О церковном пении

Л.Н. Парий­ский, проф.

«Мы должны сде­лать все воз­мож­ное для того, чтобы изгнать мир­ской дух из нашего цер­ков­ного пения, обра­титься к древним его пре­крас­ным образ­цам, столь любез­ным сердцу веру­ю­щего и моля­ще­гося пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина»
(Из речи Свя­тей­шего Пат­ри­арха Алек­сия I, 18 апреля 1948 г.)

После речи Свя­тей­шего Пат­ри­арха Алек­сия о цер­ков­ном пении, про­из­не­сен­ной 18 апреля 1948 года в Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии, в Пат­ри­ар­хию посту­пило мно­же­ство устных и пись­мен­ных просьб дать список одоб­рен­ных к бого­слу­жеб­ному упо­треб­ле­нию духовно-музы­каль­ных про­из­ве­де­ний. Эта просьба не могла быть выпол­нена уже, прежде всего, потому, что духовно-музы­каль­ных про­из­ве­де­ний суще­ствует бес­ко­неч­ное коли­че­ство и состав­лять списки реко­мен­ду­е­мых к испол­не­нию духовно-музы­каль­ных про­из­ве­де­ний прак­ти­че­ски бес­по­лезно.

Самый надеж­ный способ опре­де­ле­ния при­год­но­сти музы­каль­ных про­из­ве­де­ний к бого­слу­жеб­ному упо­треб­ле­нию — уметь оце­ни­вать их с точки зрения цер­ков­но­сти. Для этого не тре­бу­ется спе­ци­аль­ного музы­каль­ного обра­зо­ва­ния.

Ровно сто лет тому назад, в 1849 году, Мос­ков­ский Мит­ро­по­лит Фила­рет, пред­став­ляя в Свя­тей­ший Синод свой отзыв о пере­ло­же­нии А.Ф. Льво­вым нот­ного Ирмо­ло­гия, писал: «Теория музы­каль­ного искус­ства мне неиз­вестна. Но, около 60-ти лет тому назад научен­ный петь по Окто­иху, а потом по Оби­ходу, древним иереем, све­ду­щим в цер­ков­ном пес­но­пе­нии, кото­рого пример настав­лял не только выби­рать ноты, но и чув­ство­вать дух цер­ков­ного пения, и с тех пор посто­янно зна­ко­мый с сим пением, думаю, могу поз­во­лить себе неко­то­рое суж­де­ние о сем пред­мете». Далее в этом своем отзыве, а также и другом докладе Свя­тей­шему Синоду, от 3 фев­раля 1850 года за № 78, Мит­ро­по­лит Фила­рет выска­зал ряд заме­ча­тель­ных суж­де­ний о недо­стат­ках Ирмо­ло­гия и Окто­иха А.Ф.Львова и опро­верг учение Львова о несим­мет­рич­ном ритме древ­них цер­ков­ных пес­но­пе­ний зна­мен­ного рас­пева. Время дока­зало спра­вед­ли­вость суж­де­ний Мит­ро­по­лита Фила­рета: целые томы Окто­иха и Ирмо­ло­гия пере­ло­же­ний А.Ф. Львова не вошли в упо­треб­ле­ние.

Слова и пример Мит­ро­по­лита Фила­рета дока­зы­вают, что каждый цер­ков­ный чело­век, и не будучи музы­кан­том, может пра­вильно судить о досто­ин­ствах музы­каль­ных про­из­ве­де­ний с точки зрения цер­ков­но­сти. Но, чтобы судить пра­вильно, надо кри­тику самому ясно пони­мать смысл, зна­че­ние цер­ков­ного пения в бого­слу­же­нии и задачи бого­слу­жеб­ного пения.

Насто­я­щая статья явля­ется попыт­кой наме­тить основ­ные поло­же­ния для прак­ти­че­ских реше­ний по постав­лен­ному вопросу.

Пред­став­ля­ется есте­ствен­ным взгля­нуть на цер­ков­ное пение с точки зрения рели­ги­оз­ной пси­хо­ло­гии. Хри­сти­ан­ская жизнь есть стрем­ле­ние к обще­нию с Богом. Сред­ства бого­об­ще­ния: бла­го­дат­ные, исхо­дя­щие от Бога, — таин­ства, и есте­ствен­ные, исхо­дя­щие от чело­века, — молитвы. Молитва есть обра­ще­ние души чело­века к Богу. Наша душа имеет три сто­роны: ум, сердце и волю. Ум — свет, кото­рый оза­ряет путь жизни к Богу. Сердце — теп­лота души, с кото­рой душа пере­жи­вает свое земное суще­ство­ва­ние. Воля — это сила, энер­гия, пови­ну­ю­ща­яся то уму, то сердцу или же и уму, и сердцу.

Каким путем чело­век ближе под­хо­дит к Богу: рас­су­доч­ным или путем сердца? Путем сердца, одним умом чело­век не может мно­гого достиг­нуть в обще­нии с Богом.

«О, глу­бина пре­муд­ро­сти и разума Божия!.. Кто бо разуме ум Гос­по­день?» — вос­кли­цает апо­стол Павел (Рим. 11:33–34). «Изу­ме­вает и пре­мир­ный ум» пред тайной вопло­ще­ния Сына Божия от Пре­свя­той Девы Марии1. И если пред одной этой тайной в изум­ле­нии пре­кло­ня­ются ангелы, а апо­столы — «витии мно­го­ве­щан­ные» — ста­но­вятся «яко же рыбы без­глас­ные», то обык­но­вен­ные люди — и пре­муд­рые, и немуд­рые, и взрос­лые, и дети, лишь в чув­ствах могут достиг­нуть Бого­об­ще­ния. При­ме­рами тому — фари­сей и мытарь, еван­гель­ская блуд­ница и Иуда Иска­ри­от­ский, Закхей и апо­стол Петр. Одно холод­ное при­зна­ние ума не при­бли­жает людей к Богу: «и беси веруют», но «тре­пе­щут» за свою судьбу (Иак. 2:19); и рас­ка­яв­шийся Иуда, сознавши умом свое пре­ступ­ле­ние, не при­бли­зился к Богу (Мф. 27:5).

Истин­ное Бого­об­ще­ние насту­пает тогда, когда рели­ги­оз­ные истины ста­но­вятся досто­я­нием сердца, когда воз­ни­кает сер­деч­ная вера, когда созна­ние своих грехов пере­хо­дит в чув­ство сокру­ше­ния о своих грехах. Напри­мер, если душа не только умом при­знает догмат вопло­ще­ния Сына Божия, но и серд­цем откли­ка­ется на любовь Бога, Кото­рый так воз­лю­бил мир, что Сына Своего Еди­но­род­ного дал на спа­се­ние мира,— она изли­ва­ется в словах молитв и пения. Если же нет сер­деч­ной веры, если сердце молчит, оно и не изли­ва­ется в молит­вах, и нет потреб­но­сти в пении.

Молитва и пение — одни из глав­ных средств выра­же­ния рели­ги­оз­ных чувств. Пение есть соеди­не­ние слов с музы­кой голоса. Ум выра­жает свою работу в про­стых словах, в фор­му­лах, в сухой прозе. Чув­ства не доволь­ству­ются одними лишь сло­вами, для чувств мало про­стых слов, они тре­буют воз­вы­шен­ных слов — поэзии. Это пре­красно дока­зы­вают пра­во­слав­ные бого­слу­жеб­ные книги. Они состоят из пора­зи­тельно воз­вы­шен­ных поэ­ти­че­ских тво­ре­ний, изъ­яс­ня­ю­щих рели­ги­оз­ные истины и поло­жен­ных на гласы и рас­певы. Твор­цами пес­но­пе­ний были святой Иоанн Дамас­кин, пре­по­доб­ные Косма Маи­ум­ский, Роман Слад­ко­пе­вец, Андрей Крит­ский, Ефрем Сирин и другие святые люди, кото­рые при­ни­мали рели­ги­оз­ные истины не только умом, но и пере­жи­вали их серд­цем.

Каждое пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние есть почти сплошь пение молитв, к чему при­зы­вал св. апо­стол Павел: «Будем непре­станно при­но­сить Богу жертву хвалы, то есть плод уст, про­слав­ля­ю­щих имя Его» (Евр. 13:15). Еще яснее сказал апо­стол Павел в посла­нии к Ефе­ся­нам: «Посту­пайте как чада света…, нази­дая самих себя псал­мами и сла­во­сло­ви­ями, и пес­но­пе­ни­ями духов­ными» (Еф. 5; 8, 19).

Свя­ти­тель Иоанн Дамас­кин в своем ирмосе на Бого­яв­ле­ние при­зы­вает: «Раду­имся и раз­ши­рим уста, Слову пле­туще от словес слад­ко­пе­ния, имже к нам насла­жда­ется даро­ва­ний»2, то есть воз­ра­ду­емся, рас­кроем уста, чтобы Богу — Слову спле­тать из слов слад­ко­пе­ние: то, что Ему при­ятно из наших даров. Раньше преп. Иоанна Дамас­кина эту мысль выра­зил чрез­вы­чайно ярко св. Гри­го­рий Бого­слов: «Я при­ношу в дар слово, — гово­рит св. отец, — слово, как лучшее и дра­го­цен­ней­шее из всего, что имею, осо­бенно же, когда вос­пе­ваю Слово за бла­го­де­я­ния к сло­вес­ному суще­ству».

Итак, рели­ги­оз­ная жизнь есть по пре­иму­ще­ству жизнь чувств, кото­рые нахо­дят выра­же­ние в молит­вах и пес­но­пе­ниях. Цер­ков­ное бого­слу­жеб­ное пение есть язык, с кото­рым чело­век при­хо­дит к Богу, есть дар, угод­ный Богу, выра­же­ние души, бла­го­го­ве­ю­щей пред Богом и утрен­ню­ю­щей пред лицом Его. «К Тебе утрен­нюю мило­сер­дия ради…» — пел св. Косма Маи­ум­ский, то есть с ран­него утра пою Тебе, Боже, ради Твоего мило­сер­дия ко мне3. «Заутра услыши глас мой, Царю мой и Боже мой…» — молит­венно взывал пророк Давид (Пс. 5:4).

Далее, зна­че­ние бого­слу­жеб­ного пения с точки зрения рели­ги­оз­ной пси­хо­ло­гии заклю­ча­ется в том, что это пение есть сред­ство обще­ния членов Церкви друг с другом.

Цер­ковь — Тело Хри­стово. Цер­ковь — оду­шев­лен­ный орга­низм, живое суще­ство, вла­де­ю­щее и живой речью, общим языком и общим голо­сом. «Состав­ляя одно тело, мы, — гово­рит Тер­тул­лиан, — схо­димся вместе в собра­ние, чтобы при­сту­пить к Богу с молит­вами сообща»4.

Ничто так не спо­соб­ствует осу­ществ­ле­нию задачи объ­еди­не­ния всех, как пение, кото­рое, по выра­же­нию св. Кли­мента Алек­сан­дрий­ского, «создает общий голос»5.

Пение роднит людей, спла­чи­вает их вокруг общего дела или общей идеи. И это всегда учи­ты­ва­лось твор­цами дви­же­ний, орга­ни­за­то­рами и исто­ри­че­ски дока­зано. Одно зре­лище без­молв­ной толпы, как бы она ни была велика, не все­ляет в нашу душу мысли об ее еди­но­ду­шии. Напро­тив, общее пение этого мно­же­ства делает толпу оду­шев­лен­ным и единым суще­ством.

Нако­нец, бого­слу­жеб­ное пение есть сред­ство настав­ле­ния исти­нам, выра­жен­ным в словах песней. «Когда мы поем песни из Минеи и Триоди, мы поем то же, что в Писа­нии, только дру­гими сло­вами, ибо все сии книги: Триоди, Минеи и прочие, — содер­жат правое и истин­ное бого­по­зна­ние»6.

Так же смот­рел и свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий: «Святый Дух знал, что трудно вести род чело­ве­че­ский к доб­ро­де­тели, что по склон­но­сти к удо­воль­ствиям мы нера­дим о правом пути. Что же Он соде­лы­вает? К уче­ниям при­ме­ши­вает при­ят­ность слад­ко­пе­ния (мело­дию), чтобы вместе с усла­ди­тель­ными пес­но­пе­ни­ями для слуха при­ни­мали мы неза­мет­ным обра­зом то, что есть полез­ного в слове».

Бла­жен­ный Иеро­ним учит: «Да внем­лют те, коих долг есть петь в церкви, что Богу петь должно не гласом, но серд­цем, — да не слы­шаны будут в церкви теат­раль­ные песни, — но должно петь в страхе, во тщании, в веде­нии Писа­ний. Пусть так поет раб Хри­стов, чтобы не глас пою­щего при­я­тен был, но слова, про­из­но­си­мые при пении»7.

Бла­жен­ный Авгу­стин гово­рит в «Испо­веди»: «Когда со мною слу­ча­ется, что меня тро­гает больше пение, нежели то, что поется, то я при­зна­юсь, что тяжко согре­шаю, и тогда желал бы я не слы­шать пою­щего»8.

При­ве­ден­ные сви­де­тель­ства гово­рят о взгляде свв. отцов и учи­те­лей Церкви на зна­че­ние пения, как сред­ства Бого­по­зна­ния, а не эсте­ти­че­ского насла­жде­ния.

Итак, цер­ков­ное пение есть: 1) выра­же­ние рели­ги­оз­ной жизни чело­века, 2) сред­ство обще­ния живых членов церкви и 3) сред­ство науче­ния исти­нам веры.

Из ска­зан­ного сле­дует опре­де­лен­ный вывод: в церкви петь должен каждый веру­ю­щий, пение должно быть общим.

Исто­рия гово­рит, что пение с самого начала хри­сти­ан­ской Церкви было общим. В апо­столь­ский период не было хоров, а пели все. «Егда схо­ди­теся, — гово­рит апо­стол, — кийждо вас псалом имать» (1Кор. 14:26).

Иудей­ский писа­тель Филон, живший в первом веке по Рож­де­стве Хри­сто­вом, так опи­сы­вает испол­не­ние наро­дом цер­ков­ного пения: «Хри­сти­ане во время бдения, все, встав, раз­де­ля­лись на два лика посреди хра­мины, мужи с мужами, жены с женами, и на общих ликах был свой искус­ный запе­ва­тель; потом они пели Богу песни, состо­я­щие из разных стихов, то пооди­ночке, то попе­ре­менно, с при­лич­ными при­пе­вами. Нако­нец, оба лика соеди­ня­лись в один общий лик, или хор, под­ра­жая древ­нему при­меру на берегу Черм­ного моря»9.

Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в Беседе 36‑й на первое посла­ние апо­стола Павла к Корин­фя­нам пишет: «В древ­но­сти (то есть в первые три века по Р.X. — Л.П.) все схо­ди­лись и пели вместе; это мы делаем и ныне».

В древ­но­сти пение при бого­слу­же­нии всеми моля­щи­мися было столь рас­про­стра­нен­ным явле­нием, что св. Васи­лий Вели­кий, в одной Беседе, отме­чая эсте­ти­че­ский момент общего пения, срав­ни­вает мощное общее пение с вол­нами, набе­га­ю­щими на берег в час при­лива: «Если пре­красно море во время прибоя, — пишет св. отец, — то не гораздо ли пре­крас­нее собра­ние такой церкви, в кото­рой, подобно волне, уда­ря­ю­щей о берег, сово­куп­ный глас мужей и жен и детей вос­сы­ла­ется к Богу в наших к Нему молит­вах?»10 В самом деле, если пение есть выра­же­ние души веру­ю­щего чело­века и дар, угод­ный Богу, если всякое дыха­ние и вся все­лен­ная при­зы­ва­ются хва­лить Творца (Пс. 150:6), то тем более в пении цер­ков­ном должен лично участ­во­вать всякий хри­сти­а­нин.

Затем, если пение есть сред­ство обще­ния веру­ю­щих, то сле­дует исполь­зо­вать это сред­ство во всей пол­ноте для объ­еди­не­ния всех моля­щихся. Слу­шать пение и запом­нить его — одно дело, но уметь самому петь с дру­гими — другое, два раз­лич­ных акта, раз­лич­ных и по своему зна­че­нию. Слушая, можно оста­ваться чуждым пению, можно отно­ситься к нему свы­сока, кри­ти­че­ски, оста­ваться с самим собой, лишь со своими впе­чат­ле­ни­ями и мне­ни­ями, так ска­зать, замы­каться в себя. Напро­тив, всту­пая в общее пение, поющий при­об­ща­ется к братии, идет с ней одним путем, забо­тится о согла­сии, гар­мо­нии, еди­не­нии.

Нако­нец, нет ника­кого сомне­ния в том, что пение вводит пою­щего в вели­кую свое­об­раз­ную школу для науче­ния исти­нам веры, всему тому пре­крас­ному, что зало­жено в цер­ков­ных пес­но­пе­ниях, что про­хо­дит мимо слуха слу­ша­те­лей, пока они не станут лично пою­щими. Цер­ковь — школа, и в ее пес­но­пе­ниях пока­зана глу­бина и изоби­лие пре­муд­ро­сти Божией.

Что все эти мысли о живом уча­стии в пении всех моля­щихся в церкви не есть плод фан­та­зии или непра­виль­ных умо­за­клю­че­ний, сви­де­тель­ствует авто­ри­тет­ное заме­ча­ние зако­но­по­ло­жи­тель­ной цер­ков­ной бого­слу­жеб­ной книги Типи­кона, или Цер­ков­ного Устава, в вер­но­сти кото­рому епи­скопы перед хиро­то­нией все­на­родно дают клят­вен­ное обе­ща­ние, а свя­щен­ники — пред посвя­ще­нием — при­сягу.

Вот это ука­за­ние: «Когда диакон воз­гла­шает: «Рцем вси…» — этот глагол не иное что дает понять, как то, чтобы всем вкупе молиться, не клиру еди­ному, но и всем, обре­та­ю­щимся в церкви. Во Святей Восточ­ной Церкви не иначе тво­рится, как и пишется. Где напи­сано: «людие гла­го­лют», то все вкупе, сколько их есть в церкви, гла­го­лют: или «Гос­поди, поми­луй», или «Подай, Гос­поди», или «И со духом твоим», или «Отче наш»… А если у нас так не тво­рится, то над­ле­жит тво­рить.

Если бы к одному клиру обра­ща­лись эти слова и ему одному ука­зы­ва­лось бы отве­чать на них, то не напи­сали бы: «людие гла­го­лют». Все это гово­рится к тому, чтобы мы познали, что все мы одно тело и раз­ли­ча­емся друг от друга только как отдель­ные члены»11.

При­ве­ден­ное выра­зи­тель­ное настав­ле­ние Типи­кона, отли­ча­ясь полной ясно­стью и опре­де­лен­но­стью своего содер­жа­ния, дает, между прочим, надеж­ное мето­ди­че­ское ука­за­ние поль­зо­ваться устав­ными заме­ча­ни­ями, рас­се­ян­ными в бого­слу­жеб­ных книгах: в Окто­ихе, Триоди, Минеях. «В Восточ­ной церкви то или иное не иначе тво­рится, как и пишется, — гово­рит Типи­кон. — …А если не тво­рится, то над­ле­жит тво­рить». Воору­жив­шись этим ука­за­нием, можно извлечь из Типи­кона много ценных данных о смысле и зна­че­нии цер­ков­ного пения и о харак­тере его испол­не­ния.

Основ­ной закон, поло­жен­ный Типи­ко­ном для цер­ков­ного пения, заклю­ча­ется в под­чи­не­нии его канону осмо­гла­сия.

Цер­ков­ные напевы кано­ни­зо­ваны, то есть вве­дены в опре­де­лен­ные рамки 8‑ми гласов.

Глас есть система мело­ди­че­ских попе­вок. Каждая гла­со­вая мело­дия есть цепь пери­о­ди­че­ски повто­ря­ю­щихся музы­каль­ных строк. Строки гла­со­вого напева отли­ча­ются необык­но­вен­ной мело­ди­че­ской ярко­стью, поз­во­ля­ю­щей лично запом­нить как их, так и повто­ря­ю­щийся период их.

Под­ве­де­ние цер­ков­ных пес­но­пе­ний под законы осмо­гла­сия имеет огром­ное зна­че­ние, ибо: 1) дает воз­мож­ность каж­дому певцу без помощи ком­по­зи­тора рас­пе­вать все вели­кое мно­же­ство бого­слу­жеб­ных пес­но­пе­ний; 2) избав­ляет слух от бес­ко­неч­ной пест­роты напе­вов, кото­рая созда­лась бы вне осмо­глас­ного канона; 3) создает основу для проч­ной пев­че­ской тра­ди­ции и, 4) что всего важнее, — дает воз­мож­ность всем, зна­ю­щим мело­ди­че­ские строки гласа, объ­еди­няться в пении любого пес­но­пе­ния, вести общее пение. Что цер­ков­ный Устав имеет в виду уча­стие всей церкви в пении, об этом сви­де­тель­ствует также уста­нов­ле­ние чина пения с кано­нар­хом и с голов­щи­ком.

Схема гла­со­вой мело­дии может быть удер­жана в слу­хо­вой памяти всяким чело­ве­ком, не лишен­ным музы­каль­ного слуха и вни­ма­ния, но текст всех стихир и тро­па­рей, даже вос­крес­ных, запом­нить невоз­можно. Кано­нарх тут и при­хо­дит на помощь поющим. На доми­ни­ру­ю­щей ноте гла­со­вого напева он моно­то­ни­рует, т. е. одно­звучно поет строку за стро­кой текста, а поющие повто­ряют слы­шан­ную строку, но уже в мело­дии. Зна­че­ние кано­нарха очень велико: он заме­няет поющим память и книгу, но в то же время вносит раз­дель­ность в испол­не­ние напева, отме­чает своим голо­сом моменты вступ­ле­ния поющих и дает воз­мож­ность всем моля­щимся петь вместе.

Такое же важное зна­че­ние имеет и голов­щик (запе­ва­тель), обя­зан­но­сти кото­рого могут сов­ме­щаться с обя­зан­но­стями кано­нарха.

Пси­хо­ло­ги­че­ски известно и понятно, что для поющих, будут то соли­сты или хори­сты, всего труд­нее начать пение, ибо для этого необ­хо­димо иметь ясное умствен­ное слу­хо­вое пред­став­ле­ние об извест­ном соче­та­нии музы­каль­ных звуков. Голов­щик громко, во все­услы­ша­ние, берет на себя первую фразу, или запев пес­но­пе­ния и, выпе­вая ее, сразу выво­дит в поле созна­ния поющих весь даль­ней­ший напев пес­но­пе­ния, и они смело его вос­при­ни­мают и про­дол­жают. Чем больше число поющих, тем нужнее голов­щик: при общем пении без него обой­тись трудно.

Цер­ков­ный Устав при­дает боль­шое зна­че­ние пению по чину ипакои и по чину анти­фона.

На бого­слу­жеб­ном языке слово ипакои озна­чает при­пе­ва­ние, припев, — такое пение, кото­рому пред­ше­ствует пение, испол­ня­е­мое певцом или мно­гими пев­цами.

В «Поста­нов­ле­ниях апо­столь­ских» (2, 57) читаем: «Один кто-нибудь пусть поет песни Давида, а народ пусть при­пе­вает заклю­че­ние стихов».

Свя­ти­тель Афа­на­сий Вели­кий 12 пишет: «Я (то есть Афа­на­сий — Л.П.), сев на своем пре­столе, велел диа­кону читать псалом: «Испо­ве­дай­теся Гос­по­деви», а народу под­пе­вать: «яко в век милость Его».

Святой Васи­лий Вели­кий в письме своем к неоке­са­рий­ским кли­ри­кам, опи­сы­вая ночные моле­ния, утвер­див­ши­еся в его время во всех церк­вах Божиих, сооб­щает: «Востав по молит­вах начи­нают псал­мо­пе­ние. И иногда, раз­де­лив­шись на две части, поют попе­ре­менно одни за дру­гими… Потом опять предо­ста­вив одному певцу начи­нать пение, прочие под­пе­вают (ШpakoЪ­oujin)»13.

Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в Беседе на псалом 3‑й гово­рит: «Возь­мем псал­тирь Дави­дов и зай­мемся тем при­пе­вом (Шpako»), кото­рый все мы под­пе­вали сего­дня: «Имже обра­зом желает елень на источ­ники водныя, сице желает душа моя к Тебе, Боже».

В Рус­ской Церкви сохра­ни­лись ипакои в пении концов Тро­ич­ных песней, в пении заклю­чи­тель­ных слов ака­фи­стов. По чину ипакои можно петь три при­пева псалма 103-го на вели­кой вечерне: «Бла­го­сло­вен еси, Гос­поди», «Дивна дела Твоя, Гос­поди», и «Слава Ти, Гос­поди, Сотво­рив­шему вся». Так же мог бы испол­няться псалом «Блажен муж…», с при­пе­вом «алли­луиа» после каж­дого стиха, псалом «Хва­лите имя Гос­подне…» киев­ским рас­пе­вом, с при­пе­вами — сна­чала крат­ким: «алли­луиа», а потом полным: «Яко в век милость Его».

Анти­фон­ное пение состоит в том, что пес­но­пе­ние или псалом делится на рав­но­мер­ные стихи, или строки, кото­рые и поются пооче­редно двумя ликами или двумя сто­ро­нами поющих. Так поются на все­нощ­ной сти­хиры, а на Литур­гии: «Бла­го­слови, душе моя, Гос­пода…», Бла­женны, про­ки­мен, «Верую…» и прочее.

Анти­фон­ное пение, ипакои, пение под кано­нарха, пение с голов­щи­ком — все это явно рас­счи­тано на боль­шие массы поющих и, несо­мненно, вызвано обы­чаем и жела­нием веру­ю­щих при­нять уча­стие в бого­слу­жеб­ном пении.

Кроме Типи­кона, об общем пении гово­рится в Корм­чей (один из источ­ни­ков рус­ского цер­ков­ного права), в тол­ко­ва­нии Валь­са­мо­ном 17-го пра­вила Лаоди­кий­ского собора: «Отцы опре­де­лили, что псалмы в собра­ниях не должны быть воз­гла­ша­емы непре­рывно, но среди них должны быть и чтения, чтобы народ отды­хал и опять пел»14.

В Боль­шом Треб­нике, в чине свя­того кре­ще­ния, об общем пении гово­рится: «Поющим всем трижды: «Елицы во Христа кре­сти­стеся…».

При­ве­ден­ные выше сооб­ра­же­ния не остав­ляют сомне­ния в том, что общее пение за бого­слу­же­нием выте­кает из самого суще­ства бого­слу­же­ния и из самого поня­тия о Церкви, как Теле Хри­сто­вом, что оно не есть какое-то нов­ше­ство, что-то искус­ствен­ное, слу­чай­ное, вре­мен­ное или только тер­пи­мое, или мыс­ли­мое в идеале, но неосу­ще­стви­мое в жизни. Напро­тив, все исто­ри­че­ские данные гово­рят, что оно было всегда в хри­сти­ан­ской древ­но­сти, и все пред­пи­са­ния цер­ков­ного Устава под­твер­ждают, что оно осу­ще­ствимо.

В итоге всех этих рас­суж­де­ний можно сде­лать опре­де­лен­ный вывод: живое и непо­сред­ствен­ное уча­стие каж­дого веру­ю­щего в хра­мо­вом пении не только допу­стимо, но и жела­тельно, и обя­за­тельно.

Перей­дем теперь к вопросу о поло­же­нии цер­ков­ного хора и цер­ков­ных певцов. Какое назна­че­ние хора в церкви, его задачи? Явля­ется ли цер­ков­ный хор есте­ствен­ным и жиз­нен­ным явле­нием, жела­тель­ным и обя­за­тель­ным, как и общее пение, или же хор есть что-то чуждое церкви и неже­ла­тель­ное?

Цер­ков­ный хор — не что-то побоч­ное, но, напро­тив, очень важное в цер­ков­ной жизни; не есть слу­чай­ное, а посто­ян­ное; хор — не внеш­ний при­да­ток храма вроде орна­мента на колон­нах или рос­писи на стенах, а один из устоев в цер­ков­ной жизни. Хор поис­тине при­над­ле­жит к жиз­нен­ным нервам цер­ков­но­сти и заслу­жи­вает самого вни­ма­тель­ного к себе отно­ше­ния.

Истин­ное зна­че­ние хора состоит в том, что он явля­ется пере­до­вым вождем поющей массы, учи­те­лем ее, руко­во­ди­те­лем ее, так ска­зать, кол­лек­тив­ным кано­нар­хом и кол­лек­тив­ным голов­щи­ком. Хор не должен отвле­кать народ от бого­слу­же­ния своей музы­кой, но должен при­вле­кать моля­щихся к Богу тек­стом свя­щен­ных пес­но­пе­ний, испол­нен­ных разумно и слад­ко­гласно.

Каждый веру­ю­щий, при­сут­ству­ю­щий в храме за служ­бами, должен не только молча молиться, но и петь вместе со всеми. Однако пению надо учиться, ибо сразу не запо­ешь. Как мла­денцы науча­ются гово­рить мате­рин­ским языком через слух, слыша слова матери, так и в церкви: чада церкви должны учиться цер­ков­ному пению через слух, слушая хор.

Хор от лица Матери-Церкви должен стать учи­те­лем веру­ю­щих, как надо петь молитвы. Хор — это избран­ные певцы из веру­ю­щих, ядро, центр, от кото­рого исхо­дят устав­ные пес­но­пе­ния, хор — это живой обра­зец, живой пример, как тре­бу­ется петь в церкви. Испол­няя пес­но­пе­ния, поло­жен­ные по чину бого­слу­же­ний, хор должен петь так, чтобы сто­я­щие в храме, наслы­шав­шись, могли усво­ить пес­но­пе­ние и так же запеть.

Это назна­че­ние хора опре­де­ляет выбор напе­вов и гар­мо­ни­за­ций, допу­сти­мую меру худо­же­ствен­ных при­е­мов хоро­вого пения, харак­тер пения хора и даже пси­хо­ло­гию и пове­де­ние регента и каж­дого певца. Хор — не без­душ­ный орган. Каждый певец — актив­ный участ­ник бого­слу­же­ния. Под­ни­ма­ясь на клирос, певец должен созна­вать, что он пришел слу­жить Богу своим голо­сом. Серьез­ность задачи должна предо­сте­речь хор от увле­че­ния музы­каль­ными эффек­тами, кото­рые почти всегда затем­няют, а иногда даже вовсе иска­жают зна­че­ние текста. Глав­ное вни­ма­ние певцов должно быть при­ко­вано к тексту и к службе в целом.

В цер­ков­ном пении можно и со сла­быми голо­сами про­из­ве­сти силь­ное впе­чат­ле­ние.

Задачи хора тесно свя­зы­вают регента хора с насто­я­те­лем храма.

Насто­я­тель, как руко­во­ди­тель цер­ков­ной жизни при­хода, должен счи­тать одним из своих важных дел рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние при­хода чрез пение хора и поэтому не может не сле­дить за пра­виль­ным направ­ле­нием пения хора.

Регент, пони­ма­ю­щий истин­ный смысл своего звания и при­зва­ния, должен дей­ство­вать в полном еди­но­ду­шии со свя­щен­ни­ком.

Эти задачи, конечно, не ведут к обед­не­нию бого­слу­жеб­ного пения, к суже­нию и упро­ще­нию его.

Пра­во­слав­ные бого­слу­же­ния, как уже ука­зано выше, почти сплошь состоят из пения. Сед­мич­ные и вос­крес­ные службы поются пооче­редно на восемь гласов, то есть на восемь разных напе­вов, но каждый из 8‑ми гласов имеет свои раз­лич­ные напевы для стихир, тро­па­рей, анти­фо­нов, про­ким­нов, кано­нов, све­тиль­нов.

В году 12 дву­на­де­ся­тых празд­ни­ков. Службы на дву­на­де­ся­тые празд­ники тоже имеют свои особые рас­певы. Все сти­хиры на эти празд­ники или «само­гласны», или поются «на подобны». На эти празд­ники поло­жены и особые каноны, све­тильны, тро­пари, кондаки и прочее.

Службы Пост­ной и Цвет­ной Триоди охва­ты­вают период почти в три месяца и полны непо­вто­ря­ю­щи­мися в другие пери­оды осо­бен­но­стями пес­но­пе­ний, бес­по­доб­ных по своей кра­соте. Цер­ков­ный Устав с вели­чай­шей тща­тель­но­стью опре­де­лил на все службы глас каж­дого пес­но­пе­ния, и не только глас его, но и распев, и способ испол­не­ния.

В пре­ду­пре­жде­ние нару­ше­ний Устав дает сле­ду­ю­щее ука­за­ние: «Коли­че­ство пения несть лепо пре­зи­рати ниже вели­кому зако­но­по­ло­жи­телю»15.

Про­петь пра­вильно по Уставу и бла­го­звучно все сти­хиры, тро­пари, анти­фоны, кондаки, про­кимны, ирмосы, екса­по­сти­ла­рии — глав­ное дело хора. Задача эта нелег­кая… Надо соблю­сти все исто­ри­че­ские сред­ства и приемы, выра­бо­тан­ные Уста­вом и освя­щен­ные мно­го­ве­ко­вой древ­но­стью для нази­да­ния веру­ю­щих: пение с кано­нар­хом, с голов­щи­ком, анти­фон­ное, ипо­фон­ное пение, ипакои, ката­ва­сия, подобны, само­гласны… Регент хора должен изу­чить Устав, бого­слу­жеб­ные книги, Оби­ходы цер­ков­ного пения, знать в совер­шен­стве типы зна­мен­ного и киев­ских рас­пе­вов.

Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь вла­деет родным, неис­чис­ли­мым, музы­каль­ным пев­че­ским богат­ством. В наших древ­них крю­ко­вых руко­пи­сях рас­петы все службы на вос­крес­ные, дву­на­де­ся­тые празд­ники, на Вели­кий пост, Страст­ную сед­мицу, Пасху и период Пяти­де­сят­ницы. В 1772 году древ­ние крю­ко­вые руко­писи, по бла­го­сло­ве­нию Свя­тей­шего Синода, были пере­ве­дены на квад­рат­ные цер­ков­ные ноты. Воз­никли нотные Оби­ходы, но все они изло­жены в мело­дии только для одного голоса, пред­на­зна­чены для уни­сон­ного пения. Эти Оби­ходы явля­ются основ­ными нот­ными кни­гами рус­ского пра­во­слав­ного хра­мо­вого пения, состав­ляют его фун­да­мент.

В насто­я­щее время суще­ствуют мно­го­чис­лен­ные пере­ло­же­ния оби­ход­ных мело­дий на четыре голоса в Цер­ковно-пев­че­ских Сбор­ни­ках изда­ния Свя­тей­шего Синода, в Оби­хо­дах Пев­че­ской капеллы под редак­цией А.Ф. Львова, Н.И. Бах­ме­тева. Име­ются пере­ло­же­ния отдель­ных ком­по­зи­то­ров: А.А. Архан­гель­ского, Е.С. Азеева. А.Д. Касталь­ского, Г.Ф. Львов­ского, П.И. Чай­ков­ского, Н.А. Рим­ского-Кор­са­кова, Д.М. Яич­кова, В.А. Фате­ева и многих, многих других. Кроме того, суще­ствует боль­шое коли­че­ство безы­мен­ных пере­ло­же­ний. Сюда отно­сятся нотные четы­рех­го­лос­ные Оби­ходы мона­сты­рей, Херу­вим­ские: Симо­нов­ская, Софро­ни­ев­ская и другие.

Чем руко­во­диться в выборе пере­ло­же­ний?

Уже ука­зан­ными прин­ци­пами: пение должно объ­еди­нять веру­ю­щих и слу­жить к их нази­да­нию. Это нахо­дит для себя осно­ва­ние в Свя­щен­ном Писа­нии.

Святой апо­стол Павел в первом Посла­нии к Корин­фя­нам пишет: «Ревнуя о дарах духов­ных, ста­рай­тесь обо­га­титься ими к нази­да­нию Церкви… Когда вы схо­ди­тесь, и у каж­дого из вас есть псалом, есть поуче­ние, есть… истол­ко­ва­ние, — все сие да будет к нази­да­нию» (1Кор. 14; 12, 26).

Неко­то­рые коринф­ские хри­сти­ане любили гово­рить на собра­ниях на ино­стран­ных языках. Их апо­стол Павел не одоб­ряет: «Ты хорошо бла­го­да­ришь, но другой не нази­да­ется. Бла­го­дарю Бога моего: я более всех вас говорю язы­ками; но в церкви хочу лучше пять слов ска­зать умом моим, чтобы и других наста­вить, нежели тьму слов на незна­ко­мом языке» (1Кор. 14:17–19).

При­ме­няя прин­цип нази­да­тель­но­сти к мно­го­чис­лен­ным и раз­но­об­раз­ным пере­ло­же­ниям, сле­дует для бого­слу­жеб­ных целей пре­иму­ще­ственно поль­зо­ваться пере­ло­же­ни­ями в самом про­стом, ясном рус­ском стиле, где мело­дия не повре­ждена и звучит ясно, гар­мо­ни­за­ция — самая легкая и есте­ствен­ная.

Рус­ский народ за три почти века суще­ство­ва­ния у нас пар­тес­ного, то есть четы­рех­го­лос­ного, пения так сильно привык к гар­мо­ни­че­скому сло­же­нию, что сопро­вож­да­ю­щая мело­дию партия воз­ни­кает в слухе и на устах поющих само собой, инстинк­тивно и бес­со­зна­тельно со сто­роны пою­щего. Гар­мо­ни­за­ция мело­дии тер­ци­ями в другом голосе, с легким акком­па­не­мен­том на глав­ных сту­пе­нях у баса, вполне удо­вле­тво­ряет совре­мен­ного рус­ского певца и даже радует его. Дока­за­тель­ством служит жиз­нен­ность напи­сан­ных по такому спо­собу пере­ло­же­ний про­то­и­е­рея Петра Тур­ча­ни­нова. При­ме­рами люби­мой всеми про­стой, чистой и ясной гар­мо­ни­за­ции цер­ков­ных рас­пе­вов в рус­ском стиле, кроме про­из­ве­де­ний про­то­и­е­рея Петра Тур­ча­ни­нова, явля­ются пере­ло­же­ния Д.С. Борт­нян­ского, «Достойно есть…» М.А. Бала­ки­рева киев­ского рас­пева, пере­ло­же­ния Г.Ф. Львов­ского, литий­ные сти­хиры, сти­хиры Пасхи, «Достойно есть…» и целый ряд про­из­ве­де­ний Д.М. Яич­кова и многие другие.

Что можно иметь против слож­ной гар­мо­ни­за­ции древ­них рас­пе­вов?

Она пре­пят­ствует про­ник­но­ве­нию древ­них рас­пе­вов в массы и затруд­няет их усво­е­ние. Очень часто слож­ная гар­мо­ни­за­ция тре­бует боль­шого состава певцов и недо­ступна неболь­шим хорам. Нередко такая гар­мо­ни­за­ция в искус­ствен­ном стро­гом стиле делает мело­дию зна­мен­ного рас­пева как бы нарочно скуч­ной и сухой. Часто слож­ная гар­мо­ни­за­ция по прин­ци­пам западно-евро­пей­ской оркест­ро­вой или орган­ной като­ли­че­ской музыки совсем засло­няет мело­дию или укра­шает ее несо­от­вет­ству­ю­щими музы­каль­ными при­е­мами и эффек­тами. О рос­кош­ном гар­мо­ни­че­ском оде­я­нии, осо­бенно в запад­ном стиле, зна­мен­ных мело­дий — забота лишняя. Эти мело­дии так хороши, что в укра­ше­ниях не нуж­да­ются. Глав­ная забота — дове­сти их до слуха моля­щихся, сохра­нить мело­дии в чистом виде.

Для иллю­стра­ции инте­ресно при­ве­сти отзыв Мос­ков­ского Мит­ро­по­лита Фила­рета об извест­ной ком­по­зи­ции А.Ф. Львова на кондак «Взбран­ной Вое­воде» и на сти­хиру «Постя­щеся, братие, телесне…» — «Нотное поло­же­ние кондака «Взбран­ной Вое­воде», — пишет Мит­ро­по­лит Фила­рет, — имеет досто­ин­ство, но не цер­ков­ное. Вне­зап­ные в ходе напева то уско­ре­ния, то воз­вы­ше­ния и уси­ле­ния звуков про­из­во­дят такое впе­чат­ле­ние, как бы хотели уди­вить слу­ша­теля искус­ством, а не сооб­щить ему чув­ство, свой­ствен­ное цер­ков­ному пес­но­пе­нию. Про­слу­шав сти­хиру музыки Львова: «Постя­щеся, братие, телесне» и затем велев про­петь сию сти­хиру обык­но­вен­ным цер­ков­ным напе­вом, мы уди­ви­лись, для чего напев пра­виль­ный, удоб­ный к испол­не­нию, соот­вет­ствен­ный тексту и вре­мени, хотят заме­нить про­из­воль­ною игрою звуков, в кото­рой, может быть, найдут пищу зна­токи искус­ства, но кото­рая не может дать пищи бла­го­че­сти­вому чув­ству»16.

Что каса­ется ори­ги­наль­ных музы­каль­ных сочи­не­ний (не пере­ло­же­ний), кото­рых у нас вели­кое мно­же­ство, то не сле­дует огра­ни­чи­вать при­год­ность таких про­из­ве­де­ний к бого­слу­же­нию кругом опре­де­лен­ных авто­ров и направ­ле­ний.

Бла­го­ра­зум­ное пра­вило цер­ков­ной ико­но­мии (при­спо­соб­ля­е­мо­сти для пользы дела) не поз­во­ляет подойти к реше­нию этого вопроса с голой тео­рией. Нельзя объ­явить, что только унисон и зна­мен­ный распев есть идеал, и начать петь все уни­со­ном и зна­мен­ным рас­пе­вом. Это была бы такая же ошибка, как объ­явить иде­а­лом про­из­ве­де­ния Рах­ма­ни­нова. Идеал напева — в его объ­еди­ня­ю­щей силе. Напев тем силь­нее, чем он доступ­нее массе, чем боль­шее число поющих и при­пе­ва­ю­щих он спо­со­бен при­влечь.

Нельзя поэтому ста­вить вопрос так, что такого-то ком­по­зи­тора можно петь, а такого-то нет. Были у нас гени­аль­ные ком­по­зи­торы, и нет сомне­ний, что они не пере­ве­дутся и в буду­щем. Надо рас­смат­ри­вать каждое про­из­ве­де­ние неза­ви­симо от имени автора, отдельно. Даже у самых извест­ных цер­ков­ных ком­по­зи­то­ров, какими были Д.С. Борт­нян­ский и А.Ф. Львов, можно ука­зать про­из­ве­де­ния, раз­лич­ные в отно­ше­нии их при­год­но­сти к бого­слу­жеб­ному упо­треб­ле­нию. Неоди­на­ково, конечно, цер­ковно-бого­слу­жеб­ное зна­че­ние кон­цер­тов Д.С. Борт­нян­ского на ита­льян­ский лад и его же пере­ло­же­ния зна­мен­ного рас­пева: «Помощ­ник и Покро­ви­тель…», «При­и­дите, убла­жим Иосифа…»

Неоди­на­ково зна­че­ние нотных стихир А.Ф. Львова в духе про­те­стант­ских хора­лов и его же «Хва­лите имя Гос­подне…» на поли­е­лее или «Милость мира…» на Литур­гии свя­того Васи­лия Вели­кого, про­ник­ну­тых истин­ным цер­ков­ным вдох­но­ве­нием.

Иногда можно не заме­чать неко­то­рых недо­стат­ков пере­ло­же­ний ради пользы про­из­ве­де­ний в других отно­ше­ниях. Напри­мер, Обиход Бах­ме­тева имеет недо­статки в ритме, мело­дии и гар­мо­ни­за­ции гла­со­вых рас­пе­вов. Все же можно реко­мен­до­вать поль­зо­ваться его гла­со­выми рас­пе­вами за бого­слу­же­нием в тех мест­но­стях, где они прочно при­ви­лись и где древ­ние, лучшие, рас­певы гласов незна­комы, так как, наряду с ука­зан­ными недо­стат­ками стиля, те же про­из­ве­де­ния Бах­ме­тева имеют много других досто­инств.

Но в неко­то­рых слу­чаях, осо­бенно по отно­ше­нию к новым сочи­не­ниям, сле­дует, в случае их непри­год­но­сти к бого­слу­жеб­ному упо­треб­ле­нию, быть непри­ми­ри­мыми и бороться против допу­ще­ния их на клирос, несмотря даже на высо­кую талант­ли­вость авто­ров. Можно верить в искрен­ность рели­ги­оз­ных чувств ком­по­зи­то­ров и добрых наме­ре­ний, когда они писали свои сочи­не­ния для храма, можно нахо­дить круп­ные музы­каль­ные досто­ин­ства в их сочи­не­ниях, но, тем не менее, необ­хо­димо при­зна­вать их неумест­ными к упо­треб­ле­нию в церкви, при­рав­ни­вать их к тем гово­ря­щим на незна­ко­мых языках, кото­рых осуж­дал апо­стол Павел: «Ты хорошо бла­го­да­ришь, но другой не нази­да­ется» (1Кор. 14:17), и реши­тельно отка­зы­вать им в испол­не­нии при бого­слу­же­нии. Они хороши в музы­каль­ном отно­ше­нии, но храм — не место для раз­вле­че­ний и эсте­ти­че­ских насла­жде­ний. «При­ме­не­ние в цер­ков­ном пении искус­ства музыки, — поучает Мос­ков­ский Мит­ро­по­лит Фила­рет, — должно иметь свои гра­ницы, пере­ходя кото­рые музыка увле­кает цер­ков­ное пес­но­пе­ние в чисто музы­каль­ную область»17

Меркой для оценки таких про­из­ве­де­ний, помимо оценки по слу­хо­вому вос­при­я­тию, должно слу­жить их отно­ше­ние к пред­пи­са­ниям цер­ков­ного Устава и к нашим наци­о­наль­ным рас­пе­вам — киев­скому и зна­мен­ному. Зна­мен­ный распев ведет свое начало от при­ня­тия нашими пред­ками хри­сти­ан­ства. Цер­ков­ные напевы были при­не­сены к нам бол­га­рами и гре­ками с IX века. Святые Кирилл и Мефо­дий жили спустя лишь 50 лет после смерти творца канона осмо­гла­сия — свя­того Иоанна Дамас­кина († 776). Напевы осмо­гла­сия спре­по­доб­ного Иоанна, несо­мненно, были при­няты ими и пере­даны нам в непо­вре­жден­ном виде. Так утвер­ждают все авто­ри­тет­ные иссле­до­ва­тели древ­него рус­ского пения: про­то­и­е­рей Димит­рий Васи­лье­вич Раз­умов­ский, про­то­и­е­рей Иоанн Воз­не­сен­ский, про­то­и­е­рей Михаил Лиси­цын, Г.Ф. Львов­ский и другие. Глу­бо­кая древ­ность, вос­хо­дя­щая к вре­ме­нам до свя­того Иоанна Дамас­кина, сооб­щает особый цер­ков­ный авто­ри­тет нашему цер­ков­ному рас­певу.

При­ня­тые цер­ков­ные рас­певы были не меха­ни­че­ски усво­ены рус­ским наро­дом. Ода­рен­ный боль­шими музы­каль­ными спо­соб­но­стями, он цер­ков­ные напевы, при­не­сен­ные из гре­че­ской и бол­гар­ской Церк­вей, пере­ра­бо­тал в духе наци­о­наль­ном. У каж­дого народа есть свои наци­о­наль­ные излюб­лен­ные мело­дии и свое тех­ни­че­ское постро­е­ние их. Сохра­няя основ­ные черты при­ня­тых рас­пе­вов, рус­ский народ развил, допол­нил их своими род­ными зву­ками, обо­га­тил их, усо­вер­шен­ство­вал и соста­вил на основе их вели­кое мно­же­ство цер­ков­ных пес­но­пе­ний. Что рус­ское цер­ков­ное пение и народ­ное быто­вое пение имеют много сход­ного в постро­е­нии мело­дии, это вся­кому иссле­до­ва­телю видно сразу, хотя бы по одним и тем же общим при­е­мам постро­е­ния: смена голо­сов, чере­до­ва­ние двух поющих сторон, запе­ва­ние инте­рес­ной мело­дии одним голо­сом, при­со­еди­не­ние к ней под­го­лос­ков и потом про­дол­же­ние ее всем хором.

Эти приемы цер­ков­ного и народ­ного быто­вого пения как нельзя лучше подо­шли к тре­бо­ва­ниям цер­ков­ного Устава о пении с кано­нар­хом, с голов­щи­ком, пении ипакои, анти­фон­ном пении.

Зна­мен­ный распев не только во всем соот­вет­ствует пред­пи­са­ниям цер­ков­ного Устава, но во многом объ­яс­няет, допол­няет и раз­ви­вает его. Напри­мер, только из зна­мен­ного рас­пева мы знаем, как сле­дует испол­нять псалом 103‑й на вели­кой вечерне и как петь кафизмы на вос­крес­ной утрени. Музы­каль­ный талант всего рус­ского народа уди­ви­тельно искусно соеди­нил мело­дию зна­мен­ного рас­пева с тек­стом. Мело­ди­че­ские строки этого рас­пева обычно сов­па­дают с тек­сто­выми, и мело­дия всегда под­чи­ня­ется тексту. В текстах исто­ри­че­ски повест­во­ва­тель­ных, напри­мер, в сти­хи­рах, ирмо­сах, мело­дия при­бли­жа­ется к речи­та­тиву; в пес­но­пе­ниях пока­ян­ного харак­тера, напри­мер, «На реках Вави­лон­ских…», мело­дия дви­жется на низких нотах в объеме трех–четырех звуков; там, где выра­жа­ется вели­чие и вос­торг души, напри­мер, в сти­хи­рах Пасхи, мело­дия стре­мится вверх и тре­бует уско­рен­ного дви­же­ния.

Зна­мен­ный распев нико­гда не стре­мится пре­об­ла­дать над тек­стом, напро­тив, он стре­мится быть фоном, сред­ством к уси­ле­нию мысли текста. Это — важ­ней­шая отли­чи­тель­ная черта зна­мен­ного рас­пева. При­ме­рами могут слу­жить всем извест­ные напевы: «Се Жених грядет в полу­нощи…». «Чертог Твой вижду, Спасе мой, укра­шен­ный…», «Да молчит всякая плоть чело­веча…» В этих пес­но­пе­ниях мело­дия цели­ком устрем­лена на текст, сама же отхо­дит на задний план, при­ко­вы­вая мысль и сердца слу­ша­те­лей только к тексту.

Вообще зна­мен­ные мело­дии по про­стоте, серьез­но­сти, стро­го­сти, прав­ди­во­сти чув­ства, отсут­ствию пустого сен­ти­мен­та­лизма, по соот­вет­ствию с цер­ков­ным Уста­вом отве­чают всем тре­бо­ва­ниям, предъ­яв­ля­е­мым цер­ков­ному пению. Зна­мен­ное пение будит мысль и зажи­гает сердце огнем веры.

Зна­мен­ный распев пре­иму­ще­ственно раз­ви­вался на Севере России и сохра­нил через все века свою чистоту и стро­гость. Другая боль­шая ветвь нашего наци­о­наль­ного цер­ков­ного рас­пева — киев­ский распев, под вли­я­нием дли­тель­ной борьбы Киев­ской Руси за веру и наци­о­наль­ность, осла­бил свою преж­нюю чистоту и стро­гость, не сохра­нил в полном объеме того богат­ства мело­дий, какое име­ется в зна­мен­ном рас­певе, но при­об­рел заду­шев­ный, лири­че­ский харак­тер.

Пра­во­слав­ные веру­ю­щие в нашей стране всегда любили и ценили зна­мен­ный и киев­ский рас­певы. Во все века от начала хри­сти­ан­ства на Руси и до наших дней цер­ков­ные напевы стихир, тро­па­рей, ирмо­сов, вели­ко­пост­ные, на Страст­ной сед­мице и пас­халь­ные пес­но­пе­ния вос­пи­ты­вали в наших пред­ках ува­же­ние и любовь к Церкви и пере­да­ва­лись из рода в род, несмотря на все бури и натиски. Вот почему цер­ков­ность новых сочи­не­ний надо про­ве­рять цер­ков­ным и наци­о­наль­ным рас­пе­вом.

В тече­ние послед­них трех веков рус­ские веру­ю­щие люди с боль­шим успе­хом вели борьбу за свои древ­ние рас­певы с ино­зем­ными и ино­вер­ными вли­я­ни­ями.

В XVII веке на рус­ское цер­ков­ное пение нахлы­нули силь­ные волны като­ли­че­ско-поль­ского вли­я­ния, в XVIII веке — като­ли­че­ско-ита­льян­ского, в XIX веке (в первой поло­вине) — немецко-про­те­стант­ского, а затем (во второй поло­вине) — опер­ной като­ли­че­ской музыки.

Веру­ю­щие рус­ские люди, крепко свя­зан­ные рус­ской душой с зву­ками цер­ков­ных древ­них пес­но­пе­ний, всегда отли­чали цер­ков­ное направ­ле­ние в пении от нецер­ков­ного и про­ти­ви­лись послед­нему. Чем дальше шла борьба, тем успеш­нее было это про­ти­во­дей­ствие.

Боль­шое зна­че­ние в охра­не­нии рус­ских цер­ков­ных начал в пении имел в XIX веке Мит­ро­по­лит Мос­ков­ский Фила­рет, кото­рый почти на про­тя­же­нии 50 лет вел борьбу за сохра­не­ние древ­него цер­ков­ного пения. В Петер­бурге дви­же­ние борьбы за наци­о­наль­ный харак­тер в бого­слу­жеб­ном пении начал М.И. Глинка, а про­дол­жал М.А. Бала­ки­рев.

С конца XIX века и до насто­я­щего вре­мени идет зна­ме­на­тель­ное дви­же­ние против всего нанос­ного и чуж­дого в цер­ков­ном пении. Н.А. Рим­ский-Кор­са­ков, Г.Ф. Львов­ский, С.В. Смо­лен­ский, А.Д. Касталь­ский, а за ними многие другие вникли и пока­зали уди­ви­тель­ные кра­соты наших древ­них напе­вов и повели реши­тель­ную борьбу против всех ино­зем­ных и ино­вер­ных вли­я­ний в обла­сти цер­ков­ного пения. В резуль­тате общих усилий цер­ков­ное пение из года в год дела­ется по своему содер­жа­нию лучшим и более наци­о­наль­ным. Этот про­цесс идет под вли­я­нием все более про­яс­ня­ю­ще­гося созна­ния о зна­че­нии наци­о­наль­но­сти в искус­стве… Есть еще попытки со сто­роны неко­то­рых руко­во­ди­те­лей цер­ков­ного пения — пев­че­ских гур­ма­нов, — услаж­да­ю­щихся так назы­ва­е­мым худо­же­ственно-кон­церт­ным пением, покро­ви­тель­ству­ю­щих ему денеж­ными ресур­сами и дру­гими путями и в конце концов навя­зы­ва­ю­щими ему, может быть, несо­зна­тельно, все несим­па­тич­ные атри­буты като­ли­че­ского пения. Они отри­цают прин­цип наци­о­наль­но­сти в цер­ков­ном пении, выдви­гают прин­цип о ней­траль­но­сти искус­ства, явля­ются в своей сфере, так ска­зать, про­вод­ни­ками без­род­ного кос­мо­по­ли­тизма. Но несо­мненно, что раз­ви­тие искус­ства не может про­ис­хо­дить в отрыве от род­ного, наци­о­наль­ного искус­ства. Долг каж­дого пра­во­слав­ного дея­теля вло­жить долю своего труда в борьбу за охра­не­ние чистоты рус­ского наци­о­наль­ного цер­ков­ного пения.

Вред­ное вли­я­ние като­ли­че­ского стиля пения на пра­во­слав­ное про­яв­ля­ется в том, что музыка в като­ли­че­ском пении зани­мает глав­ное поло­же­ние, а текст — слу­жеб­ное. Орган­ная музыка в като­ли­че­ских храмах завла­де­вает душой моля­ще­гося, чрез­мерно воз­буж­дает чув­стви­тель­ность, дает широ­кий про­стор неопре­де­лен­ным мечтам, то грусти, то радо­сти, то тре­воге. Она вос­при­ни­ма­ется субъ­ек­тивно, вводит слу­ша­те­лей в состо­я­ние музы­каль­ного гип­ноза. Но для бого­слу­же­ния важно, чтобы пение объ­еди­няло моля­щихся, будило в них одни и те же мысли и чув­ства и чтобы чув­ства всех обра­ща­лись на одну опре­де­лен­ную рели­ги­оз­ную мысль. Если этого нет, пение в церкви теряет смысл.

В наших храмах пение должно быть не като­ли­че­ским, а пра­во­слав­ным. Как нельзя в пра­во­слав­ные храмы вно­сить като­ли­че­ские пре­столы, совер­шать службы в като­ли­че­ских обла­че­ниях, поль­зо­ваться сосу­дами като­ли­че­ского образца, так нельзя вво­дить и като­ли­че­ское пение.

Рус­ский народ создал вели­ко­леп­ные храмы, укра­сил их изу­ми­тель­ной ико­но­пи­сью, худо­же­ствен­ной утва­рью, обла­че­нием, и он же создал свое пра­во­слав­ное, цер­ков­ное пение.

Древ­ние храмы, утварь, обла­че­ние, ико­но­пись явля­ются нашей наци­о­наль­ной гор­до­стью и нахо­дятся под охра­ной госу­дар­ства. Такой же наци­о­наль­ной гор­до­стью явля­ются корен­ные веко­вые зна­мен­ный и киев­ский рас­певы. Обя­зан­ность бережно охра­нять их лежит на всех пра­во­славно веру­ю­щих. Нельзя выбра­сы­вать за борт свое древ­нее свя­щен­ное пение как уста­ре­лое и теперь ненуж­ное. В нем отра­зи­лось все, что дано рус­скому народу хри­сти­ан­ством, что прошло через мысль и сердца многих поко­ле­ний рус­ских людей, что легло одним из кра­е­уголь­ных камней в наше бого­слу­же­ние. Зна­мен­ный и киев­ский рас­певы созданы воз­вы­шен­ными мыс­лями и чув­ствами наших пред­ков; звуки этих рас­пе­вов и теперь воз­вы­шают нашу душу. Они — не уми­ра­ю­щие рас­певы, а вечно живу­щие с наро­дом, они — источ­ники воды живой для музы­каль­ного цер­ков­ного вдох­но­ве­ния.

Все, ска­зан­ное здесь, лишь намеки на то дело вели­кой важ­но­сти и слож­но­сти, кото­рое ука­зано Свя­тей­шим Пат­ри­ар­хом Алек­сием в его речи 18 апреля 1948 года, в целях поста­вить пение в церк­вах на долж­ную высоту и исто­ри­че­скую основу.

Но, имея широ­кие про­граммы и замыслы, сле­дует дело начи­нать с немно­гого и про­ник­нуться взгля­дом, что:

  • цер­ков­ное собра­ние моля­щихся за бого­слу­же­нием нельзя раз­де­лять на слу­ша­ю­щую пуб­лику и услаж­да­ю­щий ее наня­тый хор, созда­ю­щий «молит­вен­ное» настро­е­ние;
  • пение в церк­вах наших должно быть не только молит­вен­ным, но и объ­еди­ня­ю­щим и нази­да­ю­щим всех;
  • оно должно быть строго цер­ков­ным в отно­ше­нии испол­не­ния пред­пи­са­ний цер­ков­ного Устава;
  • пение в храмах должно быть наци­о­наль­ным, сто­я­щим на основе родных начал в нашем вдох­но­вен­ном цер­ков­ном пении.

При­ме­ча­ния:

1. Ирмос 9‑й песни канона на Бого­яв­ле­ние.
2. Ирмос 3‑й песни 2‑го канона на Бого­яв­ле­ние.
3. Ирмос 5‑й песни канона на Вели­кий Пяток.
4. Тер­тул­лиан, Квинт Сеп­ти­мий Фло­ренс. Апо­ло­гия // Бого­слов­ские труды. М., 1984. Сб. 25. С. 176–219.
5. Кли­мент Алек­сан­дрий­ский, свя­ти­тель. Стро­маты. Яро­славль, 1892.
6. Посла­ние Пат­ри­ар­хов Восточно-Кафо­ли­че­ской Церкви о пра­во­слав­ной вере. Вопрос 3 // Дог­ма­ти­че­ские посла­ния пра­во­слав­ных иерар­хов XVII–XIX веков о пра­во­слав­ной вере. Сер­гиев Посад, 1995. С. 193.
7. Фила­рет (Гуми­лев­ский), архи­епи­скоп Чер­ни­гов­ский. Исто­ри­че­ский обзор пес­но­пев­цев и пес­но­пе­ния Гре­че­ской Церкви. Сер­гиев Посад, 1995.
8. Авгу­стин, бла­жен­ный. Тво­ре­ния. Киев, 1880. Ч. 1. Кн. 10. С. 305–306.
9. Фила­рет (Гуми­лев­ский), архи­епи­скоп Чер­ни­гов­ский. Там же.
10. Васи­лий Вели­кий, свя­ти­тель. Тво­ре­ния. Б. м., 1993. Ч. 1. С. 67.
11. Типи­кон. СПб., 1997. Т. 2. Л. 421.
12. Афа­на­сий Вели­кий, свя­ти­тель. Тво­ре­ния. М., 1994. Т. 2. С. 96.
13. Васи­лий Вели­кий, свя­ти­тель. Тво­ре­ния. СПб., 1911. Т 3. С. 239.
14. Корм­чая. Б. м., 1816.
15. Типи­кон. Б.м., 1877. Л. 416.
16. Доклад Свя­тей­шему Синоду от 16 мая 1854 г. № 26.
17. Фила­рет, Мит­ро­по­лит Мос­ков­ский и Коло­мен­ский. Собра­ние мнений и отзы­вов. СПб., 1885. Т. 4. С. 402.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки