вать на своем. Полу­ча­ется скан­дал, и на сове­сти оста­ется очень тяже­лое чув­ство: все-таки ты кого-то выгнал, не допу­стил, чело­век пришел, а теперь он уйдет, и неиз­вестно, придет ли он еще раз.

Почему так все полу­чи­лось? Ответ ясен: Россия была пра­во­слав­ной стра­ной, в ней было госу­дар­ствен­ное пра­во­сла­вие, в стране не было даже ника­ких орга­нов реги­стра­ции граж­дан­ского состо­я­ния (рож­де­ния, брака, смерти), все реги­стри­ро­вала Цер­ковь. Запись о кре­ще­нии счи­та­лась реги­стра­цией рож­де­ния, запись отпе­ва­ния — реги­стра­цией смерти, запись о вен­ча­нии была реги­стра­цией брака. Иначе говоря, все должны были обя­за­тельно кре­ститься, нельзя было быть рус­ским чело­ве­ком и остаться некре­ще­ным. Это дела­лось авто­ма­ти­че­ски, и кре­стили всех в мла­ден­че­ском воз­расте на про­тя­же­нии веков. А мла­ден­цев огла­шать нет нужды, и ничего не нужно объ­яс­нять. А взрос­лый и сам пони­мает, что к чему, он изучал Закон Божий, он в цер­ковь ходит, там все объ­яс­ня­ется. То есть смысл огла­ше­ния утра­тился, а чин огла­ше­ния остался только в виде древ­ней тра­ди­ции, лишен­ной серьез­ного смысла. Оста­лись одни лишь дет­ские купельки, потому что никто не кре­стился взрос­лым нико­гда в России. Всех кре­стили на вось­мой день, а иногда и сразу после рож­де­ния, если слабый мла­де­нец. Редко когда позже, во всяком случае, очень скоро после рож­де­ния.

Конечно, кре­ще­ние про­ис­хо­дило в инди­ви­ду­аль­ном порядке, храмов было много, в каждой деревне был храм, и свя­щен­ни­ков было много (насе­ле­ния меньше, а свя­щен­ни­ков чуть ли не 300 тысяч в России, а не как сейчас — 10 тысяч вместе с Укра­и­ной). Так что про­блемы кре­ще­ние не пред­став­ляло. Это была легкая, радост­ная, при­ят­ная, само собой разу­ме­ю­ща­яся треба. Каждый мог быть крест­ным — все были веру­ю­щие, пра­во­слав­ные, никого не нужно было спра­ши­вать, пра­во­слав­ный он или нет, верит он или нет — все были веру­ю­щие, никто не гово­рил, что он атеист, все испо­ве­до­вали пра­во­сла­вие.

И вот про­ис­хо­дит рево­лю­ция. И весь этот поря­док, кото­рый стал в зна­чи­тель­ной сте­пени внеш­ним, фор­маль­ным, весь рухнул. Взо­рвана боль­шая часть храмов, рас­стре­ляны и отправ­лены в тюрьмы почти все свя­щен­ники, города дела­ются гро­мад­ными, потому что деревня разо­ря­ется, и дере­вен­ские жители бегут в город. Гра­ница старой Москвы про­хо­дила по нынеш­ним заста­вам — Калуж­ской и другим, так вот внутри старой Москвы до рево­лю­ции было 600 храмов. Теперь же в черте Боль­шой Москвы до Окруж­ной дороги до недав­него вре­мени было 50 храмов. Насе­ле­ния до рево­лю­ции было мил­лион чело­век, а сейчас — десять мил­ли­о­нов… Соот­вет­ственно и свя­щен­ни­ков — сколько было и сколько оста­лось. Никто не пре­по­дает Закон Божий, вос­пи­ты­ва­ются все в ате­изме. И если при­хо­дят люди кре­ститься, то они ничего не знают, они не читали Еван­ге­лия, потому что его никто не изда­вал, и купить его было нигде нельзя. И потре­бо­вать поэтому, чтобы люди про­чи­тали, тоже нельзя — негде достать.

И вот они при­хо­дит, зная, что всегда детей кре­стили, они тоже рус­ские и тоже хотят, чтобы ребе­нок был крещен, а что это значит, к чему обя­зы­вает, какие даются обеты — они ничего не знают. И при­хо­дят сот­нями, в выход­ные дни, одно­вре­менно — и про­ис­хо­дит нечто неве­ро­ят­ное, невоз­мож­ное. Весь чин, весь поря­док рушится. К тому же скоро стали при­хо­дить взрос­лые люди кре­ститься, потому что их мамы-ате­истки их не окре­стили в свое время, а сейчас они обрели веру. А в храмах нет бап­ти­сте­риев, а есть только дет­ские купельки, потому что никто нико­гда взрос­лым не кре­стился. Что делать? Начи­нают кре­стить обли­ва­нием — это как раз тот способ, кото­рый всегда был запре­щен, и всегда на Руси уко­ряли като­ли­ков за то, что они кре­стят обли­ва­нием, и таких кре­ще­ных назы­вали обли­ван­цами, потому что чино­по­сле­до­ва­ние кре­ще­ния пред­по­ла­гает погру­же­ние в воду. Это может пока­заться вам фор­маль­но­стью, но чин есть чин, и смысл погру­же­ния мы уясним себе дальше, он очень важен. И вот ока­за­лось, что погру­жать негде, погру­жать в реку нельзя, потому что закон запре­щает кре­стить вне храма. Даже на дому кре­стить нельзя, только по сек­рету ходили кре­стить на дому.

И вот один свя­щен­ник так выхо­дит из поло­же­ния, другой иначе, каждый при­ду­мы­вает что-то свое. В каждом храме ста­ро­ста уста­нав­ли­вает свои порядки, а насто­я­тель — свои, к тому же нахо­дятся люди, кото­рые хотят извлечь из этого некую денеж­ную выгоду, зара­бо­тать на кре­ще­нии, потому что требы при­но­сили основ­ной доход храму. Сде­лать так, чтобы побольше было кре­стин, значит и зара­бо­ток будет больше. Так что ста­ро­сты не были заин­те­ре­со­ваны в том, чтобы умень­шить скоп­ле­ние кре­ща­е­мых и упо­ря­до­чить его.

Полу­ча­ется невоз­мож­ная про­фа­на­ция. Такая про­фа­на­ция постигла еще одно таин­ство — Таин­ство Пока­я­ния. Таким обра­зом и полу­чи­лось, что два таин­ства, име­ю­щие смысл духов­ного рож­де­ния чело­века, вве­де­ния чело­века в цер­ков­ную жизнь, — именно эти два таин­ства и про­фа­ни­ру­ются больше всего в наше время. Они совер­шенно начи­нают иначе пони­маться, чем пони­ма­лись раньше. И очень скоро новый поря­док кре­ще­ния дела­ется при­выч­ным для народа, а потом и для свя­щен­ни­ков. И вот когда я, уже будучи свя­щен­ни­ком, пришел в храм и воз­му­тился тем, что про­ис­хо­дит, мне ска­зали: ты что тут умни­ча­ешь? До тебя так кре­стили, и везде так кре­стят. Делай, как все делают, так было, есть и будет, и не надо от тебя ника­ких умни­ча­ний и бого­слов­ство­ва­ния. Очень часто люди, при­вык­шие к какому-то новому порядку на про­тя­же­нии жизни одного поко­ле­ния, в силу своей негра­мот­но­сти, необ­ра­зо­ван­но­сти думают, что так всегда было. Они и не знают, как было, но раз они уви­дели, как их отец, напри­мер, делал, значит так всегда и было.

Так, конечно, нико­гда не было. Такого стол­по­тво­ре­ния, какое устро­и­лось у нас в России в 20 веке, нико­гда нигде не было. Это нечто совер­шенно новое и очень страш­ное и вред­ное явле­ние. И, конечно, явле­ние нетер­пи­мое.

Я при­веду еще при­меры, чтобы вы поняли, насколько все это ужасно, рас­скажу о том, что видел своими соб­ствен­ными гла­зами.

В одном храме про­то­и­е­рей, насто­я­тель, когда к нему при­несли кре­стить мла­денца и хотели его раз­деть, он сказал, что раз­де­вать не надо, а надо снять только чепчик, боти­ночки сни­мать не надо. А когда настал момент погру­же­ния в воду, он просто руку опу­стил в купель и три раза пере­кре­стил мла­денца мокрой рукой. Хотя и купель была рядом, и вода там была.

Другой пример. Малень­кий храм, кре­стильни нет, не поз­во­ляют ее стро­ить. Есть малень­кая ком­на­тушка, кото­рая явля­ется одно­вре­менно кухней, бух­гал­те­рией, раз­де­вал­кой, там же еще и певчие рас­пе­ва­ются — и все это на пяти квад­рат­ных метрах. И вот в купели между плитой, помой­ным ведром и рако­ви­ной надо кре­стить. Туда при­хо­дят, натал­ки­вают людей и за пять минут кре­стят.

А недавно мне рас­ска­зали еще инте­рес­нее случай, как один свя­щен­ник решил, что кре­стить нужно во время литур­гии. Так оно и есть на самом деле, но он решил это сде­лать по-своему. Зачем думать о том, как это делали раньше? Он сам нашел способ, как это сде­лать. Он служит литур­гию, а когда начи­нают петь Символ веры, он гово­рит дья­кону: «Я сейчас приду», уда­ля­ется из алтаря, и к концу Сим­вола веры жела­ю­щие кре­ститься у него уже кре­щены.

Это все не сказки, это все в наше время про­ис­хо­дит, даже сейчас. Есть еще более груст­ные случаи. Как это обли­вать водой? Ведь в одежде чело­века не обо­льешь, нужно его раз­де­вать, а где в храме раз­де­ваться. И полу­ча­ется, что кого куда рас­пи­хают и заста­вят раз­де­ваться. Одних до состо­я­ния Адама и Евы, другим, наобо­рот, гово­рят: «Накло­няйся, чтобы вода не натекла за шиво­рот». И все это пред­став­ляет собой насто­я­щий анек­дот — груст­ный, страш­ный и тяже­лый. Вот во что пре­вра­ща­ется вели­кое и радост­ное, тор­же­ствен­ное таин­ство.

Прежде всего, вам нужно понять, что так про­дол­жаться не должно. Более того, если так будет про­дол­жаться, если таин­ство кре­ще­ния будет совер­шаться вот так и так пла­ни­ро­ваться, то тогда не может быть нор­маль­ной цер­ков­ной жизни. Если чело­век так входит в Цер­ковь, то что же будет потом? Как он вос­при­ни­мает цер­ков­ную жизнь? Никак его не при­го­то­вили, ничего ему не объ­яс­нили, просто его про­кру­тили за пол­часа и выгнали из храма, ничего не сказав. Какой же он кре­ще­ный после этого? Это, конечно, кошмар, насто­я­щее раз­ло­же­ние цер­ков­ной хри­сти­ан­ской жизни. И нельзя ска­зать, что вся вина здесь цели­ком ложиться на свя­щен­ни­ков, потому что свя­щен­ники были постав­лены в ужас­ные усло­вия. Они уже не знают, как свести концы с кон­цами, как посту­пить. А сле­ду­ю­щие поко­ле­ния уже и не чув­ствуют такой потреб­но­сти, они думают, что так всегда и делали.

Конечно, для того, чтобы наша цер­ков­ная жизнь упо­ря­до­чи­лась, чтобы она стала тем, чем она должна быть мы об этом знаем и всегда бес­по­ко­имся, хоро­ший ли родиль­ный дом, хоро­шие ли там аку­шеры, помо­гут ли они матери и ребенку.

Это необ­хо­димо, чтобы ребе­нок прошел пра­виль­ный утроб­ный период, чтобы мать ничем не забо­лела, не под­няла ничего тяже­лого, не съела какой-то про­дукт нехо­ро­ший, мы ее обе­ре­гаем, чтобы никто ее не ушиб, не толк­нул, и она не упала. Нужно, чтобы был под­го­то­ви­тель­ный период к рож­де­нию, чтобы роды прошли пра­вильно, тогда ребе­нок родится здо­ро­вым, хоро­шим, радост­ным, и у него нач­нется нор­мально жизнь.

Если же он в утроб­ном пери­оде не будет так охра­няем, если мать будет болеть, есть то, чего нельзя и т. д., то ребе­нок родится боль­ным. Если роды будут небла­го­по­луч­ные, невни­ма­ние будет про­яв­лено со сто­роны врачей, ребе­нок может родиться уродом.

Точно так же и здесь, в таин­стве духов­ного рож­де­ния. Тоже очень многое зави­сит от того, как чело­век гото­вится к этому рож­де­нию, и как оно совер­ша­ется. И здесь нужно ска­зать, что рож­дают чело­века отец и мать. Вот и здесь Бог явля­ется Отцом нашим, а Цер­ковь явля­ется нашей мате­рью. И нужно, чтобы рож­де­ние ребенка про­хо­дило с осо­бен­ной забо­той и любо­вью, чтобы Цер­ковь радостно встре­чала того, кто при­хо­дит в новую жизнь, к Богу, чтобы она забо­ти­лась, чтобы она гото­вила чело­века к этому вели­кому в его жизни моменту. Это необ­хо­димо.

В древ­но­сти, поэтому, кре­ще­нию пред­ше­ство­вало долгое огла­ше­ние словом, кото­рое озна­чало, что жела­ю­щий кре­ститься, пове­рив­ший в Бога чело­век при­хо­дит в храм, и ему назна­чают опре­де­лен­ный курс огла­ше­ния. У нас оста­лись древ­ние памят­ники, напри­мер огла­си­тель­ные беседы епи­скопа Иеру­са­лим­ского Кирилла, есть и другие древ­ние огла­си­тель­ные беседы, кото­рые вводят чело­века в курс хри­сти­ан­ского учения. Обычно это объ­яс­не­ние глав­ных дог­ма­тов хри­сти­ан­ских, Сим­вола веры — не фор­мально, а по суще­ству: что такое хри­сти­ан­ская вера, хри­сти­ан­ское учение, хри­сти­ан­ская жизнь. И только тогда, когда чело­век утвер­дится в вере, когда он осо­знает, куда он идет, чего ищет, чего просит у Бога, когда он при­го­то­вится к тому, что его в даль­ней­шем ждет, и решится всту­пить на новый путь, труд­ный крест­ный путь (неда­ром же наде­ва­ется крест на грудь ново­кре­щен­ного), — вот тогда только допус­ка­ется чело­век к кре­ще­нию.

Такое огла­ше­ние в древ­но­сти могло длиться 2–3 года. Цер­ковь отно­си­лась к этому чрез­вы­чайно серьезно. Первое время мла­ден­цев не кре­стили вообще, потому что счи­тали, что кре­ститься нужно только созна­тельно, нужно при­нять веру. Нужно созна­тельно прийти к Богу, а мла­де­нец не спо­со­бен это сде­лать. Теперь очень часто люди пере­жи­вают, если уми­рает мла­де­нец некре­ще­ным. Древ­ние хри­сти­ане не пере­жи­вали этого, потому что они пони­мали, что мла­де­нец не ответ­стве­нен за это, и Гос­подь, конечно, не погу­бит его душу. Была твер­дая норма — кре­ститься только взрос­лым. Эта норма вновь ожила у бап­ти­стов. Она дик­то­ва­лась еще одним сооб­ра­же­нием. Очень скоро после Воз­не­се­ния Хри­стова, после Пяти­де­сят­ницы, нача­лись гоне­ния на хри­стиан, и хри­сти­ане пони­мали, что кре­ститься должно только тому чело­веку, кото­рый готов уме­реть за Христа, кото­рый не отре­чется от веры. То есть вера должна быть при­нята созна­тельно, именно как некий подвиг, может быть даже смерт­ный подвиг, кото­рый тре­бует жертвы, готов­но­сти на все. Нельзя тре­бо­вать от мла­денца, от отрока такой твер­до­сти во время гоне­ний, пыток, поэтому кре­ститься мог только взрос­лый.

Но вот гоне­ния стали осла­бе­вать. Между гоне­ни­ями, кото­рых в тече­ние первых трех сто­ле­тий было десять, бывали неко­то­рые про­ме­жутки, когда хри­сти­ане жили отно­си­тельно спо­койно. Хри­стиан стало довольно много. У них появи­лись новые храмы, свой уклад жизни, они уже вышли из Пале­стины, рас­про­стра­ни­лись по тер­ри­то­рии Рим­ской импе­рии и жили своими общи­нами вполне пра­виль­ной, даже усто­яв­шейся жизнью, обес­пе­чен­ной бого­слу­жеб­ным куль­том.

И вот полу­чи­лось так, что древ­ние хри­сти­ане часто при­ча­ща­лись, ходили в храм. Вся семья идет каждое вос­кре­се­нье, каждый празд­ник на литур­гию. Вся семья при­ча­ща­ется Святых Хри­сто­вых Таин. А мла­денцы не имеют права быть вне­сены даже в храм, потому что они некре­ще­ные, они не могут быть вместе со своей семьей, не могут соеди­ниться во Христе со своей семьей. Хотя оче­видно для всех, что мла­денцы без­грешны, что у них ангель­ские души, но пол­ноты цер­ков­ной жизни они, тем не менее, не могут достиг­нуть, не могут к ней при­об­щиться. Это, конечно, очень скоро было осо­знано как совер­шенно искус­ствен­ное и непра­виль­ное огра­ни­че­ние. И Цер­ковь при­няла реше­ние, что можно кре­стить мла­денца в том случае, когда гаран­ти­ру­ется их цер­ков­ное вос­пи­та­ние, их цер­ков­ная жизнь с момента кре­ще­ния. Для этого Цер­ковь не удо­вле­тво­ри­лась нали­чием веру­ю­щих роди­те­лей, но потре­бо­вала как бы неких особых гаран­тов — крест­ных, или вос­при­ем­ни­ков.

Соб­ственно говоря, по древ­нему чину вос­при­ем­ник должен быть один: у мла­денца муж­ского пола крест­ный, а у девочки — крест­ная. Позд­нее инсти­тут кумо­вьев раз­вился и при­об­рел некие новые черты (то двоих при­гла­сят, то деся­те­рых кумо­вьев; в Мол­да­вии, напри­мер, по десять чело­век вос­при­ни­мают мла­денца, и это счи­та­ется, прежде всего, пово­дом для хоро­шего празд­ника). Но в древ­но­сти было не так, отно­си­лись к этому очень серьезно: должен был быть чело­век, кото­рый гаран­ти­рует перед Цер­ко­вью, что мла­де­нец будет вос­пи­тан в вере, кото­рый берет на себя как бы сугу­бую ответ­ствен­ность именно за этого мла­денца, кото­рый будет сле­дить за тем, чтобы он часто при­ча­щался, чтобы он учился молиться — словом, что он будет жить цер­ков­ной жизнью. В таком только случае и можно было кре­стить мла­денца. Конечно, нико­гда не пред­по­ла­га­лась такая ситу­а­ция, когда в Цер­ковь будут при­но­сить мла­денца, у кото­рого роди­тели не верят, а бабушки не верят, и крест­ные не верят. И никто, соб­ственно, даже не пони­мает, что это такое и зачем это нужно.

Это, конечно, полный абсурд, кото­рый сейчас стал нормой и кото­рый трудно даже объ­яс­нить, потому что когда начи­на­ешь объ­яс­нять, то в ответ слы­шишь: а почему вы это гово­рите, вот в другом храме этого не гово­рят. А я кре­сти­лась, и мне этого тоже не гово­рили. Может быть, вы самый умный?

Но объ­яс­нять нужно обя­за­тельно. Если вы будете кате­хи­за­то­рами, это как раз и озна­чает, что вы будете гото­вить людей к кре­ще­нию. Кате­хи­за­ция — это и есть огла­ше­ние. Огла­ша­е­мые назы­ва­лись в древ­но­сти катеху­ме­нами, а про­цесс огла­ше­ния — кате­хи­за­цией .

Так вот, если к вам при­хо­дит чело­век и гово­рит, что он хочет кре­стить своего мла­денца, то вы должны спро­сить его, для чего он пришел. Обычно у нас в церкви бывает так, что при­хо­дят сразу несколько чело­век. Мы их соби­раем в назна­чен­ное время (сейчас есть воз­мож­ность регу­ли­ро­вать этот поток), после вечер­ней службы. При­хо­дят, скажем, чело­век пять взрос­лых людей или роди­те­лей, кото­рые хотят кре­стить мла­денца. Мы спра­ши­ваем: зачем вы сюда пришли, чего вы хотите здесь добиться, чего вы ждете от кре­ще­ния, что хотите полу­чить?

В ответ слы­шатся самые разные заяв­ле­ния. Один гово­рит, что сам не знает, зачем пришел, все кре­стятся, и он хочет кре­ститься. Другой сооб­щает, что он хочет, чтобы его ребенка кто-нибудь охра­нял. Кто будет его охра­нять, он не знает, но что-то такое должно быть. Иной гово­рит, что сам кре­ститься не хочет, этого тре­бует его неве­ста, поэтому он и пришел. А кто-нибудь гово­рит, что решил кре­ститься, чтобы не болеть.

И почти никто не скажет нико­гда един­ствен­ной при­чины, по кото­рой дей­стви­тельно кре­ститься сле­дует: что он пове­рил в Бога и хочет соеди­ниться с Богом, прийти к Нему, отдать Ему свою душу. Но совре­мен­ные люди не имеют таких поня­тий. И вот нужно пого­во­рить с чело­ве­ком, все ему объ­яс­нить, спро­сить, читал ли он Еван­ге­лие. Правда, многие свя­щен­ники и сейчас гово­рят, что некре­ще­ному Еван­ге­лие читать нельзя. Это древ­нее мнение. Счи­та­лось, что когда чело­век кре­стится, только тогда он и может взять в руки Еван­ге­лие. Но нужно учесть, что Св. Писа­ние было тогда руко­пис­ным и хра­ни­лось в храме как вели­чай­шая свя­тыня. Его читали вслух. На такое чтение за литур­гией огла­шен­ные допус­ка­лись, это явствует из чина литур­гии огла­шен­ных. Но в руки Еван­ге­лие, конечно, не давали — неиз­вестно было, оста­нутся эти люди в Церкви или уйдут.

Теперь все изме­ни­лось. Еван­ге­лие про­да­ется везде и всюду, оно стало досто­я­нием любого мало-маль­ски куль­тур­ного чело­века. Про­дают его и бап­ти­сты, и неве­ру­ю­щие, и вообще некре­ще­ные люди. И охра­нять Еван­ге­лие сейчас уже невоз­можно. Поэтому сле­дует, конечно, ска­зать, чтобы жела­ю­щий кре­ститься прочел Еван­ге­лие и Деяния апо­сто­лов. Тогда чело­век уже имеет пред­став­ле­ние о той вере, к кото­рой он хочет обра­титься, о Церкви, к кото­рой он хочет прийти. После этого уже можно спро­сить: веришь ли ты в то, о чем гово­рится в Еван­ге­лии? А если не веришь, то какие у тебя сомне­ния? Можно ему что-то объ­яс­нить, может состо­яться какой-то раз­го­вор. А сна­чала нет ника­кого общего языка.

Очень часто при­хо­дится объ­яс­нять чело­веку, что такое вера, как нужно отно­ситься к Богу, как понять, скажем, учение о Троице. Конечно, это объ­яс­нить до конца вообще невоз­можно. Но можно ска­зать, что учение о том, что Бог един по своей сущ­но­сти, но имеет три Боже­ствен­ные Лич­но­сти, непо­зна­ва­е­мые для нас, таин­ствен­ное, отча­сти может быть нами узнано, если мы вспом­ним, что чело­век создан во образу и подо­бию Божию и, сле­до­ва­тельно, в его суще­ство­ва­нии, в его жизни тоже должно быть нечто от этих тайн. Объ­яс­нить, что все люди имеют одно есте­ство, одну при­роду, но каждый из нас явля­ется, тем не менее, отдель­ной лич­но­стью.

Мы можем ска­зать, что эти отдель­ные лич­но­сти могут быть очень близ­кими и род­ными. Напри­мер, так бывает в хоро­шей семье, где роди­тели и дети вос­при­ни­мают себя как некое един­ство, где эти лич­но­сти могут быть соеди­нены любо­вью, как, скажем, мать и дитя, нечто единое целое. Таким обра­зом, любовь соеди­няет, а там, где есть раз­де­ле­ние, там есть при­чина этого раз­де­ле­ния — грех. Но поскольку в Боге нет греха, в Боге есть любовь, поэтому три Боже­ствен­ные Лич­но­сти вза­имно про­ник­но­венны, и един­ство их, еди­но­сущ­ность совер­шенно ясно про­яв­ля­ется. А в падшем чело­ве­че­ском роде люди забыли о своей еди­но­сущ­но­сти, они помнят, что чело­век чело­веку — враг, или волк. Они ощу­щают себя как некие отдель­ные сущ­но­сти, они забыли, что у них одна при­рода, все мы — один род чело­ве­че­ский. Таким обра­зом можно объ­яс­нить нашу веру во Св. Троицу — важ­ней­ший хри­сти­ан­ский догмат.

Затем нужно объ­яс­нить второй важ­ней­ший догмат — о Бого­че­ло­веч­но­сти Христа. Это тоже вели­кая тайна, и нужно много самому про­ду­мать, про­чув­ство­вать и пере­жить, чтобы найти доход­чи­вые слова, кото­рые совре­мен­ный чело­век, вос­пи­тан­ный совер­шенно урод­ливо, мнящий себя куль­тур­ным, а на самом деле явля­ю­щийся неким допо­топ­ным дика­рем, кото­рый знает много тех­ни­че­ских вещей, но духовно совер­шенно негра­мо­тен, — чтобы эти слова такой чело­век понял, чтобы они дошли до его сердца, чтобы он понял, что его пред­став­ле­ния о вере, о Боге просто глупы, не соот­вет­ствуют истине.

Объ­яс­нить второй догмат можно попро­бо­вать таким обра­зом: ска­зать, что чело­век, отпав­ший от Бога, впав­ший в грех, не может быть исправ­лен ника­кими меха­ни­че­скими, внеш­ними сред­ствами. Очень часто неве­ру­ю­щие люди гово­рят: если Бог есть, почему же он терпит все это зло в мире? Такой довод счи­та­ется послед­ним, сокру­ша­ю­щим дово­дом. Кажется, что на него нет ответа.

Но ответ на него есть. И назы­ва­ется он тео­ди­цея — оправ­да­ние Бога, защита Бога. Почему Бог терпит все наше без­об­ра­зие? Потому что Он создал нас бого­по­доб­ными, а одна из глав­ных черт нашего бого­по­до­бия — это наша сво­бода. И вот если бы Бог взял и меха­ни­че­ски нас пере­де­лал, мы были бы лишены сво­боды и утра­тили бы бого­по­до­бие. Это стало бы для нас просто уни­что­же­нием, уни­что­же­нием рода чело­ве­че­ского. И если Бог терпит, то только потому, что не хочет еще уни­что­жить нас, а хочет нам дать воз­мож­ность обре­сти тот образ, ради кото­рого создал нас.

Но как это сде­лать, не наси­луя чело­века, не попи­рая его сво­боды? Никак нельзя. Только изнутри. Есть такие слова: если чело­век не вос­хо­дит на небо, то Бог сходит на землю. Если чело­век не может прийти к Богу, то Бог при­хо­дит к чело­веку. Чело­век падший, отпав­ший от Бога уже не может пре­одо­леть ту про­пасть, кото­рая отде­лила его от Цар­ства Божия. И вот тогда любя­щий Бог Сам при­хо­дит к чело­веку, Сам пре­одо­ле­вает эту непре­одо­ли­мую про­пасть. И при­ни­мает на Себя чело­ве­че­ское есте­ство, чтобы в этом есте­стве обно­вить падшую чело­ве­че­скую жизнь, совер­шить исце­ле­ние изнутри, обо­жить чело­века, вер­нуть его к Богу. На нашем чело­ве­че­ском языке Он научает нас исти­нам веры, потому что чело­век давно пере­стал слы­шать голос Божий и пони­мать Бога.

Бог при­хо­дит к нам для того, чтобы явить нам Свою любовь, потому что зло побеж­да­ется только любо­вью. Нельзя зло побе­дить злом, нельзя зло побе­дить силой — только любо­вью. И вот Хри­стос являет нам любовь — без­гра­нич­ную Боже­ствен­ную любовь. Хри­стос изжи­вает в Себе все послед­ствия греха, кото­рые стали уделом чело­ве­че­ского рода. Сам в Себе Хри­стос не имеет греха, но Он как бы при­ни­мает на Себя послед­ствия греха и отдает Себя в жертву. Кто распял Христа? Христа распял грех чело­ве­че­ский. И как нельзя огонь пога­сить огнем, так нельзя грех побе­дить грехом, нельзя зло побе­дить злом. Огонь водой тушится, а грех побеж­да­ется любо­вью. Хри­стос гово­рит: «Больше той любви никто не имеет, как если кто душу свою поло­жит за други своя». Хри­стос отдает Себя в жертву, отдает Себя на смерть, Он дает Себя муче­ни­че­ски убить этому греху, этому злу для того, чтобы это зло было побеж­дено любо­вью, чтобы зло было побеж­дено в своей сущ­но­сти. На войне, когда мы уби­ваем врагов, то мы уби­ваем носи­те­лей зла, а зло мы убить не можем. А целью Христа явля­ется победа над злом в его сущ­но­сти — не над людьми, а над злом.

И вот любовь Хри­стова, крест­ная любовь, одер­жи­вает эту победу. Это победа не только над злом, но и над самым страш­ным след­ствием греха — над смер­тью. Вос­кре­се­нием Хри­сто­вым побеж­дена смерть. И вот в чело­ве­че­ском есте­стве явля­ется победа. Одер­жана победа над грехом и над смер­тью. Теперь к этой победе каждый чело­век может при­об­щиться. Теперь эта победа уже тор­же­ствует, она уже живет именно в душе чело­ве­че­ства, внутри него. И каждый может при­об­щиться к этой победе. Для этого Хри­стос и устроил на земле Цер­ковь, кото­рая есть, по слову ап. Павла, Тело Хри­стово, есть некий новый Адам, новый орга­низм, таин­ствен­ный бого­че­ло­ве­че­ский, мисти­че­ский орга­низм, кото­рым Цер­ковь может при­об­щить нас к этой бла­го­дат­ной победе над грехом и смер­тью. Может при­об­щить нас к новой жизни.

Все это нужно объ­яс­нить до кре­ще­ния — объ­яс­нить доход­чиво, убе­ди­тельно, чтобы чело­век пове­рил и понял, что его кре­ще­ние — это при­об­ще­ние к Церкви, рож­де­ние в новую жизнь. Если кре­стится мла­де­нец, то так должны верить его роди­тели и его крест­ные, без такой веры кре­стить нельзя, нельзя быть крест­ным. Такое огла­ше­ние совер­ши­лось, если мы объ­яс­няем, что кре­ще­ние, будучи таин­ством духов­ного рож­де­ния, тре­бует потом и жизни соот­вет­ству­ю­щей. Ведь ребе­нок родится не для того, чтобы его бро­сили и ушли. Мать будет кор­мить его, она никуда его от себя не отпу­стит. Так и здесь. Если рож­да­ется чело­век в Церкви, то мать его, Цер­ковь, должна его кор­мить, должна его иметь при себе, в себе. Нелепо, абсурдно: кре­ститься — и уйти. Кре­ще­ние имеет смысл только в том случае, если чело­век потом будет жить насто­я­щей, пол­но­цен­ной духов­ной жизнью. Если он будет регу­лярно при­ча­щаться, испо­ве­до­ваться, при­хо­дить к Богу, если вся пол­нота цер­ков­ной жизни станет его жизнью. И вот только тогда, когда он скажет: «Да, я понял, я пове­рил, я хочу именно этого, именно для этого я пришел сюда», — тогда можно будет допу­стить его к кре­ще­нию.

Такое огла­ше­ние в наше время мы не можем, конечно, раз­ло­жить на три года. Конечно, если мы сейчас начнем тре­бо­вать, чтобы люди по году и больше про­хо­дили огла­ше­ние, то мы людей поста­вим перед невоз­мож­но­стью кре­ститься. Очень многие не смогут выдер­жать такие тре­бо­ва­ния. Поэтому Цер­ковь во всей пол­ноте этого не тре­бует, хотя раз­да­ются голоса за то, чтобы огла­ше­ние про­хо­дило не меньше года. Но если мы будем такое тре­бо­ва­ние предъ­яв­лять ко всем, то мы поста­вим людей в невоз­мож­ные усло­вия. Огла­ше­ние можно про­ве­сти быст­рее. Но оно должно быть обя­за­тель­ным. Можно про­честь несколько огла­си­тель­ных лекций, бесед или про­ве­сти какое-то чтение; бывает, что свя­щен­ник один раз побе­се­дует — в зави­си­мо­сти от того, кто пришел.

Веро­ятно, здесь не должно быть фор­маль­ного под­хода, но огла­ше­ние все-таки необ­хо­димо.

15.12.93.

Лекция 12. Святое Кре­ще­ние

В про­шлый раз мы с вами гово­рили о таин­стве кре­ще­ния вообще, о том, как нужно пони­мать это таин­ство и как к нему гото­виться. Вы помните, что таин­ство кре­ще­ния — это первое таин­ство, кото­рое име­ется в нашем треб­нике, и это вполне есте­ственно, потому что с него начи­на­ется цер­ков­ная жизнь, это таин­ство духов­ного рож­де­ния.

От того, как чело­век родится, зави­сит вся его жизнь. Если, скажем, роды будут небла­го­по­луч­ными, то чело­век может родиться уродом или даже уме­реть, может быть слабым всю жизнь, может быть недо­но­шен­ным и т. д. Подобно этому, и таин­ство духов­ного рож­де­ния накла­ды­вает серьез­ный отпе­ча­ток на всю даль­ней­шую цер­ков­ную жизнь чело­века. От того, как чело­век кре­стился, зави­сит очень много.

В первые века кре­ститься было непро­сто. Во-первых, суще­ство­вали боль­шие огра­ни­че­ния, а, кроме того, это была эпоха гоне­ний, поэтому кре­стили в основ­ном взрос­лых, и нужно было решиться на то, чтобы поста­вить себя перед лицом гони­те­лей. Каж­дому кре­ще­ному могла угро­жать смерть, пытки. Есте­ственно, что люди отно­си­лись к кре­ще­нию очень серьезно, и кре­ща­е­мый не только пони­мал, на что он идет, но и ста­рался понять смысл про­ис­хо­дя­щего — не только чем ему это грозит, но и что именно про­ис­хо­дит и как.

Сейчас все изме­ни­лось, и более всего транс­фор­ми­ро­ва­лось пони­ма­ние таин­ства кре­ще­ния и таин­ства пока­я­ния. Так полу­ча­ется, что именно эти два таин­ства, кото­рые вводят чело­века в цер­ков­ную жизнь, постра­дали пер­выми, когда нача­лась эпоха новых гоне­ний. Цер­ковь ока­за­лась не гото­вой к этим гоне­ниям в том смысле, что она не смогла все сохра­нить в усло­виях гоне­ний. Потому не могла сохра­нить, что в пере­ме­нив­шейся обста­новке — в эпоху госу­дар­ствен­ной рели­гии, госу­дар­ствен­ного пра­во­сла­вия — люди пере­стали пони­мать, что про­ис­хо­дит, что надо делать, что должно быть. И здесь воз­никли тяже­лые зло­упо­треб­ле­ния. Эти зло­упо­треб­ле­ния сейчас вос­при­ни­ма­ются прак­ти­че­ски везде как норма. То есть, счи­та­ется нор­маль­ным, напри­мер, если при­но­сят с улицы ребенка и, запла­тив за ящиком сколько-то денег, тре­буют, чтобы свя­щен­ник немед­ленно его кре­стил. При этом никто не спра­ши­вает, верят ли в Бога его роди­тели, явля­ются ли цер­ков­ными людьми его крест­ные, гаран­ти­ру­ется ли ему цер­ков­ное вос­пи­та­ние в даль­ней­шем, будут ли его при­ча­щать, учить молиться. Об этом никто не спра­ши­вает, а если свя­щен­ник и спро­сит, то очень часто в ответ полу­чит окрик: «Хватит! Мы запла­тили — делайте свое дело». Такое хам­ское и грубое отно­ше­ние при­хо­ди­лось и мне довольно часто встре­чать от при­хо­дя­щих с улицы. И это вполне есте­ственно, потому что Цер­ковь для них — это просто мага­зин свое­об­раз­ных това­ров, и больше ничего.

Тем не менее, счи­та­ется, что кре­стить нужно всех даже в таких усло­виях, и мнение это стало нормой нашей цер­ков­ной жизни, что, конечно, очень страшно и при­скорбно. Может быть, лет 10–15 назад и можно было оправ­дать такое ком­про­мисс­ное отно­ше­ние Церкви к этому вопросу. Ведь отка­зать в кре­ще­нии тоже язык не пово­ра­чи­ва­ется, это трудно. И ничего нельзя потре­бо­вать от тех людей, кото­рых ничему не учили. И если они при­хо­дят кре­стить мла­денца, то это все-таки, навер­ное, неплохо, все-таки им захо­те­лось его кре­стить. И про­гнать их — это и тяжело, да и, может быть, непра­вильно.

С другой сто­роны, совер­шать это вели­кое и страш­ное таин­ство фор­мально, без веры, совер­шать его, лишь бы совер­шить, — это гра­ни­чит с кощун­ством. Здесь про­ис­хо­дит, конечно, про­фа­на­ция таин­ства. Сейчас, когда появи­лась воз­мож­ность при­ло­жить какие-то усилия, чтобы при­ве­сти все в долж­ный поря­док, мы никак не можем игно­ри­ро­вать эту воз­мож­ность, мы должны обя­за­тельно ею вос­поль­зо­ваться и все силы при­ло­жить к тому, что таин­ство кре­ще­ния в нашей Церкви про­ис­хо­дило так, как поло­жено ему про­ис­хо­дить. Это отно­сится и к таин­ству пока­я­ния. Это необ­хо­димо для того, чтобы вер­ну­лась насто­я­щая хри­сти­ан­ская жизнь, чтобы духов­ная жизнь людей не повре­жда­лась в самом своем начале.

Теперь перей­дем к изу­че­нию самого чино­по­сле­до­ва­ния кре­ще­ния. Я уже, кажется, гово­рил, что в начале треб­ника мы имеем ряд молитв. Первая молитва — «В первый день по внегда родити жене отроча». Затем сле­дует молитва «Во еже назна­ме­но­вати отроча, при­ем­лю­щего имя в вось­мый день рож­де­ния своего». Затем идут молитвы «Жене — родиль­нице по четы­ре­на­де­сяти днех», т. е. молитвы соро­ко­вого дня. Эти молитвы, как легко понять, состав­лены по образу вет­хо­за­вет­ных молитв. В нашем треб­нике молитв, конечно, гораздо больше, чем в Ветхом Завете преду­смат­ри­ва­лось, но Ветхий Завет оказал суще­ствен­ное вли­я­ние на наше бого­слу­же­ние и на разные треб­ные моменты жизни.

Вы помните, что в Ветхом Завете был закон, по кото­рому в вось­мой день пола­га­лось обре­за­ние отроча. В Новом Завете вместо этого обряда обре­за­ния ста­вится наре­че­ние имени. Молитва соро­ко­вого дня тоже свя­зана с Ветхим Заве­том, потому что в этот день обычно жен­щина-родиль­ница кон­чает срок очи­ще­ния и может прийти в храм.

Я поз­волю себе подроб­нее оста­но­виться на этом вопросе: почему нельзя жен­щине при­хо­дить в храм до соро­ко­вого дня? Очень часто у нас вызы­вает удив­ле­ние это огра­ни­че­ние, и многие счи­тают его пере­жит­ком Вет­хого Завета. В Новом Завете таким огра­ни­че­ниям, каза­лось бы, не должно быть места. Неко­то­рые сми­ря­ются, счи­тают, что можно сми­риться, но, в общем, смысл непо­ня­тен. Раз уж так пове­лось, раз уж при­шлось от Вет­хого Завета все это при­нять, то будем сми­ряться, но почему это так — непо­нятно.

Имеет смысл это понять. Вы помните, что в начале Книги бытия, после гре­хо­па­де­ния Адама и Евы, Гос­подь дает епи­ти­мию Адаму: «В поте лица твоего будешь есть хлеб свой». И Еве тоже дается епи­ти­мия: «В муках будешь рож­дать детей». Известно, что в Новом Завете есть такое утвер­жде­ние: чадо­ро­дием спа­са­ется жен­щина. То есть, этому есте­ствен­ному моменту рож­де­ния ребенка Гос­подь после гре­хо­па­де­ния усва­и­вает еще как бы осо­бен­ность и свой­ства епи­ти­мии. Это не просто радост­ное, тор­же­ствен­ное собы­тие, но это еще боль­шой и труд­ный подвиг, и рож­даться ребенку при­хо­дится в муках.

Вы помните, что епи­ти­мия (мы об этом будем гово­рить позже, когда будем изу­чать таин­ство пока­я­ния), то есть неко­то­рое научи­тель­ное, вос­пи­ту­ю­щее педа­го­ги­че­ское нака­за­ние, кото­рое дается, когда чело­век согре­шил, чаще всего бывает сопря­жено и даже состоит в огра­ни­че­нии евха­ри­сти­че­ской жизни. Чело­век, кото­рый согре­шил, прежде всего, отлу­ча­ется от при­ча­стия на боль­ший или мень­ший срок. При­сту­пать к Чаше может только чело­век, име­ю­щий чистое сердце, а всякий грех раз­лу­чает нас с Чашей Хри­сто­вой. И нужно пока­яться, как-то потру­диться, пройти какую-то особую пока­ян­ную дис­ци­плину для того, чтобы снова быть допу­щен­ным к Чаше. Это и назы­ва­ется епи­ти­мией. Поэтому епи­ти­мия, воз­ло­жен­ная на Еву, тоже имеет отте­нок огра­ни­че­ния евха­ри­сти­че­ской жизни.

Можно спро­сить: а почему Адам не отлу­ча­ется от при­ча­стия, а просто в поте лица должен есть хлеб свой? Труд в поте лица тоже отлу­чает от евха­ри­сти­че­ской жизни, как нам всем хорошо известно. Даже дети очень часто стра­дают, когда не хотят идти в школу, а хотят пойти в цер­ковь, а роди­тели гово­рят им: нет, хоть и хорошо, конечно, пойти в цер­ковь, и при­ятно, и радостно, и мне очень при­ятно, что ты хочешь в цер­ковь пойти, но все-таки тебе при­дется пойти в школу. Тем более чело­век, кото­рый тру­дится на какой-то работе, не может участ­во­вать во всех цер­ков­ных празд­ни­ках, и очень часто этот труд в поте лица явля­ется как раз огра­ни­че­нием евха­ри­сти­че­ской жизни.

Кроме того, работа в поте лица запо­ве­дана чело­веку, можно ска­зать, на всю его жизнь. Потомки Адама так всю жизнь и тру­дятся в поте лица: без труда, как гово­рят, не вынешь и рыбку из пруда. И вот рож­де­ние ребенка и вообще вся сфера дето­рож­де­ния должна была бы иметь про­дол­жи­тель­ный срок и смысл. Если бы речь шла о том, что только родивши один раз ребенка, жен­щина уже осво­бож­да­ется от епи­ти­мии, то было бы суще­ствен­ное нера­вен­ству между муж­чи­ной и жен­щи­ной: муж­чина должен всю жизнь тру­диться, а жен­щина только один раз родит ребенка — и все. Тем более что дети бывают не у всех. Тут понятно, что дето­род­ная дея­тель­ность и жизнь жен­щины тоже вос­при­ни­ма­ется Цер­ко­вью как епи­ти­мия. Ею нала­га­ется некое огра­ни­че­ние евха­ри­сти­че­ской жизни на жен­щину.

Когда чело­век согре­шил, он при­хо­дит на испо­ведь и очень часть слышит от духов­ника: грехи тебе про­ща­ются, а при­ча­щаться ты еще не можешь. Пойди и исполни то, что я тебе скажу: помо­лись в тече­ние какого-то пери­ода или еще что-то сделай и тогда будешь допу­щен к при­ча­стию.

Подобно этому и здесь. Когда жен­щина носит ребенка, то ей гово­рят: при­ча­щайся как можно чаще. И до рож­де­ния ребенка ста­ра­ются часто при­ча­щать ее, чтобы укре­пить, напи­тать ее бла­го­дат­ными силами. Когда же она родит ребенка, и уже как бы испол­нила свою епи­ти­мию, то здесь в соот­вет­ствии с при­ро­дой и с духов­ным смыс­лом епи­ти­мии ей дается про­дол­жи­тель­ное время, когда она огра­ни­чена в евха­ри­сти­че­ской жизни, не может при­хо­дить в храм. Она должна понять, что рож­де­ние ребенка — не только радость, не только тор­же­ство, но и епи­ти­мия за пер­во­род­ный грех. Поэтому на 40‑й день жен­щина должна придти в храм и полу­чить молитву очи­сти­тель­ную, т. е. молитву, в кото­рой гово­рится, что она испол­нила то, что Гос­подь ей дал испол­нить, и теперь. Так что все это не просто явля­ется пере­жит­ком вет­хо­за­вет­ной жизни, а полно глу­бо­кого смысла.

В чине молитв соро­ко­вого дня мы нахо­дим две молитвы, обра­щен­ные к матери. В них гово­рится, что пришла жен­щина, «да не осуж­денно спо­до­бится при­ча­ститься Святых Твоих Таин». И во второй молитве тоже гово­рится: «…при­ча­ще­ние Свя­таго Тела и Крови Твоея». В этой молитве как раз акцен­ти­ру­ется то, что она при­хо­дит и снова будет допу­щена к при­ча­ще­нию Св. Хри­сто­вых Таин.

Потом сле­дуют две молитвы, кото­рые чита­ются мла­денцу. Эти молитвы содер­жат в себе про­ше­ние о том, чтобы мла­де­нец был крещен. Они имеют явный при­го­то­ви­тель­ный к кре­ще­нию смысл. Там гово­рится о том, чтобы мла­де­нец был спо­доб­лен очи­ще­ния в купели и был бы потом сопри­чис­лен стаду Хри­стову. Я под­чер­ки­ваю этот момент потому, что по утвер­див­шейся теперь прак­тике эти молитвы чита­ются во время чина воцер­ко­в­ле­ния, после кре­ще­ния. Сна­чала кре­стят, а потом читают эти молитвы, воцер­ков­ляют мла­денца. Это вызы­вает неко­то­рые свое­об­раз­ные послед­ствия. Поскольку в чин входит и молитва соро­ко­вого дня для матери, то матери, не полу­чив­шие молитву, не могут при­сут­ство­вать на кре­ще­нии. Только когда окре­стят мла­денца и будут его воцер­ков­лять, чита­ются молитвы родиль­нице, молитва соро­ко­вого дня. И только здесь матери допус­ка­ются в храм. Поэтому если вы участ­во­вали в кре­ще­нии мла­денца, вы, навер­ное, заме­тили, что свя­щен­ник всегда очень ста­ра­тельно выго­няет мате­рей, не допус­кает, чтобы они при­сут­ство­вали при кре­ще­нии. Это даже вос­при­ни­ма­ется часто как некое осо­бен­ное маги­че­ское тре­бо­ва­ние: матери нельзя почему-то быть, когда кре­стят ребенка.

На самом деле матери при кре­ще­нии мла­денца быть и можно, и должно было бы, но просто это должно быть уже после того, как она допу­щена в храм, если кре­ще­ние про­ис­хо­дит в храме. Для этого нужно, чтобы молитва была про­чи­тана раньше, чтобы она раньше пришла, полу­чила раз­ре­ши­тель­ные молитвы, и ей можно было бы при­сут­ство­вать при кре­ще­нии. А у нас дела­ется все наобо­рот, потому что воцер­ко­в­ле­ние ребенка совер­ша­ется после кре­ще­ния.

Что такое воцер­ко­в­ле­ние? Это при­не­се­ние к алтарю, к пре­столу. Есте­ственно, что при­но­сить к алтарю некре­ще­ного мла­денца нельзя, воцер­ко­в­ле­ние должно совер­шаться после кре­ще­ния. А раз после кре­ще­ния, то заодно и весь чин чита­ется после кре­ще­ния и молитва матери чита­ется тоже после кре­ще­ния. Поэтому матери не могут при­сут­ство­вать при кре­ще­нии.

Все это про­ис­хо­дит от недо­ста­точ­ного пони­ма­ния того, как на самом деле должно быть. Может быть, отча­сти от спешки, а может быть при­ме­ши­ва­ются и при­чины ком­мер­че­ского свой­ства: у нас в церкви очень любят брать деньги за молитву матери, к сожа­ле­нию.

На самом деле должно быть все не так. Молитва матери должна читаться именно в соро­ко­вой день. Не когда угодно, не через три года после рож­де­ния ребенка, как теперь это часто бывает. При­хо­дится так делать, поскольку мать вовремя не при­хо­дит, но на самом деле молитва должна читаться в соро­ко­вой день. И это суще­ственно. А молитвы мла­денцу тоже могут читаться вместе с молит­вой матери, но в прин­ципе они к соро­ко­вому дню не имеют пря­мого отно­ше­ния, кроме того, что тут ска­зано: «…».

То есть, при­не­се­ние мла­денца к алтарю в соро­ко­вой день просто взято из Вет­хого Завета. Там был закон: мать должна при­не­сти в храм мла­денца, осо­бенно пер­венца, и выку­пить его, при­не­сти за него жертву, а его посвя­тить Богу (это есть содер­жа­ние празд­ника Сре­те­ния) в соро­ко­вой день, когда окон­чится время очи­ще­ния ее. Следуя этому вет­хо­за­вет­ному обычаю, и здесь так же устра­и­ва­ется.

Но в прин­ципе я думаю, что можно эти молитвы про­чи­тать ребенку и раньше, если он кре­стится. Но вообще здесь все очень сильно у нас пере­ме­ша­лось. Раньше мла­ден­цев кре­стили обычно на вось­мой день, когда наре­кали имя. И тогда их никто не воцер­ков­лял. А затем, когда у матери про­хо­дило сорок дней, она с уже кре­ще­ным мла­ден­цем при­хо­дила в храм, и там ей читали молитву очи­сти­тель­ную и заодно молитвы мла­денцу и мла­денца воцер­ков­ляли. При этом про­ис­хо­дила неко­то­рая ошибка, потому что в молит­вах мла­денцу содер­жится про­ше­ние о кре­ще­нии, а он уже крещен. Это тоже послу­жило при­чи­ной того, что у нас эти молитвы чита­ются после кре­ще­ния. На самом деле молитвы мла­денцу должны быть до кре­ще­ния, то есть, иначе говоря, мла­де­нец должен был бы кре­ститься не на вось­мой день, а на соро­ко­вой.

Но, так или иначе, все это не имеет суще­ствен­ного зна­че­ния. Важно одно: эти молитвы чита­ются перед кре­ще­нием мла­денца, а воцер­ко­в­ле­ние совер­ша­ется после кре­ще­ния мла­денца. И об этом прямо напи­сано в треб­нике. Эти молитвы вовсе не обя­за­тельно свя­заны с воцер­ко­в­ле­нием. После молитв мла­денцу напи­сано: «И аще мла­де­нец крещен есть, творит иерей воцер­ко­в­ле­ние, аще же ни, тво­рится се по кре­ще­нии. Молит­вам же зде творит отпуст». То есть, если мла­де­нец некре­щен, то здесь гово­рится отпуст молит­вам, а дальше совер­ша­ется кре­ще­ние, а воцер­ко­в­ле­ние не совер­ша­ется.

Поэтому разум­нее всего в наше время посту­пать сле­ду­ю­щим обра­зом: когда при­хо­дит мать с мла­ден­цем, если уже прошло сорок дней, то тогда ей читают молитву соро­ко­вого дня и читают молитвы мла­денцу. А после этого совер­шают кре­ще­ние, и мать уже может при нем при­сут­ство­вать. Воцер­ков­ляют же после кре­ще­ния мла­денца.

Если же мла­де­нец кре­стится раньше соро­ко­вого дня, то молитвы матери, есте­ственно, не чита­ются, а молитвы мла­денцу чита­ются тоже до кре­ще­ния. Так что после кре­ще­ния эти молитвы читаться, конечно, не должны, это странно и бес­смыс­ленно: полу­ча­ется, что мы молимся о том, что уже совер­ши­лось. Просим мла­денца кре­стить, а он уже крещен. Этого, конечно, делать не сле­дует.

Если бы мы так научи­лись делать, не было бы про­блемы с мате­рями. А про­блема эта очень суще­ствен­ная. Пред­ставьте себе: обычно при­но­сят мла­ден­цев уже не малень­ких — годо­ва­лых, а то и в два, три года. При­но­сят в храм и начи­нают выго­нять его маму. А ребенка берут чужие дяди и тети, свя­щен­ник в какой-то необыч­ной одежде. Ребе­нок начи­нает, конечно, безумно орать. И полу­ча­ется, что мы своими искус­ствен­ными огра­ни­че­ни­ями пре­вра­щаем кре­стины в невоз­мож­ный базар. Когда гораздо проще и есте­ствен­нее было бы оста­вить ребенка у матери, и он спо­койно сидел бы у нее на руках, и ника­кого бы шума не было.

Обращу ваше вни­ма­ние на то, что все эти молитвы, о кото­рых я сказал, точнее, молитва матери на соро­ко­вой день и молитва наре­че­ния имени на вось­мой день, начи­на­ются воз­гла­сом: «Бла­го­сло­вен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков! Аминь» — воз­гла­сом, кото­рым начи­на­ются почти все бого­слу­же­ния. А после этих молитв должно начи­наться кре­ще­ние. Оно состоит из двух частей: огла­ше­ния и соб­ственно кре­ще­ния. Чин огла­ше­ния не имеет ника­кого воз­гласа. Если вы посмот­рите по треб­нику, то там прямо содер­жится крат­кое пре­ди­сло­вие, потом «Гос­поду помо­лимся» и молитва. В пре­ди­сло­вии гово­рится: «…и совла­чает, и отре­шает его, и постав­ляет к востоку во единой ризе, непре­по­я­сана, непо­кро­венна и необувенна, иму­щего руце долу».

Что значит «совла­чает»? Это значит «раз­де­вает». То есть, он должен быть раздет. Но отнюдь не догола. Тут ска­зано, что «в единой ризе» он оста­ется — в какой-то нижней одежде. После этого свя­щен­ник дует на лице его трижды, накла­ды­вает крест­ное зна­ме­ние на чело его и перси трижды, пола­гает руку на главу его, гла­голя: «Гос­поду помо­лимся…».

И тут уместно спро­сить: почему при начале такого чина нет ника­кого началь­ного воз­гласа? Он есть в начале утрен­них и вечер­них молитв («Бла­го­сло­вен Бог наш…»), в начале всех наших служб, в начале любого чино­по­сле­до­ва­ния, а здесь его нет. Почему? Это не слу­чайно, и это вовсе не ошибка. А просто потому, что этому чину пред­ше­ствует другой чин — чин наре­че­ния имени или чин соро­ко­вого дня, где воз­глас есть. А дальше огла­ше­ние при­со­еди­ня­ется непо­сред­ственно, и новый воз­глас не тре­бу­ется. То есть, здесь мы тоже нахо­дим под­твер­жде­ние тому, что молитва соро­ко­вого дня и молитва на воцер­ко­в­ле­ние ребенка должны быть про­чи­таны до кре­ще­ния, до огла­ше­ния.

Дальше сле­дуют молитвы из чина огла­ше­ния. Вы помните, что этот чин имеет свое назва­ние вовсе не слу­чайно. Что значит «огла­ше­ние»? Это значит, что кре­ща­е­мый огла­ша­ется Словом Божиим, огла­ша­ется молит­вами. Он должен выслу­шать эти молитвы, он должен пройти как бы спе­ци­аль­ный путь, когда над ним про­зву­чит Слово Церкви, Слово Божие. Отсюда — довольно стран­ное для нас назва­ние: «огла­шен­ный». У нас оно обычно упо­треб­ля­ется в таком кон­тек­сте: «Что ты кри­чишь, как огла­шен­ный?». Может быть, это именно потому, что дети огла­ша­е­мые очень сильно кричат, когда их раз­лу­чают с мате­рями. На самом деле огла­шен­ный , или «катеху­мен» по-гре­че­ски, — это чело­век, кото­рый про­хо­дит огла­ше­ние — период, время, или чин огла­ше­ния.

В древ­но­сти такой период огла­ше­ния мог быть очень дли­тель­ным: год, два и даже три года. Огла­шали, не сразу читая молитву. Огла­ше­ние вклю­чало цикл огла­си­тель­ных бесед, кото­рые часто про­во­дил епи­скоп. У нас сохра­ни­лись такие чины. Всем известны огла­си­тель­ные беседы Кирилла, Пат­ри­арха Иеру­са­лим­ского. Такие беседы мог про­во­дить и пре­сви­тер (свя­щен­ник). Они про­во­ди­лись в тече­ние дли­тель­ного вре­мени и носили харак­тер веро­учи­тель­ный. В этих бесе­дах огла­ша­е­мому объ­яс­няли истины веры, пра­во­слав­ное хри­сти­ан­ское веро­уче­ние. И огла­ша­ю­щий должен был понять, почув­ство­вать, готов ли при­шед­ший к нему кре­ститься при­нять таин­ство или не готов, имеет ли он для этого нужную веру, рас­по­ло­жи­лось ли его сердце в доста­точ­ной мере, чтобы при­нять это таин­ство.

Такое отно­ше­ние к совер­ше­нию таин­ства очень суще­ственно. Оно совер­шенно сейчас нами утра­чено, и в совре­мен­ных храмах такого чина мы почти нигде не встре­тим. Кре­стят всех подряд, и свя­щен­ник не счи­тает себя ответ­ствен­ным за то, как он пре­по­дает бла­го­дать Божию. А между прочим, еще недавно пра­во­слав­ные люди пом­нили посло­вицу: «Не пре­даждь креста в без­за­кон­ные уста». И сейчас у нас еще свя­щен­ник … наблю­дает, не при­хо­дит ли к Чаше Святой чело­век без испо­веди, то есть, под­го­тов­лен ли он к при­ча­стию испо­ве­дью.

Точно так же свя­щен­ник всегда должен быть начеку и сле­дить за тем, под­го­тов­лен ли чело­век к совер­ше­нию любого таин­ства. В любом таин­стве дается бла­го­дать Св. Духа, и свя­щен­ник не имеет права давать эту бла­го­дать кое-как. Он должен знать, что эта бла­го­дать может быть для спа­се­ния, а может быть в суд и в осуж­де­ние. И должен об этом пре­ду­пре­дить того, кто при­хо­дит к таин­ству, убе­диться в том, что ему это будет на пользу, что он спо­со­бен его вос­при­нять с необ­хо­ди­мым бла­го­го­ве­нием и верой. Поэтому чин огла­ше­ния, когда свя­щен­ник имеет дело с чело­ве­ком, при­шед­шим извне, то есть неве­ру­ю­щим очень часто, или только что при­шед­шим к вере, или дума­ю­щим, что он верит, а на самом деле нужной веры не име­ю­щим.

Здесь огла­ше­ние при­об­ре­тает осо­бен­ное зна­че­ние. Оно было необ­хо­димо в древ­но­сти, счи­та­лось совер­шенно необ­хо­ди­мым перед кре­ще­нием взрос­лого. Но, конечно, когда кре­стили мла­ден­цев, то об огла­ше­нии в этом смысле речи идти не могло, потому что объ­яс­нять мла­денцу ничего нельзя. Здесь огла­ше­ние сво­дится только к чтению огла­си­тель­ных молитв. У нас на Руси ввиду того, что в тече­ние многих веков вся Русь была пра­во­слав­ной, кре­стили только мла­ден­цев, взрос­лых прак­ти­че­ски не кре­стили. Поэтому огла­ше­ние, как некая под­го­товка к кре­ще­нию, у нас на Руси было просто забыто, утра­чено. Забыли о том, как огла­ше­ние дела­ется, что тре­бу­ется и даже о том, что оно вообще нужно, тоже забыли наши свя­щен­ники.

И вот про­ис­хо­дит рево­лю­ция, и очень быстро появ­ля­ется боль­шое коли­че­ство взрос­лых людей неве­ру­ю­щих, кото­рые хотят кре­ститься. А свя­щен­ники не только не знают, что нужно огла­шать — они не умеют этого делать, они веками никого не огла­шали. Они даже купели не имели, где кре­стить взрос­лых, они ведь кре­стили только мла­ден­цев в малень­ких купель­ках. Отсюда воз­ни­кает почти кощун­ствен­ное сло­во­со­че­та­ние, как совет­ский способ кре­ще­ния, когда кре­стят кое-как, ни о чем не спро­сив, не пре­ду­пре­див, ничего не объ­яс­нив. Поли­вают водой или брыз­гают вместо того, чтобы погру­жать.

Все это воз­никло от вне­запно начав­ше­гося гоне­ния, когда усло­вия жизни Церкви вне­запно пол­но­стью изме­ни­лись, к чему Цер­ковь ока­за­лась не гото­вой. Мы с вами должны вос­пол­нить этот пробел и вер­нуться к древ­ней прак­тике.

Свя­щен­ник или епи­скоп, убе­див­шись в том, что огла­ша­е­мый готов к кре­ще­нию, над ним совер­шают чин огла­ше­ния. А в древ­но­сти это могло быть не так — чин огла­ше­ния частично мог совер­шаться и раньше, если можно так ска­зать, рас­тя­ги­ваться во вре­мени.

Итак, первая молитва из чина огла­ше­ния (текст молитвы).

И потом сле­дует молитва под назва­нием «Запре­ще­ние первое»: (текст молитвы).

Первая молитва, как вы видите, носит харак­тер про­си­тель­ный. «А теперь запре­ще­ние». Это слово может нас насто­ро­жить. Не попали ли мы с вами в сферу какой-то магии? Мы при­выкли, что всякие закли­на­ния совер­шают кол­дуны, маги. Почему же здесь, в чине кре­ще­ния, свя­щен­ник начи­нает что-то запре­щать, то есть, иначе говоря, закли­нать?

Всякие закли­на­ния — вещь очень опас­ная, это очень легкий путь потери пра­во­слав­ного устро­е­ния, пра­во­слав­ного духа, тут легко можно ска­титься к какому-то маги­че­скому като­ли­цизму или просто к язы­че­ству, и мы это должны пом­нить, знать и быть здесь очень осто­рож­ными. И все же мы должны вспом­нить, что Сам Гос­подь Иисус Хри­стос запре­щал нечи­стым духам, и духи исхо­дили из бес­но­ва­тых. Мы помним также, что Гос­подь послал Своих уче­ни­ков на про­по­ведь и сказал: «Се, даю вам власть вязать и решить и насту­пать на всякую силу вражию», т. е. Гос­подь дает им власть побеж­дать эту вражию силу, нечи­стый дух. И когда уче­ники воз­вра­ти­лись ко Христу, то они ска­зали: «И бесы нам пови­ну­ются», т. е. они исхо­дят по слову апо­сто­лов. Апо­столы упо­тре­били власть, полу­чен­ную от Христа, и запре­щали нечи­стым духам, и те исхо­дили. То есть, такая вот запре­ти­тель­ная власть или, как гово­рят, закли­на­тель­ная власть, была при­суща еще апо­сто­лам и хри­сти­а­нам с самого начала.

Тогда встает другой вопрос: может, мы напрасно так сер­димся на магизм и всякие закли­на­ния, а на самом деле в Церкви всегда это было? Почему же мы теперь хотим вдруг лишить Пра­во­слав­ную Цер­ковь, пра­во­слав­ную службу ее закли­на­тель­ного как бы зна­че­ния, хотим, как бы, обес­си­лить Слово?

Что такое магизм ? Это подход, кото­рый харак­те­ри­зу­ется като­ли­че­ской фор­му­лой: «Ex opera operatum», т. е. «по силе сде­лан­ного дей­ствия» — что-то должно совер­шиться в силу совер­шен­ного дей­ствия или в силу ска­зан­ного слова. То есть само по себе дей­ствие, само по себе слово уже обла­дают такой силой, что все должно совер­шаться по этому слову.

Это довольно опас­ное утвер­жде­ние. Если слово — это чистый магизм, то не лишаем ли мы слово его силы? Ведь Слово — Логос — есть бого­по­доб­ный дар. Неда­ром мы гово­рим, что Гос­подь Иисус Хри­стос — вторая ипо­стась Святой Троицы — Бог Слово. Значит, слово дей­стви­тельно имеет особую боже­ствен­ную силу в себе, и нужно ли удив­ляться тому, что оно имеет власть вязать, решить и тво­рить чудеса?

Конечно, это так. С этим спо­рить было бы непра­во­славно, это было бы в корне неверно, если бы мы стали это отри­цать, сказав, что слова не имеют ника­кого зна­че­ния. Конечно, слово имеет вели­кую силу.

Тогда в чем же магизм, почему мы не поз­во­ляем поло­житься на силу слова и счи­тать, что если слово ска­зано, то уже в силу одного этого должно про­изойти какое-то дей­ствие? Вот это — магизм?

Да, это магизм. И вот здесь весьма тонкая есть грань, и от нас тре­бу­ется весьма тонкое раз­ли­че­ние. Есте­ственно, магизм для нас крайне опасен и про­ти­во­по­ло­жен по своему смыслу нашему пра­во­слав­ному устро­е­нию. Здесь лежит и раз­ли­че­ние пра­во­сла­вия от като­ли­цизма в зна­чи­тель­ной сте­пени, и тем более от язы­че­ства, так что нам нужно пони­мать обя­за­тельно, где магизм, а где нет. Осо­бенно в наше время, когда всякие маги и всякий магизм при­об­рели такое рас­про­стра­не­ние в мире, что ото­всюду только и слы­шишь всякие угрозы, что тот или иной маг сейчас тебя по теле­ви­зору закол­дует или еще что-нибудь сде­лает. И очень много сект, очень много соблаз­нов такого рода.

Значит, нужно пони­мать — и я это еще раз под­чер­ки­ваю — что в пра­во­слав­ном бого­сло­вии ника­кого магизма нет и быть не может и не должно быть. Нико­гда, нигде.

Но где же этот магизм может про­лезть, где мы можем его не заме­тить и про­пу­стить? Именно в том случае, если мы будем думать, что слово само по себе может обла­дать какой-то силой. Или дей­ствие может обла­дать какой-то силой само по себе. Этого быть не может с точки зрения пра­во­сла­вия, так бывает только у кол­ду­нов. Но в пра­во­слав­ной вере так быть не должно. Слово имеет огром­ную твор­че­скую, сози­да­тель­ную силу, дей­стви­тельно «власть вязать и решить», но только тогда, когда это слово исхо­дит от веры, от любви, когда оно несет в себе сер­деч­ную веру, когда оно несет в себе испо­ве­да­ние этой веры. Вот тогда слово дей­стви­тельно явля­ется тем, чем оно должно быть. Это дей­стви­тельно будет Боже­ствен­ный дар, Бого­по­доб­ный дар, полу­чен­ный чело­ве­ком от Бога при тво­ре­нии, когда понятно, что чело­век — это сло­вес­ная тварь, в отли­чие от всех бес­сло­вес­ных. И одна из черт бого­по­до­бия чело­века — именно в этом даре сло­вес­ном, Логосе. Вот такое слово, кото­рое несет в себе как бы духов­ную жизнь чело­века, явля­ется как бы носи­те­лем его духов­ного пер­во­род­ства, его бого­по­до­бия, — такое слово имеет огром­ней­шую силу. И всякое закли­на­ние пра­во­слав­ное ли запре­ще­ние имеет именно эту силу, эту власть. Не «Ex opera operatum» свя­щен­ник запре­щает что-либо — он молится, он запре­щает с верой, обра­ща­ясь к Богу. Он знает, что делает это не потому, что знает какую-то фор­мулу, как это делают кол­дуны — вот сейчас, мол, скажу, и с тобой неиз­вестно что будет, ты забо­ле­ешь или умрешь. Это кол­дов­ской магизм. Такого в пра­во­сла­вии нет и быть не может. Слово, ска­зан­ное с верой, вла­стью, кото­рую дает мне Бог, — только такое слово будет иметь силу.

Так что свя­щен­ник, запре­щая нечи­стым силам, пре­красно знает и помнит, что не своей силой он дей­ствует и не просто зна­нием каких-то формул, а через него дей­ствует Бог, через его логос­ный дар дей­ствует Боже­ствен­ная сила. Когда он запре­щает нечи­стым духам, то он дей­ствует от лица Церкви, от лица Божия.

Есть такое слово латин­ское — «экзор­цист», т. е. изго­ни­тель бесов. Вот свя­щен­ник в данный момент явля­ется таким экзор­ци­стом. Но горе ему, если он хоть на минуту поду­мает или почув­ствует, что это он вот такой стал силь­ный и святой, что он может пове­ле­вать бесам своей силой, как гово­рится, своей энер­ге­ти­кой, своим «био­по­лем», и они будут его слу­шаться. Как только чело­век так начнет думать, ему обес­пе­чена пре­лесть, это грозит ему духов­ной гибе­лью.

Напомню вам одно место из Деяний святых апо­сто­лов. Вы помните, как одна­жды семь сынов иудей­ского пер­во­свя­щен­ника, не веру­ю­щие во Христа, пыта­лись изго­нять бесов, говоря: «Закли­наем вас Иису­сом, кото­рого Павел про­по­ве­дует». Но злой дух сказал в ответ: «Иисуса знаю, и Павел мне изве­стен, а вы кто?». И бро­сился на них чело­век, из кото­рого они хотели изгнать бесов, и, одолев их, взял над ними такую силу, что они, нагие и изби­тые, выбе­жали из того дома (Деян. 19).

Случай заме­ча­тель­ный для нас, кото­рый как раз предо­сте­ре­гает не только про­стого чело­века, но и свя­щен­ника от того, чтобы он не брался изго­нять бесов, не зная Христа, не зная Павла и думая, что это он делает своею силою.

Мы оправ­да­лись от обви­не­ния в магизме и теперь уже можем к этому не воз­вра­щаться. Будем пом­нить, что мы к магизму не имеем ника­кого отно­ше­ния, а запре­щать бесов Гос­подь дал нам власть. Между прочим, не только свя­щен­ни­кам. Каждый хри­сти­а­нин при­над­ле­жит к роду избран­ному, вы — цар­ствен­ное свя­щен­ство, люди, взятые в удел, так что каждый хри­сти­а­нин очень часто поль­зу­ется этой силой, читая молитвы. Есть даже у нас такое твер­дое пове­рье, и даже уве­рен­ность, что молитва «Да вос­крес­нет Бог, и рас­то­чатся врази Его» имеет такую силу. Но опять-таки пре­ду­пре­ждаю: если вы будете думать, что сама по себе фор­мула этой молитвы имеет такую силу, то это будет, как у того… А мы можем читать эту молитву, именно молясь Богу. Мы гово­рим: «Да вос­крес­нет Бог, и рас­то­чатся врази Его». Мы просим этого у Бога, и наши слова, ска­зан­ные с молит­вой и верой, будут иметь силу.

Так вот, запре­ще­ние первое. «Гос­поду помо­лимся». И лик отве­чает: «Гос­поди, поми­луй». Свя­щен­ник гово­рит весьма страш­ные слова: «Запре­щает тебе, диа­воле, Гос­подь, при­ше­дый в мир и все­ли­выйся в чело­ве­цех…» (текст молитвы).

Обра­тите на эти слова вни­ма­ние. Сна­чала гово­рит «запре­щаю», а потом как бы уточ­няет: Бог запре­щает тебе, «убойся, изыди…» (текст молитвы).

Эта молитва как бы про­из­во­дит впе­чат­ле­ние духов­ного еди­но­бор­ства, когда свя­щен­ник выхо­дит именно от лица Церкви, от лица Божия для того, чтобы измать Сатану. Эту молитву сле­дует читать именно с такой верой, нужно, чтобы свя­щен­ник пони­мал зна­че­ние, смысл, вели­чие этого еди­но­бор­ства, этой молитвы, потому что именно через него Цер­ковь устрем­ля­ется на спа­се­ние чело­века. Он от лица Церкви это гово­рит. То есть Хри­стос, при­шед­ший спасти мир, и сейчас тоже спа­сает этого чело­века, хочет отнять этого чело­века у темной силы. И свя­щен­ник именно от лица Хри­стова, нося на себе образ Хри­стов, всту­пает в этот бой. Эта молитва чита­ется, конечно, лицом к кре­ща­е­мому, к огла­ша­е­мому. Если молитва, обра­щен­ная к Богу, совер­ша­ется лицом к алтарю, то здесь свя­щен­ник пово­ра­чи­ва­ется к огла­ша­е­мому и гово­рит: «Запре­щаю тебе, диа­воле».

Затем сле­дует второе запре­ще­ние: «Бог святый и страш­ный, слав­ный…» (текст молитвы). В этой молитве, кото­рая явля­ется страш­ным закли­на­нием, изгна­нием беса, мы видим, каза­лось бы, нечто про­ти­во­по­лож­ное по духу. Вся сред­няя часть этой молитвы, явля­ется совер­шенно осо­бен­ным поэ­ти­че­ским любо­ва­нием Богом. Вду­май­тесь, как это уди­ви­тельно ска­зано, такой кра­си­вой молитвы, может быть, нигде больше и нет. Эта молитва исклю­чи­тельно поэ­тична. А ведь на самом деле это закли­на­ние, запре­ще­ние бесам. Еще раз читаю вам (текст молитвы). Это же просто стихи, и в них — пре­крас­ный образ, образ неиз­ре­чен­ной кра­соты Божией. Изго­няя нечи­стую силу, здесь изго­ня­ется всякое урод­ство, зло, мрак, тем­нота. Свя­щен­ник как бы рисует кра­соту гор­него мира, кра­соту Божию. И этой кра­со­той как бы изго­ня­ется зло и урод­ство. Помните, как Досто­ев­ский гово­рил: «Кра­сота спасет мир». Это древ­няя очень молитва, и в ней заме­ча­тельно соче­та­ние поэ­ти­че­ского вос­хва­ле­ния Богу с актив­ным вос­пре­ще­нием диа­волу.

Закан­чи­ва­ется эта молитва сло­вами: «Запре­щаю тебе…» (текст молитвы).

Все эти молитвы, кото­рые теперь свя­щен­ники бор­мо­чут про себя, когда кре­стят, потому что у них не хва­тает силы про­чи­тать это внятно, когда мно­же­ство мла­ден­цев, когда нужно как можно скорее все сде­лать, потому что они кричат, и тут, конечно, уже не до поэ­ти­че­ских опи­са­ний. И свя­щен­ник, дей­стви­тельно, как какой-то маг, быстро-быстро про себя все это бор­мо­чет. И может быть, именно в том, что свя­щен­ник не молится как должно, не сознает себя здесь пред­ста­ви­те­лем Божиим в еди­но­бор­стве с нечи­стой силой, это имеет зна­че­ние в том, что совре­мен­ные кре­ща­е­мые как бы не вос­при­ни­мают часто бла­го­дать кре­ще­ния так, как должно. Они очень часто уходят от кре­ще­ния, ничего не почув­ство­вав, и это изгна­ние нечи­стой силы над ними как бы неполно совер­ша­ется, потому что не так совер­ша­ется кре­ще­ние совре­мен­ное, как это должно делать.

Затем — запре­ще­ние третье: «…». Здесь уже сле­дует повер­нуться к алтарю, потому что, хотя это и запре­ще­ние, но уже здесь оно обра­щено не к диа­волу, а, как всякая молитва, к Богу. «Призри на раба Твоего…» (текст молитвы).

Эти три запре­ти­тель­ные молитвы, име­ю­щие такое осо­бен­ное зна­че­ние, при­го­тав­ли­вают к даль­ней­шему чину. Есть еще одна молитва, кото­рая не назы­ва­ется запре­ще­нием, а просто назы­ва­ется молит­вой (текст молитвы). Здесь свя­щен­ник дует на уста его, на чело и на перси: «Изжени из него…» (текст молитвы). И дует трижды. Здесь уже совер­ша­ется некое дей­ствие, кото­рое должно наве­сти нас на вопрос о магизме. Но и здесь, точно так же как в слове, не будет ника­кого магизма, если мы будем совер­шать это дей­ствие с молит­вой. На этом сего­дня закон­чим.

26.01.94.

Лекция 13. Святое Кре­ще­ние. Чино­по­сле­до­ва­ние

Мы с вами оста­но­ви­лись в про­шлый раз на чет­вер­той молитве огла­ше­ния. После этой молитвы свя­щен­ник пово­ра­чи­ва­ется к кре­ща­е­мому или кре­ща­е­мым и гово­рит: «Изжени из него (из них, из нея) вся­каго лука­ваго и нечи­с­таго духа, сокры­таго и гнез­дя­ща­гося в сердце его». Эту молитву свя­щен­ник повто­ряет трижды и дует каждый раз на уста, на чело и на перси кре­ща­е­мого. Затем гово­рит более подробно: «Изжени из него вся­каго лука­ваго и нечи­с­таго духа…», а дальше: «…духа пре­ле­сти, духа лукав­ства, духа идо­ло­слу­же­ния и вся­каго лихо­им­ства, духа лжи и всякия нечи­стоты … по нау­ще­нию диа­волю. И сотвори его оча сло­вес­ныя…» (текст молитвы).

Здесь сле­дует оста­но­виться на моменте, кото­рый, может быть, вну­шает неко­то­рые сомне­ния: почему так много раз нужно дуть или еще какие-то дей­ствия совер­шать? Разве сами по себе молитвы недо­ста­точны? Зачем свя­щен­нику нужно дуть и на чело, и на уста, и на перси?

Нужно пом­нить, что мы с вами всегда нуж­да­емся по самой при­роде своей в вопло­ще­нии всего духов­ного. Мы не умеем вос­при­ни­мать духов­ное только духовно, потому что сами имеем как бы двой­ную при­роду — духов­ную и телес­ную. Чело­век явля­ется вопло­щен­ным духом, поэтому всякая духов­ная энер­гия, духов­ное дей­ствие тре­буют вопло­ще­ния, чтобы нам было легче их усво­ить.

Сам Гос­подь Иисус Хри­стос, совер­шая чудеса, всегда при­бе­гал к какому-то вопло­ще­нию своих дей­ствий. Напри­мер, он делал брение из плю­но­ве­ния — брал землю, раз­во­дил ее слюной и пома­зы­вал такой мазью слепым очи, и они про­зре­вали. В других местах он тоже совер­шал дуно­ве­ния, иногда ударял, как ска­зано в Еван­ге­лии, слегка похло­пы­вая, по какому-то члену, и брал за руку. Одним словом, Хри­стос тоже при­бе­гал к вопло­ще­нию своего духов­ного дей­ствия. И все наши чино­по­сле­до­ва­ния и обряды имеют ту же самую цель: нам нужно совер­шить некое духов­ное дей­ствие, но так, чтобы оно было вос­при­нято телес­ными людьми. Поэтому мы при­бе­гаем к разным сим­во­лам, кото­рые явля­ются вопло­ще­нием духов­ного дей­ствия, они помо­гают нам соеди­нить мир духов­ный с миром телес­ным, в кото­ром мы живем.

Это необ­хо­димо. И у нас это не вызы­вало ника­кого сомне­ния, если бы какие-то дей­ствия не были для нас в какой-то мере ском­про­ме­ти­ро­ваны. Соб­ственно, не само вопло­ще­ние того или иного момента нас сму­щает, мы всегда так делаем: молимся Богу — делаем поклоны, это то же самое. Или совер­шаем крест­ное зна­ме­ние. Можно мыс­ленно пере­кре­ститься, а нам нужно обя­за­тельно рукой пере­кре­ститься. Это то же самое.

Но то, к чему мы при­выкли, что вошло в наш быт, — оно не вызы­вает сомне­ний. А есть моменты, кото­рые как-то чем-то ском­про­ме­ти­ро­ваны, и их нам понять и при­нять труд­нее.

Этой ком­про­ме­та­ции очень содей­ство­вали всегда кол­дуны, кото­рые исполь­зуют тоже сред­ства, у них тоже есть сим­во­лика, только смысл у нее другой. Для нас символ нужен, чтобы помочь молитве, чтобы она была более доход­чи­вой, более ясной, чтобы выра­зить и вопло­тить наши духов­ные усилия, духов­ные устрем­ле­ния. В кол­дов­стве, в магии, как мы гово­рили много раз, символ упо­треб­ля­ется как некая само­до­ста­точ­ная фор­мула, там не тре­бу­ется ника­ких усилий, ника­кой молитвы, ника­ких чувств или устрем­ле­ний — ничего этого не тре­бу­ется. Там тре­бу­ется просто под­твер­дить как бы дого­вор с тем­ными силами посред­ством испол­не­ния каких-то фор­маль­ных момен­тов. Если я про­го­ворю какую-то тара­бар­щину, значит, я тебе послу­шен, значит, я исполь­зую ту фор­мулу, кото­рую ты мне дал. Поэтому я твой, и ты испол­няй свою часть дого­вора, делай то, что обещал. Это магизм. Поскольку всякое кол­дов­ство, всякое вол­шеб­ство вообще в исто­рии чело­ве­че­ского рода и в рус­ской исто­рии, в рус­ской жизни всегда оста­ва­лось очень рас­про­стра­нен­ным и силь­ным (им полны и сказки, им полны до сих пор не только глухие деревни, но теперь даже и города сто­лич­ные), поэтому очень часто у нас про­ис­хо­дят какие-то непри­ят­ные ассо­ци­а­ции, и нам бывает трудно вос­при­нять тот или иной символ.

Нужно пом­нить, что всякий чин, кото­рый мы изу­чаем, имеет очень древ­нее про­ис­хож­де­ние. И тогда, когда он состав­лялся, символ, упо­треб­ля­е­мый в нем, был есте­ствен­ным, он вос­при­ни­мался тогда легко и есте­ственно — иначе, чем теперь. И в неко­то­рых слу­чаях мы даже можем как-то изме­нить эту сим­во­лику, но по боль­шей части ста­ра­емся сохра­нить древ­ний обычай, древ­ний чин. И нужно, поэтому, отно­ситься ко всем этим момен­там есте­ственно.

Конечно, если мы будем думать, что дуно­ве­ние свя­щен­ника или кого-то из нас — кре­ща­е­мых, крест­ных, при­сут­ству­ю­щих, моля­щихся — имеет осо­бен­ную силу, в нем какое-то святое дыха­ние, само по себе попа­ля­ю­щее всякую нечи­стую силу, то это гибельно для нас. Это опять-таки магизм, кол­дов­ство, усво­е­ние себе какой-то осо­бен­ной силы и свя­то­сти, что, конечно, ведет к гор­дыне, пре­ле­сти и пре­вра­щает всю нашу духов­ную жизнь в язы­че­ство.

Нужно всегда пом­нить, что всякое наше дей­ствие, всякое сим­во­ли­че­ское дви­же­ние свя­щен­ника или что-то другое выра­жает всегда дей­ствие Боже­ствен­ное, Божие дей­ствие. Это есть всегда символ того, что дает нам Бог. Мы должны воз­во­дить всякое свое слово и всякий символ к Богу и не себе усва­и­вать силу Боже­ствен­ную, а пом­нить, что все — от Бога. Тогда ника­кого магизма здесь не будет, тогда будет понятно, что все это будет про­ис­хо­дить по вере Церкви, по любви Церкви, по ее молитве. Это то, что отли­чает под­линно пра­во­слав­ное хри­сти­ан­ское отно­ше­ние и бого­слу­же­ние от вся­кого кол­дов­ства и магизма.

Я об этом говорю, может быть, на каждой лекции, но не боюсь, что вам это надо­ест, потому что такое твер­дое пони­ма­ние, мне кажется, очень важным и необ­хо­ди­мым. У нас сейчас прак­ти­че­ски в Церкви это раз­ли­че­ние утра­чено, и куда ни посмот­ришь, везде стал­ки­ва­ешься с эле­мен­тами маги­че­ского вос­при­я­тия хри­сти­ан­ства и бого­слу­же­ния. А в като­ли­цизме оно уже уза­ко­нено. И это, если хотите, есть как бы не выяв­лен­ная еще ересь, очень страш­ная. Это не я открыл, эта ересь была известна и в древ­но­сти, с ней боро­лась Цер­ковь всегда. Я вам уже гово­рил, что древ­ние каноны об этом гово­рят очень ясно — скажем, каноны Васи­лия Вели­кого, стоят на страже чистоты пра­во­сла­вия, чистоты пра­во­слав­ного вос­при­я­тия веры. Васи­лий Вели­кий назна­чает даже тяже­лое нака­за­ние — до отлу­че­ния от при­ча­стия и от Церкви за под­мену духа, под­мену пра­виль­ного вос­при­я­тия, чтобы огра­дить пра­во­сла­вие от язы­че­ства. Тогда это было не менее акту­ально, чем теперь. Мы теперь забыли эти каноны, забыли эту стро­гость и опять воз­вра­ща­емся к язы­че­скому миро­ощу­ще­нию, что осо­бенно, конечно, страшно внутри Церкви.

Именно на этом осно­ваны очень многие наши заблуж­де­ния, отсюда про­ис­хо­дит очень часто совер­шенно непра­виль­ное истол­ко­ва­ние даже и свя­щен­ни­ками своих дей­ствий в бого­слу­же­нии, и миряне очень часто не пони­мают, что такое служба, что такое таин­ство хри­сти­ан­ское пра­во­слав­ное. Для нас необ­хо­димо обя­за­тельно всегда пом­нить, чув­ство­вать это очень важное, прин­ци­пи­аль­ное раз­ли­че­ние, кото­рое очень тонко, но его нужно всегда улав­ли­вать.

Не будем сму­щаться с этими дуно­ве­ни­ями, плю­но­ве­ни­ями и т. п., не будем думать, что это какое-то кол­дов­ство. Это просто древ­ние сим­волы, кото­рые для про­стого созна­ния древ­него был есте­ствен.

После той молитвы, кото­рую я про­чи­тал, в треб­нике содер­жится сле­ду­ю­щее ука­за­ние: «И совле­чену и отре­шенну кре­ща­е­мому отвра­щает его свя­щен­ник на запад, горе руци иму­щего, и гла­го­лет». «Совле­чен и отре­шен» — значит «раздет и рас­по­я­сан» тот, кто будет кре­ститься, с него снята одежда, снят пояс. Его свя­щен­ник пово­ра­чи­вает лицом на запад, и он должен под­нять руки горе, и свя­щен­ник ему гово­рит: «Отри­ца­ешься ли сатаны и всех дел его, И всех анге­лов его, и всего слу­же­ния его …?» Что это такое? Это уже не молитва, не закли­на­ние, не запре­ще­ние нечи­стым силам. Это вопрос, кото­рый тре­бует ясного ответа. Речь идет о неко­то­ром испо­ве­да­нии отно­ше­ния со сто­роны того, кто при­хо­дит и просит таин­ства, просит, чтобы над ним совер­ши­лась тайна Божия.

Этот момент очень прин­ци­пи­а­лен, потому что во всех таин­ствах всегда, во всех чино­по­сле­до­ва­ниях в более или менее ясной форме при­сут­ствует этот момент — момент испо­ве­да­ния своей веры. И вполне есте­ственно, потому что вы помните слова Христа: «По вере вашей будет вам». Все духов­ное совер­ша­ется всегда по вере. Вера есть необ­хо­ди­мое усло­вие для того, чтобы совер­ши­лось какое-то духов­ное дей­ствие. Это настолько уди­ви­тельно, что тре­бует нашего осо­бен­ного вни­ма­ния.

Вспом­ним слова Еван­ге­лия о том, как Хри­стос в Наза­рете не мог совер­шить ника­кого чуда «за невер­ствие их». Потому что Его сопле­мен­ники, те, кто жил вместе с Ним в этом городе, кто провел рядом с Ним дет­ство и юность, — они не верили в Него. Они гово­рили: «Какие он может тво­рить чудеса? Это же сын плот­ника. Все мы его знаем, знаем его бра­тьев и сестер, откуда же у него такие силы, такие чудес­ные даро­ва­ния?».

Они не верили в Него, и поэтому Еван­ге­лие гово­рит, что Хри­стос не мог — я под­чер­ки­ваю эти очень стран­ные для нас слова — не мог совер­шить ника­кого чуда. Как это увя­зать со все­мо­гу­ще­ством Божиим, ведь Хри­стос — Сын Божий, Ему все воз­можно. Но Хри­стос Сам гово­рит в другом месте: «Все воз­можно веру­ю­щему». Вы видите, вера каждый раз Самим Хри­стом постав­ля­ется как некое необ­хо­ди­мое усло­вие, и даже не усло­вие, а некая как бы сила, как бы сама воз­мож­ность совер­ше­ния духов­ного дей­ствия.

Почему же Хри­стос, все­мо­гу­щий Сын Божий, не мог сотво­рить чуда? А потому, что чудо тво­рится для чело­века, кото­рый явля­ется обра­зом Божиим. Одной из основ­ных черт бого­по­до­бия чело­века явля­ется его сво­бода, его твор­че­ская спо­соб­ность, актив­ность в духов­ном твор­че­стве.

Эта сво­бода, эта твор­че­ская актив­ность соеди­ня­ются нераз­рывно с верой. Вера — это и есть твор­че­ская сила. Это не просто дове­рие, как мы часто думаем, упро­щая для себя это поня­тие. Вера — это нечто другое, это какое-то осо­бен­ное духов­ное состо­я­ние именно твор­че­ской воз­мож­но­сти. Именно верой тво­рятся духов­ные дей­ствия. И если бы Гос­подь без веры при­сут­ству­ю­щих совер­шал бы чудеса, то это было бы наси­лием, и здесь Бог Сам отка­зы­ва­ется от Своего все­мо­гу­ще­ства для того, чтобы сохра­нить сво­боду чело­века. Чтобы не ума­лить чело­века, не уни­что­жить его в неко­то­ром смысле, потому что наси­лие духов­ное было бы упразд­не­нием чело­ве­че­ской бого­по­доб­ной сво­боды. Так что Хри­стос здесь Сам Себя огра­ни­чи­вает — до невоз­мож­но­сти. Не может Он пре­сту­пить то, что Сам сотво­рил: дал чело­веку бого­по­до­бие и нико­гда не хочет его отнять.

Вера, таким обра­зом, явля­ется необ­хо­ди­мым состо­я­нием для того, чтобы совер­ши­лось любое духов­ное дей­ствие. «По вере вашей будет вам». Все воз­можно веру­ю­щему, и только веру­ю­щему. И всякое таин­ство, кото­рое явля­ется всегда осо­бен­ным духов­ным дей­ствием, чудом бла­го­дати Божией, — всякое таин­ство тре­бует веры.

Что это значит? Вот, напри­мер, в церкви совер­ша­ется какое-то таин­ство. Пред­по­ло­жим, что там в это время есть какой-то неве­ру­ю­щий чело­век. Совер­шится оно или нет? Да, оно совер­шится, если есть вера Церкви, если каким-то обра­зом все-таки Цер­ковь здесь выяв­ляет свою веру. Если есть хоть один чело­век, через кото­рого воз­можно выра­же­ние всей веры Церкви, всей цер­ков­ной пол­ноты. Может быть, это свя­щен­ник, а может, какие-то другие люди — словом, Цер­ковь здесь имеет воз­мож­ность во всей пол­ноте эту веру явить. И тогда ради этой веры совер­шится таин­ство. Если не будет ни одного чело­века, если все при­сут­ству­ю­щие и свя­щен­ник не верят, то таин­ство не совер­шится. Нужно быть в этом совер­шенно убеж­ден­ным.

Конечно, чрез­вы­чайно труд­ная и кон­фликт­ная ситу­а­ция воз­ни­кает, когда мы пыта­емся совер­шать таин­ство, не имея сви­де­тель­ства веры. Это бывает очень часто теперь, в осо­бен­но­сти, когда мы кре­стим. Сего­дняш­няя ситу­а­ция, когда стало как бы нормой кре­ще­ние совер­шенно фор­маль­ное, когда при­но­сят детей неве­ру­ю­щие роди­тели и, можно ска­зать, неве­ру­ю­щие крест­ные, когда свя­щен­ник не имеет воз­мож­но­сти убе­диться в их вере и совер­шает, тем не менее, кре­ще­ние, — такое кре­ще­ние дей­стви­тельно ста­но­вится для нас некоей чрез­вы­чай­ной кол­ли­зией, столк­но­ве­нием неких совер­шенно как бы про­ти­во­по­лож­ных явле­ний.

Что я имею в виду? Тут вполне законно поста­вить вопрос: а совер­ша­ется ли тогда таин­ство? Такое кре­ще­ние, кото­рое я уже опи­сы­вал не раз, когда огром­ное коли­че­ство людей, все они какие-то мало­вер­ные в лучшем случае, а иногда просто неве­ру­ю­щие, и свя­щен­ник ничего не может ни объ­яс­нить, ни ска­зать, ни спро­сить. Совер­ша­ется ли тогда таин­ство вообще? Если каким-то обра­зом к купели подо­шел чело­век, кото­рый вообще не верит, а решил кре­ститься просто так, «на всякий случай»? Или при­слала его жена кре­стить ребенка. Сама не пришла, ей нельзя — 40 дней не прошло. И вот он, неве­ру­ю­щий, пришел и кре­стит. Совер­шится ли это таин­ство?

Здесь сле­дует ска­зать: если свя­щен­ник кре­стит с верой, то, конечно, свер­шится. Но если кре­ща­е­мый не верит, то он не вос­при­мет бла­го­дать этого таин­ства, т. е. таин­ство совер­шится, но в сердце его эта тайна не войдет и бла­го­дати этой он не унесет с собой. Это отно­сится к любому таин­ству. Можно так же точно испо­ве­даться, и таин­ство будет совер­шаться. Но чело­век не почув­ствует облег­че­ния, не почув­ствует, что бла­го­дать Божия подей­ство­вала в нем.

Что это значит, как это понять? Это тре­бует про­стого ана­лиза. Бог дает Свою бла­го­дать, а чело­век не в силах ее вме­стить. Если бы Бог не дал Своей бла­го­дати, то значит, таин­ство не совер­ши­лось. И так, конечно, будет, если, как я гово­рил, ни одного веру­ю­щего чело­века нет. Но если кто-то есть, то Гос­подь дает Свою бла­го­дать ради их веры. А вос­при­нять эту бла­го­дать или нет — зави­сит от того чело­века, кото­рому она дается. Если он верит, то примет, и примет столько, сколько верит.

Поэтому-то здесь, может быть, в самой выпук­лой форме по срав­не­нию с дру­гими чино­по­сле­до­ва­ни­ями содер­жится испо­ве­да­ние веры. Более того, не только испо­ве­да­ние веры, но и при­не­се­ние кре­щаль­ных обетов, т. е. при­не­се­ние некой при­сяги. «Отри­ца­ешься ли ты сатаны, и всех дел его, и всех анге­лов его, и всего слу­же­ния его и всея гор­дыни его?». И кре­ща­е­мый должен ска­зать: «Отри­ца­юся». Свя­щен­ник спра­ши­вает его второй и третий раз, и он гово­рит: «Отри­ца­юся». Тогда он спра­ши­вает: «Отрекся ли еси ты сатаны?». Там было в несо­вер­шен­ной форме — здесь уси­ли­ва­ется вопрос, уже в совер­шен­ной форме ста­вится вопрос: «Отрекся ли ты сатаны?».

Смысл этого уси­ле­ния таков: со всей серьез­но­стью ты должен понять, как важен этот момент, момент твоего само­опре­де­ле­ния. Ты отве­ча­ешь Богу и перед Богом выби­ра­ешь свой жиз­нен­ный путь. Отрекся ли ты, нако­нец, навсе­гда? И он гово­рит: «Отре­кохся». Трижды зада­ется этот вопрос, и трижды при­но­сится ответ. И вот после этого еще одного уси­ле­ния тре­бует свя­щен­ник. Он гово­рит: «И дуни и плюни на него (на сатану — о. Вла­ди­мир)». То есть вырази свое отре­че­ние еще и дей­ствием. И дело тут опять не в магии, не в том, что именно плю­нуть и дунуть на сатану надо, и тогда он исчез­нет. Дело не в этом, конечно, а в том, чтобы ты выра­зил то, что гово­ришь, еще более ясно, еще более наглядно.

И вот если такое отре­че­ние от сатаны «и всех дел его, и всех анге­лов его» (т. е. от всех духов тьмы, от вся­кого тем­ного духа лжи) мы с вами стали бы допол­нять и ана­ли­зи­ро­вать, то мы должны были бы ска­зать сего­дня: «И от экс­тра­сен­сов, и от НЛО, и от кос­ми­че­ских при­шель­цев». От всего этого нужно отречься, это все — разные ангелы сатаны, разные духи, всякие лживые учения.

От всего этого тре­бу­ется отречься, чтобы отныне свое сердце отдать только Богу.

После такого отре­че­ния свя­щен­ник пово­ра­чи­вает огла­шен­ного лицом к востоку, т. е. к алтарю, и спра­ши­вает: «Соче­та­ва­ешься ли Христу?» Смысл поня­тен, но скажу еще, что в гре­че­ском под­лин­нике стоит слово «син­так­сис» — «соеди­не­ние» («Соеди­ня­ешься ли со Хри­стом?»). Не просто дого­ва­ри­ва­ешься и согла­ша­ешься со Хри­стом, а именно соеди­ня­ешься с Ним. Огла­шен­ный гово­рит: «Соче­та­ва­юся». И также свя­щен­ник спра­ши­вает его второй и третий раз, а потом уси­ли­вает этот вопрос в совер­шен­ной форме: «Соче­тался ли еси Христу?». И огла­шен­ный гово­рит: «Соче­тахся».

Здесь тоже может воз­ник­нуть вопрос: как же соче­тался, если он еще не крещен? Что здесь име­ется в виду? Име­ется в виду, конечно, что он окон­ча­тельно решил соеди­ниться со Хри­стом. Не только хочет этого, но это уже его твер­дое окон­ча­тель­ное реше­ние, его при­сяга, его обе­ща­ние отныне соеди­ниться со Хри­стом. И тогда свя­щен­ник спра­ши­вает: «И веру­еши ли ему?». Огла­шен­ный должен отве­тить: «Верую яко Царю и Богу».

После этого он должен про­из­не­сти Символ веры, испо­ве­до­вать свою веру во все учение Церкви. Не просто ска­зать «да» на вопрос «веру­ете ли вы в Бога?», как это делают теперь многие, когда мы спра­ши­ваем кре­ща­е­мых: «Вот вы жела­ете кре­ститься, а верите ли вы в Бога?». И слышим в ответ: «Ну да, я не отри­цаю, что-то там такое есть». Нет, не такая вера здесь необ­хо­дима. Здесь тре­бу­ется испо­ве­до­вать Символ веры, т.е. веру во все цер­ков­ные дог­маты.

Вы помните, в конце Сим­вола веры есть: «Верую во Едину Святую Собор­ную и Апо­столь­скую Цер­ковь», т. е. в Цер­ковь и во все то цер­ков­ное учение, кото­рое она содер­жит. То есть испо­ве­да­ние Сим­вола веры озна­чает при­ня­тие всей пол­ноты цер­ков­ной жизни, цер­ков­ного учения, цер­ков­ного созна­ния. Только тогда можно кре­ститься. Ника­кая полу­вера, ника­кие сомне­ния здесь недо­пу­стимы. Если ты еще не стал пра­во­слав­ным, тогда не при­ходи в пра­во­слав­ную цер­ковь кре­ститься.

Может быть, вы заме­тили, что я сказал вам, что после трех вопро­сов «Соче­та­ва­ешься ли Христу?» и трех отве­тов «Соче­та­ва­юся» сле­дует один вопрос «Соче­та­вался ли еси Христу?» и один ответ: «Соче­тахся». И потом — испо­ве­да­ние веры. Не думайте, что один. После того, как огла­шен­ный про­из­не­сет Символ веры, свя­щен­ник снова его спра­ши­вает: «Соче­та­вался ли еси Христу?». И он снова скажет: «Соче­тахся». И свя­щен­ник снова скажет: «Веру­еши ли Христу?», и снова он отве­тит: «Верую яко Царю и Богу». И второй раз повто­рит Символ веры, а потом то же самое повто­ря­ется в третий раз.

Конечно, после тре­тьего раза опять «Соче­тался еси Христу?» — «Соче­тахся». «Соче­тался еси Христу?» — «Соче­тахся». И третий раз вопрос тот же. После этого гово­рится: «И покло­нись Ему», и он покло­ня­ется, говоря: «Покло­ня­юся Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, Троице Еди­но­сущ­ней и Нераз­дель­ней».

Эта часть чина огла­ше­ния зани­мает наи­боль­шее время, если испол­нить ее по треб­нику и не сокра­щать. Таким обра­зом, можно ска­зать, что глав­ная часть чина огла­ше­ния — испо­ве­да­ние веры и при­не­се­ние кре­щаль­ных обетов. Это как раз то, что теперь про­хо­дит почти неза­ме­чен­ным во время мас­со­вых кре­стин, потому что если у свя­щен­ника могу­чий голос, тогда он может кри­чать с амвона: «Соче­та­ва­ешься ли Христу?». А они не знают, что отве­чать. «Отри­ца­ешься ли сатаны?» — «Ладно, отри­ца­юся, от всего отри­ца­юся». То есть момент испо­ве­да­ния веры отсут­ствует по суще­ству, тем более что Сим­вола веры не знает прак­ти­че­ски никто из тех, кто при­хо­дит кре­ститься. С них никто не тре­бует, чтобы они зара­нее выучили Символ веры, и они его не знают. Свя­щен­ник читает его сам или ставит какую-нибудь алтар­ницу, помощ­ницу, чтобы она его про­чи­тала, и она читает Символ веры себе под нос, а им невдо­мек, что это такое и зачем это нужно. Про­ис­хо­дит все совер­шенно фор­мально — не испо­ве­да­ние веры теми, кто пришел кре­ститься, а просто вычи­ты­ва­ние чина. Конечно, про­ис­хо­дит именно магия какая-то, и это тра­гично для нас. Когда вот так про­фа­ни­ру­ется совер­ше­ние огла­ше­ния, то что же удив­ляться, когда наш кре­ще­ный народ пред­став­ляет собой такое страш­ное зре­лище? Среди этого кре­ще­ного народа насто­я­щих хри­стиан почти нет. И так много одер­жи­мых, так много всяких бес­но­ва­тых людей, боль­ных. И этому не при­хо­дится удив­ляться, потому что все то, что должно быть дано в таин­стве кре­ще­ния, в этом уди­ви­тель­ном чине, не вос­при­ни­ма­ется людьми. Они ни во что не верят, ничего не пони­мают и ничего не могут вос­при­нять. И все идет как бы мимо них, они уходят из церкви не обо­га­щен­ными.

И напрасно мы думаем, что все дело в том, чтобы над ними что-то совер­шить. Цер­ковь так нико­гда не думала, она всегда счи­тала, что самое глав­ное — устро­ить сердце чело­века, напол­нить это сердце верой, чтобы разум чело­века стал истин­ным, чтобы чело­век именно изнутри, в духе про­ни­кался Богом. Вот что важно, а вовсе не какие-то дей­ствия, совер­шен­ные над ним.

Так вот, нужно еще раз под­черк­нуть, что обеты, данные в чине огла­ше­ния и кре­ще­ния, явля­ются необ­хо­ди­мым усло­вием для совер­ше­ния кре­ще­ния. Если бы, напри­мер, тот, кто желает кре­ститься, сказал бы: «Нет, я не отри­ца­юсь», свя­щен­ник не имел бы права его кре­стить. Если он скажет: «Нет, я не соче­та­юсь со Хри­стом», то у кого под­ни­мется рука его кре­стить? То есть при­не­се­ние этих обетов есть необ­хо­ди­мое усло­вие для совер­ше­ния таин­ства кре­ще­ния, отсюда сле­дует важ­ность и ответ­ствен­ность этого момента.

И еще, конечно, нужно пом­нить, что эти обеты потом потре­буют нашего ответа. На Страш­ном суде мы будем отве­чать за то, соблюли ли мы вер­ность этим обетам. Прак­ти­че­ски что это значит? При­хо­дит кре­ститься чело­век, до сих пор живший в каком-то грехе — напри­мер, как это часто бывает, в блуде. Он при­хо­дит, и свя­щен­ник должен обя­за­тельно его испо­ве­дать перед тем, как допу­стит к кре­ще­нию. И когда он узнает, что чело­век этот живет в каком-то грехе, он должен объ­яс­нить, что это есть раб­ство — раб­ство греху, раб­ство сатане. Это несов­ме­сти­мое с пра­во­сла­вием, с цер­ков­ной жизнью состо­я­ние. Если он хочет соеди­ниться со Хри­стом, то он должен покон­чить с этим раб­ством, пре­кра­тить свой грех. И когда он отре­ка­ется от сатаны, он отре­ка­ется от этого греха, обе­щает, что нико­гда в жизни больше такого греха не совер­шит. Это есть отре­че­ние от вся­кого смерт­ного греха, того греха, кото­рый выво­дит чело­века из Церкви.

Недо­ста­точ­ность нашего огла­ше­ния про­яв­ля­ется как раз в том, что теперь все полу­ча­ется наобо­рот. Чело­век при­хо­дит кре­ститься. Пыта­ешься его как-то при­го­то­вить, что-то объ­яс­нить, но, конечно, нет воз­мож­но­сти, нет для этого нуж­ного инстру­мента. И вот окре­стил его и объ­яс­нил, и позвал его к цер­ков­ной жизни. Пока­зать ему хотя бы начало этой цер­ков­ной жизни хри­сти­ан­ской, а чело­век после этого пропал. Цер­ковь гово­рит: ты должен жить цер­ков­ной жизнью, ты должен часто при­ча­щаться, должен молиться, должен войти в общину цер­ков­ную. Все старое нужно забыть, к этому нет воз­врата.

А он пропал, и нет его день, нет его два, иногда он больше нико­гда не при­хо­дит, а часто при­хо­дит через пол­года, через год и сооб­щает, что так слу­чи­лось, что он не смог прийти, и снова он блудит или снова он пьян­ствует, или снова кого-то обо­крал. И это бывает уди­ви­тельно больно свя­щен­нику, потому что нет ничего боль­нее и страш­нее, чем вот такое попра­ние бла­го­дати Свя­таго Духа. Какое кощун­ствен­ное пре­не­бре­же­ние даром Божиим, какое отвер­же­ние Бога! Это самое страш­ное.

Можно понять, когда чело­век грешит, не зная Бога. Но вот теперь он Его узнал и может пока­яться, может начать новую жизнь. Но когда он был спо­доб­лен Богом этой новой жизни, когда ему были про­щены всего его грехи в таин­стве кре­ще­ния, когда его уже ввели в Цер­ковь и спо­до­били при­ча­стия Св. Хри­сто­вых Таин и бла­го­дати и любви Хри­сто­вой, он как бы уже рожден для новой жизни — и после этого он снова все это начи­нает попрать, совер­шает пору­га­ние свя­тыни, самой боль­шой, самой вели­кой свя­тыни. Это страшно. Может быть, это самое страш­ное.

Почему так про­ис­хо­дит? Это про­ис­хо­дит потому, что мы не совер­шаем своего долга. Мы не объ­яс­няем людям доста­точно, как велико то собы­тие, к кото­рому они при­хо­дят, кото­рого они ищут, как велико таин­ство кре­ще­ния. Мы не даем им этого почув­ство­вать, мы не вводим их туда, куда должны ввести.

После испо­ве­да­ния веры свя­щен­ник воз­гла­шает: «Бла­го­сло­вен Бог…» и читает молитву (текст молитвы). На этом окан­чи­ва­ется чин огла­ше­ния. Вот теперь, прежде чем перейти к самому чину кре­ще­ния, я очень кратко позна­комлю вас с опи­са­нием того, как огла­ше­ние про­ис­хо­дило в древ­но­сти. Тогда это было так. Те, кто соби­ра­ется кре­ститься, при­во­ди­лись к свя­щен­нику или епи­скопу, чаще к епи­скопу. Он зна­ме­но­вал их, т. е. осенял крест­ным зна­ме­нием, воз­ла­гал руку на голову их и гово­рил молитву: «Бла­го­сло­вен ты, Гос­поди Боже…» (текст молитвы). Здесь снова зна­ме­нует и запи­сы­вает его имя среди огла­шен­ных. И далее молится: «Ты, Вла­дыко, послал миру святое Твое слово…» (текст молитвы).

Здесь есть еще одно уди­ви­тель­ное опи­са­ние, очень древ­нее, в чине огла­ше­ния. Это опи­са­ние сохра­ни­лось от древ­ней палом­ницы-фран­цу­женки, некоей Силь­вии Акви­тан­ской. Ее руко­пись най­дена была в древ­них архи­вах и дала нам очень инте­рес­ный мате­риал.

Эта фран­цу­женка была насто­я­тель­ни­цей мона­стыря и поехала в Святую землю, где и про­жила два года в Иеру­са­лиме. Она очень инте­ре­со­ва­лась тем, как совер­ша­ется бого­слу­же­ние, и вообще всей цер­ков­ной жизнью в Иеру­са­лиме. И оста­вила такое сви­де­тель­ство:

«И о том должна была я напи­сать, как поуча­ются те, кото­рые при­ем­лют Святое Кре­ще­ние на Пасху. Заяв­ляют свое имя, делают это до дня Четы­ре­де­сят­ницы (т. е. до Вели­кого поста — о. Вла­ди­мир). Имена всех запи­сы­вает пре­сви­тер, это бывает за восемь недель, в тече­ние кото­рых, как я ска­зала, про­дол­жа­ется Четы­ре­де­сят­ница. Когда пре­сви­тер запи­шет имена всех, на другой день Четы­ре­де­сят­ницы постав­ля­ется для епи­скопа кафедра в боль­шой церкви, т. е. в мор­ти­ри­уме. По ту и другую сто­рону садятся на кафедре пре­сви­теры и ста­но­вятся все кли­рики (значит, целый собор: в сере­дине кафедры епи­скоп, а по бокам от него — пре­сви­теры и кли­рики — о. Вла­ди­мир). Затем при­во­дятся по одному … кре­ще­ния. Если это мужи, то при­хо­дят со своими отцами, если жены, то со своими мате­рями крест­ными. Затем епи­скоп пооди­ночке рас­са­жи­вает… вошед­шего, говоря, доброй ли он жизни, почи­тает ли роди­те­лей, не пья­ница, не хва­стун. И рас­ска­зы­вает о тех поро­ках, кото­рые более тяжки в чело­веке. И когда он убе­дится, что тот без­упре­чен во всем, о чем спра­ши­вал епи­скоп в при­сут­ствии сви­де­те­лей, то он соб­ствен­но­ручно запи­сы­вает его имя. Если же тот в чем-нибудь обви­ня­ется, то епи­скоп велит ему выйти, говоря: пусть он испра­вится, и когда испра­вится, при­сту­пит к купели.

Так он гово­рит, спра­ши­вая о мужах и женах. Если же кто чуже­стра­нец, то он не так легко при­сту­пает к кре­ще­нию, если только не пред­ста­вит сви­де­тель­ства лиц, его зна­ю­щих». Эта послед­няя фраза должна нас осо­бенно уди­вить, потому что то, что мы про­чи­тали, это уже не так легко. По ее наблю­де­ниям, это наи­бо­лее легкая форма кре­ще­ния. Если придет какой-то чело­век не мест­ный, кото­рого не знают здесь, то ему доступ к кре­ще­нию будет еще гораздо более затруд­нен. Потре­бу­ются сви­де­тели, кото­рые знают его жизнь.

И вот теперь срав­ните это с тем, что дела­ется у нас. Когда каждый про­хо­жий может войти в храм, ничего ни с кем не говоря, запла­тить за ящиком какую-то сумму и тре­бо­вать, чтобы его окре­стили (или его ребенка). И если его спро­сят, верует ли он в Бога или где его крест­ный, он будет воз­му­щаться: делайте, мол, что поло­жено, и все.

Я, к сожа­ле­нию, слышал ужас­ные случаи. Напри­мер, когда крест­ным ста­но­вился мусуль­ма­нин. Случай, конечно, абсурд­ный совер­шенно, но реаль­ный. Очень часто крест­ный бывает некре­ще­ным. То есть люди совре­мен­ные ничего не пони­мают. Да и откуда им что-то знать и пони­мать? Они не вос­пи­ты­ва­лись в вере, ничего не могли про­честь, никто их ничему не научил. Они только слы­шали, что когда кре­стишь кого-нибудь, то нужен крест­ный. Так что их обви­нить в этом нельзя.

Но здесь тем более велика ответ­ствен­ность свя­щен­ника и тех, кто какое-то отно­ше­ние имеет к этим людям из нас, из веру­ю­щих людей. Вот поэтому мы с вами и имеем факуль­тет кате­хи­за­тор­ский и курсы кате­хи­за­тор­ские, необ­хо­димо сде­лать что-то, чтобы изме­нить эту страш­ную сего­дняш­нюю обста­новку и, по суще­ству говоря, про­фа­на­цию вели­чай­шего таин­ства кре­ще­ния. Нужно обя­за­тельно пре­одо­леть это. В этом залог того, что Цер­ковь наша будет жить. Если же будем про­фа­ни­ро­вать вели­чай­шие свои таин­ства, то Цер­ковь стоять так не может.

Мы заго­во­рили о крест­ных, и здесь сле­дует ска­зать несколько слов о том, для чего они нужны и как они появи­лись. В этом сви­де­тель­стве вы слы­шали, что мужи при­хо­дят с отцами, а жены с мате­рями. Вполне есте­ственно, что на кре­ще­ние всегда чело­ве­кам кто-то при­во­дит. Бывает, что чело­век при­хо­дит сам, но чаще его при­во­дит кто-то, кто ему что-то рас­ска­жет, как-то его под­го­то­вит. Вот такой чело­век назы­ва­ется крест­ным или вос­при­ем­ни­ком. В древ­но­сти было уста­нов­лено, что должен быть один крест­ный. Для взрос­лого чело­века это не обя­за­тельно, и роль крест­ного не так велика при кре­ще­нии взрос­лых. Другое дело, когда кре­стится мла­денцы.

Здесь нужно оста­но­виться на этой про­блеме вообще, потому что кре­ще­ние мла­ден­цев при­зна­ется вовсе не всеми. Вы знаете, что бап­ти­сты вообще отри­цают воз­мож­ность кре­стить мла­денца, и если, скажем, какой-то пра­во­слав­ный чело­век при­хо­дит к бап­ти­стам, то узнав, что он был крещен мла­ден­цем, бап­ти­сты будут кре­стить его снова, потому что не при­знают этого кре­ще­ния.

Аргу­мен­ти­руют они это тем, что в древ­но­сти, в первых веках, мла­ден­цев не кре­стили вовсе. Это дей­стви­тельно так. Хотя они, веро­ятно, это утри­руют, но все-таки мла­ден­цев в 1 веке не кре­стили, веро­ятно. Не кре­стили по вполне понят­ной при­чине. Во-первых, было немыс­лимо тогда вообще кре­ще­ние мла­ден­цев, кре­ститься в первое время — это был вели­чай­ший подвиг. Это был подвиг веры, потому что вера хри­сти­ан­ская в глазах совре­мен­ни­ков яви­лась какой-то новой сектой. Она была вос­при­нята чрез­вы­чайно враж­дебно не только теми, кто нена­ви­дел Христа, но вообще всеми людьми, кото­рые, по обычаю, кон­сер­ва­тивны. И вот появ­ля­ется какое-то новое учение, причем учение, заяв­ля­ю­щее о своей исклю­чи­тель­но­сти, кото­рое гово­рит о том, что только оно одно спа­си­тельно, а все осталь­ное — грех и заблуж­де­ние. С точки зрения языч­ни­ков это была агрес­сив­ная секта. Хри­сти­ан­ство для языч­ни­ков выгля­дело именно так, да и не только для языч­ни­ков, но и для иудеев — в еще боль­шей сте­пени.

Поэтому кре­ститься в тот момент, в то время было пси­хо­ло­ги­че­ски очень трудно, почти невоз­можно. Это было боль­шим подви­гом. В после­ду­ю­щее время, когда хри­сти­ан­ство стало рас­про­стра­няться и вроде бы стало кре­ститься легче, стало уже много хри­стиан, и бла­го­дат­ные дары их были оче­видны, в это время начи­на­ются страш­ные гоне­ния. И ново­кре­щен­ный очень часто тут же бывает отве­ден на пло­щадь и под­вер­га­ется пыткам и казни. Так что кре­ститься очень часто озна­чало — под­верг­нуться муче­ниям и лютой смерти. Для того чтобы кре­ститься, надо было иметь реши­мость за Христа уме­реть прямо вот теперь.

Из мно­го­чис­лен­ных муче­ни­че­ских жиз­не­опи­са­ний мы знаем, как бывало: воины, при­зван­ные для того, чтобы каз­нить и пытать хри­стиан, вдруг сами объ­яв­ляли себя хри­сти­а­нами и тут же ста­но­ви­лись в ряды муче­ни­ков, даже не успев покре­ститься. И тут же под­вер­га­лись пыткам и казни за то, что они себя только объ­явили хри­сти­а­нами. И таких слу­чаев было очень много.

Но это озна­чало, что при­ня­тие веры пра­во­слав­ной хри­сти­ан­ской тре­бо­вало всегда очень боль­шого подвига, оно нико­гда не могло совер­шиться фор­мально. И, конечно, хри­сти­ане не могли под­вер­гать такой участи детей, кото­рые не имеют сил для того, чтобы испо­ве­до­вать свою веру перед лицом гони­те­лей, кото­рые не могут созна­тельно идти на смерть. У детей, конечно, вос­при­я­тие совер­шенно иное, но и у хри­стиан тогда не было мысли, что некре­ще­ный ребе­нок обя­за­тельно погиб­нет, если он не крещен. Поэтому весьма позд­няя интер­пре­та­ция кре­ще­ния, тоже, конечно, маги­че­ского про­ис­хож­де­ния, была совер­шенно для хри­стиан непо­нят­ной и чуждой. Есте­ственно, что обре­чен на гибель тот, кто созна­тельно отри­цает кре­ще­ние, кто про­ти­вится Богу. А ребе­нок, кото­рый просто не сознает всего, за это не может быть нака­зан. Поэтому кре­ще­ние мла­ден­цев вовсе не вос­при­ни­ма­лось как нечто обя­за­тель­ное. Не было тра­ге­дией, если мла­де­нец не будет крещен, и не счи­та­лось, что он обре­чен на гибель. Не в этом дело.

Очень скоро кре­стить мла­ден­цев начали. Почему? Не потому, что боя­лись их гибели, если они не покре­стятся. А потому, что появи­лись хри­сти­ан­ские семьи. И вот такая семья, скажем, роди­тели и стар­шие дети, живет пол­но­цен­ной цер­ков­ной, литур­ги­че­ской жизнью, т. е. часто при­ча­ща­ется, молится Богу, явля­ется членом общины, живет в пол­ноте бла­го­дат­ных даров, и вдруг рож­да­ется мла­де­нец и ока­зы­ва­ется выклю­чен­ным из этой жизни, он не может жить вместе со всей своей семьей.

Вот это, конечно, чрез­вы­чайно неесте­ствен­ная ситу­а­ция. Мла­де­нец, кото­рый имеет ангель­скую душу, он-то как раз и лишен пол­ноты бла­го­дат­ной жизни, кото­рую имеет вся семья. Это совер­шенно про­ти­во­есте­ствен­ная ситу­а­ция и поста­вила вопрос о кре­ще­нии мла­ден­цев. То, что бап­ти­сты этого не чув­ствуют, не сознают и в их семьях живут некре­ще­ные дети, ука­зы­вает только на то, что они не знают бла­го­дат­ной жизни. Если бы они знали бла­го­дат­ную жизнь, то, конечно, и они не могли бы выне­сти, что у роди­те­лей это есть, а у детей нет. Именно потому, что и у роди­те­лей ее нет, потому они и спо­койно все это пере­жи­вают. А древ­ние хри­сти­ане жили насто­я­щей бла­го­дат­ной жизнью, т.е. они жили в Духе Святом. Это была жизнь, как мы гово­рили, хариз­ма­ти­че­ская, посто­ян­ное при­сут­ствие бла­го­дати Божией ощу­ща­лось каждым хри­сти­а­ни­ном, и мла­де­нец, лишен­ный этой бла­го­дати, — это было непред­ста­вимо.

Тогда Цер­ковь решила, что можно кре­стить мла­ден­цев, можно дать им бла­го­дат­ную жизнь, но тогда, когда она им гаран­ти­ро­вана. Когда ребе­нок рож­да­ется в хри­сти­ан­ской цер­ков­ной семье и будет вос­пи­тан в вере, будет часто при­ча­щаться, будет жить бла­го­дат­ной жизнью. И без того, чтобы убе­диться в такой гаран­тии, Цер­ковь не доволь­ство­ва­лась, скажем, прось­бами роди­те­лей, а тре­бо­вала как бы еще одного неза­ви­си­мого сви­де­теля, на кото­рого воз­ла­гала ответ­ствен­ность за обес­пе­че­ние цер­ков­ной жизни мла­денца. Вос­при­ем­ник, крест­ный — это и есть такой чело­век, кото­рый берет на себя ответ­ствен­ность и перед Цер­ко­вью обя­зу­ется, что ребе­нок будет жить цер­ков­ной жизнью.

Одно­вре­менно он за мла­денца про­из­но­сит кре­щаль­ные обеты и испо­ве­да­ние веры, тем самым как бы при­ни­мая на себя обя­за­тель­ство вос­пи­тать мла­денца так, чтобы он, воз­рас­тая, под­твер­дил эти обеты и это испо­ве­да­ние веры. Здесь нужно отме­тить, что роль вос­при­ем­ника — крест­ного у мла­денца совер­шенно иная, чем у взрос­лого. Вос­при­ем­ник, или крест­ный, взрос­лого чело­века ни за что осо­бенно не отве­чает. Он явля­ется просто помощ­ни­ком. Вся ответ­ствен­ность лежит на самом кре­ща­е­мом, кото­рый созна­тельно при­хо­дит в Цер­ковь к Св. Кре­ще­нию, сам отре­ка­ется от зла, соеди­ня­ется со Хри­стом, испо­ве­дует веру, сам выби­рает свой путь, и вос­при­ем­ник просто помо­гает ему. А у мла­денца это не так. Без вос­при­ем­ника вполне можно кре­стить взрос­лого чело­века, хотя лучше, если будет помощ­ник. Но мла­денца кре­стить без вос­при­ем­ника нельзя, здесь совсем другая мера ответ­ствен­но­сти. И когда у нас это все забыто и мла­ден­цев кре­стят без вся­кого осо­зна­ния ответ­ствен­но­сти, когда крест­ными ста­но­вятся люди не цер­ков­ные, кото­рым вообще это все невдо­мек, кото­рые сами не то что Сим­вола веры не знают, но не при­ча­ща­ются, не молятся, а ста­но­вятся кумо­вьями, празд­нуют, выпи­вают…

На таком уровне совер­ше­ние кре­ще­ния — это просто страшно, это тра­ге­дия, и каждый, кто так при­хо­дит к кре­ще­нию, не должен удив­ляться, когда мла­денцы вырас­тают пре­ступ­ни­ками, или боль­ными, или сума­сшед­шими — это вполне есте­ственно. Потому что в начале их жизни совер­ши­лось нечто страш­ное — про­фа­на­ция вели­чай­шего таин­ства, попра­ние бла­го­дати Свя­таго Духа.

02.02.94.

Лекция 14. После­до­ва­ние Свя­того Кре­ще­ния

Сего­дня мы начи­наем изу­чать после­до­ва­ние Свя­того Кре­ще­ния . В про­шлый раз мы закон­чили чин огла­ше­ния. В древ­но­сти чин огла­ше­ния совер­шался отдельно от кре­ще­ния, поэтому чин кре­ще­ния был гораздо короче и совер­шался совер­шенно само­сто­я­тельно. Теперь это не так. Теперь, как пра­вило, огла­шают и кре­стят подряд, так что под кре­ще­нием, кото­рое совер­ша­ется теперь как треба, под­ра­зу­ме­ва­ется сразу и огла­ше­ние, и кре­ще­ние. Этим чин немного удли­ня­ется и, конечно, ком­ка­ется.

В треб­нике после­до­ва­ние Свя­того Кре­ще­ния начи­на­ется таким пре­ди­сло­вием: «Входит свя­щен­ник и обла­ча­ется в свя­щен­ни­че­скую одежду белую и нару­кав­ницы. …отхо­дит к купели и кадит окрест и, отдав кадиль­ницу, покло­ня­ется. Также гла­го­лет диакон: «Бла­го­слови, вла­дыко». Свя­щен­ник же воз­гласно: «Бла­го­сло­венно цар­ство Отца и Сына и Свя­таго Духа ныне и присно и во веки веков».

Этот воз­глас началь­ный взят из чина литур­гии. Позд­нее мы узнаем, что еще только одно таин­ство начи­на­ется таким воз­гла­сом — таин­ство брака, чино­по­сле­до­ва­ние брака. Сам по себе этот воз­глас ука­зы­вает, во-первых, на зна­че­ние совер­ша­е­мого таин­ства. А оно имеет вели­чай­шее зна­че­ние. А во-вторых, что еще более важно, ука­зы­вает на то, что это таин­ство свя­зано с литур­гией осо­бенно тесно. Потом мы увидим, что оно совер­ша­лось просто как бы в составе литур­гии. Раньше кре­ще­ние, как и другие таин­ства, были уко­ре­нены в литур­гии. Это не значит, что они не могли совер­шаться отдельно, но, как пра­вило, Цер­ковь мыс­лила таин­ства именно в составе литур­гии.

Конечно, это имеет для нас очень боль­шое зна­че­ние, потому что озна­чает, что таин­ство кре­ще­ния имеет всю пол­ноту, всю осо­бен­ную кра­соту и зна­чи­мость, осо­бен­ную бла­го­дат­ность, кото­рую мы совсем теперь не чув­ствуем, когда кре­ще­ние совер­ша­ется где-то в углу храма, поспешно, как какая-то плат­ная треба. Мы не пони­маем, что здесь имеет место вели­чай­шее собы­тие — рож­де­ние новых чад Церкви, что это дей­стви­тельно празд­ник всей Церкви. Это есть собы­тие, кото­рое невоз­можно оце­нить и опи­сать, это как раз то, что сви­де­тель­ствует о жизни Церкви: Цер­ковь рож­дает новых чад своих. Подобно тому, как рож­да­ется в семье мла­де­нец, и это всегда бывает вели­чай­шим, огром­ней­шим собы­тием в жизни семьи, вообще во всей ее исто­рии. Точно так же и здесь: рож­де­ние новых чад цер­ков­ных есть боль­шой празд­ник, и такое рож­де­ние должно совер­шаться всей пол­но­той Церкви. Вот такая пол­нота, такое вели­чие дости­га­ются, конечно, во время литур­гии. Поэтому в древ­но­сти и совер­ша­лось кре­ще­ние в чине литур­гии.

После литур­гий­ного воз­гласа сле­дует мирная екте­ния, кото­рая бывает в начале вся­кого боль­шого бого­слу­жеб­ного чина. Но после про­ше­ний обыч­ных, как во всякой мирной екте­нии, сле­дуют про­ше­ния осо­бен­ные (текст молитвы). Эти про­ше­ния известны нам из чина вели­кого водо­освя­ще­ния, кото­рое совер­ша­ется в день Бого­яв­ле­ния, и отно­сятся они к освя­ще­нию воды. А дальше снова идут необыч­ные про­ше­ния, кото­рые уже отно­сятся к кре­ща­е­мым (текст молитвы). Среди этих про­ше­ний я прошу вас обра­тить вни­ма­ние на одно, очень важное для нас про­ше­ние: «О еже быти ему…». Что это значит? Почему в чине кре­ще­ния гово­рится о том, чтобы ему, кре­ща­е­мому, как бы при­об­щиться смерти перед кре­ще­нием Христу, Богу нашему. Здесь мы имеем как раз ука­за­ние на тот вели­чай­ший смысл кре­ще­ния, о кото­ром мы гово­рили: кре­ще­ние есть таин­ство уми­ра­ния, сорас­пя­тия Христу, таин­ство смерти для жизни преж­ней и вос­кре­се­ния в жизнь новую, в жизнь вечную.

Это есть именно рож­де­ние водой и Духом и в то же время смерть и вос­кре­се­ние. И сам обряд кре­ще­ния, кото­рый явля­ется погру­же­нием в воду, имеет, конечно, спе­ци­аль­ный смысл. Если у вет­хо­за­вет­ных евреев, у Иоанна Кре­сти­теля кре­ще­ние в воде озна­чало омо­ве­ние, сим­во­ли­зи­ро­вало духов­ное очи­ще­ние, то здесь мы нахо­дим нечто боль­шее. В соот­вет­ствии с этим про­ше­нием мы пони­маем под погру­же­нием в воду не просто омо­ве­ние водой, но как бы погре­бе­ние в недрах, а вос­хож­де­ние из воды сим­во­ли­зи­рует вос­кре­се­ние из гроба, вос­кре­се­ние из мерт­вых. Как всегда, форма, обряд явля­ются сим­во­лом духов­ного содер­жа­ния таин­ства.

Это очень важно понять. Тогда мы будем пони­мать и то, почему пра­во­слав­ная Цер­ковь при­дает такое боль­шое зна­че­ние именно погру­жа­тель­ному кре­ще­нию. Мно­га­жды раз в исто­рии при­хо­ди­лось отста­и­вать это погру­жа­тель­ное кре­ще­ние. И в древ­но­сти была борьба за это, и в сред­ние века перед като­ли­ками пра­во­слав­ная Цер­ковь отста­и­вала это кре­ще­ние через погру­же­ние, потому что като­лики давно уже кре­стят обли­ва­нием. И в наше время, когда по не зави­ся­щим от нас при­чи­нам рус­ская Цер­ковь пере­шла на обли­ва­ние взрос­лых людей, все-таки ока­за­лось, что рев­ность к сохра­не­нию таин­ства у нас не исчезла. И как только была дана сво­бода, во многих храмах нашей Церкви стали стро­ить бап­ти­сте­рии, чтобы вос­ста­но­вить нужную форму кре­ще­ния — кре­ще­ние погру­жа­тель­ное.

Заодно скажу сразу же: неко­то­рые бес­по­ко­ятся, что кре­ще­ние обли­ва­тель­ное не такое бла­го­дат­ное, не такое полное. И не нужно ли кре­ститься заново тем, кто крещен был через обли­ва­ние? Ответ на это одно­знач­ный: кре­ститься заново не нужно, и кре­ще­ние через обли­ва­ние тоже явля­ется бла­го­дат­ным и полным. Но форма здесь ущербна. Святые обряды здесь как бы ума­ля­ются. В какой сте­пени? При­веду вам инте­рес­ный древ­ний опыт. В древ­но­сти бывали случаи, когда чело­век, желая кре­ститься, при­нять хри­сти­ан­скую веру, откла­ды­вал это кре­ще­ние на самый конец жизни, потому что кре­ще­ние было опас­ным: если ты кре­стился, то после этого можно было ожи­дать пыток и смерти, казни от языч­ни­ков во вре­мена гоне­ний. И многие боя­лись кре­ститься, хотя верили и желали при­со­еди­ниться к Церкви и уме­реть кре­ще­ными.

Бывало так, что лишь на одре болезни или на смерт­ном одре они при­зы­вали свя­щен­ника, чтобы при­нять святое кре­ще­ние. Есте­ственно, лежа­чего боль­ного не погру­зишь в воду, тем более что бап­ти­сте­риев тогда тоже не было, и на водоем его тоже не пове­зешь кре­ститься. И при­хо­ди­лось поль­зо­ваться обли­ва­нием. Такие обли­ванцы тогда назы­ва­лись иначе — кли­ни­ками. Отсюда, между прочим, и пошло назва­ние наших клиник. То есть, кре­ще­ние боль­ных назы­ва­лось кли­ни­кой. Конечно, это кре­ще­ние при­зна­ва­лось полным, иден­тич­ным обыч­ному кре­ще­нию. Но вместе с тем было вве­дено огра­ни­че­ние, совер­шенно неожи­дан­ное. Если такой клиник после кре­ще­ния выздо­рав­ли­вал, он не мог быть руко­по­ло­жен в свя­щен­ный сан. Почему? Не потому, что кре­ще­ние было непол­ным, а потому, что вера у него была слабая. Если он не кре­стился до тех пор, пока смерть к нему не подо­шла, а раньше боялся, значит свя­щен­ни­ком он быть не может. Не кре­ще­ние у него было недо­ста­точ­ным, а вера его была недо­ста­точ­ной.

Таким обра­зом, нынеш­нее обли­ва­тель­ное кре­ще­ние, кото­рое никак не сви­де­тель­ствует о недо­статке веры, а сви­де­тель­ствует о недо­статке бап­ти­сте­риев, ника­ких огра­ни­че­ний на нас не накла­ды­вает, но оно явля­ется ущерб­ным по форме, в нем как бы утра­чи­ва­ется кра­сота этого заме­ча­тель­ного, чуд­ного обряда кре­ще­ния. А поскольку мы люди с вами пло­тя­ные, поскольку мы не имеем, к сожа­ле­нию, доста­точ­ного духов­ного зрения, то очень часто, комкая обряд, теряя зна­чи­мость формы, мы гораздо меньше можем усво­ить в духов­ном содер­жа­нии таин­ства. Чем менее вели­че­ствен, чем менее красив, пре­кра­сен обряд, тем труд­нее нам про­ник­нуть в суть совер­ша­е­мого собы­тия. И вот поэтому, конечно, сле­дует везде и всюду, как всегда учила Цер­ковь, ста­раться вос­ста­но­вить древ­ний, освя­щен­ный веками обряд кре­ще­ния.

А теперь я воз­вра­ща­юсь к после­до­ва­тель­но­сти кре­щаль­ного чина. После того как диакон скажет мирную екте­нию (а если диа­кона нет, то сам свя­щен­ник), обычно сле­дует воз­глас: «Яко подо­бает Тебе всякая слава, честь и покло­не­ние Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь». Мирная екте­ния всегда закан­чи­ва­ется таким обра­зом. Но здесь такого воз­гласа нет. Недавно решил я с одним опыт­ным реген­том об этом пого­во­рить и уди­вился. Регент этот очень давно реген­тует и хорошо знает службу, но, тем не менее, пола­гал, что этот воз­глас отно­сится к самой екте­нии. Но это не так. На самом деле на литур­гии во время про­из­не­се­ния екте­нии свя­щен­ник читает молитву. И воз­глас явля­ется одно­вре­менно окон­ча­нием молитвы. Молитва чита­ется тайно, в алтаре, а воз­глас, как всегда, гово­рится громко. То есть воз­глас связан не только с екте­нией, но и с молит­вой.

И вот здесь воз­гласа нет потому, что молитва здесь совер­шенно другая. Не та, кото­рая бывает на литур­гии, а совер­шенно иная. Я вам сейчас ее про­чи­таю, а вы поста­рай­тесь быть вни­ма­тель­ными. Молитва эта чита­ется тайно, хотя все другие молитвы из чина кре­ще­ния чита­ются вслух (текст молитвы).

После этого свя­щен­ник громко воз­гла­шает: «…» Этот воз­глас про­из­но­сится трижды. Он напо­ми­нает нам опять-таки о чине вели­кого освя­ще­ния воды на празд­ник Бого­яв­ле­ния. Но молитва, кото­рую я про­чи­тал, не имеет ана­лога в бого­слу­же­нии, кроме одного случая — во время пения Херу­вим­ской песни свя­щен­ник читает такую же молитву. Не именно эту, другую, но такого же смысла: молитву о себе самом, в кото­рой он просит Гос­пода про­стить его грехи и соде­лать его, недо­стой­ного и немощ­ного, силь­ным, укре­пить его Своей бла­го­да­тью и через него совер­шить страш­ное и слав­ное чудо — чудо рож­де­ния нового члена Церкви.

Эта уми­ли­тель­ней­шая, тро­га­тель­ная, воз­вы­шен­ная молитва пока­зы­вает отно­ше­ние Пра­во­слав­ной Церкви к таин­ству кре­ще­ния и вообще ко вся­кому таин­ству. Если вы помните, всякое маги­че­ское отно­ше­ние под­ра­зу­ме­вает дого­вор: ты мне — я тебе. Не важно, что и как я сделаю, важно, чтобы я про­из­нес некую дого­вор­ную фор­мулу, и дальше все должно испол­ниться неза­ви­симо оттого, что у меня на сердце, чисто я живу или нет, грешен я или нет, достой­ный я или нет чело­век. Поскольку про­из­не­сен какой-то текст, пусть даже бес­смыс­лен­ный заго­вор, набор слогов каких-нибудь, тара­бар­щина, то авто­ма­ти­че­ски должно все совер­шиться и испол­ниться. Это маги­че­ское дей­ство­ва­ние, если оно осно­вано на таком прин­ципе.

В хри­сти­ан­стве, в пра­во­слав­ной вере этого быть не может. Тут все зави­сит от веры, от любви, от устро­е­ния сердца чело­века. Поэтому-то здесь и молится свя­щен­ник, чтобы Гос­подь его, недо­стой­ного, принял в сми­ре­нии, очи­стил бы его сердце, дал бы ему веры, молитвы, укре­пил бы его бла­го­дат­ной Своей силой, соде­лал бы его, недо­стой­ного и немощ­ного, ору­дием Своего изво­ле­ния, Своего твор­че­ского дей­ствия. Эта молитва в себе как бы являет учение о при­роде таин­ства.

После того как свя­щен­ник таким обра­зом при­го­то­вится, он при­сту­пает к даль­ней­шему чину освя­ще­ния воды. Дальше чита­ется молитва (текст молитвы): «…и освяти воду сию». Я думаю, эта молитва вам зна­кома. Недавно она громко чита­лась в храме при вели­ком освя­ще­нии воды на Бого­яв­ле­нии. Эта молитва пол­но­стью взята из того чина. Воз­глас «…» тоже повто­ря­ется трижды, как и в том чине.

И дальше про­дол­же­ние (текст молитвы): «…да сокру­шатся …вся супро­тив­ные силы». Этого уже в чине освя­ще­ния воды нет. Такое дей­ствие про­ис­хо­дит трижды, и мы опять воз­вра­ща­емся к тому, о чем гово­рили в про­шлый раз: опять свя­щен­ник дует на воду и бла­го­слов­ляет ее трижды рукой. Затем идет молитва, кото­рой тоже нет в чине освя­ще­ния воды на Бого­яв­ле­нии: «…вкупе с … Твоим Отцем и пре­свя­тым и благим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Эта длин­ная молитва имеет в себе как бы две части, и вторая часть — это молитва о том, чтобы кре­ща­е­мый здесь спо­до­бился обнов­ле­нию и освя­ще­нию, чтобы он стал общ­ни­ком вос­кре­се­ния: «…» (текст молитвы). «Общ­ни­ком вос­кре­се­ния будет» — то же самое, что было в особо про­чи­тан­ном мною про­ше­нии мирной екте­нии, та же самая мысль. А в начале этой молитвы содер­жится несколько иная мысль, кото­рая тре­бует, мне кажется, спе­ци­аль­ного объ­яс­не­ния потому именно, что, как пока­зы­вает печаль­ный опыт, эта мысль бывает непо­нят­ной даже свя­щен­ни­кам. Они счи­тают ее арха­из­мом, пере­жит­ком язы­че­ства, потому что здесь гово­рится: «…» (текст молитвы). Молимся о том, чтобы в воде не было тем­ного демона, чтобы не сошел лука­вый дух вместе с кре­ща­ю­щимся в воду, чтобы всякие неяв­лен­ные воз­душ­ные при­ви­де­ния от нее отсту­пили. То есть, как бы явные пере­житки тем­ного вре­мени, когда боя­лись каж­дого сучка и каждой былинки и всюду мере­щи­лись темные силы, от кото­рых надо было обе­ре­гаться, охра­няться. Это в магизме, в кол­дов­стве очень часто встре­ча­ется.

Такие вот «руди­менты» язы­че­ского про­шлого как бы про­никли в эту молитву.

Думаю, что Цер­ковь наша иначе мыс­лила, когда молитва эта состав­ля­лась. Что здесь име­ется в виду? Вспом­ните о совсем другом моменте в жизни нашей Церкви. Вспом­ните, как в Еван­ге­лии в опи­са­нии Тайной Вечери гово­рится о том, как Хри­стос, пре­ло­мив, давал хлеб апо­сто­лам и дал кусок хлеба и Иуде Иска­ри­от­скому. И дальше в Еван­ге­лии ска­зано: «И по хлебе вниде в него сатана». И он, взяв этот хлеб и потре­бив его, пошел в Синед­рион и сказал: «Что вы дадите мне, и я предам Его?».

То есть даже рядом со Хри­стом, даже при­ни­мая из рук Христа хлеб, кото­рый не был еще евха­ри­стией, как неко­то­рые думают, но во всяком случае был не про­стым хлебом, это было осо­бен­ное бла­го­сло­ве­ние Божие, это уже как бы про­об­ра­зо­вало, гото­вило евха­ри­стию. Я под­черкну этот момент. Есть разные тол­ко­ва­ния. Неко­то­рые думают, что этот хлеб был хлебом при­ча­ще­ния на Тайной Вечери, а по другим тол­ко­ва­ниям это было не так, потому что пас­халь­ный хлеб давался несколько раз. И вот евха­ри­сти­че­ским хлебом был послед­ний опрес­нок. А сна­чала это был про­стой хлеб. Но все равно, даже если Иуда и не при­ча­стился Тела Хри­стова, а просто хлеб полу­чил, то это тоже было необыч­ным, потому что от Христа он полу­чил хлеб, как и все апо­столы.

И тем не менее здесь, рядом со Хри­стом, в этой Сион­ской гор­нице, все же смог войти в него сатана. Подобно этому, мы знаем, можно и при­ча­ститься Тела и Крови Хри­сто­вым в осуж­де­ние себе. Подобно этому и всякое таин­ство может быть нам в осуж­де­ние. Всякая свя­тыня, всякое бла­го­дат­ное дей­ствие Божие может быть нам во спа­се­ние, а может быть в осуж­де­ние. И если в осуж­де­ние, то, конечно, это и озна­чает, что может войти в нас злая темная сила, и мы не освя­тимся, а станем еще боль­шими при­част­ни­ками греха.

Значит ли это, что сама по себе свя­тыня может дей­ство­вать пагуб­ным обра­зом для нас? То есть, значит ли это, что всякая свя­тыня может нас освя­щать, а может и сгу­бить? Конечно, нет. Бла­го­дат­ное дей­ствие Божие направ­лено всегда к нашему спа­се­нию и освя­ще­нию. Но если мы при­ни­маем этот бла­го­дат­ный дар Божий без бла­го­го­ве­ния, без веры, без любви, без сми­ре­ния, без бла­го­дар­но­сти, то тогда наше сердце ока­зы­ва­ется неспо­соб­ным вме­стить в себя бла­го­дать Божию, тогда совер­ша­ется нами кощун­ство, и это кощун­ство — непра­виль­ное наше отно­ше­ние к свя­тыне, к бла­го­дат­ному Божи­ему дару — оно-то и губит нас, оно и дела­ется усло­вием того, что может войти в нас сатана и злая сила. Наше сердце, кото­рое попи­рает свя­тыню, есте­ствен­ным обра­зом дела­ется оби­та­ли­щем демона.

Таким обра­зом, и кре­щаль­ная купель тоже может быть для нас местом рож­де­ния духов­ного, а может быть и местом, где мы полу­чим осуж­де­ние сугу­бое. Можно кре­ститься тоже себе в суд и осуж­де­ние, как можно при­ча­ститься и испо­ве­даться в осуж­де­ние себе. Может и здесь тоже войти в нас сатана, может и здесь ока­заться, что наше сердце не спо­собно при­нять бла­го­дат­ный Божий дар, но сде­ла­ется откры­тым для злой, темной силы.

И вот молитва, кото­рую мы читали, гово­рит именно об этом. Дело ведь не в том, что как языч­ники охра­ня­ются, обе­ре­га­ются от всяких сти­хий­ных сил и окру­жа­ю­щие пред­ме­тов, дело в том, что мы молимся о том: «Молим Тебе Гос­поди, да отсту­пит от нас все­воз­душ­ное …при­ви­де­ние, да не ута­ится в воде сей демон темный». Видите: пусть от нас отсту­пит всякая злая сила, чтобы не полу­чи­лось так, что в этой воде, к кото­рой мы не сумеем пра­вильно при­бли­зиться, мы были осуж­дены; чтобы небла­го­го­вей­ное наше отно­ше­ние к ней соде­лало нас при­част­ни­ками темной силы. Опять-таки это про­ти­во­по­ложно магизму, ибо речь идет о нашем сер­деч­ном устро­е­нии.

Эта молитва имеет очень боль­шое зна­че­ние для нас. И как пагубно то, что во время нашего бого­слу­же­ния вообще, и в част­но­сти во время кре­ще­ния, мы так мало пони­маем, так мало участ­вуем в этих молит­вах. Мы не молимся об этом, мы не слышим голоса Церкви, мы не ста­ра­емся дей­стви­тельно устро­ить свое сердце так, как учит нас Цер­ковь. Поэтому так часто и бывает, что чело­век, кре­стив­шись, уходит из Церкви навсе­гда. Это бывает теперь очень часто, когда кре­ще­ние совер­ша­ется небла­го­го­вейно и самим свя­щен­ни­ком, и тем, кто при­хо­дит ко кре­ще­нию.

Но вот после того, как молитва про­чи­тана, свя­щен­ник гово­рит: «Мир всем. Главы ваша Гос­по­деви пре­кло­ните». И дальше ска­зано: «И дунет трижды…» (текст молитвы).

Сле­дует ска­зать, что пома­за­ние елеем — это очень древ­ний чин. Как мы увидим дальше, пома­за­ние совер­ша­ется не один раз в чине кре­ще­ния. Вернее, в чине кре­ще­ния один раз, а есть еще другой чин. Так вот, освя­тив таким обра­зом елей и воз­гла­сив: «Вонмем», свя­щен­ник начи­нает петь трижды «Алли­луиа», и с ним поют все. Свя­щен­ник берет этот елей и совер­шает три крест­ных зна­ме­ния в воде этим елеем, как бы пома­зы­вает этим елеем воду. Обычно это дела­лось пер­стами, теперь кисточ­кой мы берем елей и делаем крест на воде.

«…вся­кого иду­щего в мир ныне и присно и во веки веков. Аминь». И при­но­сится кре­ща­е­мый.

«Свя­щен­ник же взем­лет от елея… и творит кре­сто­об­разно на челе и в персях и на меж­до­ра­мии, гла­голя: «Пома­зу­ется раб Божий (имя рек) елеем радо­ва­ния во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа. Аминь». И назна­ме­нует его перси и меж­до­ра­мие…, гла­голя: «Во исце­ле­ние души и тела» …(молитва до конца).

Что значит «меж­до­ра­мие»? Это спина между лопат­ками. Теперь, к сожа­ле­нию, при кре­ще­нии обычно не пома­зы­вают как пола­га­ется: лоб, грудь справа и слева, спину, уши, руки и ноги. Такой пома­зан­ный огла­шен­ный пол­но­стью готов к совер­ше­нию кре­ще­ния. Теперь свя­щен­ник «кре­щает его, право его держа зряща на восток и гла­голя: «Кре­ща­ется раб Божий (имя рек) во имя Отца, аминь; и Сына, аминь; и Свя­таго Духа, аминь». .…низ­водя его и изводя». Это значит, что свя­щен­ник берет мла­денца, если это мла­де­нец, или взрос­лого за руку и лицом на восток (с мла­ден­цами это редко полу­ча­ется, обычно мла­денца лицом к себе держит свя­щен­ник) и погру­жает в воду трижды: «Кре­ща­ется раб Божий, скажем, Иоанн во имя Отца, аминь (погру­жает кре­ща­е­мого и под­ни­мает над водой или выво­дит из воды), и Сына, аминь (то же самое), и Свя­таго Духа, аминь».

Эту тай­но­со­вер­ши­тель­ную фор­мулу сле­дует вам всем хорошо знать, хотя мы гово­рили много раз о пра­во­слав­ном отно­ше­нии к тай­но­со­вер­ши­тель­ным фор­му­лам. Почему надо ее знать? Потому что кре­ще­ние — это един­ствен­ное таин­ство, кото­рое может совер­шить всякий хри­сти­а­нин, а не только свя­щен­ник. В неко­то­рых осо­бен­ных слу­чаях и при­хо­дится иногда это таин­ство совер­шать. Напри­мер, раньше пови­валь­ных бабок учили совер­шать кре­ще­ние. Если рож­да­ется мла­де­нец очень сла­бень­кий и видно, что он может уме­реть сразу же, то такая вос­при­ем­ница тут же мла­денца кре­стила сама. Для этого надо иметь самую про­стую чистую воду (с ней ничего не надо делать) и в этой воде таким обра­зом окре­стить: «Кре­ща­ется раб Божий … во имя Отца, аминь; и Сына, аминь; и Свя­таго Духа, аминь». Такое кре­ще­ние счи­та­ется полным и не повто­ря­ется. Если такое кре­ще­ние совер­шено пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном или хри­сти­ан­кой, то его свя­щен­ник повто­рять уже не будет.

Что можно ска­зать об этой фор­муле? Это назы­ва­ется кре­ще­ние во имя Святой Троицы, и оно при­знано Все­лен­ским Собо­ром един­ственно пра­виль­ным. Если кто-то крещен во имя одного лица Св. Троицы, то это будет непра­во­слав­ное кре­ще­ние. Пред­по­ло­жим, полу­чится так, что свя­щен­ник устал и почему-либо скажет: «Во имя Отца, аминь; и Сына, аминь», а «во имя Свя­таго Духа, аминь» не скажет. Что тогда будет? По като­ли­че­скому учению кре­ще­ние недей­стви­тельно, потому что фор­мула нару­шена. Но по пра­во­слав­ному учению, конечно, такое кре­ще­ние будет вполне пра­во­мерно и ничего страш­ного не про­изой­дет. Дело не в том, чтобы ска­зать вол­шеб­ное «аминь», а в том, чтобы покре­стить во имя Св. Троицы и трижды погру­зить в воду. Конечно, чтобы не было иску­ше­ний, нужно гово­рить все пра­вильно, так, как напи­сано в треб­нике, но не нужно при­да­вать маги­че­ского зна­че­ния разным фор­му­лам, потому что это грех. Нужно к этим фор­му­лам отно­ситься с ува­же­нием, это фор­мула, кото­рая постав­лена Цер­ко­вью, Цер­ко­вью же утвер­ждена и имеет боль­шое зна­че­ние. Но не сакра­мен­таль­ное, не маги­че­ское зна­че­ние. Поэтому если вдруг ока­жется, что какой-то батюшка пере­пу­тал, как это иногда бывает, то не нужно ужа­саться и думать, что теперь кре­ще­ние недей­стви­тельно. Это не так. Но самим, конечно, нужно всегда ста­раться все делать пра­вильно, как это пред­пи­сы­ва­ется Цер­ко­вью.

Если мы начнем про­из­вольно нару­шать сна­чала одно, потом другое, третье, то от чина ничего не оста­нется и насту­пит хаос. А то, что бла­го­слов­ля­ется Цер­ко­вью — святые, каноны, обряды, — все это освя­щено мно­го­ве­ко­вым опытом, тра­ди­цией цер­ков­ной, разу­мом цер­ков­ным, и для нас это свято. Но нужно пони­мать это не в смысле маги­че­ского зна­че­ния, а в смысле почи­та­ния цер­ков­ного обряда.

Воз­вра­ща­юсь к кре­ще­нию, совер­ша­е­мому не свя­щен­ни­ком, скажу, что после чина кре­ще­ния в треб­нике содер­жится сокра­щен­ный чин кре­ще­ния страха ради смерт­ного, кото­рый может слу­жить и сам свя­щен­ник. И мне при­хо­ди­лось совер­шать такой чин, когда дей­стви­тельно есть угроза смерти и длин­ный чин вычи­ты­вать нельзя. Тогда берется про­стая вода, чита­ется одна молитва, кото­рая при­во­дится в треб­нике, и свя­щен­ник совер­шает кре­ще­ние. И такое кре­ще­ние тоже будет дей­стви­тель­ным.

Если же кре­стит миря­нин, то ника­ких молитв он не читает, потому что молитва эта пред­пи­сы­ва­ется свя­щен­нику. Он просто кре­стит, погру­жая в воду с верой во имя Отцы и Сына и Свя­таго Духа, про­из­нося кре­щаль­ную фор­мулу, и такое кре­ще­ние тоже будет дей­стви­тель­ным.

Нужно ли его потом вос­пол­нять? Если мы возь­мем «Настоль­ную книгу для свя­щен­но­слу­жи­те­лей», скажем, Бул­га­кова или какую-то другую (их было несколько), то мы найдем разное отно­ше­ние к этому вопросу. Есть мнение, что нужно вос­пол­нять. То есть если пови­валь­ная бабка кре­стила мла­денца, и он выжил, то нужно при­не­сти ребенка в цер­ковь и свя­щен­ник должен про­чи­тать все то, чего она не про­чи­тала, задним числом. Но такая рев­ность о пол­ноте чина вполне делает честь любому ста­ро­об­рядцу, но она вполне бес­смыс­ленна. Мы же при­знаем кре­ще­ние, оно уже совер­ши­лось, так какой же смысл читать молитвы, в кото­рых просят совер­шить это кре­ще­ние? Зачем освя­щать воду, в кото­рой мы не будем заново кре­стить? Это, конечно, усер­дие чрез­мер­ное. Поэтому такое вос­пол­не­ние не обя­за­тельно, в нем нет нужды, про­чи­ты­вать молитвы задним числом совер­шенно не обя­за­тельно. Это при­мерно то же, как неко­то­рые свя­щен­ники реко­мен­дуют про­чи­тать после­до­ва­ние ко свя­тому при­ча­ще­нию после при­ча­стия, если ты не успел это сде­лать до при­ча­стия. Это все равно, что сна­чала пообе­дать, а потом сва­рить суп.

Так же и здесь. Можно про­чи­тать другие молитвы, бла­го­дар­ствен­ные, напри­мер, или бла­го­дар­ствен­ный ака­фист, но зачем же читать то, что лиша­ется смысла?

Но вос­пол­нить, тем не менее, такое кре­ще­ние необ­хо­димо, и вот почему. После того как крещен мла­де­нец или взрос­лый, чита­ется псалом 31: «Бла­жени иже оста­ви­шася без­за­ко­ния и ихже при­кры­шася греси. Блажен муж, емуже не вменит Гос­подь греха, ниже есть во устех его лесть. Яко умол­чат, обвет­шаша кости моя, от еже звати ми весь день. Яко день и нощь отя­готе на мне рука Твоя, воз­вра­тихся на страсть, егда унзе ми терн. Без­за­ко­ние мое познах и греха моего не покрых, рех: испо­вем на мя без­за­ко­ние мое Гос­по­деви, и Ты оста­вил еси нече­стие сердца моего…».

Весь этот псалом имеет хва­леб­ное, бла­го­дар­ствен­ное зву­ча­ние и должен был бы читаться трижды. Это пока­зы­вает, что кре­ще­ние совер­ша­лось нето­роп­ливо и, очень может быть, было много людей, кото­рые кре­сти­лись. Во время этого кре­ще­ния, пока свя­щен­ник кре­стит, веро­ятно, читали этот псалом, даже не читали, а пели. После чтения этого псалма свя­щен­ник обла­чает ново­кре­щен­ного со сло­вами: «Обла­ча­ется раб Божий (имя рек) в ризу правды, во имя Отцы и Сына и Свя­таго Духа. Аминь». И поется тро­парь: «Ризу мне подаждь светлу…».

Свя­щен­ник обла­чает ново­кре­щен­ного в «свет­лую ризу» — белую кре­стиль­ную рубаху, в кото­рой затем ново­кре­щен­ный оста­ется до конца чина, а раньше оста­вался и дальше. Эта одежда тоже сим­во­лична — она сим­во­ли­зи­рует чистоту, кото­рую при­об­рел кре­ща­е­мый. По цер­ков­ной тра­ди­ции, по древ­ней вере в таин­стве Св. Кре­ще­ния чело­веку про­ща­ются все его грехи, какие бы он ни совер­шил, все его про­ступки, все то, что он сделал в жизни пло­хого, — все это как бы ни во что вме­ня­ется. Все это отныне забыто Богом, и должно быть забыто людьми. Он родился заново, а для преж­ней жизни умер. Это един­ствен­ная и вели­кая воз­мож­ность помо­литься и начать жизнь заново.

Неко­то­рые скажут: кре­стился — значит тебе все про­щено, и ты уже чистень­кий? Вообще, конечно, да. Но все-таки ты каялся или нет? Есте­ственно, чтобы при­нять бла­го­дать Божию во всей пол­ноте, нужно гото­виться к кре­ще­нию, нужно каяться, испо­ве­до­ваться. Чин огла­ше­ния всегда под­ра­зу­ме­вал пока­я­ние. Перед кре­ще­нием взрос­лому чело­веку очень важно пока­яться в своих грехах. Это не может быть обыч­ной испо­ве­дью, кото­рую мы рас­смат­ри­ваем как таин­ство пока­я­ния, потому что до кре­ще­ния к таин­ству ника­кой чело­век не допус­ка­ется. Но придти к свя­щен­нику и рас­ска­зать ему о своих грехах нужно обя­за­тельно. Зачем? По двум при­чи­нам.

Во-первых, свя­щен­ник объ­яс­нит, что целый ряд грехов с хри­сти­ан­ской жизнью вообще совер­шенно несов­ме­стим. Очень часто во время этой испо­веди выяс­ня­ется, что чело­век живет такой жизнью, при кото­рой он не может быть крещен. Напри­мер, он живет в блуде, у него есть сожи­тель­ница или сожи­тель. Если так, то кре­стить такого чело­века нельзя. Только при усло­вии, что он тут же обе­щает такое блуд­ное сожи­тель­ство пре­кра­тить раз и навсе­гда и кается в этом. Если же он не пред­по­ла­гает пре­кра­тить без­за­кон­ную жизнь, то допус­кать его до святой купели нельзя.

Подобно этому, если он под­вер­жен какой-то другой стра­сти и посто­янно пре­бы­вает в смерт­ном грехе: ворует посто­янно или нахо­дится в посто­ян­ной страш­ной ссоре, где он вино­ват, и не хочет мириться. Конечно, такого чело­века допус­кать ко кре­ще­нию нельзя. Чтобы все это выяс­нить, чтобы усло­вия кре­ще­ния были соблю­дены, необ­хо­димо, чтобы чело­век испо­ве­до­вал свои грехи.

Но, кроме того, глас­ная, вслух про­из­не­сен­ная перед свя­щен­ни­ком испо­ведь, более всего помо­гает чело­веку пока­яться. Именно при­ходя и откры­вая свою душу, он легче всего может пока­яться в своих грехах. Неда­ром эта испо­ведь назна­чена нам Цер­ко­вью. Так что перед кре­ще­нием нужно обя­за­тельно при­не­сти пока­я­ние. И если оно искренне и от всего сердца при­не­сено, то тогда мы с уве­рен­но­стью можем ска­зать, что все грехи Гос­подь нам прости в святой купели.

После того как совер­ши­лось обла­че­ние в белую ризу, совер­ша­ется новый чин, кото­рый теперь совер­ша­ется одно­вре­менно с кре­ще­нием, в одном чино­по­сле­до­ва­нии, хотя на самом деле это другое таин­ство, тоже одно из семи вели­чай­ших таинств — миро­по­ма­за­ние.

09.02.94.

Лекция 15. Таин­ство Миро­по­ма­за­ния

Раньше оно могло как-то отсто­ять от кре­ще­ния, поэтому пома­за­ние елеем, кото­рое совер­ша­лось до кре­ще­ния, было как бы именно кре­ще­нием, и пома­за­ние елеем — это обряд, а не таин­ство. А вот миро­по­ма­за­ние — это не обряд, а таин­ство.

Перед миро­по­ма­за­нием свя­щен­ник читает молитву: «Бла­го­сло­вен еси Гос­поди Все­дер­жи­телю…» (текст молитвы). После этого свя­щен­ник берет святое миро и пома­зы­вает ново­кре­щен­ного «на челе, и очесех, и нозд­рех, и устех, и обоих ушесех, и персях, и руках, и ногах». И гла­го­лет: «Печать Дара Духа Свя­таго, аминь». То есть на каждом ука­зан­ном месте свя­щен­ник делает святым миром крест и про­из­но­сит: «Печать Дара Духа Свя­таго, аминь». «Аминь» могут про­из­но­сить крест­ные или сами кре­ща­е­мые.

Святое миро есть вели­кая свя­тыня, кото­рая обычно хра­нится на пре­столе. Оно освя­ща­ется пат­ри­ар­хом, обычно в Вели­кий Чет­вер­ток на Страст­ной сед­мице после литур­гии Тайной Вечери. Это святое миро потом раз­да­ется на разные епар­хии и при­ходы свя­щен­ни­кам. И свя­щен­ники тоже постав­ляют его на пре­стол и охра­няют как вели­чай­шую свя­тыню. Боль­шой грех это святое миро про­лить или каплю его уро­нить на пол.

Освя­ще­ние св. мира при­над­ле­жит только авто­ке­фаль­ной, т. е. совер­шенно и вполне само­сто­я­тель­ной церкви, авто­ном­ная цер­ковь не имеет права освя­щать миро.

В древ­но­сти это таин­ство совер­ша­лось иначе. Смысл его тре­бует осо­бого разъ­яс­не­ния. Для чего оно нужно, если уже совер­ши­лось Св. Кре­ще­ние? Ведь кре­стили мы во имя Отца и Сына и Св. Духа, зачем же еще нужно пома­зы­вать и гово­рить: «Печать Дара Духа Свя­таго»? Чтобы понять смысл этого таин­ства, обра­тимся к Св. Писа­нию.

Вы помните, что апо­столы после Воз­не­се­ния Гос­подня полу­чили пове­ле­ние вер­нуться в Иеру­са­лим и там пре­бы­вать в ожи­да­нии, что они и сде­лали — до дня Пяти­де­сят­ницы. В этот день, когда они вместе были собраны в гор­нице на Сионе, они были вместе, потому что Пяти­де­сят­ница — это боль­шой вет­хо­за­вет­ный празд­ник, на них вне­запно сошел Дух Святый в виде огнен­ных языков: на голове каж­дого из апо­сто­лов почил огнен­ный язык, огнен­ное пламя. И они вне­запно полу­чили уди­ви­тель­ные бла­го­дат­ные даро­ва­ния. Деяния св. апо­сто­лов повест­вуют об этом так: они испол­ни­лись такого внут­рен­него вос­торга и такой бла­го­дат­ной силы, что тут же вышли на крышу дома, как это при­нято на Востоке (там плос­кие крыши, как тер­расы). Вокруг было много народа, и они стали гово­рить на разных языках. Народу было много потому, что в день Пяти­де­сят­ницы все иудеи схо­ди­лись в Иеру­са­лим­ский храм, причем не только со всей Иудеи и с Гали­леи, но даже и из стран рас­се­я­ния, из диас­поры. Все евреи должны были придти в храм для при­не­се­ния празд­нич­ной жертвы. Поэтому вся Сион­ская гора была запол­нена людьми.

И вот апо­столы под­ня­лись на кровлю и стали про­по­ве­до­вать Хри­стово учение на разных языках, потому что среди при­сут­ству­ю­щих было очень много евреев рас­се­я­ния, кото­рые уже и гово­рили на гре­че­ском и на многих других языках. Вот такой дар языков затем вошел как бы в жизнь пер­во­хри­сти­ан­ских общин — дар гово­рить на многих языках.

После Пяти­де­сят­ницы апо­столы почув­ство­вали в себе особую бла­го­дат­ную силу и поняли, что теперь они при­званы к дей­ствию. Теперь они стали совер­шать посто­янно Боже­ствен­ную евха­ри­стию и пошли на про­по­ведь, теперь они полу­чили власть «кре­стить, вязать и решить». Отсюда начи­на­ется жизнь хри­сти­ан­ской Церкви, потому Пяти­де­сят­ница и назы­ва­ется днем рож­де­ния хри­сти­ан­ской Церкви.

В жизни каж­дого хри­сти­а­нина должна быть такая личная Пяти­де­сят­ница. Каждый хри­сти­а­нин, кре­стив­шись, должен еще при­нять особую бла­го­дать Св. Духа, особым обра­зом, подобно тому, как это было с апо­сто­лами. Учение об этом мы нахо­дим в Дея­ниях апо­сто­лов еще несколько раз. Ап. Филипп кре­стил евнуха, и автор Деяний сооб­щает нам, что как только он кре­стил евнуха, и он вышел из воды, на него сошел Дух Святый, и ап. Филипп это видел. После этого ап. Филипп был вос­хи­щен от него, он стал неви­дим.

Есть и другое опи­са­ние: ап. Петр был послан кре­стить семью рим­ского сот­ника Кор­ни­лия. Он долго не хотел этого делать, потому что вна­чале апо­столы думали, что они посланы только к еврей­скому народу и не должны идти к языч­ни­кам. Но апо­столу был несколько раз явлен сон, где ему спус­ка­лось с неба как бы свя­зан­ное по углам полотно, в кото­ром были чистые и нечи­стые живот­ные. И был голос: «Петр, встань, заколи и ешь!» А он гово­рил во сне: «Гос­поди, я нико­гда не ел ничего нечи­стого». Ему опять был голос с неба: «Что Бог освя­тил, ты не скверни». Когда он после этого проснулся, пришли послан­ные, кото­рые позвали его кре­стить семью сот­ника Кор­ни­лия, и он понял, что сон пре­ду­пре­ждал его, чтобы он не гну­шался язы­че­ской семьей и окре­стил ее.

И вот он пошел. И когда пришел, то увидел своими гла­зами стран­ное явле­ние: эти языч­ники еще не кре­щены, но Дух Святой на них уже сошел. Такое соше­ствие Св. Духа, при­сут­ствие Его апо­столы или видели своими гла­зами, или ощу­щали серд­цем совер­шенно одно­значно. Об этом гово­рят нам и другие места Деяний. Напри­мер, как ап. Павел отпра­вился в Ази­ат­скую страну вместе со своим помощ­ни­ком. А дальше гово­рится, что Дух Святой не пошел вместе с ними. Тогда они вер­ну­лись и пошли в другую сто­рону, и Дух Святой пошел с ними. Они по этому узна­вали волю Божию: если Дух Святой идет с ними, то тогда они в Духе, т. е. творят волю Божию. Если же они укло­ня­ются от воли Божией, то Дух Святой сейчас же отхо­дит от них.

Такое явное, ощу­ти­мое при­сут­ствие бла­го­дати Божией есть осо­бен­ное хариз­ма­ти­че­ское состо­я­ние древ­них хри­стиан. И было совер­шенно оче­видно для них, что после кре­ще­ния тре­бу­ется еще спе­ци­аль­ное при­ня­тие Св. Духа. Такое низ­ве­де­ние Св. Духа на некре­ще­ного про­ис­хо­дило обычно через воз­ло­же­ние на него апо­столь­ских рук. Когда апо­столы кре­стили, они с молит­вой воз­ла­гали руки на ново­кре­щен­ного, и на него сходил Св. Дух, и это было для всех оче­видно.

Затем такое таин­ство совер­шали епи­скопы. Мы можем не удив­ляться тому, как ап. Павел гово­рит: «Вы род избран­ный, цар­ствен­ное свя­щен­ство, люди, взятые в удел». То есть каждый хри­сти­а­нин полу­чал такое епи­скоп­ское или апо­столь­ское руко­по­ло­же­ние. Теперь мы свя­щен­ни­ками назы­ваем тех, кто полу­чил епи­скоп­ское руко­по­ло­же­ние на свя­щен­ство. Конечно, это не на свя­щен­ство руко­по­ло­же­ние, но это все же архи­ерей­ское руко­по­ло­же­ние. Это некое общее хри­сти­ан­ское свя­щен­ство.

Впо­след­ствии, когда число кре­ща­е­мых стало уве­ли­чи­ваться, и апо­столы не могли воз­ло­жить на всех руки и епи­скопы не могли воз­ло­жить на всех руки, тогда совер­ше­ние кре­ще­ния стало пору­чаться пре­сви­теру, свя­щен­ни­кам. А для того чтобы сохра­нить архи­ерей­ское руко­по­ло­же­ние, была изме­нена форма таин­ства. Стали при­го­тав­ли­вать св. миро, кото­рое освя­ща­лось епи­ско­пами, и потом свя­щен­ники миром пома­зы­вали главу и другие части тела кре­ща­е­мых. Таким обра­зом, это миро­по­ма­за­ние иден­тично епи­скоп­скому руко­воз­ло­же­нию. Не таин­ству свя­щен­ства, конечно, но этому руко­воз­ло­же­нию епи­ско­пов. Таин­ство, кото­рое дарует чело­веку бла­го­дать Св. Духа, в осо­бен­ной мере, с осо­бен­ным смыс­лом наде­ляя его отныне бла­го­дат­ными дарами, — это таин­ство назы­ва­ется миро­по­ма­за­нием.

После того как свя­щен­ник совер­шит миро­по­ма­за­ние, он зовет вос­при­ем­ни­ков, крест­ных и идет вокруг купели с пением: «Елицы во Христа кре­сти­теся, во Христа обле­кох­теся». Трижды обхо­дит купель, и хор поет или те, кто кре­стится, эту пре­крас­ную песнь. Затем воз­гла­ша­ется про­ки­мен: «…» и чита­ется Посла­ние ап. Павла к Рим­ля­нам (6: 3–11): «Неужели не знаете, что все мы, кре­стив­ши­еся во Христа Иисуса, в смерть Его кре­сти­лись? Итак, мы погреб­лись с Ним кре­ще­нием в смерть, дабы, как Хри­стос вос­крес из мерт­вых славою Отца, так и нам ходить в обнов­лен­ной жизни. Ибо если мы соеди­нены с Ним подо­бием смерти Его, то должны быть соеди­нены и подо­бием вос­кре­се­ния, зная то, что ветхий наш чело­век распят с Ним, чтобы упразд­нено было тело гре­хов­ное, дабы нам не быть уже рабами греху; ибо умер­ший осво­бо­дился от греха. Если же мы умерли со Хри­стом, то веруем, что и жить будем с Ним, зная, что Хри­стос, вос­крес­нув из мерт­вых, уже не уми­рает: смерть уже не имеет над Ним власти. Ибо, что Он умер, то умер одна­жды для греха; а что живет, то живет для Бога. Так и вы почи­тайте себя мерт­выми для греха, живыми же для Бога во Христе Иисусе, Гос­поде нашем».

Это крат­кое апо­столь­ское чтение с уди­ви­тель­ной точ­но­стью являет нам учение хри­сти­ан­ской Церкви о таин­стве кре­ще­ния. Здесь все ска­зано о том, что такое кре­ще­ние. Затем чита­ется послед­нее зачало из Еван­ге­лия от Матфея: «Один­на­дцать же уче­ни­ков пошли в Гали­лею, на гору, куда пове­лел им Иисус, и, увидев Его, покло­ни­лись Ему, а иные усо­мни­лись. И при­бли­зив­шись, Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, уча их соблю­дать все, что Я пове­лел вам; и се, Я с вами во все дни до скон­ча­ния века. Аминь».

Это и есть запо­ведь Хри­стова кре­стить всех людей, все народы. После этого воз­гла­ша­ется сугу­бая екте­ния, где есть про­ше­ние о вос­при­ем­ни­ках и о ново­про­све­щен­ных, затем свя­щен­ник гово­рит: «Слава Тебе, Христе Боже, Упо­ва­ние наше, слава Тебе» и совер­шает отпуст, на кото­ром по обычаю упо­ми­на­ется святой, во имя кото­рого давали имя кре­щен­ному. 

09.02.94.

Лекция 16. Святое Кре­ще­ние

В про­шлый раз мы закон­чили опи­са­нием совер­ше­ния таин­ства миро­по­ма­за­ния. После этого таин­ства, как уже гово­ри­лось, совер­ша­ется тор­же­ствен­ный ход вокруг купели с пением «Елицы во Христа кре­сти­тися, во Христа обле­кох­тися», потом чита­ется Апо­стол, затем Еван­ге­лия, затем сле­дует сугу­бая екте­ния, а потом сле­дует отпуст. На отпу­сте при­нято поми­нать свя­того, в честь кото­рого кре­ща­е­мый полу­чил свое имя.

Далее по треб­нику сле­дуют так назы­ва­е­мые обряды вось­мого дня. Это оти­ра­ние св. мира и постри­же­ние волос. Оба обряда имеют свои тро­га­тель­ные молитвы, назы­ва­ются они обря­дами вось­мого дня потому, что совер­ша­лись не сразу после кре­ще­ния. Кре­ща­е­мый в тече­ние целой недели носил свою новую кре­щаль­ную белую одежду, ходил в храм, каждый день при­ча­щался Св. Хри­сто­вых Таин, и св. миро оста­ва­лось на нем. И уже после этой празд­нич­ной сед­мицы он снова при­хо­дил в храм, и здесь совер­ша­лось это новое чино­по­сле­до­ва­ние — оти­рали св. миро с него, постри­гали волосы, и он всту­пал в обыч­ный ход жизни.

Сейчас я вам про­чи­таю опи­са­ние кре­ще­ния, кото­рое совер­ша­лось на Пасху в Кон­стан­ти­но­поле в древ­но­сти. Опи­са­ние взято из древ­них руко­пи­сей, из архива нашего вели­кого литур­ги­ста Дмит­ри­ев­ского. К сожа­ле­нию, этот мате­риал еще не опуб­ли­ко­ван, так что для вас он будет осо­бенно инте­ре­сен. Он гото­вился к пуб­ли­ка­ции, и Дмит­ри­ев­ский читал по нему лекции, но рево­лю­ция поме­шала пуб­ли­ка­ции.

Доку­мент из Кон­стан­ти­но­поль­ской церкви дошел до нас в ману­скрипте 8 века; этот ману­скрипт назы­ва­ется «Кодекс Бер­бе­рини». Еще есть руко­пись 11 в. в биб­лио­теке. Из этих двух доку­мен­тов можно соста­вить опи­са­ние того, как про­хо­дило кре­ще­ние в Кон­стан­ти­но­поле.

«Пат­ри­арх при­хо­дит в храм Св. Софии при пении стихир на «Гос­поди воз­звах». Его встре­чают по обычаю с Еван­ге­лием, кре­стом, тремя руч­ными под­свеч­ни­ками, но молитвы входа он не читает. Войдя в алтарь, он вос­хо­дит на трон и садится со свя­щен­но­слу­жи­те­лями и архон­тами на запре­сто­лие при пении про­кимна «Вся земля да покло­нится Тебе».

По про­чте­нии первой паре­мии при начале второй «Све­тися, све­тися» пат­ри­арх, архонт, епи­скопы и свя­щен­но­слу­жи­тели встают со своих мест».

Здесь нужно ска­зать, в какой момент, и в какой день это про­ис­хо­дит. На Пасху поются сти­хиры на «Гос­поди воз­звах». Вечер­няя Пас­ха­лия совер­ша­ется в Вели­кую Суб­боту. Совер­ша­ется она не вече­ром, а утром, как обычно. Вы помните, что в Вели­кую Суб­боту рано утром совер­шают цар­ские часы с чте­нием Страст­ных Еван­ге­лий, а потом начи­на­ется вели­кая вечерня, в начале кото­рой бывают сти­хиры на «Гос­поди воз­звах». Вот в это время и при­хо­дил пат­ри­арх.

По цер­ков­ному вре­мени, хотя это и Суб­бота Пре­бла­го­сло­вен­ная, но это уже и Вос­кре­се­ние, потому что цер­ков­ный день начи­на­ется с вечерни. Эта вечерня отно­сится к вос­крес­ному дню. Так что это уже дей­стви­тельно начи­на­ется Пасха.

Так вот, по про­чте­нии первой паре­мии (а паре­мии бывают, как вы помните, после входа и про­кимна. Выхо­дит чтец и читает паре­мии — их бывает 15 в Вели­кую Суб­боту, и они довольно длин­ные. Если читать не торо­пясь, то это довольно долго, а если читать нарас­пев, то это потре­бует боль­шого вре­мени).

Итак: «По про­чте­нии первой паре­мии, при начале второй “Све­тися, Све­тися” пат­ри­арх, архонт, епи­скопы и свя­щен­но­слу­жи­тели встают со своих мест. Второй диакон, взяв с пре­стола Еван­ге­лие, лежа­щее на правой сто­роне, подает его пат­ри­арху, кото­рый, поце­ло­вав, кладет Еван­ге­лие на свою кафедру или трон со всеми духов­ными чинами уда­ля­ется через… в вели­кую кре­щальню».

Это заме­ча­тель­ная осо­бен­ность: на свой трон пат­ри­арх поло­жил Еван­ге­лие, чтобы трон не остался пустым. Он уходит из Св. Софии и на троне остав­ляет Еван­ге­лие.

«В храме оста­ются чтецы и певцы с наро­дом, про­дол­жа­ю­щие чтение поло­жен­ных паре­мий. По входе в кре­щальню пат­ри­арх в раз­де­вальне или верх­нем поме­ще­нии пере­об­ла­ча­ется в белые свя­щен­ные одежды и даже наде­вает белую обувь. Затем кадит кругом обе купели или бас­сейны — правые для мужчин, а левые для женщин, бла­го­слов­ляет их све­чами и начи­нает тайно читать молитву: “Бла­го­у­троб­ный и мно­го­мило­сти­вый…»

Архи­ди­а­кон, одетый в белый сти­харь и орарь, став близ пат­ри­арха, про­из­но­сит вели­кую екте­нию на освя­ще­ние воды, в кото­рой испра­ши­ва­ется бла­го­дать иор­дан­ских вод. По окон­ча­нии екте­нии пат­ри­арх громко читает: «Вели еси Гос­поди…» и т. д. При словах «и страш­ное… да заклю­ча­ется позна­ние креста» спус­ка­ется в купель и по оче­реди в каждую трижды дует и паль­цем трижды бла­го­слов­ляет нахо­дя­щу­юся в них воду».

Вы видите, что многое из того, что здесь гово­рится, оста­лось в нашем треб­нике.

«Затем во время чтения “Вла­дыко Гос­поди, Боже Отец наших…” диакон под­но­сит сосуд с елеем. Пат­ри­арх трижды дует в него и трое­кратно бла­го­слов­ляет. После молитвы свя­щен­ник берет стру­чец из сосуда с елеем и делает на воде три креста, причем диакон гово­рит: “…” трижды и псалом “Бла­жени, ихже оста­ви­шася без­за­ко­ния…”. Пат­ри­арх про­из­но­сит: “Бла­го­сло­вен Бог, про­све­щая и освя­щая вся­кого чело­века”, пре­сви­тер пома­зы­вает елеем чело, грудь и спину огла­шен­ных, говоря: “Пома­зу­ется раб Божий (имя рек) елеем радо­ва­ния…» Диакон, согласно обы­чаям древ­ней­шего вре­мени, елеем пома­зует в это время все тело гото­вя­щихся ко кре­ще­нию мужчин, а диа­ко­нисса пома­зует женщин.

Пат­ри­арх наде­вает на себя одежду кре­ще­ния, т. е. …, поручи и погру­жает кре­ща­е­мого, про­из­нося каж­дому фор­мулу кре­ще­ния: «Кре­ща­ется раб Божий (имя рек) во имя Отца, аминь; и Сына, аминь; и Свя­таго Духа, аминь». И все поют до конца псалом «Бла­жени, ихже оста­ви­шася без­за­ко­ния…» три раза. Кре­щен­ные наде­вают белые одежды, опо­я­сы­ва­ются поясом и полу­чают свечи. В руко­писи 14 века при этом гово­рится: «Прими лам­паду и сохрани ее целу, нега­симу». Архи­ди­а­кон воз­гла­шает: «Гос­поду помо­лимся». Пат­ри­арх трижды про­из­но­сит молитву: «Бла­го­сло­вен еси Гос­поди Боже Все­дер­жи­телю…», в кото­рой молится о даро­ва­нии кре­щен­ным печати Дара Свя­таго и Все­силь­наго Все­по­кла­ня­е­маго Свя­таго Духа и при­ча­ще­ния … Чест­ныя Крове Христа твоего. И тотчас при пении «Елицы во Христа кре­сти­стеся» со всеми ново­про­све­щен­ными отправ­ля­ется в сосед­ний храм Св. Апо­стола Петра.

Сюда второй свя­щен­ник и один из иереев Софий­ского храма при­но­сят св. миро. Пат­ри­арх входит в алтарь, бла­го­слов­ляет све­чами святую тра­пезу, т. е. пре­стол, целует индик­тию, т. е. покров пре­стола, и, обло­ко­тив­шись на ковер, поло­жен­ный на алтар­ную пре­граду, начи­нает по оче­реди пома­зы­вать миром под­хо­дя­щих к нему ново­про­све­щен­ных, говоря при этом: «Печать Дара Духа Свя­таго».

Видите, здесь гово­рится: пат­ри­арх нахо­дится в алтаре, на алтар­ную пре­граду кла­дется ковер, т. е. ико­но­ста­сов там не было. То есть пат­ри­арх обло­ка­чи­ва­ется на эту пре­граду и пома­зы­вает миром тех, кто под­хо­дит совне к этой пре­граде — ново­кре­щен­ных. Пома­зы­ва­ется чело, глаза, ноздри и уста и оба уха. В руко­писи Бер­бе­рини мы нахо­дим при пома­зы­ва­нии этих частей тела и соот­вет­ству­ю­щую фор­мулу: на глазах — «Бла­го­дать обо­ня­ния Свя­таго Духа», на ушах — «Бла­го­дать полу­че­ния жизни вечной», на ладо­нях рук — «Бла­го­дать Свя­таго Христа Бога и печать», на сердце — «Пол­нота Дара Свя­таго Духа, сохра­не­ние веры и истины». Во все время миро­по­ма­за­ния певцы поют: «Елицы во Христа кре­сти­тися».

В Вели­кую Суб­боту пат­ри­арх, окон­чив миро­по­ма­за­ние, также в храме Св. Апо­стола Петра совер­шает чин вос­крес­ной вечерни. Во время пения про­кимна пат­ри­ар­шии архонты, нахо­дя­щи­еся в кре­щальне, пере­ме­няют свои обыч­ные одежды на белые. Тро­парь «…» вместо «Бого­ро­дице Дево, радуйся» пели запе­ча­тан­ному гробу. Если пат­ри­арх … закан­чи­вал все выше­из­ло­жен­ное, пода­ва­лось изве­стие в Софий­ский храм, и там чтецы после 8 паре­мии начи­нали чтение послед­ней паре­мии про­рока Дани­ила, а после нее певцы пели на амвоне песнь отро­ков в пещи хал­дей­ской.

При окон­ча­нии этой песни пат­ри­арх, архонты и его свя­щен­но­слу­жи­тели, певцы из сиро­вос­пи­та­тель­ных домов во главе с певцом, одетым в … фелонь с пес­но­пе­нием «Бла­жени, ихже оста­ви­шася без­за­ко­ния» вели из кре­щальни ново­про­све­щен­ных, несших в руках зажжен­ные свечи, в Софий­ский храм через цар­ские врата».

Тут нужно вспом­нить, что цар­скими назы­ва­лись не врата, веду­щие с амвона в алтарь, нахо­дя­щи­еся в ико­но­стасе, а назы­ва­лись врата, вво­дя­щие в храм. И назы­ва­лись они цар­скими потому, что нахо­ди­лись в центре, и через них входил царь, а с боков были боко­вые, где шел народ. Ново­кре­щен­ных вели цар­скими вра­тами.

«Здесь пат­ри­арх, совер­шив на ковре трое­крат­ное покло­не­ние, совер­шал молитву литур­гий­ного входа (раньше, как мы с вами слы­шали, молитвы входа не чита­лись пат­ри­ар­хом — о. Вла­ди­мир) и через цар­ские двери вместе с ново­про­све­щен­ными пат­ри­арх всту­пал в храм. Ново­про­све­щен­ные шли на солею, где они стояли потом всю литур­гию.

Шедший впе­реди про­цес­сии, сняв фелонь, в одном … входил на амвон и, заме­нив певца, испол­няв­шего песнь отро­ков, пел «Елицы во Христа кре­сти­стеся», после чего сле­до­вало бес­про­ким­ное чтение Апо­стола и Еван­ге­лия. Сопре­сто­лие от пат­ри­арха в это время отде­ляет лишь 12 епи­ско­пов-архон­тов, осталь­ные полу­чают при­гла­ше­ние к пат­ри­арху на прием про­чте­ния Еван­ге­лия. Когда после Апо­стола поются стихи «Вос­кресни Боже…», экза­по­сти­ла­рий сме­няют, на место ее пола­гая золо­тую (про­пуск в руко­писи).

Во время пения «Вос­кресни Боже» все епи­скопы стояли, а по про­чте­нии Еван­ге­лия уже при­ни­мали уча­стие в бого­слу­же­нии. Во время вели­кого входа ново­про­све­щен­ные с зажжен­ными све­чами, испол­няя обя­зан­но­сти…, идут впе­реди Св. Даров с солеи. На цело­ва­нии мира по древ­нему обычаю при­сут­ству­ю­щие в храме лоб­зали ново­про­све­щен­ных. В обыч­ное время за той же литур­гией все они при­ча­ща­лись Св. Таин. По окон­ча­нии литур­гии из храма с пением «Елицы во Христа кре­сти­стеся» они про­вож­да­лись домой.

В тече­ние восьми сле­ду­ю­щих дней они не сни­мали белых кре­щаль­ных одежд, при­сут­ство­вали еже­дневно на бого­слу­же­нии и даже при­ча­ща­лись.

Подоб­ный чин кре­ще­ния совер­шался и в канун празд­ни­ков Рож­де­ства Хри­стова, Бого­яв­ле­ния, Святой Троицы, Верб­ного Вос­кре­се­ния и Пре­об­ра­же­ния. В вось­мой день ново­про­све­щен­ные явля­лись в храм для омо­ве­ния пома­зан­ных миром частей тела, на раз­ре­ше­ние пелен и пояса и на отпуст».

В «… Вис­са­ри­она» име­ются все три молитвы, кото­рые чита­ются в нашем совре­мен­ном треб­нике. Ника­ких обря­до­вых дей­ствий, слов для про­из­не­се­ния свя­щен­ни­ком там не име­ется.

«В среду на Пасху импе­ра­тор в самых парад­ных одеж­дах во дворце в золо­той палате, в той ее части, кото­рая носила назва­ние три­пи­тона, после обыч­ного приема при­двор­ных санов­ни­ков при­ни­мал … с шестью нео­фи­тами, или ново­кре­щен­ными, и с шестью пев­цами из сирот, сопро­вож­дав­шими ново­про­све­щен­ных. Входил свя­щен­ник и вместе с … выти­рал на челе миром пома­зан­ное место. Импе­ра­тор каж­дого потом цело­вал в лоб.

Когда окан­чи­ва­лась эта цере­мо­ния омо­ве­ния и цело­ва­ния, певчие пели при­ли­че­ству­ю­щий случаю гимн и, полу­чив от импе­ра­тора пода­рок, все вместе воз­вра­ща­лись домой».

Видите, чем было кре­ще­ние для древ­них хри­стиан. Мы теперь не можем даже себе этого пред­ста­вить, что ново­кре­щен­ный кре­ща­ется самим пат­ри­ар­хом, потом таким тор­же­ствен­ным ходом идет в Софий­ский собор на пас­халь­ную литур­гию, там стоит на солее и когда выхо­дит вели­кий вход со свя­тыми сосу­дами, то впе­реди идут ново­кре­щен­ные в белых одеж­дах с зажжен­ными све­чами. Потом они 8 дней ходят в храм, а на третий день они идут на прием к импе­ра­тору, и импе­ра­тор каж­дого целует в лоб. Вот что такое было кре­ще­ние раньше, какой исклю­чи­тель­ной важ­но­сти собы­тие. Импе­ра­тор считал для себя обя­за­тель­ным при­вет­ство­вать тех, кто родился в новую жизнь, кто соеди­нился со Хри­стом. И при­ни­мал их вместе с самыми почет­ными санов­ни­ками.

Дей­стви­тельно, это кре­ще­ние было собы­тием обще­цер­ков­ного зна­че­ния, и каждый ново­кре­щен­ный не мог забыть того, как совер­ша­лось кре­ще­ние над ним. И, конечно, гото­вился к этому собы­тию совер­шенно осо­бенно.

Тогда, в древ­но­сти, был обычай во время литур­гии при пении Сим­вола веры давать друг другу цело­ва­ние мира. Вы помните: свя­щен­ник гово­рит «Мир всем», и свя­щен­ники в алтаре целуют друг друга в плечо, говоря «Хри­стос посреди нас, и есть и будет». Стар­ший гово­рит: «Хри­стос посреди нас», а млад­ший отве­чает: «И есть, и будет». И целуют друг друга в правое, левое плечо и в руку.

Подобно этому и миряне тоже цело­вали друг друга: муж­чины мужчин, жен­щины женщин. А на Пасху они цело­вали ново­кре­щен­ных, и сам импе­ра­тор тоже при­хо­дил и цело­вал троих из ново­кре­щен­ных в знак своего при­вет­ствия. А когда они при­во­ди­лись потом во дворец, он как бы участ­во­вал в омо­ве­нии св. мира. Само уча­стие пат­ри­арха и импе­ра­тора в кре­ще­нии уже при­да­вало этому собы­тию госу­дар­ствен­ное зна­че­ние. Это дей­стви­тельно было вели­ким празд­ни­ком, и не уди­ви­тельно поэтому, что из чина кре­ще­ния очень многое вошло в нашу цер­ков­ную жизнь. В част­но­сти, наш крест­ный ход на Пасху ночью, как счи­тают иссле­до­ва­тели, имеет своим нача­лом шествие ново­кре­щен­ных, когда они из храма Св. Апо­стола Петра шли в Софий­ский храм со све­чами на литур­гию. Вечерня тогда совер­ша­лась вече­ром, это теперь она совер­ша­ется утром. А тогда это было вече­ром, и паре­мии чита­лись вече­ром, и все это пере­хо­дило в литур­гию.

Это был, конечно, очень тор­же­ствен­ный ход. Ново­кре­щен­ных было мно­же­ство, их гото­вили год или два, и осо­бенно гото­вили Вели­ким постом. Было два боль­ших бас­сейна, где их кре­стили, и все это было очень вели­че­ственно и тор­же­ственно.

На Пасху, если вы помните, у нас остался след в литур­гии от этого собы­тия. У нас поют на Пасху не «Святый Боже…», а «Елицы во Христа кре­сти­стеся» во время литур­гии. И пение «Елицы во Христа кре­сти­стеся» сохра­ни­лось и в другие празд­ники — на Рож­де­ство, Кре­ще­ние, празд­ник Св. Троицы. Именно в память о том, что в эти дни в древ­но­сти совер­ша­лось кре­ще­ние.

Кре­ще­ние вос­при­ни­ма­лось именно как вели­чай­шее собы­тие в жизни Церкви. Цер­ковь рож­дает новых чад Божиих — это дей­стви­тельно обще­цер­ков­ный празд­ник и даже, если хотите, сама Пасха, само Вос­кре­се­ние Хри­стово как бы здесь вос­при­ни­ма­лось именно как осу­ществ­ле­ние Вос­кре­се­ния. Не просто как вос­по­ми­на­ние того факта, что Хри­стос вос­крес, а именно вос­крес и житель­ствует, вос­крес — и с ним вместе отныне вос­кре­сают люди. Кре­ще­ние — это вос­кре­се­ние из мерт­вых для древ­них хри­стиан, и на Пасху совер­ша­ется общее вос­кре­се­ние.

Сила вос­кре­се­ния стала как бы жизнью Церкви, со Хри­стом вместе вос­кре­сают люди от жизни гре­хов­ной в жизнь вечную.

Еще здесь нужно ска­зать, что после кре­ще­ния, когда в тече­ние 8 дней ново­кре­щен­ные ходили в храм, совер­ша­лась третья часть осо­бен­ных заня­тий с ними. Сна­чала про­хо­дило огла­ше­ние, кото­рое состо­яло из двух частей — общие огла­си­тель­ные беседы, а перед самым кре­ще­нием, на Страст­ной сед­мице, они изу­чали Еван­ге­лие и Символ веры. А после кре­ще­ния, на Пасху, в тече­ние Пас­халь­ной сед­мицы епи­скоп про­во­дил с ними тай­но­вод­ствен­ные беседы, посвя­щая их теперь уже в тайны цер­ков­ной жизни. Он научал их таин­ствен­ной бла­го­дат­ной жизни Церкви, объ­яс­нял им таин­ства цер­ков­ные. В этом смысле наши с вами заня­тия тоже можно счи­тать тай­но­вод­ствен­ными бесе­дами, потому что мы тоже с вами изу­чаем таин­ства. И уже после того, как они прошли курс тай­но­вод­ствен­ных бесед, им оти­рали миро, под­стри­гали волосы и они начи­нали жить обыч­ной жизнью хри­сти­а­нина. Конечно, цер­ков­ной жизнью, а не так, как теперь.

Есть у нас теперь очень тяже­лые тра­ди­ции, по духу своему совер­шенно не цер­ков­ные. Я служил в четы­рех разных при­хо­дах, и в трех из них быто­вало мнение, что ни в коем случае нельзя при­ча­щать на Пасху, что это вели­кий грех. Гово­рили, что Пасха для радо­сти, а для при­ча­ще­ния пост. Так счи­тали насто­я­тели, свя­щен­ники. Веро­ятно, они хотели ска­зать, что на Пасху нельзя испо­ве­даться, каяться нельзя. Совер­шенно верно. Но поскольку у нас при­ча­ще­ние с таин­ством пока­я­ния нераз­де­лимы теперь стали, то они гово­рили, что при­ча­щаться нельзя. Если при­ча­щаться, то надо испо­ве­до­ваться на Пасху, а испо­ве­до­вать на Пасху нельзя. И в этом они были совер­шенно правы — для этого и есть Вели­кий пост. Омра­чать пас­халь­ную службу совер­ше­нием таин­ства пока­я­ния, пока­ян­ными молит­вами, пока­ян­ными чино­по­сле­до­ва­ни­ями — это совер­шенно непра­вильно.

Но как не при­ча­ститься на Пасху? Без при­ча­стия Св. Хри­сто­вых Таин какая же это пас­халь­ная радость?

Но если уж каким-то чудом раз­ре­шат при­ча­стить людей в пас­халь­ную ночь, то уж в сле­ду­ю­щие дни — никак. Это уже будет вос­при­ни­маться как кощун­ство: как же это — при­ча­щать в поне­дель­ник, во втор­ник? Люди же мясо ели. На Пасху ведь самое глав­ное как-никак раз­го­веться. А раз люди ели мясо, то как же они могут при­ча­щаться?

К сожа­ле­нию, такая стран­ная тра­ди­ция у нас очень сильно утвер­ди­лась. Сейчас она идет почему-то к нам с Укра­ины, с Запад­ной в осо­бен­но­сти, но раньше такое и в Москве было. Сейчас уже это не так — за несколько лет послед­них уда­лось добиться изме­не­ний. Пришли моло­дые свя­щен­ники и начали при­ча­щать, и сейчас уже при­ча­щают в мона­сты­рях и пат­ри­ар­хия не запре­щает, этого, как раньше. Но вот в будние дни Пасхи этого пока еще не бывает.

Так вот, древ­ние руко­писи сви­де­тель­ствуют нам о том, что ново­кре­щен­ные, и не только они — об этом гово­рят и древ­ние каноны — при­ча­ща­лись каждый день на Пасху. Потому что вся пас­халь­ная сед­мица по своему строю пони­ма­ется Цер­ко­вью как один день. Даже всю пас­халь­ную сед­мицу чин литур­гии осо­бен­ный, как в первый день. И каждый день пола­га­ется слу­жить, пола­га­ется при­ча­щаться. И, конечно, мясо здесь не явля­ется пре­пят­ствием. Дело не в том, чтобы не есть мясо, а в том, чтобы не объ­едаться. Надо вести духов­ную жизнь, а не раз­вле­каться и уве­се­ляться, должна быть духов­ная радость прежде всего, а еда не должна быть на первом месте.

Пред­ставьте себе, какая же это была Пасха. Вот они кре­сти­лись, а потом в церкви с ними каждый день бесе­дует епи­скоп, учит их новой жизни, они каждый день при­ча­ща­ются на литур­гии. Ходят в белых одеж­дах. Вот что такое кре­ще­ние. Нам это даже пред­ста­вить себе трудно. Мы про­фа­ни­руем это заме­ча­тель­ное таин­ство, когда где-то в углу, ско­ро­го­вор­кой, так, что ничего нельзя понять, совер­ша­ется эта треба. Причем совер­ша­ется не всей Цер­ко­вью, как в древ­но­сти, а именно как треба: тебе нужно, сейчас мы тебя покре­стим в пустом храме, в уголке.

А ведь раньше это было немыс­лимо. Раньше вся пол­нота цер­ков­ная участ­во­вала в этом таин­стве.

Еще скажу вам, что у нас, конечно, невоз­можно даже поду­мать о том, чтобы 8 дней ходить в белых одеж­дах, 8 дней ходить на литур­гию — этого не поз­во­лит сего­дняш­няя жизнь. Но еще здесь сыг­рало роль одно очень суще­ствен­ное исто­ри­че­ское обсто­я­тель­ство. Дело в том, что со вре­ме­нем, и в част­но­сти у нас в России, кре­ще­ние утра­ти­лось нами потому — не вполне, конечно, а в воз­вы­шен­ном смысле, как пере­жи­ва­ние вели­кого празд­ника — потому, что пере­стали кре­стить взрос­лых, людей, кото­рые пони­мали, что про­ис­хо­дит. Стали кре­стить одних мла­ден­цев. Ну а им, конечно, неважно, кто их кре­стит — пат­ри­арх или свя­щен­ник, при всем храме или нет, в пас­халь­ный или в будний день, в Софий­ском соборе или в каком-то уголке. С ними не про­во­ди­лись ни огла­ше­ние, ни тай­но­вод­ствен­ные беседы. То есть все поте­ря­лось именно тогда, когда стали кре­стить мла­ден­цев. И соот­вет­ственно, конечно, не было смысла откла­ды­вать оти­ра­ние св. мира на 8 дней, потому что мла­денцы не могли ходить в белых одеж­дах 8 дней. И все све­лось лишь к каким-то памят­ным знакам. Поэтому теперь все эти чины вось­мого дня совер­ша­ются сразу после кре­ще­ния — сразу свя­щен­ник оти­рает миро и постри­гает волосы.

А в древ­но­сти, как сви­де­тель­ствуют руко­писи, была очень инте­рес­ная подроб­ность. Для того чтобы сохра­нить лоб, при закры­тых цар­ских вратах. Открыть цар­ские врата на этот воз­глас можно только на Пасху в первую сед­мицу или это явля­ется одной из самых высо­ких наград для свя­щен­ни­ков очень заслу­жен­ных. А вот для тех, кто будет совер­шать кре­щаль­ную литур­гию, это можно сде­лать, потому что кре­щаль­ную литур­гию с закры­тыми цар­скими вра­тами совер­шить не удастся. Поэтому при откры­тых цар­ских вратах воз­гла­ша­ется: «Бла­го­сло­венно цар­ство…». Затем свя­щен­ник и диакон тут же исхо­дят из алтаря в бап­ти­сте­рий, и уже перед купе­лью диакон гово­рит екте­нию: «Миром Гос­поду помо­лимся…». Екте­нию обыч­ную, взятую из литур­гии, до про­ше­ния «Заступи и спаси и поми­луй…», а затем сле­дует про­ше­ние мирной екте­нии из после­до­ва­ния Св. Кре­ще­ния.

Свя­щен­ник в это время гла­го­лет тайно молитву пер­вого анти­фона литур­гии. Если в чине кре­ще­ния совер­ша­ется, как вы помните, тайная молитва свя­щен­ника перед кре­ще­нием, то здесь про­из­но­сится литур­гий­ная молитва. Затем воз­глас: «Яко подо­бает Тебе всякая слава…», и хор поет первый анти­фон. А свя­щен­ник в это время читает тайные молитвы кре­ще­ния. После этого уже нет обыч­ной екте­нии, как бывает в литур­гии, и не чита­ются молитвы анти­фо­нов, а сразу сле­дует воз­глас: «Вели еси Гос­поди, чудны дела Твоя» и свя­щен­ник читает молитвы кре­ще­ния вслух перед купе­лью.

После молитвы «Молимся Тебе, Гос­поди» (третья молитва на освя­ще­ние воды) хор поет второй анти­фон: «Слава, и ныне… Еди­но­род­ный Сыне…». И дальше опять нет екте­нии, а свя­щен­ник читает молитву на освя­ще­ние елея: «Вла­дыко Гос­поди Боже…».

Диакон гово­рит: «Вонмем», свя­щен­ник с наро­дом поет «Алли­луиа» и творит кресты елеем в воде. Затем воз­глас: «Бла­го­сло­вен Бог, про­све­щаяй и освя­щаяй вся­кого чело­века, иду­щего в мир», и свя­щен­ник совер­шает пома­за­ние кре­ща­е­мых елеем. После этого он уходит в алтарь вместе с диа­ко­ном и совер­шает вход с Еван­ге­лием — малый вход.

Хор поет «Во Цар­ствии Твоем», тро­пари и кондаки, а свя­щен­ник в это время выхо­дит из алтаря и после окон­ча­ния тро­па­рей и конда­ков совер­шает кре­ще­ние. Цар­ские врата все время открыты. После кре­ще­ния воз­ла­гает натель­ный крест, обла­чает в белую одежду; чита­ется и поется псалом 31 «Бла­жени, иже оста­ви­шахся без­за­ко­ния», хор трижды поет «Ризу мне подаждь светлу», и свя­щен­ник читает молитву на миро­по­ма­за­ние: «Бла­го­сло­вен еси Гос­поди» и совер­шает миро­по­ма­за­ние.

Затем сразу сле­дует литур­гий­ный воз­глас: «Яко свят еси Боже наш…». Диакон на амвоне гово­рит: «Гос­поди, спаси бла­го­че­ст­выя во веки веков», а свя­щен­ник стоит перед купе­лью вместе с кре­ща­е­мыми. Диакон под­хо­дит к нему со свечой и кади­лом, и все вместе с ново­кре­щен­ными и с крест­ными совер­шают тор­же­ствен­ный ход вокруг купели с пением «Елицы во Христа кре­сти­стеся» (вместо «Святый Боже», кото­рый поется на литур­гии). Полу­ча­ется очень кра­сиво и тор­же­ственно — крест­ный ход со све­чами, весь храм поет.

Совер­ша­ется такой ход (три раза обхо­дится купель), ново­кре­щен­ные оста­ются перед купе­лью, а свя­щен­ник и диакон уходят в алтарь. Здесь совер­ша­ется чтение Апо­стола и Еван­ге­лия, как на литур­гии. Но про­ки­мен, Апо­стол и Еван­ге­лие берутся из после­до­ва­ния Св. Кре­ще­ния. Можно, конечно, соеди­нить и с днев­ным чте­нием, но можно взять кре­щаль­ное чтение.

Затем сле­дует сугу­бая екте­ния из чина литур­гии до послед­него про­ше­ния, а вместо него про­из­но­сится про­ше­ние из сугу­бой екте­нии кре­щаль­ного чина: «Еще молимся…» и дальше — о крест­ных, о вос­при­ем­ни­ках и о ново­кре­щен­ных. После сугу­бой екте­нии опус­ка­ются екте­ния заупо­кой­ная и екте­ния об огла­шен­ных, и начи­на­ется литур­гия по обыч­ному чину с молит­вой верных.

Когда свя­щен­ники при­ча­стятся в алтаре, совер­ша­ется воцер­ко­в­ле­ние ново­кре­щен­ных: маль­чи­ков вносят в алтарь, дево­чек при­кла­ды­вают к иконам на амвоне. После этого отвер­за­ются цар­ские врата, свя­щен­ник выхо­дит с чашей и всех при­ча­щает.

Литур­гия закан­чи­ва­ется обыч­ным воз­гла­сом, а после отпу­ста совер­ша­ются обряды вось­мого дня.

Все это, надо ска­зать, про­ис­хо­дит довольно быстро, литур­гия задер­жи­ва­ется не намного. Такая тор­же­ствен­ная служба почему-то напо­ми­нает пас­халь­ную службу и остав­ляет уди­ви­тельно радост­ное чув­ство. Конечно, было бы заме­ча­тельно, если бы мы поне­многу стали воз­вра­щаться к такому совер­ше­нию вели­кого чуд­ного таин­ства кре­ще­ния.

16.02.94.

Лекция 17. Таин­ство Брака

Сего­дняш­няя наша тема — это таин­ство брака. Вы можете заме­тить, что мы начи­наем изу­че­ние таинств с тех таинств, кото­рыми как бы рож­да­ется, устра­и­ва­ется чело­ве­че­ская жизнь — кре­ще­ния, миро­по­ма­за­ния, а теперь брака. И здесь нужно ска­зать, что именно эти таин­ства и еще таин­ство пока­я­ния при­над­ле­жат к числу «узких мест» в нашей цер­ков­ной жизни.

В нашей цер­ков­ной жизни все постра­дало: здания, люди, чино­по­сле­до­ва­ния, сама вера и нрав­ствен­ная жизнь хри­стиан. Постра­дало и пони­ма­ние очень важных момен­тов цер­ков­ной жизни. Но все-таки одни здания постра­дали больше, а другие меньше. Подобно этому, разные части цер­ков­ной жизни постра­дали по-раз­ному. Можно с сожа­ле­нием кон­ста­ти­ро­вать, что таин­ства кре­ще­ния, брака и пока­я­ния пони­ма­ются сейчас в среде людей, назы­ва­ю­щих себя хри­сти­а­нами, так иска­женно, что при­хо­дится гово­рить о про­фа­на­ции этих таинств. Такая их повре­жден­ность имеет ряд причин и тяже­лых след­ствий.

Непра­виль­ное, недо­ста­точ­ное пони­ма­ние и совер­ше­ние таин­ства кре­ще­ния при­во­дит к тому, что, кре­стив­шись, люди не живут потом цер­ков­ной жизнью. Полу­ча­ется, что их кре­ще­ние как бы не дости­гает цели. Точно так же непра­виль­ное пони­ма­ние и совер­ше­ние таин­ства брака при­во­дит к тому, что люди после вен­ча­ния не начи­нают жить хри­сти­ан­ским браком. Они живут обыч­ной свет­ской жизнью, кото­рая очень часто в наше время кон­ча­ется раз­во­дом.

Вы сами знаете, что в нашем веке цер­ков­ные раз­воды стали не ред­ко­стью, хотя на самом деле цер­ков­ного раз­вода не бывает, но то, что мы назы­ваем цер­ков­ным раз­во­дом, то есть рас­па­де­ние вен­чан­ной семьи, стало теперь довольно частым явле­нием, а прежде этого не было.

Для вос­при­я­тия таин­ства брака есть осо­бен­ная труд­ность. Это вос­при­я­тие затруд­ня­ется еще и тем, что вообще хри­сти­ан­ское учение о браке весьма трудно. Есть в составе хри­сти­ан­ского учения более легкие моменты и части, а есть более труд­ные. Как раз учение о браке — это очень труд­ная область. Но можно ска­зать, что и вообще учение о браке не только в хри­сти­ан­стве, но и в фило­со­фии любой, и вообще в жизни чело­ве­че­ской очень трудно и бывает раз­лич­ным в разные века, у разных наро­дов, в разных рели­гиях.

В хри­сти­ан­ской бого­слов­ской лите­ра­туре тоже есть след такой труд­но­сти. Като­ли­че­ская лите­ра­тура о браке довольно обширна, но само пони­ма­ние брака в като­ли­че­стве довольно сильно отли­ча­ется от пра­во­слав­ного пони­ма­ния. И като­ли­че­ская бого­слов­ская лите­ра­тура, поэтому, для нас, в общем-то, непри­ем­лема, хотя бого­слову нужно изу­чать своих оппо­нен­тов и знать смеж­ные учения. Но для изу­че­ния пра­во­слав­ного бого­сло­вия брака като­ли­че­ская лите­ра­тура нам будем мало полез­ной. Что же каса­ется пра­во­слав­ной лите­ра­туры, то она весьма скудна. В част­но­сти, рус­ская бого­слов­ская лите­ра­тура имеет счи­тан­ные про­из­ве­де­ния, посвя­щен­ные про­блеме брака.

Назову несколько книг, дающих такое учение. Во-первых, книга Пав­лова «50‑я глава Корм­чей книги как исто­ри­че­ский и прак­ти­че­ский источ­ник рус­ского брач­ного права». Это книга про­шлого века — исто­ри­че­ское иссле­до­ва­ние, посвя­щен­ное зако­но­да­тель­ству и прак­тике совер­ше­ния брака, а также цер­ков­ному зако­но­да­тель­ству о браке.

Другая книга, кото­рая больше вни­ма­ния уде­ляет нрав­ствен­ному зна­че­нию брака, назы­ва­ется «Хри­сти­ан­ское учение о браке», автор Стра­хов (Харь­ков, 1895).

О браке довольно много напи­сано рус­скими рели­ги­оз­ными фило­со­фами — Бер­дя­е­вым, Роза­но­вым, и хотя их учение во многом не согла­су­ется с пра­во­слав­ным уче­нием о браке, эти фило­софы сумели почув­ство­вать недо­ста­точ­ность тех под­хо­дов — исто­рико-кано­ни­че­ского и мораль­ного — кото­рые уже были сде­ланы в рус­ском бого­сло­вии. Фило­софы не дают нам нуж­ного цер­ков­ного учения, но дают ощу­ще­ние глу­бины этой про­блемы, дают воз­мож­ность понять вопросы, кото­рые тре­буют осве­ще­ния и реше­ния.

Более полной бого­слов­ской рабо­той явля­ется книга Тро­иц­кого «Хри­сти­ан­ская фило­со­фия брака», издан­ная в Париже в 1932 году. Но самая позд­няя и, пожа­луй, по-насто­я­щему глу­бо­кая фило­соф­ская работа, дающая нам именно пра­во­слав­ное бого­слов­ское учение о браке, это одна из лучших работ про­то­пре­сви­тера Иоанна Мей­ен­дорфа, кото­рая назы­ва­ется «Брак и Евха­ри­стия». Она была напе­ча­тана на рус­ском языке в «Вест­нике РСХД» (РСХД — Рус­ское сту­ден­че­ское хри­сти­ан­ское дви­же­ние) в NN 91, 92, 93, 95, 96 и 98 (IMKA PRESS, Париж, 1969–70). Хотя эту работу найти не так-то просто, она у нас не пере­из­дана (я даже обра­щался к редак­тору «Вест­ника РСХД» Никите Алек­се­е­вичу Струве с прось­бой раз­ре­шить нам пере­из­дать эту работу, но нам это поз­во­лено сде­лать только в пери­о­ди­че­ском изда­нии, кото­рое у нас еще не нала­жено, а отдельно пере­из­да­вать нам не раз­ре­шено. Поскольку права изда­ния у Струве, мы нару­шить закон не можем). Тем не менее, я очень сове­тую вам эту работу поис­кать и про­чи­тать. Она неве­лика по объему, но это очень боль­шое бого­сло­вие. Правда, эта работа не содер­жит изу­че­ния чино­по­сле­до­ва­ния брака, поэтому можно поль­зо­ваться книгой «Таин­ства и обряды пра­во­слав­ной Церкви» про­то­и­е­рея Ген­на­дия Нефе­дова. В тре­тьей части этой бро­шюры гово­рится о таин­стве брака. Там изла­га­ется вкратце пра­во­слав­ное учение и чино­по­сле­до­ва­ние таин­ства брака. Эта бро­шюра — резуль­тат лекций о. Ген­на­дия в Духов­ной ака­де­мии. Но той бого­слов­ской глу­бины, кото­рая есть у о. Мей­ен­дорфа, эта бро­шюра, конечно, не содер­жит.

Начи­ная нашу тему, сле­дует ска­зать, что есть очень хоро­шее изре­че­ние, став­шее пого­вор­кой: «Браки совер­ша­ются на небе­сах». В нем многое зало­жено, оно выра­жает веру в то, что соеди­не­ние двух людей в браке не может быть плодом стра­стей, резуль­та­том слу­чай­но­стей, не может быть рас­смот­рено только лишь в чисто мораль­ном или пра­во­вом аспекте. Нельзя рас­смат­ри­вать эту про­блему и в кате­го­риях есте­ствен­ных чело­ве­че­ских потреб­но­стей или в кате­го­риях полез­но­сти для про­дол­же­ния чело­ве­че­ского рода. Все эти под­ходы суще­ствуют и, конечно, имеют право на жизнь, но они недо­ста­точны.

Есть необ­хо­ди­мость в том, чтобы мы с вами вни­кали в онто­ло­ги­че­скую при­роду этой тайны — брака, т. е. мы должны понять, что само созда­ние муж­ского и жен­ского пола уже пред­по­ла­гает некую онто­ло­гию чело­века, некое учение о чело­веке вообще. Это есть как бы одна из очень важных, а может быть, основ­ных про­блем антро­по­ло­гии, т. е. учения о чело­веке.

Прежде всего стоит вспом­нить, как учит, как гово­рит о созда­нии муж­ского и жен­ского пола Св. Писа­ние. В Книге Бытия при опи­са­нии тво­ре­ния Богом мира мы нахо­дим, что каждый день тво­ре­ния закан­чи­ва­ется при­бли­зи­тельно оди­на­ково: Гос­подь сотво­рил что-то, посмот­рел и увидел, что все это «добро зело», все это очень хорошо полу­чи­лось. И тогда Он пере­хо­дит к сле­ду­ю­щему акту тво­ре­ния и опять нахо­дит, что это тоже добро зело.

Так мы нахо­дим, что Гос­подь творит мир в тече­ние шести дней. Но когда Гос­подь сотво­рил чело­века, то Он не сказал «добро зело», а через неко­то­рое время сказал: «Нехо­рошо быть чело­веку одному». И здесь содер­жится заме­ча­тель­ное Боже­ствен­ное сви­де­тель­ство. Все тво­ре­ние было очень хоро­шим, а чело­век, если можно так выра­зиться, сна­чала не удался, нехо­рошо полу­чился. «Нехо­рошо быть чело­веку одному», и после этого Гос­подь сотво­рил ему помощ­ника — жену.

Уже само это учение Библии о тво­ре­нии чело­века гово­рит, что муж­ской и жен­ский пол только вместе могут явить нам Боже­ствен­ное «добро зело», только вместе они дости­гают той гар­мо­нии, пол­ноты, кра­соты, кото­рая достойна замысла Божия о чело­веке. Мы знаем, что в Новом Завете есть другое учение. Апо­стол Павел гово­рит, что во Христе нет ни муже­ска пола, ни женска (там еще гово­рится о том, что нет ни эллина, ни иудея, ни муже­ска пола, ни женска, но нова тварь во Христе). Это озна­чает, что пред Богом муж­ской пол и жен­ский пол не имеют онто­ло­ги­че­ской раз­ницы, они являют одну при­роду, одну бытий­ную жизнь, и досто­ин­ство их пред Богом одно. Я сове­тую вам получше вду­маться в эти доводы, и тогда сни­мутся многие и многие псев­до­про­блемы совре­мен­но­сти.

Сейчас, вы знаете, и на Западе, и у нас очень сильно феми­нист­ское дви­же­ние. У нас веками обсуж­дался так назы­ва­е­мый «жен­ский вопрос». Этот вопрос, по суще­ству говоря, всегда вра­щался вокруг того, что жен­щины чем-то обде­лены в отно­ше­нии мужчин, и это неспра­вед­ливо в отно­ше­нии их устро­ено. Они чем-то недо­вольны и хотят во что бы то ни стало срав­нять свое поло­же­ние и добиться стран­ного совет­ского или ком­му­ни­сти­че­ского равен­ства. Насто­я­щее же хри­сти­ан­ское отно­ше­ние к этому вопросу вполне может эту оза­бо­чен­ность снять, потому что пред Богом ника­кого нера­вен­ства нет изна­чально. Пред Богом есть один чело­ве­че­ский род, одна чело­ве­че­ская сущ­ность.

Более того, скажу весьма ответ­ствен­ную мысль. Вы помните, что чело­век сотво­рен по образу и подо­бию Божию. Когда гово­рят об этом, то гово­рят обычно о сво­боде чело­века, о разум­но­сти, о логос­но­сти чело­века (чело­век — един­ствен­ная из всех тварей сло­вес­ная тварь). На самом деле черт Бого­по­до­бия гораздо больше. Это спе­ци­аль­ная тема, причем очень инте­рес­ная. Именно на этой пози­ции можно раз­ви­вать антро­по­ло­гию — учение о чело­веке.

Конечно же, не может так быть, чтобы столь суще­ствен­ное раз­де­ле­ние на два пола было как бы вне этого Бого­по­до­бия. Этого не может быть. Конечно, здесь тоже можно искать черты Бого­по­до­бия, но было бы боль­шой ошиб­кой зайти слиш­ком далеко. На этом-то и пыта­ются всегда ловить недоб­ро­же­ла­тели: это ересь, вы хотите во Святой Троице найти какую-то раз­но­по­лость.

Конечно, это было бы страш­ной ересью, и делать этого не сле­дует. Но не какой-то совре­мен­ный бого­слов и тем более не я при­ду­мал эту мысль. Эту мысль о Бого­по­до­бии именно в таком устро­е­нии чело­ве­че­ства выска­зал святой отец, древ­ний учи­тель Церкви Гри­го­рий Нис­ский. Он утвер­ждает, что такое тро­ич­ное устро­е­ние рода чело­ве­че­ского как раз именно здесь более всего явля­ется.

Мне при­хо­ди­лось читать разные работы, где гово­ри­лось, что в чело­веке тоже есть тро­ич­ность. Напри­мер: ум, воля и чув­ство. Конечно, на самом деле это непра­вильно, потому что в жизни вообще очень часто встре­ча­ется тро­ич­ность, и это просто диа­лек­ти­че­ская черта вся­кого тво­ре­ния, всякой твари. Но ум, воля и чув­ство отно­сятся к одной лич­но­сти. А что такое Троица? Это Одна Боже­ствен­ная Лич­ность в трех Ипо­ста­сях, в трех Лич­но­стях. То есть мы можем вполне искать и в чело­ве­че­ском бытии такую трии­по­стас­ность, это будет законно: если мы утвер­ждаем, что чело­век есть образ Божий, то значит, что трии­по­стас­ность должна быть и в чело­веке.

Так оно и ока­зы­ва­ется: чело­ве­че­ство состоит из этого три­един­ства — отец, мать и чадо, т. е. отцов­ство, мате­рин­ство и сынов­ство. Эти лич­ност­ные, ипо­стас­ные свой­ства, без­условно, имеют в себе черты Бого­по­до­бия. Ведь мы гово­рим о Боге Отце и о Боге Сыне. И гово­рим о том, что все совер­ша­ется Духом Святым. Подобно этому, и в чело­ве­че­ском роде есть такие черты.

Заме­ча­тельно, что «Дух Святой» в пере­воде с гре­че­ского на рус­ский должен быть пере­ве­ден в жен­ском роде. Это, конечно, не значит, что можно при­пи­сать Свя­тому Духу какое-то жен­ское начало. Наобо­рот: в жен­ском начале можно искать какие-то черты Бого­по­до­бия, как и в муж­ском начале, и в сынов­стве чело­ве­че­ском.

Все это я говорю для того, чтобы зара­нее под­черк­нуть, что, говоря о таин­стве брака, мы, прежде всего, обя­заны обра­титься к онто­ло­гии чело­ве­че­ского бытия, понять, что такое чело­век, потому что брак — это есть суще­ствен­ная онто­ло­ги­че­ская черта в жизни чело­века. И только то учение о браке будет полным и осно­ва­тель­ным, кото­рое сумеет хотя бы как-то про­ник­нуть в учение о чело­веке.

Так вот, слова ап. Павла, что во Христе нет ни муже­ска пола, ни женска, утвер­ждают именно ту мысль, что онто­ло­ги­че­ская сущ­ность мужчин и женщин одна и та же. Отли­ча­ются они лич­ност­ными свой­ствами; они явля­ются как бы раз­ными ипо­ста­сями одной чело­ве­че­ской сущ­но­сти. И досто­ин­ство их совер­шенно оди­на­ково пред Богом. Оно и не может быть разным, потому что это одна сущ­ность, одна при­рода. И гово­рить о том, что муж­чины лучше женщин, так же глупо, как гово­рить о том, что жен­щины лучше мужчин.

Муж­чина и жен­щина — это как бы две части одного целого, и целост­ность чело­ве­че­ской при­роды не дости­га­ется вне един­ства полов. Но нужно ска­зать, что такое высо­кое учение о чело­веке и о браке откры­ва­ется нам только в хри­сти­ан­стве, только в связи с таким высо­ким уче­нием о Боге, какое имеет только хри­сти­ан­ство. Если люди не имеют учения о Боге, то, есте­ственно, у них нет и учения о чело­веке. Именно в Бого­по­до­бии мы нахо­дим осно­ва­ние для антро­по­ло­гии. Соот­вет­ственно, если учение о Боге сни­жа­ется, как это бывает в других рели­гиях по отно­ше­нию к хри­сти­ан­ству, то сни­жа­ется сразу же и учение о браке, учение о чело­веке.

В хри­сти­ан­стве брак пони­ма­ется как вели­кий Боже­ствен­ный дар, кото­рый делает Адама пол­но­цен­ным чело­ве­ком, вполне добрым, вполне хоро­шим тво­ре­нием Божиим, и это есть путь к пол­ноте, к пре­об­ра­же­нию, к совер­шен­ство­ва­нию, к испол­не­нию замысла Божия о чело­веке, т. е. к реа­ли­за­ции, вопло­ще­нию того замысла, кото­рый чело­веку при­пи­сы­вает самые высо­чай­шие досто­ин­ства, досто­ин­ства Бого­сы­нов­ства. Адам только лишь тво­ре­нием Евы дости­гает такого досто­ин­ства.

В других рели­гиях мы этого не нахо­дим. Когда же чело­век отпа­дает от Бога, теряет истин­ную веру и знание Бога, то учение о браке, конечно, иска­жа­ется самым ката­стро­фи­че­ским обра­зом, так же, как иска­жа­ются и другие сто­роны жизни чело­века. Здесь все извра­ща­ется и не просто сни­жа­ется, а как бы кру­шится и падает в свою про­ти­во­по­лож­ность.

Вы помните, навер­ное, что у мусуль­ман есть такая молитва: «Бла­го­дарю тебя, аллах, что я не жен­щина». Но есть, конечно, у языч­ни­ков самые ужас­ные пред­став­ле­ния о браке, о смысле суще­ство­ва­ния жен­ского пола. И все это при­во­дит к страш­ным извра­ще­ниям и ано­ма­лиям. Вы знаете, конечно, что в язы­че­стве, как и в мусуль­ман­стве, суще­ство­вало всегда пред­став­ле­ние о поли­га­мии — мно­го­жен­стве. И только хри­сти­ан­ство учит об абсо­лют­ной моно­га­мии.

Для того чтобы при­бли­зиться к пони­ма­нию хри­сти­ан­ского учения о браке, нужно, прежде всего, при­бли­зиться к исто­рии. В таком крат­ком обзоре мы обра­ща­емся, прежде всего, конечно, к Вет­хому Завету. Хотя Ветхий Завет дает нам очень высо­кое учение о чело­веке, именно в тво­ре­нии Божием чело­века по образу и подо­бию Своему мы и нахо­дим отправ­ную точку для антро­по­ло­гии и учения о браке тоже. Тем не менее, Ветхий Завет — это время как бы без­бла­го­дат­ное, это время, когда люди еще не знают Бога. Они помнят Его, знают, что Бог един, что Он — истина. Но они Бога еще не знают по-насто­я­щему, и потому их жизнь суще­ственно ущербна, это как бы про­стая попытка удер­жаться до того момента, когда придет Мессия и спасет. До тех пор нужно как-то дождаться, высто­ять. И вот эту невы­но­си­мую земную гре­хов­ную, без­бла­го­дат­ную жизнь нужно как-то так про­жить, чтобы не поте­рять самого глав­ного — един­ствен­ного пути в память о едином Боге.

Есте­ственно, что учение о чело­веке и учение о браке в Ветхом Завете не имеет той глу­бины, кото­рой оно дости­гает в хри­сти­ан­стве. В Ветхом Завете брак пони­мался весьма спе­ци­фи­че­ски в силу того, что не было ясного учения о вечной жизни, о духов­ном мире. В связи с незна­нием Бога древ­ние евреи пред­по­ла­гали, что вечная жизнь чело­веку дается в его потом­стве. Это чисто эмпи­ри­че­ское учение — вот они видят своими гла­зами, что умно­жа­ется род чело­ве­че­ский, и дети насле­дуют роди­те­лям по своей при­роде, т. е. отсюда явля­ется мысль: я как бы имею про­дол­же­ние в своих детях. Отсюда воз­ни­кает надежда: я буду жить вечно, если вечно будет жить мой род. Чем больше будет мое потом­ство, тем надеж­нее обес­пе­чена моя вечная жизнь. Если же нет у чело­века потом­ства, то он лишен вечной жизни — и это было самым страш­ным про­кля­тием для еврея. Поэтому без­дет­ные семьи и счи­та­лись отверг­ну­тыми Богом, и без­дет­ность была верным при­зна­ком каких-то тайных грехов.

Вы помните, как Иоаким и Анна тер­пели поно­ше­ния бес­чад­ства. Их даже не допус­кали в храм к при­не­се­нию жертвы, потому что если они были бес­чадны, это значит, что они были недо­стойны придти в храм и при­не­сти жертву Богу. Они отверг­нуты Богом, и напрасно они будут молиться, напрасно будут хода­тай­ство­вать перед Богом об очи­ще­нии — над ними уже есть как бы при­го­вор, некое про­кля­тие. Поэтому они так со сле­зами и моли­лись о даро­ва­нии им ребенка.

Это учение о браке имело свои инте­рес­ные послед­ствия. Одно из них — в том, что у евреев вет­хо­за­вет­ных жен­щина не могла остаться неза­муж­ней. Как вы помните из Еван­ге­лия, могли быть назо­реи — муж­чины, посвя­тив­шие себя Богу. Но женщин обя­за­тельно всех выда­вали замуж. Отсюда с оче­вид­но­стью сле­дует, что допус­ка­лось мно­го­жен­ство. Но оно было оправ­дано для еврея — оно допус­ка­лось не потому, что какой-то еврей хотел иметь много жен, а потому, что нужно было, чтобы у каждой жен­щины роди­лись дети. Иначе она не будет иметь вечной жизни.

Более того, если бывало так, что кто-то оста­вался без­дет­ным, то суще­ство­вал в законе Мои­се­е­вом закон леви­рата (ужи­че­ства, как он назы­ва­ется по-сла­вян­ски). По этому закону брат умер­шего должен быть взять его жену и вос­ста­но­вить семя брату своему. Дети, рож­ден­ные от такого леви­рат­ного брака, зачис­ля­лись умер­шему, чтобы умер­ший не остался без вечной жизни. Это одна из причин, по кото­рой раз­ли­ча­ется родо­слов­ная Христа у еван­ге­ли­ста Матфея и еван­ге­ли­ста Луки. Но это потому, что в тех слу­чаях, когда имел место леви­рат, одни из позд­ней­ших исто­ри­ков зачис­ляли детей одному отцу, реаль­ному, а другие — отцу закон­ному. Потом это пере­ме­ши­ва­лось, и где леви­рат, а где насто­я­щий брак, уже трудно было вспом­нить. Поэтому полу­ча­лось, что родо­слов­ные могли идти по разным линиям… может, един­ствен­ное в своем роде, и оно не имеет ана­ло­гов.

В нем, конечно, с одной сто­роны мы видим боль­шую чистоту, потому что все про­ни­зано идей­ным стрем­ле­нием — нужно было, чтобы через брак и дето­рож­де­ние осу­ще­стви­лась вечная жизнь. Это воз­во­дит брак к очень опре­де­лен­ной задаче: смысл его в том, чтобы через него дости­гать вечной жизни, жизни с Богом. А вечная жизнь пони­ма­лась как дости­же­ние жизни в цар­стве Мессии. Вот придет Мессия, и очень важно, чтобы кто-то из моих потом­ков до Него дожил, тогда, значит, и я в этих потом­ках тоже буду вместе с Мес­сией, в цар­стве мес­си­ан­ском, кото­рое и пони­ма­лось как жизнь вечная, как буду­щее бла­жен­ство.

Таким обра­зом, брак воз­ве­ден к высо­кому идей­ному и рели­ги­оз­ному пони­ма­нию. Но, с другой сто­роны, это при­дает ему некую ути­ли­тар­ность: брак нужен не ради брака, не ради того, что именно в нем дости­га­ется пол­нота жизни, а он нужен ради дости­же­ния каких-то буду­щих целей, соб­ственно браку несрод­ных. Этот ути­ли­тар­ный подход к браку лишает это учение под­лин­но­сти, глу­бины, насто­я­щей онто­ло­гии, т.е. бытий­ного учения, бытий­ного пони­ма­ния. Оно делает пони­ма­ние брака при­ми­тив­ным. А там, где нет насто­я­щей глу­бины, насто­я­щей под­лин­но­сти и истин­но­сти, там всегда очень легко при­ра­жа­ется нечто несрод­ное, ложное, и всякие иска­же­ния, в том числе и нрав­ствен­ные, здесь, конечно, легче воз­ни­кают.

В хри­сти­ан­стве учение о браке иное. Кроме уже при­ве­ден­ных слов ап. Павла, мы можем вспом­нить и другие слова Нового Завета, прежде всего слова Самого Христа. Вы помните, навер­ное, что вообще образ брака встре­ча­ется в Еван­ге­лии довольно часто. Этот образ необы­чайно высок. Более того, Сам Гос­подь Иисус Хри­стос часто Сам Себя назы­вает Жени­хом. И наши бого­слу­жеб­ные тексты тоже часто назы­вают Христа Жени­хом Цер­ков­ным.

Ап. Павел прямо в своем Посла­нии к Ефе­ся­нам, кото­рое чита­ется в чино­по­сле­до­ва­нии брака, дает нам уди­ви­тель­ные слова: «Тайна сия велика; я говорю по отно­ше­нию ко Христу и к Церкви». Он упо­доб­ляет брак между муж­чи­ной и жен­щи­ной браку Христа и Церкви, и этот образ, это упо­доб­ле­ние дают нам, с одной сто­роны, осо­бен­ное и новое пони­ма­ние Церкви и отно­ше­ний Церкви и Христа, а с другой сто­роны, дает нам уди­ви­тель­ную глу­бину именно в учении о браке между муж­чи­ной и жен­щи­ной.

Этот образ вос­при­нят Цер­ко­вью как, может быть, лучшее опре­де­ле­ние Церкви: Цер­ковь есть Тело Хри­стово, Цер­ковь есть Неве­ста Хри­стова. Нужно здесь вспом­нить и другие слова Христа. Одна­жды, как вы знаете, Хри­стос был иску­шаем сад­ду­ке­ями, кото­рые не верили в вечную жизнь. Они хотели Христа при­ве­сти к про­ти­во­ре­чию, поэтому при­сту­пили к Нему с вопро­сом: был у нас некий чело­век, кото­рый имел несколько бра­тьев. И первый умер, не имея детей. Тогда его жену взял второй брат и тоже умер, не оста­вив чад. Тогда взял третий брат — и так до седь­мого. И ни у одного из них не роди­лись дети. Так вот, в веч­но­сти, в Цар­ствии Божием, чьей женой будет эта жен­щина — ведь все семеро имели ее в каче­стве жены?

Таким весьма тонким хит­ро­спле­те­нием сад­ду­кеи думали уло­вить Христа и поста­вить Его в тупик. И таким обра­зом при­ве­сти Его к при­зна­нию их мысли о том, что веч­но­сти нет, вечной жизни и Цар­ства Божия нет. Но Хри­стос отве­чает неожи­данно: в Цар­стве Божием не женятся и не пося­гают, а пре­бы­вают, как ангелы на небе­сах.

Эти слова Христа могут вас ввести в некое сомне­ние: не озна­чает ли это, что Хри­стос как бы отри­цает онто­ло­гию брака? Не озна­чает ли это, что Хри­стос при­знает за браком только лишь вре­мен­ное земное зна­че­ние? А вот на Небе, в Цар­стве Божием, в Веч­но­сти не будут ни жениться, ни выхо­дить замуж, а будут жить, как ангелы. То есть там брака не будет, там он не нужен.

Конечно, нужно пони­мать слова Христа в кон­тек­сте того диа­лога, в кото­ром они ска­заны. Пред­став­ле­ние сад­ду­кеев о браке явля­ется очень низким. Для них брак — это нечто совер­шенно земное, они пони­мают брак как нечто вре­мен­ное и ути­ли­тар­ное устро­е­ние чело­ве­че­ской жизни. И такого плот­ского брака, зем­ного брака в веч­но­сти не будет. Именно об этом гово­рит Хри­стос: такого брака, о кото­ром спра­ши­вают сад­ду­кеи, в веч­но­сти не будет. И такие леви­рат­ные отно­ше­ния, конечно, не могут сохра­ниться в Цар­стве Божием. Такой брак, такие законы Хри­стос отри­цает для веч­но­сти.

В другом месте, когда Христа спра­ши­вают фари­сеи, можно ли чело­веку раз­во­диться с женой, то Хри­стос гово­рит совер­шенно другое: что Бог соче­тал, то чело­век да не раз­лу­чает. Здесь прямое ука­за­ние на то, что брак — это Боже­ствен­ное соче­та­ние двух лич­но­стей, кото­рое не должно раз­ру­шаться чело­ве­ком. Иначе говоря, здесь мы видим начало хри­сти­ан­ского учения о браке: брак есть вечное соеди­не­ние, онто­ло­ги­че­ское соеди­не­ние двух лич­но­стей. Это есть Боже­ствен­ное учре­жде­ние, а сле­до­ва­тельно вечное, а сле­до­ва­тельно — онто­ло­ги­че­ское.

По учению хри­сти­ан­ской Церкви, исходя из всего того, что являет нам Новый Завет, мы видим, что брак хри­сти­ан­ский — это соеди­не­ние в любви. Нужно здесь вспом­нить и то, что Бог есть любовь. И вот такая Боже­ствен­ная любовь спо­собна соеди­нить две лич­но­сти воедино. Это соеди­не­ние Боже­ственно, совер­ша­ется Богом, и совер­ша­ется навечно. Должно совер­шаться навечно. Здесь осу­ществ­ля­ется замы­сел Божий о пол­ноте чело­ве­че­ского бытия. Эта пол­нота пло­до­но­сит, дает воз­мож­ность чело­веку достичь совер­шен­ства, в ней именно вполне осу­ществ­ля­ется Бого­упо­доб­ле­ние чело­века, здесь именно он дела­ется отцом и сыном.

23.02.94.

Лекция 18. Таин­ство Брака

Я рас­ска­зы­вал вам в про­шлый раз о том, как пони­мался брак в Ветхом Завете. Брак имел зна­че­ние прежде всего про­дол­же­ния рода для буду­щего цар­ства Мессии, чтобы достиг­нуть в своих потом­ках веч­ного бла­жен­ства в мес­си­ан­ском цар­стве. Поэтому у евреев допус­кался ливе­рат­ный брак, поэтому и все пони­ма­ние брака у них суще­ственно отли­ча­лось от того, как пони­мала его пра­во­слав­ная Цер­ковь.

Вы помните, что в древ­не­ев­рей­ском вет­хо­за­вет­ном пони­ма­нии брак не вос­при­ни­мался только как некий союз любви, хотя у нас есть вет­хо­за­вет­ные тексты, кото­рые вос­пе­вают любовь супру­же­скую (Книга Песни Песней Соло­мона). Тем не менее, в браке не это было самое глав­ное. Даже поня­тие о вечном зна­че­нии брака не могло быть таким, как у нас, потому что пред­став­ле­ние о вечной жизни было совсем иным.

Когда мы воз­вра­ща­емся к хри­сти­ан­скому пра­во­слав­ному пони­ма­нию брака, мы не можем огра­ни­читься только вет­хо­за­вет­ной исто­рией, потому что хри­сти­ан­ское учение, без­условно, должно было как-то реа­ги­ро­вать и, если хотите, вырас­тать из связи с той антич­ной куль­ту­рой, теми антич­ными древ­не­гре­че­скими, рим­скими уче­ни­ями, кото­рые оно застало, кото­рые нельзя было игно­ри­ро­вать, когда в хри­сти­ан­ство пришли гре­че­ские народы.

Есте­ственно, что для пони­ма­ния пра­во­слав­ного учения о браке нужно обра­титься еще и к исто­рии брака язы­че­ского. Я уже вас пре­ду­пре­ждал о том, что учение о браке явля­ется весьма и весьма слож­ным в составе хри­сти­ан­ского веро­уче­ния. И сего­дня опять говорю об этом, потому что довольно трудно объ­яс­нить пра­во­слав­ное учение, осо­бенно в наше время, по разным при­чи­нам.

Во-первых, сейчас мы очень сильно испор­чены довольно дли­тель­ным совет­ским пери­о­дом. Но не только этот ате­и­сти­че­ский период сильно повре­дил наше вос­при­я­тие брака. Уже и в пра­во­слав­ной России, да и в Греции, поня­тие о таин­стве брака весьма сильно транс­фор­ми­ро­ва­лось. Здесь очень сильно было вли­я­ние като­ли­че­ства. Даже в пра­во­слав­ном бого­сло­вии учение о браке не полу­чило долж­ного осве­ще­ния, оно оста­ется очень труд­ным и про­бле­ма­тич­ным даже до наших дней.

Я поста­ра­юсь объ­яс­нить вам то, что я сам пони­маю, и что мне уда­лось почерп­нуть в разных источ­ни­ках, но не знаю, сумею ли я доне­сти это до вас. Хочу вас пре­ду­пре­дить. В силу слож­но­сти, непро­стоты этого учения кто-то из вас так и не сможет уяс­нить его. Не спе­шите обли­чать меня в ереси, сна­чала спро­сите, что вам непо­нятно, и, может быть, я смогу со вто­рого или с тре­тьего раза вам объ­яс­нить ту пра­во­слав­ную пози­цию, кото­рая явля­ется суще­ственно важной для нас. Если мы не поймем пра­во­слав­ного учения о браке, то вряд ли мы сможем в даль­ней­шем вообще совер­шать таин­ство брака пра­вильно, вряд ли мы сможем пони­мать жиз­ненно важные моменты во многих житей­ских кол­ли­зиях, свя­зан­ных с браком, кото­рых очень много. И не только для пас­тыря, но и для вся­кого пре­по­да­ва­теля Закона Божия, вся­кого вос­пи­та­теля, педа­гога, кате­хи­за­тора очень важно пони­мать пра­во­слав­ное учение о браке. Но это тре­бует серьез­ного напря­же­ния, нам при­дется пора­бо­тать, загля­нуть в исто­рию.

Прежде всего, нужно вспом­нить о том, каким было отно­ше­ние к браку в Древ­нем Риме. Потому что госу­дар­ство, в кото­рое пришел Гос­подь Иисус Хри­стос, было рим­ским госу­дар­ством. Оно было не сию минуту создано, имело уже свою длин­ную исто­рию и утвер­ди­лось в исто­рии как одна из самых вели­ких эпох госу­дар­ствен­но­сти. Рим­ское госу­дар­ство создало пра­во­вые нормы, нормы граж­дан­ской жизни, кото­рые стали осно­вой для госу­дарств всех после­ду­ю­щих эпох. Именно госу­дар­ствен­ная норма, или идеал, Рима в очень боль­шой сте­пени повли­яли на буду­щие пред­став­ле­ния о зако­но­да­тель­стве, о соци­аль­ном, обще­ствен­ном, граж­дан­ском и даже рели­ги­оз­ном устро­е­нии жизни.

Необ­хо­димо посмот­реть, как в Древ­нем Риме пони­мали брак. Как вы знаете, там были сво­бод­ные люди и были рабы. И была такая пре­зумп­ция, что закон суще­ствует только для сво­бод­ных граж­дан Рима, рабы не явля­ются объ­ек­тами закона. Для рабов не суще­ствует закон­ной жизни, не может быть норм закон­ной жизни. Между сво­бод­ными рим­ля­нами мог быть заклю­чен брач­ный союз, брач­ный дого­вор. И поскольку именно Рим имел такой осо­бен­ный пафос юри­ди­че­ского устро­е­ния жизни, то и здесь учение о браке носит на себе силь­ные черты юри­дизма. Брак пони­мался именно как дого­вор, юри­ди­че­ский дого­вор между сво­бод­ными граж­да­нами. Между рабами такого дого­вора быть не могло, поэтому между ними не могло быть и брака в пони­ма­нии Рим­ского госу­дар­ства, могло быть только сожи­тель­ство, или … (?). Такое сожи­тель­ство при­зна­ва­лось как некая налич­ная реаль­ность, но никто не усва­и­вал ему каких-либо юри­ди­че­ских основ. Это сожи­тель­ство не могло иметь юри­ди­че­ской защиты, то есть хозяин рабов мог сво­бодно раз­лу­чить, скажем, мужа и жену или взять их детей; он мог рас­по­ря­диться ими по своему усмот­ре­нию, и рим­ское право этого не запре­щало.

Для нас суще­ственно здесь другое — то, что брак пони­мался именно как дого­вор. Мы видим, что като­ли­че­ское бого­сло­вие, кото­рое, как всегда, и здесь нахо­ди­лось под очень силь­ным вли­я­нием рим­ского юри­дизма, усво­ило себе именно такое пони­ма­ние брака: брак как дого­вор. Конечно, дого­вор между языч­ни­ками Рима был дого­во­ром чисто земным, госу­дар­ствен­ным, и имел силу до тех пор, пока дого­ва­ри­ва­ю­щи­еся сто­роны были живы. У като­ли­ков, есте­ственно, транс­фор­ми­ру­ется поня­тие о дого­воре, потому что они вовсе не чужды пони­ма­ния того, что брак есть таин­ство. Они, конечно, верят в бла­го­дат­ную таин­ствен­ную жизнь Церкви, в духов­ную жизнь, у като­ли­ков есть хри­сти­ан­ское пони­ма­ние о вечной жизни, о Цар­стве Божием, и они пони­мают, что цер­ков­ный хри­сти­ан­ский брак есть некое новое состо­я­ние, кото­рое утвер­жда­ется бла­го­да­тью Божией. Но зная об этом, они не могут пре­одо­леть рим­ского юри­ди­че­ского под­хода и счи­тают, что таин­ство брака — это осо­бен­ный мисти­че­ский момент дого­вора, кото­рый будет иметь вечную силу. То есть брак не пере­стает быть дого­во­ром, он оста­ется им, как у римлян, но только уже не земным, а небес­ным. Это дого­вор, кото­рый заклю­ча­ется в веч­но­сти, заклю­ча­ется на Небе.

Это очень суще­ственно для нас. Мы должны это усво­ить, чтобы понять пра­во­слав­ное учение о браке. Если брак есть дого­вор, кото­рый дей­ствует, пока живы дого­ва­ри­ва­ю­щи­еся сто­роны, то есте­ственно, что у като­ли­ков, когда дого­вор полу­чает как бы вечное зна­че­ние, не может быть и речи о раз­воде. Развод невоз­мо­жен, потому что дого­вор заклю­чен бла­го­дат­ным обра­зом на Небе, и это неот­ме­нимо. Это не может быть раз­ру­шено чело­ве­ком, поэтому развод кате­го­ри­че­ски невоз­мо­жен, он не суще­ствует. Но если один из всту­пив­ших в брак умер, то дого­вор теряет силу — в рим­ском пони­ма­нии. И като­лики, как это ни уди­ви­тельно, усво­или такой же взгляд. Для них тоже земная смерть одного из супру­гов озна­чает, что дого­вор как бы уже не имеет той силы даже и на Небе, кото­рую он имел прежде, и поэтому воз­мо­жен второй брак.

Пра­во­слав­ный взгляд на таин­ство брака совер­шенно иной. Брак не есть дого­вор с точки зрения пра­во­слав­ной. Вообще это не дого­вор. Брак есть таин­ство. Брак есть некий дар любви нераз­ру­ши­мой, Боже­ствен­ный дар любви. Этот дар нужно хра­нить и раз­ви­вать, но он может быть утерян. Это не юри­ди­че­ская кате­го­рия и не юри­ди­че­ский акт — это момент духов­ной жизни. Поэтому таин­ство брака пра­во­слав­ными вос­при­ни­ма­лось как момент при­ня­тия бла­го­дати Божией, как момент совер­ше­ния неко­его чуда соеди­не­ния, когда силой Божией два чело­века соеди­ня­ются воедино.

Именно это явля­ется цен­тром пра­во­слав­ного пони­ма­ния брака. Если юри­ди­че­ский брак заклю­ча­ется между языч­ни­ком и языч­ни­цей, то брак хри­сти­ан­ский заклю­ча­ется, совер­ша­ется между хри­сти­а­ни­ном и хри­сти­ан­кой. Воз­можно, это пока­жется вам тав­то­ло­гией, но здесь очень важно понять, что брак имеет свое досто­ин­ство в зави­си­мо­сти от того состо­я­ния, в кото­ром нахо­дятся бра­чу­ю­щи­еся. Не от того, какой обряд будет совер­шен над ними — не в этом глав­ное. Глав­ным явля­ется то, кем явля­ются по суще­ству всту­па­ю­щие в брак по своему сер­деч­ному устро­е­нию. Если, напри­мер, теперь часто бывает, когда кре­ще­ные люди при­хо­дят в цер­ковь и хотят повен­чаться, но по своему сердцу они хри­сти­а­нами не явля­ются, то есте­ственно, что брак будет хри­сти­ан­ским только по форме, но он не может стать хри­сти­ан­ским по суще­ству. Как нельзя, напри­мер, соеди­нить между собой два куска железа и полу­чить золото, так и здесь — нельзя, соеди­нивши в браке двух не пра­во­слав­ных людей, полу­чить пра­во­слав­ный брак. Это немыс­лимо, какие бы мы ни упо­тре­били при этом формы.

Таким обра­зом, именно состо­я­ние души бра­чу­ю­щихся опре­де­ляет смысл собы­тия, кото­рое про­ис­хо­дит в браке. Конечно, это не только для брака так, это верно для любого таин­ства, но в других таин­ствах это как бы более понятно и оче­видно. Скажем, если чело­век при­хо­дит ко Кре­ще­нию фор­мально, он не может усво­ить данную ему бла­го­дать — это вещь оче­вид­ная, не тре­бу­ю­щая разъ­яс­не­ния. Здесь же мы гово­рим несколько о другом. Мы гово­рим о том, что люди, кото­рые при­хо­дят фор­мально к таин­ству брака, не только не могут усво­ить того, что совер­ша­ется над ними, но они по суще­ству и не могут стать той пра­во­слав­ной семьей в онто­ло­ги­че­ском смысле, кото­рой явля­ется пра­во­слав­ный брак.

Вы помните, что в таин­стве брака есть такие слова: «Вен­чает в плоть едину». Эти слова нужно понять не только как просьбу или кон­ста­та­цию про­стого един­ства буду­щих мужа и жены, но речь идет о един­стве мужа и жены в Теле Хри­сто­вом, в единой плоти Церкви. Это именно так потому, что ап. Павел упо­доб­ляет брак между муж­чи­ной и жен­щи­ной браку между Хри­стом и Цер­ко­вью и гово­рит: «Тайна сия велика есть». Так что, соеди­няя буду­щих мужа и жену, бла­го­дать Божия соеди­няет их в Церкви, в теле цер­ков­ном, а это воз­можно только в том случае, если они явля­ются чле­нами Церкви, если они явля­ются чадами Церкви, нахо­дятся в составе Тела Хри­стова. Тогда их брак будет дей­стви­тельно хри­сти­ан­ским таин­ством. И поэтому древ­ние хри­сти­ане таин­ство брака совер­шали осо­бен­ным обра­зом в неко­то­ром смысле. Всякое другое таин­ство имело свой образ. Напри­мер, при кре­ще­нии погру­жали в воду, таин­ство даро­ва­ния Духа Свя­таго совер­ша­лось воз­ло­же­нием рук архи­ерея или потом через миро­по­ма­за­ние.

Вы знаете, что через руко­по­ло­же­ние совер­ша­лось таин­ство свя­щен­ства. Но таин­ство брака, о кото­ром я говорю, что оно совер­ша­лось особым обра­зом, не имело ника­кого осо­бен­ного образа. Оно совер­ша­лось только лишь сов­мест­ным при­ча­ще­нием у Чаши Хри­сто­вой. Конечно, общее при­ча­ще­ние жениха и неве­сты было не таким, как теперь, когда мы гово­рим: «Если хотите повен­чаться, то при­хо­дите обя­за­тельно вместе при­ча­ститься». И вот в толпе при­част­ни­ков нахо­дятся двое, ничем не выде­ля­ю­щи­еся и никому не извест­ные как соби­ра­ю­щи­еся вен­чаться, но они вместе при­ча­ща­ются. Не так, конечно, это было.

Цер­ков­ная община знала, что они сего­дня полу­чают бла­го­дат­ный дар, сего­дня совер­ша­ется их брак на небе­сах. И, конечно, они при­хо­дили к Чаше Хри­сто­вой вместе по бла­го­сло­ве­нию епи­скопа и при­ча­ща­лись с особой молит­вой, испра­ши­вая у Бога бла­го­дат­ный дар любви и един­ства. Епи­скоп читал обычно очень крат­кую молитву о них при этом. Потом это делал свя­щен­ник. Но все-таки само таин­ство совер­ша­лось именно через Св. При­ча­ще­ние Тела и Крови Хри­сто­вой. Ничего более не тре­бо­ва­лось, чтобы совер­шить это таин­ство, не было ника­кого дру­гого обряда, ника­кого дру­гого осо­бого дей­ствия. Потому что два члена Церкви внутри Церкви соеди­ня­лись воедино. Они вновь обнов­ляли свою цер­ков­ную жизнь, при­ча­ща­ясь Тела и Крови Хри­сто­вой вместе, это и было их соеди­не­нием «в плоть едину».

Это нужно понять. Пере­жи­ва­ние древними хри­сти­а­нами таин­ства брака было именно таким, это было чудо, кото­рое совер­ша­лось в Евха­ри­стии. Конечно, когда Цер­ковь была гонима, не могло быть и речи о том, чтобы такое совер­ше­ние брака было как-то осо­бенно отме­чено напо­до­бие древ­них брач­ных обря­дов, кото­рые суще­ство­вали, конечно, до хри­сти­ан­ства, суще­ство­вали и в Ветхом Завете, у евреев, суще­ство­вали у греков, у римлян — у всех языч­ни­ков, и были очень часто пыш­ными, раз­ра­бо­тан­ными. Всего этого не могло быть во вре­мена гоне­ний, когда сама Евха­ри­стия совер­ша­лась втайне. Но когда Цер­ковь пере­стала быть гони­мой, она не стала отвер­гать всю эту налич­ную жизнь, кото­рая была дорога людям и вполне могла при­нять и воцер­ко­вить все то, что не про­ти­во­ре­чило хри­сти­ан­ской жизни. Нужно было только пре­об­ра­зить эту налич­ную жизнь и освя­тить ее.

Конечно, те, кто всту­пал в брак, очень скоро стали совер­шать это весьма тор­же­ственно. Их при­во­дили в цер­ковь в сопро­вож­де­нии друзей, иногда это было какое-то осо­бен­ное шествие со све­чами; конечно, были разные атри­буты, дары, брач­ные наряды. Напри­мер, у древ­них греков был обычай неве­стам обре­зать волосы, потому что необ­ре­зан­ные волосы были при­над­леж­но­стью дев­ства. Пола­га­лось обре­зать их и при­не­сти в храм Дианы — покро­ви­тель­ницы брака. И обре­за­ние волос, и всякие при­чески, укра­ше­ния, наряды, и другие тор­же­ствен­ные атри­буты вполне могли быть воцер­ко­в­лены. И, конечно, теперь бра­чу­ю­щи­еся были при­во­димы в цер­ковь с боль­шим тор­же­ством и в этих осо­бен­ных наря­дах при­сту­пали к Святой Евха­ри­сти­че­ской Чаше. Но по-преж­нему само таин­ство брака совер­ша­лось именно здесь, в их общем при­ча­ще­нии — и больше ничего. Может быть, были еще какие-то крат­кие молитвы, было цер­ков­ное бла­го­сло­ве­ние епи­скопа. Но само таин­ство совер­ша­лось именно так.

Для того чтобы уяс­нить пра­во­слав­ное учение о браке, нам при­дется обра­титься к тем про­бле­мам, кото­рые, каза­лось бы, прямо с таин­ством брака не свя­заны. Напри­мер, к про­блеме вто­ро­бра­чия. Как я уже гово­рил, у като­ли­ков вто­ро­бра­чие стало зако­но­до­пу­сти­мым, но в древ­ней Церкви вто­ро­бра­чие было невоз­мож­ным. Потому что пони­ма­ние брака еван­гель­ское, в соот­вет­ствии со сло­вами Христа, пред­по­ла­гало моно­га­мию, т. е. еди­но­бра­чие. Потому что соеди­нен­ные бла­го­да­тью Св. Духа воедино муж и жена оста­ются соеди­нен­ными навеки. И даже смерть не может и не должна раз­лу­чить их един­ство, и всякое вто­ро­бра­чие будет раз­ру­ше­нием этого един­ства, как бы отвер­же­нием того дара, кото­рый они испра­ши­вали у Бога. Тем не менее у ап. Павла в одном из его посла­ний есть слова, где он пове­ле­вает, чтобы вдовы выхо­дили замуж, рожали детей и жили семей­ной жизнью.

Нет ли здесь про­ти­во­ре­чия? Про­ти­во­ре­чия здесь нет, потому что речь идет о разных вещах. Есть иде­аль­ное пред­став­ле­ние о воле Божией, о том, что устра­и­вает Гос­подь Своим Про­мыс­лом, Своей святой волей, каким явля­ется брак по замыслу Божи­ему. И есть налич­ная жизнь, кото­рая от замысла Божи­его слиш­ком часто, к сожа­ле­нию, отли­ча­ется, и слиш­ком сильно отли­ча­ется. Но Цер­ковь всегда обра­щена к налич­ной реаль­но­сти, она не может заблуж­даться на тот счет, что реаль­ная жизнь очень часто не дости­гает идеала. Идеал далеко не всегда дости­жим. Зада­чей Церкви явля­ется всегда спа­се­ние греш­ника, нужно прийти к тому реаль­ному чело­веку, кото­рый сего­дня не умеет жить иде­аль­ной жизнью, и поста­раться его пре­об­ра­зить, подвиг­нуть на жизнь пра­вед­ную. Нельзя поста­вить ему невы­пол­ни­мые задачи.

И вот суще­ствует эко­но­мия цер­ков­ная — домо­стро­и­тель­ство, такой прин­цип, когда ради пользы цер­ков­ной допус­ка­ются неко­то­рые ком­про­миссы. Из двух зол Цер­ковь выби­рает мень­шее. И вот руко­вод­ству­ясь такой эко­но­мией цер­ков­ной, ап. Павел пове­ле­вает вдовам выхо­дить замуж во второй раз, чтобы пре­пят­ство­вать худ­шему нару­ше­нию цер­ков­ной жизни — блуду. Пусть лучше они выхо­дят замуж во второй раз, и не будет совер­шаться блуд. Это ука­за­ние ап. Павла нужно обя­за­тельно сопо­ста­вить с его другим словом, когда он гово­рит, что сове­тует соблю­дать каж­дому свою деву. Вы помните, навер­ное, такие слова, когда спра­ши­вают апо­стола, сле­дует ли выда­вать замуж девиц, доче­рей своих. Для нас эти слова могут пока­заться стран­ными, для нас не под­ле­жит сомне­нию, что сле­дует доче­рей выда­вать замуж, но для пер­во­хри­стиан это было не так, потому что они жили в напря­жен­ном ожи­да­нии конца мира. Они иногда бук­вально верили в слово Христа о том, что не прейдет род сей, как все сие будет, т. е. еще не умрут те, кто был сви­де­те­лем при­ше­ствия Хри­стова, как уже совер­шится конец мира. А если так, то сле­дует ли выхо­дить замуж, устра­и­вать семьи, есть ли в этом смысл?

При­мерно такое зна­че­ние имел этот вопрос, обра­щен­ный к ап. Павлу. Ап. Павел отве­чает на этот вопрос совер­шенно иначе, он отве­чает как бы навечно, он знает, что не обя­за­тельно конец мира насту­пит теперь же, и дает ответ, кото­рый может быть полез­ным для всех поко­ле­ний: лучше каж­дому соблю­дать свою деву, т.е. не выда­вать ее замуж, потому что, выходя замуж, она будет иметь скорби по плоти. «А мне вас жаль», — гово­рит апо­стол. И дальше он гово­рит, что всем желает быть таким, как он — оста­ваться в дев­стве.

Но здесь можно ска­зать, что речь уже идет об особом образе жизни — о мона­ше­стве. Тогда мона­ше­ства еще не было, но именно мона­ше­ская дев­ствен­ная жизнь име­ется в виду. Ап. Павел гово­рит, что этот образ жизни более высок. Как видите, ап. Павлу совер­шенно не свой­ственно сни­же­ние пер­во­хри­сти­ан­ского пони­ма­ния брака. И не из тех сооб­ра­же­ний, что он хочет сни­зить этот образ, он раз­ре­шает вто­ро­бра­чие и пове­ле­вает вдовам выхо­дить замуж. Он гово­рит об этом из сооб­ра­же­ний дис­ци­пли­нар­ных, чтобы предот­вра­тить худшее зло.

Тем не менее, вопрос о вто­ро­бра­чии здесь до конца еще не раз­ре­шен. Цер­ковь допус­кала вторые браки — это для нас оче­видно. Но, если хотите, она их не бла­го­слов­ляла. Не в том, конечно, смысле, что ни один свя­щен­ник нико­гда никого не бла­го­сло­вил во второй раз выйти замуж или жениться. А в том смысле, что Цер­ковь с самого начала второй брак пони­мала как некую уступку немощ­ному чело­ве­че­скому есте­ству, немощ­ной чело­ве­че­ской при­роде, и послаб­ле­ние, конечно, крайне неже­ла­тель­ное в прин­ципе. Это видно из того, что каждый, кто желал всту­пить во второй брак, с точки зрения Церкви совер­шал как бы некий грех.

Вот чело­век женился или девушка вышла замуж, а муж ее потом умер. Конечно, Цер­ковь не может не видеть в этом Про­мысла Божия. Это, конечно, озна­чает, что воли Божьей нет на то, чтобы ей жить в браке. Раз так, надо при­нять эту волю и остаться оди­но­кой. С точки зрения цер­ков­ной здесь все ясно. Но если чело­век немо­щен и не может нести крест оди­но­че­ства, то здесь явным обра­зом про­яв­ля­ется его гре­хов­ная немощь, гре­хов­ная при­рода, и поэтому вто­ро­бра­чие вос­при­ни­ма­ется как некое отступ­ле­ние, некий грех и, конечно, должно под­вер­гаться епи­ти­мье. Епи­ти­мьей же в древ­ней Церкви с самого начала было отлу­че­ние от Чаши Хри­сто­вой, Поэтому второй брак не мог заклю­чаться таким обра­зом, как заклю­чался первый, т.е. те, кто всту­пал во второй брак, не могли при­ча­ститься Св. Хри­сто­вых Таин, иначе говоря, таин­ство здесь уже не совер­ша­лось. Из этого явствует, что Цер­ковь второй брак просто не допус­кала, его не было в прин­ципе как таин­ства, он был лишь как налич­ное состо­я­ние греш­ного чело­ве­че­ского рода.

Потом, однако, когда стра­сти улег­лись, когда жизнь всту­пив­ших во второй брак как бы вхо­дила в колею и люди как бы при­ни­мали на себя новый грех в этой жизни, со вре­ме­нем, увидев, что в их сердце уже не бушуют стра­сти, кото­рые не поз­во­ляли им остаться оди­но­кими …, епи­ти­мья, кото­рая на них нала­га­лась (отлу­че­ние от Чаши), была как бы испол­нена, они впо­след­ствии вновь допус­ка­лись к Чаше, они могли при­ча­щаться. То есть они допус­ка­лись в пол­ноту цер­ков­ной жизни, но их брак нико­гда не был рав­но­цен­ным пер­вому браку, не ста­но­вился подоб­ным ему, тем, чем мог быть только один брак.

Для того чтобы дальше про­сле­дить эво­лю­цию совер­ше­ния таин­ства брака в исто­рии, нам нужно будет обра­титься к 10 веку. Тогда в Визан­тии осо­зна­ние жизни хри­сти­ан­ской было таким, что и само госу­дар­ство посте­пенно дела­лось некоей состав­ной частью цер­ков­ной жизни. Соот­вет­ственно и Цер­ковь начи­нала пони­маться как некая неотъ­ем­ле­мая часть жизни госу­дар­ства. Такое пони­ма­ние жизни неод­но­кратно при­во­дило к тому, импе­ра­торы визан­тий­ские про­яв­ляли весьма актив­ную цер­ков­ную зако­но­да­тель­ную ини­ци­а­тиву. В конце 9 — начале 10 века импе­ра­тор Лев VI издал так назы­ва­е­мую 89‑ю новеллу, в кото­рой он выра­жает сожа­ле­ние о том, что браки в пред­ше­ству­ю­щих зако­нах рас­смат­ри­ва­ются лишь как граж­дан­ские фор­маль­но­сти, и поста­нов­ляет, чтобы брак, не полу­чив­ший цер­ков­ного бла­го­сло­ве­ния, впредь не назы­вался браком, а назы­вался лишь неза­кон­ным сожи­тель­ством. Иными сло­вами, только цер­ков­ное заклю­че­ние брака отныне при­дает ему закон­ную дей­стви­тель­ность. Это дей­ствие импе­ра­тора Льва, кото­рое, веро­ятно, про­из­вело на вас впе­чат­ле­ние как про­яв­ле­ние боль­шого бла­го­че­стия, имело в исто­рии чрез­вы­чай­ные послед­ствия.

До сих пор очень часто в Церкви мы слышим такие слова: если ты не вен­чался, то ты блуд­ник. Очень часто свя­щен­ники с амвона гово­рят о том, что те, кто не вен­чался, те блуд­ники и поэтому их нельзя при­ча­щать. И на испо­веди очень часто тех, кто не повен­чан, застав­ляют каяться в блуде, потому что они не вен­чаны и их жизнь не может быть при­знана браком. Это сего­дняш­нее созна­ние очень многих хри­стиан и очень многих свя­щен­ни­ков. Это созна­ние вос­хо­дит, как видим, к импе­ра­тору Льву VI, к 9–10 веку Визан­тии. И хотя оно выгля­дит как очень бла­го­че­сти­вое начи­на­ние, на самом деле оно имело для Церкви, для самого таин­ства брака самые бед­ствен­ные, самые раз­ру­ши­тель­ные послед­ствия.

Дело в том, что здесь Церкви навя­зы­ва­ется совер­шенно не свой­ствен­ная ей функ­ция. Цер­ковь имеет в этом мире одну задачу — она являет здесь Цар­ство Божие и над­мирна по своей при­роде. Ей не могут при­над­ле­жать функ­ции этого мира, она не может на себя брать задачи госу­дар­ствен­ные, юри­ди­че­ские, не может зани­маться обще­ствен­ной жизнью, поли­ти­кой и т. д. Ее задача — обла­го­дат­ство­ва­ние чело­века, соеди­не­ние его с Богом, воз­ве­де­ние его от земной жизни к жизни небес­ной. Здесь же, в этой новелле, Лев VI усва­и­вает Церкви некие функ­ции совре­мен­ного загса. Цер­ковь должна отныне реги­стри­ро­вать браки, чтобы они полу­чали некое закон­ное оформ­ле­ние. И если такая реги­стра­ция Цер­ко­вью не совер­ша­ется, то люди не могут жить семей­ной жизнью. По силе этой новеллы эти люди ока­зы­ва­ются блуд­ни­ками, т.е. людьми заве­домо как бы осуж­ден­ными и выпа­да­ю­щими из пра­виль­ной граж­дан­ской жизни. Дело не в том, что Цер­ковь выда­вала какие-то сви­де­тель­ства, хотя она, конечно, должна была и сви­де­тель­ства выда­вать о том, что совер­ши­лось вен­ча­ние. Но просто самому вен­ча­нию усва­и­ва­лась функ­ция зако­но­да­тель­ного оформ­ле­ния брака.

К тому же понятно, что как только это было утвер­ждено, Цер­ковь попала в очень тяже­лое поло­же­ние. В Цер­ковь стали при­хо­дить все всту­па­ю­щие в брак. И Цер­ковь уже не могла отка­зать им в таин­стве брака, потому что они желали жить супру­же­ской жизнью. Они были кре­ще­ными, и не было осно­ва­ний им отка­зать. А коли так, то нужно было совер­шать это таин­ство, и очень часто совер­шать его как бы фор­мально. Перед Цер­ко­вью встала про­блема: как сохра­нить святая святых ее жизни — Евха­ри­стию. В самые страш­ные вре­мена гоне­ний, когда Цер­ковь вынуж­дена была идти на разные ком­про­миссы, иногда очень тяже­лые, она все-таки сохра­няла Евха­ри­стию, сохра­няла ее свя­тыню, ее свя­тость и непри­кос­но­вен­ность. Здесь же сама Евха­ри­стия ока­зы­ва­лась под ударом, потому что к ней стали при­хо­дить совер­шенно чуждые Церкви люди. Каждый всту­па­ю­щий в брак должен был прийти и при­ча­ститься Св. Хри­сто­вых Таин, потому что именно это было заклю­че­нием брака, его таин­ством.

Как всегда, среди тех, кто назы­вал себя хри­сти­а­нами, истин­ных хри­стиан было мало. Насто­я­щая Цер­ковь всегда была малым стадом. И Цер­ковь всегда ста­ра­лась охра­нять Боже­ствен­ную Евха­ри­стию от людей, кото­рые, по суще­ству, не были чле­нами Церкви. Поэтому здесь совер­ша­ется нечто для нас уди­ви­тель­ное: Цер­ковь меняет в прин­ципе чин совер­ше­ния таин­ства брака. Таин­ство брака отде­ля­ется от Евха­ри­стии. Если раньше оно совер­ша­лось в самой Евха­ри­стии, внутри ее, как ника­кое другое таин­ство, через при­ча­ще­ние, то теперь Цер­ковь поста­нов­ляет, чтобы таин­ство брака совер­ша­лось другим обра­зом. Именно в 9 веке выра­ба­ты­ва­ется чин вен­ча­ния.

Конечно, венцы и раньше воз­ла­га­лись на бра­чу­ю­щихся, они именно в венцах при­хо­дили при­ча­щаться Св. Хри­сто­вых Таин. Но теперь воз­ло­же­ние венцов при­об­ре­тает смысл совер­ше­ния таин­ства, а не при­ча­ще­ние Св. Хри­сто­вых Таин. Это то, что назы­ва­ется часто секу­ля­ри­за­цией, то есть отде­ле­нием брака от Евха­ри­стии.

Конечно, здесь оста­ется про­блема вен­ча­ния вто­ро­брач­ных, хотя она уже в зна­чи­тель­ной сте­пени снята, поскольку таин­ство брака теперь уже не свя­зано нераз­рывно с Евха­ри­стией. Но для вто­ро­брач­ных состав­ля­ется отдель­ный чин вен­ча­ния. Если молитвы чино­по­сле­до­ва­ния брака обычно бывают очень тор­же­ствен­ными, радост­ными, то молитвы чина вто­ро­брач­ных имеют пока­ян­ный смысл. В них гово­рится о немощи есте­ства и испра­ши­ва­ется милость и про­ще­ние у Бога. Но и то, и другое теперь как бы вне Евха­ри­стии, утра­чена та опре­де­лен­ность, кото­рая суще­ство­вала в древ­ней Церкви, когда первый брак совер­шался как таин­ство, а второй брак не совер­шался как таин­ство. Теперь вен­ча­ние совер­ша­ется и там, и здесь, нет того про­ти­во­по­став­ле­ния, нет той чистоты, той ясно­сти в учении Церкви.

Более того: если Церкви навя­зано закон­ное оформ­ле­ние брака, то она вынуж­дена и сни­мать это закон­ное состо­я­ние брака, бла­го­слов­лять раз­воды, что не только не свой­ственно ей, но и невоз­можно для нее, потому что здесь есть прямой запрет Хри­стов: «Что Бог соче­тал, того чело­век да не раз­лу­чает. Раз­воды не могут бла­го­слов­ляться Цер­ко­вью нико­гда, ни в каком смысле. Но если Церкви усво­ено закон­ное оформ­ле­ние брака, то некуда деться — браки рас­па­да­ются в жизни, сле­до­ва­тельно, то закон­ное состо­я­ние, кото­рое Цер­ко­вью заре­ги­стри­ро­вано, должно быть Цер­ко­вью и снято. Появ­ля­ются бра­ко­раз­вод­ные комис­сии, бра­ко­раз­вод­ные дела, начи­нает дей­ство­вать цер­ков­ный суд, появ­ля­ется и спе­ци­аль­ное зако­но­да­тель­ство о том, когда допус­ка­ются и когда не допус­ка­ются раз­воды.

Все это совер­шенно чуждо при­роде Церкви. И в этом смысле наш 20 век, кото­рый Цер­ковь осво­бо­дил от не свой­ствен­ной ей функ­ции закон­ной реги­стра­ции граж­дан­ских состо­я­ний, при­бли­зил нас к древним вре­ме­нам и дал Церкви воз­мож­ность снова пони­мать свою жизнь более ясно, чисто, есте­ственно и просто. И надо ска­зать, что, несмотря на многие и многие несо­вер­шен­ства нашей совре­мен­ной цер­ков­ной жизни, раз­воды Цер­ко­вью не бла­го­слов­ля­ются. Вы нико­гда не най­дете ни одной бумаги, где Мос­ков­ская пат­ри­ар­хия бла­го­слов­ляет развод. Слава Богу, этого нет.

Как же обстоит дело все-таки с раз­во­дом? Мы не можем не задать этот вопрос, так как раз­во­дов сего­дня как нико­гда много и совер­ша­ются вторые браки и даже третьи, и вен­ча­ния совер­ша­ются. Как же Цер­ковь себя ведет в этом случае?

У многих впе­чат­ле­ние такое, что сейчас Цер­ковь вообще ни на что не смот­рит и все при­ем­лет. Но это не так или не совсем так. В дей­стви­тель­но­сти Цер­ковь, как я уже гово­рил, всегда обра­щена к реаль­ной жизни, она всегда стре­мится налич­ную реаль­ную жизнь воз­ве­сти к жизни духов­ной, к Цар­ствию Божию. Не отме­нить ее, не раз­ру­шить ее, не игно­ри­ро­вать ее, эту жизнь, а пре­об­ра­зить, вос­ста­но­вить ее, исце­лять боля­щего — вот задача Цер­ковь. А раз­воды, кото­рые сейчас совер­ша­ются так часто, — это сего­дняш­няя реаль­ность. Цер­ковь их не бла­го­слов­ляет, но если они суще­ствуют, то встает вопрос: как быть?

Для того чтобы уяс­нить этот вопрос, очень важно обра­титься к тому еван­гель­скому тексту, где Гос­подь запре­щает развод. Вы помните эти слова: «Что Бог соче­тал, того чело­век да не раз­лу­чает». Но есть и про­дол­же­ние: «…пре­лю­бо­де­я­ния». То есть, иначе говоря, развод воз­мо­жен, каза­лось бы, если совер­ши­лось пре­лю­бо­де­я­ние. Но это не так, это не значит, что Хри­стос бла­го­слов­ляет раз­во­диться — раз­во­диться по суще­ству. Само пре­лю­бо­де­я­ние — это и есть рас­тор­же­ние брака. Брак как един­ство уже не суще­ствует, это един­ство раз­ру­ша­ется грехом пре­лю­бо­де­я­ния. Неда­ром этот грех при­рав­ни­ва­ется Цер­ко­вью к убий­ству. То един­ство, та единая жизнь, то единое суще­ство — все это умерщ­влено грехом пре­лю­бо­де­я­ния, больше ничего этого нет, и брака не суще­ствует. Брак был заклю­чен, совер­шен таин­ством Церкви, бла­го­да­тью Божьей, но чело­век его раз­ру­шил. И поскольку брака больше нет, то Цер­ковь это при­ни­мает как факт. И Хри­стос при­ни­мает это как факт, поэтому и гово­рит, что развод закон­ный явля­ется просто кон­ста­та­цией того факта, что брака больше нет.

Подобно этому и теперь, когда совер­ша­ется развод по чьей-то вине, Цер­ковь просто кон­ста­ти­рует, что брака больше нет. Люди, кото­рые полу­чили дар супру­же­ского един­ства во Христе, этот дар не сбе­регли, не сохра­нили его. Они, может быть, над ним над­ру­га­лись, раз­ру­шили брак, и Цер­ковь кон­ста­ти­рует этот грех.

Но не только этот грех совер­ша­ется в жизни. Вся наша земная жизнь про­ни­зана грехом, и Цер­ковь при­хо­дит исце­лить нашу гре­хов­ную жизнь. И этот грех тоже может быть исце­лен, хотя бы отча­сти. Поэтому Цер­ковь, когда нахо­дит это пра­виль­ным и воз­мож­ным, бла­го­слов­ляет вступ­ле­ние во второй брак. Если вы сейчас напи­шете в Мос­ков­скую пат­ри­ар­хию просьбу совер­шить цер­ков­ный развод, потому что вы повен­ча­лись, но раз­ве­лись со своим мужем или женой, то вы полу­чите очень корот­кий ответ о том, что Мос­ков­ская пат­ри­ар­хия бла­го­слов­ляет вас всту­пить во второй брак. Ни слова о раз­воде там не будет, раз­вода Цер­ковь не бла­го­слов­ляла, и не будет бла­го­слов­лять. Но если вы уже раз­ве­лись, свою семей­ную жизнь раз­ру­шили и про­сите у Церкви бла­го­сло­ве­ния на заклю­че­ние цер­ков­ного брака, Цер­ковь вас бла­го­сло­вит всту­пить во второй брак цер­ков­ный для того, чтобы исце­лить вашу гре­хов­ную жизнь, оста­вить вам надежду и дать воз­мож­ность снова начать стро­и­тель­ство цер­ков­ной жизни.

Это, конечно, опять-таки эко­но­мия, послаб­ле­ние, уступка немощи чело­ве­че­ской. Иногда эти уступки вос­при­ни­ма­ются нами почти как попу­сти­тель­ство, но Цер­ковь всегда помнит слова Христа: «Мило­сти хочу, а не жертвы» и пред­по­чи­тает чрез­мерно усту­пить, а не про­явить чрез­мер­ную стро­гость, но это никак не озна­чает, что взгляд на брак изме­нился. Плохо только то, что бла­го­даря той­но­велле Льва VI Цер­ковь утра­тила преж­ний образ таин­ства брака, и теперь совер­ша­ется второе вен­ча­ние подобно пер­вому, т.е. в самом чино­по­сле­до­ва­нии брака мы часто не почув­ствуем, что Цер­ковь не при­знает вто­рого брака, как пер­вого, не при­дает ему того досто­ин­ства, кото­рое при­дает пер­вому и един­ствен­ному браку. Теперь мы этого не почув­ствуем, осо­бенно если всту­пает в брак, скажем, вто­ро­брач­ный с деви­цей или наобо­рот, когда ради всту­па­ю­щего в брак впер­вые вен­ча­ние совер­ша­ется по пол­ному чину, а не по чину для вто­ро­брач­ных. Тогда не видно, где епи­ти­мья, не видно, что Цер­ковь не меняет своего отно­ше­ния к браку, кото­рое дик­ту­ется Хри­сто­вым еван­гель­ским уче­нием.

Инте­ресно, что сам Лев VI своей жизнью как бы пока­зал, как вредно импе­ра­тору вме­ши­ваться в цер­ков­ную жизнь, в цер­ков­ное зако­но­да­тель­ство, вообще в цер­ков­ные нормы. Он, желая как бы таким обра­зом освя­тить госу­дар­ствен­ную жизнь, воцер­ко­вить ее, желая не по разуму духов­ному, сам же над­ру­гался над своими цер­ков­ными зако­нами, потому что поже­лал всту­пить в чет­вер­тый брак. А Цер­ковь, допус­кая второй и — с боль­шими ого­вор­ками — третий брак, нико­гда не согла­ша­лась никоим обра­зом допу­стить чет­вер­тый брак. На это всегда суще­ство­вал кате­го­ри­че­ский запрет Церкви. Но импе­ра­тор поже­лал всту­пить в чет­вер­тый брак, но сам же поста­но­вил, что брак будет недей­стви­тель­ным, если не будет повен­чан, и он заста­вил Цер­ковь вен­чать его в чет­вер­тый раз и тем самым пока­зал, к каким послед­ствиям при­вело его неле­пое зако­но­да­тель­ство, т. е. к полной деваль­ва­ции цер­ков­ного чина. Иными сло­вами, он выну­дил Цер­ковь отка­заться от своего учения — вот к чему при­вела его нера­зум­ная рев­ность. Если бы не его новелла, то он мог бы жениться хоть пять раз — Церкви до этого нет ника­кого дела, это его част­ное дело. Когда он женился в первый раз, его бы при­ча­стили, а дальше его никто бы не стал при­ча­щать, и он мог жениться и реги­стри­ро­вать свой брак закон­ным обра­зом у госу­дар­ства, и Цер­ковь к нему особых пре­тен­зий бы не имела, поскольку это его личное дело. А вот теперь он навя­зал свой грех Церкви.

Исходя из этого, очень важно отме­тить, что недо­пу­стимо и нелепо гово­рить, что невен­чан­ный брак — это блуд. Если кто-нибудь скажет вам такое по нера­зу­мию, то помните, что это не цер­ков­ное учение. Это точка зрения, кото­рая берет начало из этой новеллы Льва VI, кото­рая Цер­ко­вью нико­гда по-насто­я­щему не была вос­при­нята. Такого учения мы не найдем и в Св. Писа­нии. То, что гово­рил Гос­подь о браке, то, что гово­рил о браке ап. Павел, нахо­дится в прямом про­ти­во­ре­чии с этим уче­нием. Цер­ковь всегда при­ни­мала брак как некое закон­ное семей­ное устро­е­ние жизни. Этому браку Цер­ковь всегда воз­да­вала долж­ное и счи­тала этот брак вполне достой­ным и неуко­ри­тель­ным спо­со­бом жизни. И греха в этом Цер­ковь нико­гда не видела. Просто брак может быть цер­ков­ным и не цер­ков­ным, но это брак, а не блуд. Блуд есть сожи­тель­ство вне брака, неза­кон­ное сожи­тель­ство, т. е. сожи­тель­ство людей, кото­рые не желают иметь семью, не желают, чтобы обще­ство вос­при­ни­мало их как семью, не хотят офор­мить законно свои отно­ше­ния.

Вот сейчас часто бывает так: при­хо­дят к нам моло­дые люди и просят их повен­чать. Их спра­ши­вают: «А вы рас­пи­са­лись в загсе?» Они гово­рят: «Нет. А какое вам до этого дело? Разве это для Церкви имеет зна­че­ние? Мы хотим быть повен­чан­ными». Мы гово­рим, что Церкви это очень важно знать — рас­пи­са­лись вы или нет. Они спра­ши­вают: «А почему это так важно? Разве имеет зна­че­ние для Церкви печать в пас­порте, запись в акте? Мы же гово­рим о таин­стве вен­ча­ния, о том, чтобы полу­чить бла­го­дат­ную помощь Божию, чтобы Гос­подь соеди­нил нас в веч­но­сти. При чем же тут пас­порт?»

Они искренне не пони­мают, почему мы так упор­ствуем, и даже подо­зре­вают, что это совет­ская крас­ная Цер­ковь, и ей не поз­во­лили никого вен­чать без загса, и вот попы слу­ша­ются совет­ских упол­но­мо­чен­ных и т. д. Так бывает очень часто. Но мы оста­емся твер­дыми и, как пра­вило, отка­зы­ва­емся вен­чать, если пара не рас­пи­са­лась в загсе. И ста­ра­емся объ­яс­нить, что не сама по себе печать в пас­порте нужна нам и не запись в загсе, и не приказ упол­но­мо­чен­ного дей­ствует здесь — для нас важно, почему вы не хотите рас­пи­саться. И они, как пра­вило, сна­чала молчат и уходят в сто­рону от этих вопро­сов, но в конце концов после­дует при­зна­ние: дело в том, что жених выпи­вает и если я с ним рас­пи­шусь, то он про­пи­шется в моей квар­тире, а потом я с ним буду раз­во­диться, потому что он пья­ница, а он у меня пол квар­тиры отбе­рет. Или еще что-нибудь в этом же роде. Иначе говоря, люди не хотят рас­пи­саться потому, что они друг другу не дове­ряют. Потому что у них нет готов­но­сти пол­но­стью соеди­нить свои жизни — во всем. Они готовы просто так сожи­тель­ство­вать, но чтобы «таба­чок врозь». Вот в чем дело.

Вот почему мы тре­буем, чтобы они рас­пи­са­лись: уза­ко­ни­вая свой брак, они сви­де­тель­ствуют о том, что их наме­ре­ния серьезны, что они хотят иметь семей­ную жизнь, что перед обще­ством, перед госу­дар­ством они хотят быть мужем и женой и нести всю пол­ноту ответ­ствен­но­сти за свою семей­ную жизнь. То есть они при­ни­мают друг друга такими, какие они есть, во всей пол­ноте, с недо­стат­ками, и согласны нести свой крест, согласны жерт­во­вать всем — вот почему мы тре­буем закон­ного оформ­ле­ния брака. И если люди не хотят этого закон­ного оформ­ле­ния, тогда мы гово­рим, что они блуд­ники и живут неза­кон­ной жизнью.

Если же они свою семей­ную жизнь уза­ко­нили, то это брак. Но брак этот не цер­ков­ный. Если это брак не цер­ков­ный и теперь кто-то из супру­гов пове­рил в Бога и пришел в Цер­ковь — будем ли мы его при­ча­щать? Конечно, будем. Более того, мы к нему можем при­ме­нить слова ап. Павла о том, что если ты хри­сти­анка и ходишь в цер­ковь, а муж твой, кото­рый не явля­ется хри­сти­а­ни­ном, поз­во­ляет тебе ходить в цер­ковь и не тре­бует раз­вода, то и ты не ищи раз­вода. Потому что кто знает: может быть, ты при­ве­дешь своего мужа в Цер­ковь. Эти слова ап. Павла вполне дей­ственны в этом случае. И, конечно, мы в таком случае не будем вме­нять такой брак в грех жен­щине и гово­рить, что она блуд­ница, потому что живет в невен­чан­ном браке. Как она может быть повен­чана, если муж ее неве­ру­ю­щий? И ничто не пре­пят­ствует таким людям при­ча­щаться Св. Хри­сто­вых Таин.

Более того: очень часто, когда во время поста встают разные про­блемы, при­хо­дится идти на всякие послаб­ле­ния, потому что невоз­можно в семье такой слож­ной устро­ить во всей пол­ноте цер­ков­ную жизнь. Но ради доб­рого наме­ре­ния, доб­рого подвига — ведь жен­щина обра­ти­лась к вере, — ради этого вполне воз­можны разные послаб­ле­ния. Другое дело, если пра­во­слав­ная хри­сти­анка возь­мет и выйдет замуж за неве­ру­ю­щего чело­века или некре­ще­ного, бывает даже за мусуль­ма­нина. Вот здесь во всей стро­го­сти может быть при­ме­нен закон Церкви, кото­рый напи­сан в пра­ви­лах апо­столь­ских, т. е. в самых древ­них пра­ви­лах: в этом случае жен­щина должна быть пожиз­ненно отлу­чена от Церкви как изме­нив­шая Богу, изме­нив­шая Церкви. И не потому, что она стала блуд­ни­цей, а потому, что она имела пол­ноту цер­ков­ной жизни и про­ме­няла ее на жизнь не цер­ков­ную. Она знала о том, что такое цер­ков­ный брак, она была при­звана к этой чистой, полной, бла­го­дат­ной жизни. И про­ме­няла ее на жизнь не полную, не бла­го­дат­ную, не пра­вед­ную. Не может быть цер­ков­ного брака с неве­ру­ю­щим чело­ве­ком. Она это знала и захо­тела такой непра­вед­ной жизни, она отка­за­лась от своего при­зва­ния, от жизни со Хри­стом отка­за­лась ради того, чтобы удо­вле­тво­рить своим чув­ствам, своим при­стра­стиям. Это вос­при­ни­ма­ется Цер­ко­вью как пре­да­тель­ство, и в древ­но­сти Цер­ковь была здесь неумо­лимо строга. Вот таких по стро­го­сти закона не пола­га­ется при­ча­щать.

В наше время, правда, и здесь свя­щен­ники дей­ствуют по прин­ципу: мило­сти хочу, а не жертвы. И здесь про­яв­ля­ется снис­хож­де­ние, но это уже дело сове­сти свя­щен­ника, и ника­кие каноны не могут его оправ­дать. Конечно, цер­ков­ного брака здесь уже нет. Хотя бывают, по мило­сти Божией, уди­ви­тель­ные случаи, когда и здесь любовь каким-то обра­зом с помо­щью Божией тор­же­ствует и посте­пенно какими-то неве­до­мыми путями Про­мысл Божий при­во­дит вто­рого супруга в Цер­ковь и впо­след­ствии можно бывает этот брак воцер­ко­вить.

Таким обра­зом, брак пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина с нехри­сти­а­ни­ном Цер­ко­вью всегда вос­при­ни­мался как тяжкий грех, как измена Церкви. И, конечно, это ничем нельзя оправ­дать и никак нельзя смяг­чить цер­ков­ную норму. Хотя опять-таки бывают случаи каких-то исклю­че­ний, и исклю­че­ний этих отри­цать нельзя, потому что бла­го­дать Божия выше закона. Поэтому свя­щен­ник может иногда взять на себя какое-то экс­тра­ор­ди­нар­ное дей­ствие, про­ти­во­ре­ча­щее букве закона, но вос­при­ни­ма­е­мое им как сле­до­ва­ние воле Божией, если он чув­ствует со всей ответ­ствен­но­стью, что может здесь дер­зать и отве­чать перед Богом за свое дерз­но­ве­ние.

Очень суще­ственно для пони­ма­ния таин­ства брака понять те огра­ни­че­ния, кото­рые пола­га­лись Цер­ко­вью еще в посла­ниях апо­стола Павла на свя­щен­но­слу­жи­те­лей для при­ня­тия сана. Если иде­аль­ные нормы хри­сти­ан­ской жизни очень часто не дости­га­ются в жизни мир­ской, то, конечно, для свя­щен­но­слу­жи­те­лей Цер­ковь эти нормы остав­ляет в силе и тре­бует, чтобы для свя­щен­ни­ков осу­ществ­лялся тот идеал, кото­рый сле­дует из Еван­ге­лия. Поэтому для свя­щен­но­слу­жи­те­лей Цер­ковь остав­ляет тре­бо­ва­ние абсо­лют­ной моно­га­мии, т. е. в свя­щен­ники может быть руко­по­ло­жен только тот, кто всту­пает в брак только один раз и женится на девице. Всякое другое пони­ма­ние личной жизни Цер­ко­вью счи­та­ется пре­пят­ствием для при­ня­тия сана. Здесь должна быть соблю­дена абсо­лют­ная чистота, и до сих пор, слава Богу, наша рус­ская пра­во­слав­ная Цер­ковь отри­цает вто­ро­бра­чие духо­вен­ства, т. е. свя­щен­ник не может быть руко­по­ло­жен, если он вто­ро­бра­чен, а если он овдо­вел, то он не может жениться второй раз.

Очень харак­терно здесь то, что Цер­ковь в древ­но­сти таин­ство кре­ще­ния при­ни­мала как смерть для преж­ней жизни и рож­де­ние в жизнь новую. Поэтому все, что было до кре­ще­ния, счи­та­ется как бы не бывшим. И если свя­щен­ник тепе­реш­ний был, скажем, до кре­ще­ния женат, а потом раз­велся, то его вступ­ле­ние в брак в кре­щен­ном состо­я­нии не счи­та­ется вторым браком, а счи­та­ется первым браком. Здесь нет пре­пят­ствия для при­ня­тия сана, потому что все, что было до кре­ще­ния, не явля­ется пре­пят­ствием.

Стро­гость этой нормы осо­бенно видна в такой кол­ли­зии. Если, напри­мер, жена свя­щен­ника изме­нила ему и свя­щен­ник ее про­стит и примет, то тогда он запре­ща­ется в слу­же­нии по канону, т. е. не имеет права слу­жить. И поскольку пре­лю­бо­де­я­ние — это смерт­ный грех, кото­рый счи­та­ется Цер­ко­вью концом брач­ной жизни, он должен с ней раз­ве­стись, если желает слу­жить дальше. Потому что смерт­ный грех не может быть терпим среди свя­щен­ни­ков. Он должен раз­ве­стись и больше не жениться — либо оста­ваться вдовым, либо при­ни­мать мона­ше­ство, но всту­пить во второй раз в брак он не может и остаться с этой женой тоже не может.

Здесь вы видите стро­гость, с кото­рой Цер­ковь про­во­дит свое учение на про­тя­же­нии уже 2000 лет. Именно в рус­ской пра­во­слав­ной Церкви эти нормы про­дол­жают жить и дей­ство­вать, и из них видна иде­аль­ная цер­ков­ная пози­ция, иде­аль­ное учение о сущ­но­сти брака.

Для того чтобы те запреты, о кото­рых я гово­рил, были для вас более ощу­ти­мыми, скажу еще об отно­ше­нии Церкви к сме­шан­ным бракам. Так назы­ва­ются браки между пра­во­слав­ными и ино­слав­ными. Напри­мер, между пра­во­слав­ной или като­ли­ком, като­лич­кой и про­те­стан­том. Вам, навер­ное, известно, что Свя­тей­ший Синод (не спе­шите меня попра­вить: именно Свя­тей­ший, а не Свя­щен­ный; до рево­лю­ции, когда не было Пат­ри­арха, Синод назы­вался Свя­тей­шим) в России, где быто­вали и даже, может быть, в особой сте­пени те визан­тий­ские нормы, когда импе­ра­тор считал себя вправе весьма серьезно вме­ши­ваться в цер­ков­ную жизнь (так назы­ва­е­мый цеза­ро­па­пизм), — в России Свя­тей­ший Синод в угоду цар­ской власти шел на весьма серьез­ные ком­про­миссы. В част­но­сти, сме­шан­ные браки допус­ка­лись Свя­тей­шим Сино­дом. И трудно было их не допус­кать, потому что рус­ские импе­ра­торы, как известно, посто­янно брали себе жен из немец­ких про­те­стант­ских семей. Если не сами импе­ра­торы, то их род­ствен­ники бли­жай­шие. В цар­ской фами­лии эти браки прак­ти­ко­ва­лись посто­янно, и не допу­стить их Свя­тей­шему Синоду было чрез­вы­чайно трудно. Поэтому они допус­ка­лись, и более того, допус­ка­лось вен­ча­ние.

Конечно, это вен­ча­ние не было тем таин­ством брака, кото­рое совер­ша­лось в древ­ней Церкви, потому что оно отде­лено от Евха­ри­стии. Может быть, поэтому Свя­тей­ший Синод отно­сился к этому более легко, хотя, может быть, даже не все мит­ро­по­литы были в курсе такого учения о браке. Бого­слов­ское учение о браке в 19 веке было очень немощ­ным, слабым и не про­яс­няло такого цер­ков­ного отно­ше­ния к браку, о кото­ром я говорю сейчас. Но, тем не менее, мит­ро­по­литы, дви­жи­мые необ­хо­ди­мо­стью ком­про­мисса, допус­кали вен­ча­ние — но и только. Конечно, никто не при­ча­щал про­те­стан­тов Св.Христовых Таин. Брак этот был, конечно, с точки зрения цер­ков­ной не было таин­ством в полном смысле слова. Есте­ственно, что таин­ство и не могло совер­шаться в полном смысле слова над тем, кто не был членом Церкви.

С точки зрения древ­ней Церкви такие сме­шан­ные браки невоз­можны. Именно в силу того, что таин­ство брака есть дар един­ства в едином Теле Хри­сто­вом, — с этой точки зрения брак невоз­мо­жен как таин­ство вне этого един­ства. И древ­ние Соборы — Лаоди­кий­ский, Кар­фа­ген­ский, Хал­ки­дон­ский — опре­де­ляют, что подоб­ные браки, заклю­чен­ные по граж­дан­скому закону, должны быть в Церкви рас­торг­нуты как усло­вие для при­ня­тия цер­ков­ного таин­ства. То есть не только не могут быть при­няты, но даже к Чаше Хри­сто­вой не допус­ка­ется тот, кто допу­стил такой сме­шан­ный брак — по древним зако­нам.

Это весьма важный момент. Можно легко пере­пу­тать, и такая пута­ница очень часто имеет место. Можно спро­сить: вы же только что гово­рили, что можно при­ча­щать жен­щину, кото­рая заму­жем за неве­ру­ю­щим, а если она заму­жем за като­ли­ком, то ее уже нельзя при­ча­щать. Где же логика? Логика здесь есть, и притом самая желез­ная. Дело не в том, в каком от