- Я прекратил молиться усилием воли
- В ритме slam poetry
- В «обезьяннике»
- Быть христианином – не значит изменить себе
- Я носил в себе слишком много обид
- Семинария в Джорданвилле
Виталий сидел на первой парте – внимательный, серьезный, почти никогда не улыбающийся. Мне было не до конца ясно, все ли он понимает, что я говорю на занятии? Я знала, что он прожил всю жизнь в Америке и при поступлении не очень хорошо владел русским.
В конце семестра я даю на выбор творческое задание, и после некоторого промедления Виталий неожиданно для меня прислал большой текст. Рассказ о его первой Пасхе в православном храме в Америке. Когда я прочитала, то немедленно написала: «Виталий, вы меня поразили! У вас явный литературный талант. Вам обязательно нужно писать!» Текст даже опубликовали в журнале Санкт-Петербургской митрополии «Вода живая», а Виталий после признался, что печатался и раньше в небольших американских журналах.
Удивительный человек с удивительной историей и доверчивой светлой улыбкой, когда она всё-таки появляется на его лице.
Я прекратил молиться усилием воли
Мы переехали из России в Америку, когда мне было два года. Сначала мы жили в Бостоне, штат Массачусетс, мама там училась в университете. Мы ходили в баптистскую церковь, но довольно редко. Мама была в то время не очень активно верующей, но всё-таки приучала меня молиться перед едой, перед сном и так далее.
Потом она вышла замуж за Джима, американца, и мы переехали в Северную Каролину. Когда мне было девять лет, родился мой брат Грегори. Его отец Джим – это человек, о котором я несколько раз пытался писать рассказы. И всегда они не получались, потому что, когда читаешь, думаешь: это вымысел, такого не может быть. Но это правда.
Если долго подбирать слово, то можно назвать его самодуром. При этом он посещал церковь, то одну, то другую – и мы за ним прыгали по разным церквям.
Потому что он вспыльчив, на кого-то там разозлится, поругается с пастырем, мы уходим. Баптистские, харизматические церкви, туда-сюда.
Однажды Джим купил себе хитон и вышагивал с палкой, говоря всем, что он пророк и общается с Богом. Казалось, что он психически ненормальный. Но все эти странности проявлялись только дома, днем он спокойно ходил на работу.
Его любимая тема конца света все детство висела над моей головой. Он считал, что Антихрист появится из России, а раз я из России, то он подозревает, что я Антихрист. Пока я был маленьким, он просто меня гонял. Тарелками кидался и так далее. А в подростковом возрасте, когда я мог дать сдачи, начались серьезные конфликты.
В общем, атмосфера моего детства очень сильно оттолкнула меня от всего духовного.
При этом какая-то привычка молиться некоторое время оставалась. Но в четырнадцать лет – я помню конкретный момент, я ехал тогда в автобусе, – я решил: все, больше в Бога я верить не буду. Больше молиться не буду. Это все ерунда. И я прекратил молиться усилием воли.
Наверное, это была обида. Обида на Бога. Я хотел, чтобы Он спас меня от этой ситуации. Чем старше я становился, тем больше конфликтов было между мною и отчимом. Пару раз даже пришлось вызывать полицию.
Но, слава Богу, когда мне было шестнадцать лет, мама наконец-то устроилась на хорошую работу и смогла позволить себе уехать от мужа.
В ритме slam poetry
Мы переехали в штат Вирджиния, в пригород Вашингтона. Я пошел в новую школу, увлекался музыкой, литературой, поэзией. Писал стихи, прозу, играл на гитаре. Весь такой эксцентричный, творческий, с разноцветными волосами, в кожаных штанах… Забыл рассказать, что за пару лет до переезда, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, мама уговорила Джима некоторое время походить в православную церковь. Примерно полгода мы туда ходили, я пономарил. Там мне нравилось больше, чем в протестантских церквях, – не было ощущения, что это просто какой-то социальный клуб. Служба имеет свою структуру, есть какие-то важные моменты. А в баптистской церкви, например, большая часть богослужения – это проповедь. А тут запах ладана, дым, пение. Священник в облачении, а не просто в галстуке.
Воскресную школу вел отец Андрей Стивен Дамик, тогда диакон. Сейчас это достаточно известный в православных кругах священник, он записывает популярные подкасты. Отец Андрей очень хорошо контактировал с молодежью, даже со мной, несмотря на весь мой подростковый нигилизм.
Священник этой церкви беспокоился, что я гот, но мне просто нравилась эта эстетика.
После переезда мама продолжила ходить в православную церковь, а я нет. Потом она снова вышла замуж – за Рэнди. Мне было восемнадцать, я заканчивал школу. Этот вариант был помягче, чем Джим, но всё-таки у нас не очень хорошо сложились отношения.
После школы я устроился на работу и съехал от них, снял комнату.
Я работал в магазине проката видеофильмов и даже стал главным менеджером этого магазина – в девятнадцать лет. Тогда был популярен поэтический слэм (slam poetry) – что-то между поэзией и рэпом. Вашингтон был центром этой формы искусства. Я выступал, формировал рок-группы, нормально зарабатывал и жил в свое удовольствие. А еще писал и даже публиковал рассказы. Меня всегда интересовала литература и всегда нравилось писать.
В «обезьяннике»
Рано или поздно этот творческий панковский период должен был закончиться. Не могу сказать, что это было плохое время, но всё-таки ему сопутствовало слишком много алкоголя. А после выпивок на меня нападали депрессии.
Я начал больше пить, когда у меня в личной жизни все пошло наперекосяк. Довольно долго, с семнадцати до двадцати четырех, у меня были отношения с девушкой. Но постепенно наши пути совершенно разошлись. Я жил свою панковскую жизнь, а она к этому времени уже в аспирантуру поступала. Мы расстались, она переехала в другой штат, это было очень больно.
Однажды я в баре с кем-то подрался. Вызвали полицию, нас арестовали, и я одну ночь провел… не знаю, как это называется, не совсем тюрьма… Наверное, «обезьянник», я слышал такой термин, – где пьяных в одну комнату скидывают и они там сидят.
Не то чтобы это было огромной трагедией. Через два дня я вышел и отправился домой. Но это стало в некотором смысле поворотным моментом. Я сидел с какими-то пьяницами, кругом воняло, там туалет в углу. И вдруг в первый раз осознал, что не смогу отсюда выйти, если даже захочу подышать воздухом. Меня просто не отпустят. И это было страшное чувство несвободы.
Когда я вышел, у меня появилась мысль: я больше не сижу в обезьяннике, но всё-таки как будто то же самое. Я сижу в тюрьме своих плохих привычек…
Примерно тогда снова начались мысли о Боге.
Но о другом, скажем так. Я начал читать буддистскую литературу. Думаю, это стандартный путь для людей, которые имели антирелигиозный настрой, но искали что-то духовное. В буддизме нет иерархии, он не связан с государством или родителями, что для молодежи важно. Но довольно быстро мне стало понятно, что буддизм – не то, что я ищу.
Быть христианином – не значит изменить себе
Дальше случилась такая интересная вещь – может быть, звучит неправдоподобно, но это правда. Я пошел в библиотеку, послав «в небо» молитву, не обращенную ни к кому конкретному. Просто чтобы меня направили к нужной книге. И среди стеллажей мне выпала, как в рулетку, книга Томаса Мертона «Семиярусная гора».
Мертон – католический монах, и его книга – духовная автобиография. Как у Блаженного Августина.
Эта книга произвела на меня очень большое впечатление. Она написана без излишней «патоки». Он на самом деле умеет хорошо писать. Для меня было важно, что, став монахом, он сохранил свой талант. Я даже не знал, что это возможно.
Я считал, что все христиане немножко, мягко сказать, примитивные. Теперь мне кажется, что это глупая мысль, потому что я знаю множество гениальных христианских мыслителей. Но для меня лично это был первый контакт.
Пришло понимание: быть христианином не означает, что тебе придется свою личность, свои интересы, свой, например, как у Мертона, юмор и даже сарказм в себе изживать. Я думал, если ты станешь христианином, то все это аннулируется. Стоишь такой в церкви с поднятыми руками и улыбаешься всем.
После Томаса Мертона я стал читать Достоевского «Преступление и наказание». И тоже получил очень сильное впечатление. Сначала зацепило то, что у меня жизнь была похожа на жизнь Раскольникова. В какой-то маленькой комнате, бедный, денег нет, в депрессии. Но что отличает Достоевского от нигилистической литературы того времени – у него в конце есть свет. И этот свет – Христос.
Для меня стало важным, что такой серьезный писатель, классик, пишет о Христе. Его читают и любят образованные, культурные люди. И он пишет о Христе не с какой-то усмешкой, а как о конкретной Личности.
У меня есть такая особенность: если мне какой-то писатель или какой-то музыкант очень нравится, я у него все перечитываю или переслушиваю. Так что за пару месяцев я почти все книги Достоевского прочитал в переводе на английский. И с того времени начал потихоньку считать себя если не христианином, то человеком, который хотел бы стать христианином.
Однако прошло еще несколько лет, прежде чем я стал постоянным прихожанином.
О том, как я оказался в православной церкви, я написал рассказ, который опубликовали в журнале Санкт-Петербургской митрополии.
Я носил в себе слишком много обид
Что же происходило дальше? Человеку, десять лет назад запретившему себе молиться, возвращаться к этому было немножко странно. Но когда священник из нашего храма дал мне молитвослов и посоветовал просто читать его, мне это понравилось. У меня в жизни было много хаоса, а тут появился определенный порядок, на который можно было опереться.
Я начал молиться за тех людей, которые причинили мне какую-то боль, – за Джима, за девушку, с которой мы расстались. Я понял, что весь хаос и нигилизм моей жизни от того, что я носил в себе много обид на этих людей.
И когда я смог попытаться их простить, мне стало легче. Как будто я перестал таскать за собой какой-то груз. Я молился за них и ощущал, что в комнате как будто присутствует кто-то еще.
Это было время, когда я впервые почувствовал Христа. А познав это однажды, тебе хочется все больше и больше контактировать с Ним.
Если человек вырос в православии, для него, возможно, привычно, что есть Бог с конкретным замыслом о тебе. Но, поскольку я много лет очень негативно относился к религии, для меня это было поразительное открытие. И если ты на самом деле в это уверовал, то это должно стать самой интересной вещью в твоей жизни.
Разве можно хотеть изучать что-то еще, кроме этого? Если я верю, что Бог – Личность, которая контактирует конкретно со мной, что я тоже вписан во всю историю спасения мира, что, я пойду изучать бизнес-маркетинг?
Для меня мысль о семинарии была логична: я просто хотел больше узнать о вере. Я всегда немножко боюсь говорить: «Да, я хочу стать священником». Мне страшно на такую высоту замахиваться. У меня непростая личная история, я большой грешник, но, думаю, у меня есть качества, которые могли бы пригодиться для священнического служения. Мне присуща эмпатия, я не осуждаю людей, потому что сам через многое прошел.
Наверное, я хотел бы побыть в этой роли, хотел бы с людьми говорить о Христе, о духовных смыслах.
После Достоевского я погрузился в русскую литературу, хотя до этого абсолютно отошел от всего русского, хотел быть настоящим американцем. Я прочитал всего Толстого, Чехова и в первый раз в жизни заинтересовался Россией. Раньше даже упоминание о России меня раздражало, в голове были обычные стереотипы, как у всех американцев: снег, водка, медведи и так далее.
Один раз, в пятнадцать лет, я ездил с матерью в Россию, но мне особо интересно не было, я хотел быстрее домой. Второй раз я побывал здесь в 28 лет, в то время у меня был, напротив, идеализированный взгляд. Меня тянуло сюда, я умом понимал, что это родина, что в России, наверное, мне будет лучше. Народ более духовный, церкви красивее и с куполами… Но, когда я задумался о семинарии, я сначала решил познакомиться с тем, что ближе, – с Джорданвилльской семинарией в Нью-Йорке.
Здесь я хотел бы привести отрывки из дневника тех лет.
Семинария в Джорданвилле
12 марта 2018 года
Я сидел на вокзале в Вашингтоне и ждал свой поезд до Нью-Йорка, отправляющийся в три утра. Я читал Евангелие, когда услышал обрывки фраз, доносящихся от женщины неподалеку. Сначала я подумал, что она говорит с помощью гарнитуры с кем-то, но потом мне показалось, что она говорила сама с собой: «Тот извращенец… украл телефон моей дочери… прежде чем убить ее…» Женщина повернулась ко мне и попросила мой телефон, чтобы купить билет на поезд, так как ее телефон был сломан. Нехотя я дал ей свой телефон.
Она позвонила в железнодорожную компанию, купила билет и вернула телефон. Как только она передала телефон мне, ее поведение изменилось: она начала торопливо и оживленно рассказывать про разные вещи, свойственные параноикам, – заговор правительства, педофилия, Ку-Клукс-Клан, вампиры.
Я кивал и отвечал из вежливости, что нужно держаться от таких людей подальше или что-то вроде этого. Однако вскоре понял, что женщина не нуждалась в одобрении, ей просто нужно было кому-то выплеснуть эту информацию. Далее она попросила телефон еще раз, чтобы проверить банковский счет. Я снова дал ей, и внезапно она как будто вышла из транса, вернув себе здравомыслие. Она спросила, сколько стоил мой билет, и, получив ответ, одобрительно кивнула.
Мы просидели молча несколько секунд, и она закончила свой рассказ о вампирах-педофилах.
Я встал, надел пальто, рюкзак накинул на плечи.
– Куда вы пошли?
– Хочу размяться, сейчас вернусь.
– Не могли бы вы купить мне бутылку воды? – спросила она, протягивая три доллара.
«Почему я не могу просто спокойно почитать Библию?» – подумал я, чувствуя, что оказался в ловушке.
Автомат с напитками был сломан, и я почувствовал тревогу: что, если я ничего не куплю, она посчитает меня одним из тех вампиров? Я нашел ей воду и принес. Она поблагодарила меня с таким удивлением, словно не ожидала того, что я вернусь.
В поезде я сидел рядом с группой пожилых пассажиров, увлеченно обсуждавших крекеры с сыром. Их жизнь, как мне казалось, наполнена радостями и печалями, но вот они сидят здесь и детально разбирают достоинства крекеров, словно это самый насущный вопрос в мире.
Я прибыл в Ютику в 12.15 пополудни. Два семинариста забрали меня на красном «Додже Караван» – Джеймс, крупный и бородатый, и второй, чье имя я забыл, темноволосый и худощавый. По пути мы остановились в кофейне с оскорбительным названием Wake the Hell Up («Проснись, твою мать!»).
В семинарской трапезной я пообедал салатом со шпинатом, бурым рисом и хлебом с яблочным соусом.
Компанию мне составил темноволосый студент, который потом показал мою комнату в общежитии – номер 33. В ней была кровать, шкаф для одежды, книжная полка и письменный стол с ящиками. Окно выходило на заснеженное поле, с карниза свисали сосульки.
Я лег и проспал до без четверти четырех вечера.
В 16.20 Джеймс познакомил меня с Николасом, еще одним посетителем и будущим студентом семинарии. Мы встретились с отцом С., деканом студентов, в его уютном, заставленном книгами кабинете. Это был плотный мужчина с длинной седой бородой и шрамом через бровь. Он рассказывал о молодежи, которая впадает в интернет-зависимость и депрессию, считая алкоголь средством спасения. Это ощущалось глубоко личным, как будто он говорил непосредственно со мной. Он удерживал мой взгляд, едва замечая Николаса, и я начал чувствовать тревогу. Он подчеркнул, что без прочного духовного фундамента все занятия здесь будут тщетны.
Декан угостил нас греческим кофе в маленьких чашечках; насыщенный аромат смешивался с пыльным запахом книг. Было 17.30. Снаружи на фоне темнеющего неба вихрем кружил легкий снег. Я испытывал грызущее чувство несостоятельности, как будто мое невежество выставлено на всеобщее обозрение.
13 марта 2018 года
Несмотря на заведенный будильник, я проснулся поздно – около десяти утра. Отец Е., директор по приему, прислал СМС в девять утра, предложив мне посетить «Догматическое богословие», и я поспешил умыться и одеться, чтобы встретиться у его кабинета на третьем этаже. В классе я увидел только одного студента, остальные отсутствовали – один был в больнице, двое сопровождали его.
Профессор оказался русским, лет тридцати, с большим животом, длинным носом и взлохмаченной бородой. Лекцию по теологии Оригена он вел по-английски, говорил бегло, но с акцентом. Другой студент, присутствующий на занятии, Моисей, был родом с Лонг-Айленда и получал пасторскую аттестацию, а не полное высшее образование. Отец Е. пришел за десять минут до окончания занятий, за ним следовал Николас, который пробормотал, что «заблудился в книжном магазине».
За обедом около двадцати монахов присоединились к нам в трапезной за супом, салатом, фасолью в томатном соусе и хлебом. Сейчас девять вечера. Снег не прекращался весь день, клубясь под уличными фонарями. Прошлой ночью в странном полусонном состоянии я увидел монаха, сидящего со скрещенными ногами на полу, его лицо было спокойным, глаза смотрели на меня. Я почувствовал успокаивающее присутствие, как будто рука легла мне на плечо, после чего снова погрузился в сон.
14 марта 2018 года
Я проснулся в 5.45 утра, чтобы посетить Литургию в шесть часов, но, не услышав никакого шума в общежитии, снова заснул. Окончательно встав в 6.55 утра, я обнаружил, что трапезная пуста.
Моим первым занятием были основы богословия с профессором В. Я ждал с тремя семинаристами до 8.30 утра, далее они решили, что он не придет, и мы все ушли. На улице я столкнулся с отцом С., который объяснил, что профессор В. застрял на дороге из-за снегопада, но будет к девяти утра. Он попросил найти остальных и сообщить им. Это было небольшое задание, но оно помогло мне почувствовать себя причастным.
Я нашел их, пьющих кофе напротив трапезной, и передал новости. Когда занятие наконец началось, оно оказалось увлекательным: профессор В. говорил быстро и без конспекта. Затем последовала литургика, но я с трудом поспевал за ним – профессор, удивительно похожий на Достоевского, казалось, постоянно терял нить повествования.
Позже я зашел в книжный магазин при семинарии и купил банку меда за 20 долларов и экземпляр «Православного догматического богословия» за ту же цену.
Снег все еще шел; сугробы были местами высотой по колено, что превращало ходьбу в тренировку. И все же в этом было что-то живописное – заснеженные машины, семинаристы и монахи в рясах. Ощущение такое, будто попал в русский роман.
Но я не мог избавиться от неловкости в общении. Там был семинарист по имени Сет, и люди постоянно говорили, что мы похожи, как близнецы.
Я изучал его лицо и задавался вопросом, как я выгляжу для других.
В пять вечера мы отправились на близлежащее кладбище на панихиду. После этого Моисей спросил, когда я планирую вернуться в Джорданвилль. «Летом, – ответил я, – но не знаю, буду ли я студентом». Он рассмеялся и сказал: «Нет, ты обязан вернуться как студент».
15 марта 2018 года
Я еще не упоминал распорядок дня, так что вот он:
5.00 – Полунощница
6.00 – Божественная литургия
7.15 – Завтрак
12.00 – Обед
16.00 – Вечерня и утреня
19.00 – Ужин
19.15 – Малое повечерие
Сегодняшний день начался с истории философии в восемь утра, затем нравственное богословие в десять.
После обеда я хорошо поговорил с профессором В. о философии, а затем побеседовал с отцом Е. о практических аспектах поступления сюда.
В 9.30 вечера я готовился к отъезду следующим утром. Что я хотел запомнить – потому что знал, что забуду об этом, как только снова погружусь в будни: здесь, спустя всего четыре дня, мне стало лучше.
Что-то внутри окрепло. Я чувствовал, что начал налаживать связи с другими семинаристами, особенно с Моисеем, который вместе с Джозефом отвез меня на следующий день в пять утра на вокзал.
Пребывание в семинарии отдалило меня от моих обычных забот. Примечательно, что сегодня наконец-то перестал идти снег; небо было ярко-голубым и безоблачным.
***
Около трех лет я ездил между Америкой и Россией и не мог окончательно определиться, где мне лучше жить. В какой-то момент внешние обстоятельства вошли в резонанс с моим внутренним ощущением, и в 2021 году я поступил на подготовительное отделение для иностранцев в Санкт-Петербургскую духовную академию. Так состоялся мой выбор.
Справка: Виталий Дёмин, русский, с детских лет жил в США. Поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, уже поучившись и поработав в Америке. Студент четвертого курса, женат.
Отрывок из книги «Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников»
Комментировать