О Великом посте

диакон Андрей (рас­пе­чатка ауди­о­за­писи)

Вели­кий Пост – это пост с боль­шой буквы

Когда в цер­ков­ной среде гово­рят: “Постом такого-то года было то-то и то-то” или “Я к вам как-нибудь постом приеду”, то обычно име­ется в виду Вели­кий Пост, а все осталь­ные три поста в таком случае спе­ци­ально уточ­ня­ются. А это, дей­стви­тельно, пост с боль­шой буквы. Более того, это, в общем-то, един­ствен­ный пост среди цер­ков­ных, в кото­ром само цер­ков­ное бого­слу­же­ние явля­ется особым и спе­ци­ально посто­вым. Потому что, скажем, бого­слу­же­ние Пет­рова поста не имеет ника­ких осо­бен­но­стей по срав­не­нию с обыч­ными, рядо­выми служ­бами. Бого­слу­же­ния Успен­ского и Рож­де­ствен­ского постов – по сути, то же самое. Ну, есть 2–3 молитвы, кото­рые гово­рят о том, что мы идём к Рож­де­ству (в ирмо­сах, ката­ва­сиях это ска­зано), но, в прин­ципе, сам стиль бого­слу­же­ния оста­ётся тот же.

А Вели­ким Постом даже “Гос­поди, поми­луй” поют и то на иной распев, нежели в обыч­ное время. Появ­ля­ются совер­шенно особые молитвы и в домаш­ней молитве хри­сти­а­нина, и в храме. И уже этим сви­де­тель­ству­ется, что это время, кото­рое явля­ется совер­шенно особым.

Говоря о цер­ков­ных постах, имеет смысл вспом­нить их про­ис­хож­де­ние

В прин­ципе, при­вычка поститься, тра­ди­ция поста, имеет ещё вет­хо­за­вет­ное уста­нов­ле­ние. И, в общем-то, даже в иудей­ской среде рубежа Заве­тов была при­вычка поститься два раза в неделю – обычно по втор­ни­кам и чет­вер­гам. Соот­вет­ственно, хри­сти­ане, чтобы их не упре­кали в том, что “вот иудеи постятся, а вы, такие-сякие, стали хри­сти­а­нами для того, чтобы не соблю­дать постов, чтобы жить легче и воль­гот­нее”, тоже решили: “Что ж, мы тоже будем поститься, но в другие дни”. Среда и пят­ница так появи­лись, тоже два дня в неделю.

А что каса­ется более круп­ных постов, то у них про­ис­хож­де­ние сугубо инте­рес­ное.

Что каса­ется Вели­кого Поста, то он имеет мис­си­о­нер­ское про­ис­хож­де­ние. Эти 40 дней вна­чале пости­лись не хри­сти­ане, а пости­лись языч­ники – те языч­ники, кото­рые хотели при­нять Кре­ще­ние. И вот чело­век гото­вится к Кре­ще­нию… Это не просто так, вот между делом забе­жал в храм, кре­стился, и побе­жал дальше по своим делам. Кре­сти­лись тогда взрос­лые люди. Хри­сти­ан­ских семей было ещё мало, поэтому детей прак­ти­че­ски не кре­стили; в хри­сти­ан­ских семьях кре­стили, но боль­шин­ство было взрос­лых, кото­рые уже созна­тельно пришли ко Христу. И вот чело­век гото­вился ко Кре­ще­нию, но гото­вился не просто читая книги, как это сего­дня часто бывает, когда чело­век изучая соот­вет­ству­ю­щую лите­ра­туру, ходит на про­по­веди, ходит на лекции, затем решает: “Ну, вот пора уже кре­ститься”. Нет, это была под­го­товка, в ходе кото­рой чело­век должен был осно­ва­тельно пере­трях­нуть свою душу. И поэтому это было время его подвига, его молитв, его поста. А затем, пред­ставьте себе: вот вы – хри­сти­ане, и вы встре­тили какого-нибудь там Тита Ливия, вашего соседа, кото­рый ещё языч­ник. Вы начи­на­ете ему про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие, гово­рить о Христе. Он вас слышит, серд­цем это при­ем­лет и соби­ра­ется кре­ститься. И вот уже назна­чено время его кре­ще­ния, – а кре­стили тогда не каждый день, кре­стили в древ­ней Церкви только несколько дней в году. Скажем на Рож­де­ство, на Пасху кре­стили, и ещё несколько таких дней было, но, прежде всего, в Вели­кую Суб­боту перед Пасхой. И вот чело­век начи­нает поститься, гото­вясь ко Кре­ще­нию. Он начи­нает поститься, потому что вы ему про­по­ве­до­вали Христа. Он живёт в сосед­нем доме. И вот он захо­дит к вам, он постится, а у вас курочка на столе лежит. Вы хри­сти­а­нин, вы ему рас­ска­зы­ва­ете о Христе и при этом косточку обгла­ды­ва­ете. А у него, бед­няги, уж живот к спине прилип, потому что он постится. И вот, чув­ствуя неудоб­ство этой ситу­а­ции, хри­сти­ане решили сами поститься в это время – ради огла­шен­ных, ради языч­ни­ков, кото­рых мы при­во­дим ко Христу. И, таким обра­зом, Вели­кий Пост пер­во­на­чально заро­дился в хри­сти­ан­ской цер­ков­ной среде как пост соли­дар­но­сти, как сугу­бое время молитв не столько о себе даже, а молитв о тех людях в том мире, в кото­ром мы живём и кото­рый мы наде­емся при­ве­сти ко Христу.

Сами же хри­сти­ане пости­лись не в Вели­кий Пост, не в Четы­ре­де­сят­ницу, а в те вре­мена они пости­лись в Страст­ную Сед­мицу. И вот, соб­ственно говоря, до сих пор наш пост состоит из двух частей – это Святая Четы­ре­де­сят­ница и затем Страст­ная Сед­мица.

Страст­ная Сед­мица – это уже не Четы­ре­де­сят­ница и, в общем, это даже уже не Вели­кий Пост – это отдель­ное время. Можно ска­зать так: Четы­ре­де­сят­ница (первые 40 дней) – это время, когда мы идём навстречу к Богу. Страст­ная Сед­мица – это время, когда Гос­подь идёт навстречу нам. Идёт через стра­да­ния, через арест, Тайную Вечерю, Гол­гофу, соше­ствие во ад и, нако­нец, к Пасхе Он пре­одо­ле­вает послед­ние пре­грады, кото­рые отде­ляют нас от Бога.

Затем появ­ля­ется Петров пост. Вот если мы откроем Апо­столь­ское пре­да­ние свя­того Иппо­лита Рим­ского (это памят­ник III века), то в нём будет инте­ресно ска­зано, откуда про­изо­шёл Петров пост: “Если некий чело­век не смог поститься на Страст­ную Сед­мицу, – не смог поститься перед Пасхой, то да постится неделю спустя после Пяти­де­сят­ницы”. Смысл пра­вила очень про­стой. В те вре­мена, в III веке, не было ещё общей для всех хри­стиан тра­ди­ции празд­но­ва­ния Пасхи. Еги­пет­ская цер­ковь празд­но­вала Пасху по своему кален­дарю, Рим­ская – по своему, Мало­азий­ские церкви – по дру­гому кален­дарю. Каждый высчи­ты­вал Пасху по-своему. И это давало повод языч­ни­кам оскорб­лять хри­стиан: “Как же, ваш глав­ный празд­ник, а вы не знаете, когда это слу­чи­лось!”. Потом, в IV веке, I Все­лен­ский Cобор принял единую дату празд­но­ва­ния Пасхи для всех – тра­ди­ция Рим­ской церкви была рас­про­стра­нена на все осталь­ные.

Ну, а теперь пред­ставьте себе: во-первых, даже не каждый чело­век знает, когда именно празд­ну­ется Пасха, потому что он, напри­мер, нахо­дится в путе­ше­ствии. У него в Алек­сан­дрии, в этом году Пасха должна быть 20-го апреля, он едет путе­ше­ство­вать в Рим, при­ез­жает в Рим 15-го апреля, наде­ясь, что ещё 5 дней он попо­стится до Пасхи, а в Риме уже 10-го апреля Пасху встре­тили. Полу­ча­ется, что он остался без Пасхи в неко­то­ром смысле, без поста, без состра­стия – состра­да­ния Гос­поду, рас­пяв­ше­муся ради нас.

С другой сто­роны, тогда ведь не было газет и нельзя было в каждом храме и на каждом пере­улке купить цер­ков­ный кален­дарь с рас­пи­са­нием всех празд­ни­ков (откуда ж всё это в III веке?). И поэтому люди очень часто просто не знали толком, когда именно Пасха – если чело­век живёт в какой-то глуши и, осо­бенно, пред­став­ля­ете, если он вынуж­ден уехать из своего города по каким-то делам. Это сего­дня я при­ез­жаю в Ека­те­рин­бург, оста­нав­ли­ваю пер­вого встреч­ного на вок­зале и говорю: “Где у вас тут собор? Мне в епар­хи­аль­ное управ­ле­ние надо. Где у вас бли­жай­ший храм?” А во II-III веках Хри­сти­ан­ская Цер­ковь в под­по­лье, она пре­сле­ду­ема вла­стями. Ну, и попро­буйте вы спро­сить людей на улицах: “Слу­шайте, где у вас тут хри­сти­ане соби­ра­ются? В какой пещере, в каких ката­ком­бах?” При­е­хав в чужой город, так просто хри­сти­ан­скую общину не най­дёшь.

И по этой при­чине, или по болезни, или скажем, потому что солдат был в походе (а там, понят­ное дело, не до поста), поэтому святой Иппо­лит Рим­ский и гово­рит, что если кто не смог поститься перед Пасхой, да постится неделю спустя после Пяти­де­сят­ницы. Пас­халь­ную радость пусть он празд­нует со всеми и раду­ется, а затем он это как бы навер­стает. Но вновь повто­ри­лась всё та же ситу­а­ция: “Как так полу­ча­ется – мой брат постится, для него это период поста, а я рядом с ним буду, пони­ма­ете ли, мясо кушать?” И опять, со вре­ме­нем все хри­сти­ане стали поститься после Пяти­де­сят­ницы.

Вот подоб­ные исто­рии были свя­заны и с Успен­ским постом, и с Рож­де­ствен­ским. Это очень важно пони­мать, что цер­ков­ные посты – это не просто личный подвиг каж­дого из нас, а это подвиг нашей вза­им­но­сти, подвиг нашей соли­дар­но­сти, когда мы ощу­щаем друг друга сугубо свя­зан­ными.

Конечно, никто не мешает, чтобы люди пости­лись раз­дельно – в то время, кото­рое каждый для себя нахо­дит удоб­ным. Есть только одно исклю­че­ние – цер­ков­ные пра­вила не раз­ре­шают поститься на Пасху, потому что Пасха – это время празд­ника, и полу­чится очень нехо­рошо, если все празд­нуют, а ты будешь сугубо скор­беть. Так вот, каждый из нас в любое время года может по своему жела­нию поститься или не поститься, но ведь гораздо лучше, если хри­сти­ане будут это делать вместе, ощущая помощь друг друга и ощущая молитвы друг о друге, усу­губ­ляя их.

Ну, а теперь что же такое вообще пост

Слово “пост” имеет в рус­ском языке, как и в латыни, два смысла. Пост как время воз­дер­жа­ния и пост как место, где нахо­дится кара­уль­ный, дежур­ный солдат. Так вот, в латин­ском языке, откуда к нам это слово, скорее всего, и пришло, оно озна­чает точно то же самое. Пост – это время, когда душа должна ста­но­виться на страже, когда хри­сти­а­нин сугубо вспо­ми­нает, что он солдат. Каждый из нас, неза­ви­симо от воз­раста и от пола, – воин Хри­стов. И каж­дому из нас вве­рена в защиту свя­тыня небы­ва­лой цен­но­сти. Сам Творец миров снис­шел к нам и рас­пялся “нас ради чело­век и нашего ради спа­се­ния”.

И полу­ча­ется такая уди­ви­тель­ная вещь: люди готовы грызть друг другу глотки за право вла­де­ния неф­тя­ной сква­жи­ной, они готовы устра­и­вать пере­стрелки из-за вла­де­ния каким-нибудь доход­ным ресто­ра­ном, они готовы уби­вать друг друга и уби­вать даже детей, сбра­сы­вать атом­ные бомбы друг на друга ради деле­ния рынков, куда бы они могли про­да­вать свою про­дук­цию, ради при­об­ре­те­ния земель и так далее. Готовы бить друг друга смерт­ным боем из-за раз­ницы в поли­ти­че­ских взгля­дах. Но что стоит вла­де­ние каким-нибудь куском земли, какие бы там неф­тя­ные или алмаз­ные сква­жины не были, по срав­не­нию с чело­ве­че­ской душой? И вот уди­ви­тель­ная ведь скла­ды­ва­ется ситу­а­ция: чем более агрес­си­вен чело­век вовне, чем более агрес­си­вен он в защите внеш­них цен­но­стей, тем обычно инфан­тиль­нее, без­за­щит­нее он, когда речь идёт о защите самого глав­ного – о защите его соб­ствен­ной души.

Так вот, Цер­ковь всегда при­зы­вает к тому, чтобы чело­век стоял на страже чистоты своей души, чтобы он не впус­кал сюда зло. Грех при­хо­дит посте­пенно в душу чело­века, посте­пенно впол­зает. Иногда, конечно, бывает так, как на уско­рен­ной съёмке, когда в уско­рен­ном ритме пока­зы­вают кино­плёнку и фигурки быстро дви­жутся, – вот таким же скач­ком чело­век, бывает, совер­шает некий грех. Вот, он жил в нор­маль­ном состо­я­нии, и вдруг что-то в голову уда­рило, и он быстро пошёл и кого-то оскор­бил, убил или ещё что-то сделал. Но на самом деле, если мы более мед­ленно начнём про­смат­ри­вать эту плё­ночку, мы увидим, что вне­зап­но­сти всё равно не было, а была, как пра­вило, некая после­до­ва­тель­ность того, что про­изо­шло.

Сна­чала в ум чело­века втор­га­ется некий помы­сел. Ну, вот идёт чело­век по улице и видит, скажем, какая-то над­пись на заборе. Но эту над­пись не он напи­сал. Он идёт и от него почти не зави­сит, про­чи­тает он её или не про­чи­тает, – она сама бро­си­лась в глаза. Вот содер­жа­ние помыс­лов почти не зави­сит от чело­века. Такие вот начи­на­ю­щи­еся помыслы по свя­то­оте­че­ской тер­ми­но­ло­гии назы­ва­ются “при­логи”. Я говорю “почти”, потому что здесь тоже необ­хо­димо уточ­не­ние. Как одна­жды о. Павел Фло­рен­ский выра­зился: “Бывают вос­пи­тан­ные сно­ви­де­ния, а бывают невос­пи­тан­ные сно­ви­де­ния”. Потому что во многом даже содер­жа­ние кла­довки нашего под­со­зна­ния зави­сит от того, как мы живём в днев­ное время суток, в созна­тель­ное время нашей жизни. Но, тем не менее, зача­стую к нам нечто втор­га­ется, при­хо­дит извне. И вот это от нас не зави­село, но что от нас зави­сит? Как нам отре­а­ги­ро­вать на это втор­же­ние? В нашей голове ведь посто­янно мель­кает калей­до­скоп каких-то мыслей, пред­по­ло­же­ний, обры­воч­ков мыслей, обра­зов, чувств. Но вот одна­жды мы делаем стоп-кадр. Соб­ственно, посто­янно мы делаем стоп-кадр и гово­рим: “Стоп, вот меня именно это заин­те­ре­со­вало. Что это такое? Надо вни­ма­тель­нее при­смот­реться”.

Чело­век начи­нает всмат­ри­ваться в то новое, что вторг­лось в его голову сейчас, в его душев­ную жизнь. При­смат­ри­ва­ется и начи­нает спра­ши­вать. Вот хри­сти­а­нин должен в этой ситу­а­ции спро­сить: “Ты чей?” Пас­порт потре­бо­вать. Должен поль­зо­ваться сове­том Вла­ди­мира Ильича Ленина. Ленин сове­то­вал: “В любой поли­ти­че­ской ситу­а­ции зада­вайте вопрос: кому это выгодно?” Вот так мельк­нула у тебя в голове мысль: “А не пойти ли сего­дня напиться в усмерть?” Ну, так мельк­нула и мельк­нула, вы ещё даже с ней не согласны. Так, не понятно, откуда взя­лось – воз­ду­хом наве­яло. Бет­хо­вен, может, по радио пере­да­вался, и такая мысль там была зако­ди­ро­вана, или ещё что-нибудь, ну мало ли? Не пойти ли напиться? Так вот, ты эту мысль осо­знал и попро­бо­вал понять: если я её исполню, то что из этого про­изой­дёт? Вот, у меня есть Ангел Хра­ни­тель за правым плечом (ну, наде­юсь. Если он ещё там, и я не ото­гнал его ещё окон­ча­тельно.) и, несо­мненно, есть и за левым плечом некий пер­со­наж, обычно с рогами изоб­ра­жа­е­мый.

И вот эле­мен­тар­ный вопрос: если я этому помыслу после­дую, откуда после­дуют слова одоб­ре­ния? Кого я пора­дую? Того, кто за правым, или кто за левым плечом? Кому это будет выгодно? Про­стень­кий вопрос, кажется, при­ми­тив­ный! А попро­буйте хотя бы иногда этот вопрос себе зада­вать, и многое в жизни станет яснее.

Итак, я пони­маю, что на самом деле, если я по этому при­логу, т.е. по этому помыслу поступлю, – апло­дис­менты раз­да­дутся слева. Что тогда я должен делать? Моя душа – это, если хотите, охра­ня­е­мая тер­ри­то­рия, и у меня есть своя система ПВО (про­ти­во­воз­душ­ной обо­роны). И вот, скажем, в воз­душ­ное про­стран­ство России втор­га­ется некий неопо­знан­ный лета­ю­щий объект. Ему, как только его засекли, немед­ленно посы­ла­ется коди­ро­ван­ный сигнал, система раз­ли­че­ния “свой – чужой”. Это коди­ро­ван­ный сигнал на опре­де­лён­ной частоте с опре­де­лён­ной после­до­ва­тель­но­стью. И вот на своих лета­тель­ных аппа­ра­тах, на всех, стоит при­бор­чик, кото­рый авто­ма­ти­че­ски, без воли лёт­чика улав­ли­вает этот запрос, он знает эту волну, на эту волну настроен. И, авто­ма­ти­че­ски полу­чив запрос, пере­даёт ответ: “Я свой, не трогай меня”. Но если вторгся чужак – он молчит, он не отве­чает на эту волну, на этот запрос. И тогда объ­яв­ля­ется тре­вога – понятно, что это чужой, надо при­во­дить в готов­ность какие-то там под­раз­де­ле­ния и решать вопрос, как его выпро­во­дить из тер­ри­то­рии нашего воз­душ­ного про­стран­ства.

Так вот, эта мысль вторг­лась в моё созна­ние, я посы­лаю ей запрос: “Ты чья?” Выяс­ня­ется, что она не от Христа. Тогда нужно попро­сить её выйти. Ну, про­сить веж­ливо, так вряд ли послу­ша­ется. (“Ува­жа­е­мое иску­ше­ние, ты меня сего­дня не иску­шай без нужды” и т.д.) Поэтому, оче­видно, оста­ётся не веж­ли­вый путь: “Ты ко мне сюда вторг­лось без спросу, так я тебя без спросу и выгоню”. Помните, когда Апо­стол Пётр Христу гово­рит: “Ты не иди в Иеру­са­лим, ты не рас­пи­найся, оста­вайся с нами”. Хри­стос ему гово­рит очень гневно, очень резко: “Отойди от меня, сатана!”

От Творца людям дан вели­кий дар – дар гнева. Помните “Бог гнева и печали”? Так вот, гнев или нена­висть – это дар, кото­рый в душе чело­века выпол­няет ту же функ­цию, что система иммун­ной защиты в нашем орга­низме. Появи­лась инфек­ция в моём теле, в моей крови, там анти­тела соот­вет­ству­ю­щие набра­сы­ва­ются на эту инфек­цию и уни­что­жают её. Вот точно так же, когда в мою душу втор­га­ется злой помы­сел, энер­гия гнева или нена­ви­сти должна его выбро­сить оттуда: “Я не хочу! Отойди от меня! Не соиз­во­ляю!”

Мы с вами непра­вильно поль­зу­емся теперь гневом и нена­ви­стью. Вместо греха мы гне­ва­емся на греш­ника. Вместо зла мы зача­стую гне­ва­емся просто на людей, даже на Бога гне­ва­емся. Но это уже вопрос…, дей­стви­тельно, топор бывает, стра­шен в неуме­лых и злых руках. Но в самом топоре нет ничего пло­хого.

Так вот, если мы опо­знали некий прилог как зло, но не про­гнали его, а про­дол­жаем с ним бесе­до­вать, то он нас посте­пенно убеж­дает. Сна­чала гово­рит: “Я не утвер­ждаю, что ты сейчас вот пой­дёшь и это сде­ла­ешь. Но иногда так посту­пить нужно. Нет, я лично никого уби­вать не буду. Но, неко­то­рых, конечно, заду­шить голыми руками надо. Вот моего соседа из сосед­ней квар­тиры… я лично не буду, но, если бы мой сосед из ещё одной сосед­ней квар­тиры его заду­шил, я б это только при­вет­ство­вал”.

А затем, если это уже допу­щено, то сле­ду­ю­щий этап – когда гово­ришь: “Нет, всё-таки я сам это тоже сделал бы. Нет, не прямо сейчас, но если б случай пред­ста­вился, я, конечно, это сделал бы”. Вот весь сюжет “Пре­ступ­ле­ния и нака­за­ния” у Досто­ев­ского стро­ится по этой схеме. Сна­чала Рас­коль­ни­ков слу­шает раз­го­вор где-то в трак­тире двух офи­це­ров. Эта мысль мель­кает у него в голове, затем он начи­нает её обса­сы­вать, при­хо­дит к выводу, что некий Напо­леон имеет право дока­зать, что он не тварь дро­жа­щая. Но некий Напо­леон, а не лично Рас­коль­ни­ков. Потом при­хо­дит к выводу, что вот “ста­рушку-ростов­щицу, ста­ру­шен­цию, конечно, при­стук­нуть надо бы. Ну не лично я, но для блага чело­ве­че­ства очень было бы полезно”. Вот, и затем при­хо­дит к выводу: “Ну, а что же, и я лично тоже могу”. И кон­ча­ется тем, чем кон­ча­ется.

Так вот, чтобы таких при­клю­че­ний было поменьше, чело­век должен сра­жаться с этими греш­ными помыс­лами. Вот когда чело­век согла­сился на грех – это ещё не всё. Потому что дальше некая борьба ещё может про­дол­жаться. Голос сове­сти всё-таки может шеп­нуть, что так не сле­дует. Ещё что-то. И вот дальше чело­век может ока­заться в состо­я­нии пле­не­ния. Гре­хов­ное пле­не­ние – это когда моя душа не желает зла, но грех меня тащит. Я каюсь в этом грехе, я не хочу в прин­ципе его хоть какой-то частью своей души, но нет во мне сил, от него изба­виться. Это пле­не­ние грехом. Но хуже состо­я­ние, кото­рое назы­ва­ется “страсть”, – когда чело­век созна­тельно стре­мится все­цело ко греху. Он не просто отда­ётся ему, а отда­ётся с насла­жде­нием. Вот такое страст­ное пле­не­ние. Когда чело­век попал в состо­я­ние стра­сти или даже пле­не­ния, то изба­виться от греха уже очень тяжело. Поэтому лучше бить грех, когда он ещё мал.

Вот памя­туя об этом, в пра­во­слав­ной тра­ди­ции нака­нуне Вели­кого Поста поётся страст­ный псалом – 136‑й псалом “На реках Вави­лон­ских”. Это псалом, кото­рый рас­ска­зы­вает об Изра­иле, когда он был в Вави­лон­ском плену – это VIV века до Р.Х. И вот, когда изра­иль­ское племя увели в плен, дальше про­изо­шла вполне обыч­ная исто­рия. Люди при­жи­лись – земля хоро­шая (в Меж­ду­ре­чье земля пло­до­род­ная), климат хоро­ший, их там не сильно оби­жали, у каж­дого был свой уча­сток земли. Кроме того, это же всё-таки евреи. Они очень быстро заня­лись биз­не­сом, тор­гов­лей, очень быстро начали про­цве­тать. И, в общем, они начали забы­вать свою родину. Но мало того, что они начали забы­вать свою родину, они начали забы­вать Бога. И начали, как бы между делом, кла­няться мест­ным, язы­че­ским богам. И вот тогда про­роки про­буют раз­бу­дить этот народ от спячки: “Не спи! Пойми, ты здесь в плену, как бы тебе сладко здесь не было! Это не твоя земля. Не забы­вай Бога – у тебя другое при­зва­ние! Мессия ещё должен к тебе прийти – Иску­пи­тель всех!” И вот тогда и рож­да­ется 136‑й псалом. “На реках Вави­лон­ских, там мы сидели и пла­кали, когда вспо­ми­нали о тебе, Иеру­са­лим. Да забвенна будет дес­ница моя, если я забуду тебя, Иеру­са­лим. Да отсох­нет язык мой, да при­льнёт он к гор­тани моей, если я не положу, Иеру­са­лим, память о тебе в начале весе­лия моего. Помните, те, кто нас пле­нили, они подо­шли к нам и ска­зали: “Ну, спойте нам что-нибудь из ваших песен, спойте нам что-нибудь весё­лое”. – “Как мы будем петь песнь Гос­подню на земле чужой?” И затем этот плач изгна­ния кон­ча­ется страш­ными сло­вами: “Дщерь Вави­лона ока­ян­ная! Блажен, кто воз­даст тебе воз­да­я­ние твое. Блажен, кто сде­лает с тобою то, что ты сде­лала с нами. Блажен, кто помя­нет тебе день, когда ты раз­ру­шила наш Иеру­са­лим. Блажен, кто возь­мёт мла­ден­цев твоих и разо­бьёт их о камень”.

Пора­зи­тель­ная вещь: хри­сти­ане гото­вятся к Вели­кому Посту – время пока­ян­ного подвига, время про­ще­ния, при­ми­ре­ния. И вдруг глав­ное пес­но­пе­ние Церкви этих дней поёт: “Блажен, кто возь­мёт мла­ден­цев твоих и разо­бьёт их о камень!” Какая кро­во­жад­ность! Так вот, надо пони­мать именно духов­ный смысл этих стихов. Мы с вами хри­сти­ане, мы – это новый Изра­иль. Мы уве­дены в плен. Наш Иеру­са­лим – это не тот Иеру­са­лим, что стоит между Сре­ди­зем­ным и Мёрт­вым морем. Наш Иеру­са­лим – это наше сердце. Потому что Иеру­са­лим бук­вально озна­чает “Град святой”. Где Гос­подь оби­тает, там Его святой Град. Оби­тает ли Бог в таком-то камен­ном здании? Нет. Апо­стол Павел гово­рит, что “Бог не в храмах руко­тво­рен­ных живет”. “Разве вы не знаете, что тела ваши – это храмы Духа, живу­щего в вас?”, – пишет Апо­стол Павел. Сердце чело­ве­че­ское – это храм. Там должен Гос­подь цар­ство­вать! Там, внутри нас, Цар­ствие Небес­ное должно быть! А мы отре­ка­емся в нашей повсе­днев­ной жизни, в нашем быте мы отка­зы­ва­емся от Цар­ства Хри­стова. Почему отка­зы­ва­емся? А потому, что истин­ный граж­да­нин неко­его Цар­ства – только тот, кто слу­шает своего Госу­даря. А если мы импе­ра­тору скажем: “Знаешь, так, давай с тобой дого­во­римся, Ваше Вели­че­ство. Значит, вот с 8 до 8.15 утра я тебя слушаю. А вот начи­ная с 8.20 я в город пойду, там, знаешь, ты меня не бес­по­кой. Потом вече­ром вер­нусь, вечер­нюю молитву почи­таю – с 10 до 10.20 я тоже буду твоим граж­да­ни­ном, а всё осталь­ное время твои указы для меня не закон”. Что сде­лает импе­ра­тор с таким граж­да­ни­ном, кото­рый так ему заявит? Ну, вряд ли похва­лит.

А ведь мы так и обра­ща­емся с Богом. Мы Ему гово­рим: “Знаешь что, вот Тебе мы служим от сих до сих. Потом мы забы­ваем и о молит­вах, в тече­ние дня мы Тебя не вспо­ми­наем. Мы забы­ваем о Твоих запо­ве­дях и живём по стихии мира сего. Все врут – и мы лжём. Все крадут – и я краду. Все про­хо­дят мимо чужой беды – и я пройду. Ну, а потом вече­ром я вер­нусь домой и скажу: “Ах, да, я хри­сти­а­нин, сейчас после ужина я 5 мину­то­чек Псал­тирь или что там почи­таю”. Значит, на самом деле Еван­ге­лие нас пре­ду­пре­ждает: “Кто кому служит, тот тому и раб”. Для того чтобы назвать себя рабом Божиим, вели­кое дерз­но­ве­ние надо иметь. Не лжём ли мы, когда мы гово­рим, что мы рабы Божии? Мы рабы Бога или рабы чего-то дру­гого? Рабы греха? Что втор­га­ется в нашу жизнь, что под­чи­няет её?…

Так вот, из наших сердец мы сде­лали рес­пуб­лику. Каждый из нас – это такой ходя­чий пар­ла­мент, Госу­дар­ствен­ная Дума. И в каждом из нас идёт бес­ко­неч­ная пря – вот мой рас­су­док (или, скажем так, не мой рас­су­док, а моя личная воля) – это спикер, пред­се­да­тель Гос­думы, кото­рый сидит на сцене и гово­рит: “Так, слово пятый мик­ро­фон имеет, теперь вот ваша фрак­ция, пожа­луй­ста. Теперь что вы ска­жете по этому вопросу?”

А у меня есть масса фрак­ций. Вот насту­пает какой-нибудь вече­рок. И фрак­ция, скажем, рас­судка, она гово­рит: “Ну что, пойдём, пора книжку почи­тать какую-нибудь”. Фрак­ция сердца робко заме­чает, очень робко так: “А, может… чё книжки-то?…Может, помо­литься не мешало бы? В храм дорогу пом­нишь ещё?”. Есть фрак­ция желудка, кото­рая очень громко гово­рит: “Кушать надо! Какие книжки, какие молитвы, парень?!”. И есть ещё масса иных фрак­ций со своими спе­ци­фи­че­скими про­бле­мами. Их много, а я один. Этих фрак­ций много, а в каждый кон­крет­ный момент я могу делать только что-то одно. И вот спикер, то есть моя личная воля, решает: “Ну, давай я, пожа­луй, заключу пакт вот с этой фрак­цией. Твоя воля. Ваше слово, това­рищ Маузер сего­дня вече­ром”. В надежде на то, что если воля этой фрак­ции, наглой такой фрак­ции, пони­ма­ете, будет испол­нена, авось, на полдня она отста­нет, не будет больше при­ста­вать, а я в это время какими-нибудь дру­гими делами зай­мусь. Так вот, во мне идёт такая бес­ко­неч­ная пар­ла­мент­ская буза. Все ищут “кон­сен­сус”. Иногда его нахо­дят, а по боль­шей части нет. Но Цар­ствия Божия там напрочь нет. Дик­та­туры сове­сти там нет. Есть что-то совер­шенно другое.

Так вот, поэтому Цер­ковь напо­ми­нает нака­нуне Вели­кого Поста: “Мы – плен­ники!”. Давайте посмот­рим правде в глаза. Мы не шибко-то хри­сти­ане. Про Христа – то мы в тече­ние года…радость Пасхи мы поте­ряли! То дивное чув­ство, что мы, дей­стви­тельно, не рабы уже, но сыно­вья! Вот это пас­халь­ное чув­ство соуча­стия в Таин­стве Христа мы уже поте­ряли… Ну, что ж, давайте теперь огля­немся и поду­маем: где мы? А мы уже в Вави­лон при­е­хали, ока­зы­ва­ется. Нас пле­нили наши стра­сти и наши грехи. Раз так, с чего может начаться вос­ста­ние? С осо­зна­ния того, что так жить нельзя. Дальше так жить нельзя. И вот чело­век должен встре­пе­нуться и ска­зать: “Куда же меня это занесло? Где я?

Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский для таких слу­чаев дал такой совет: “Надо почаще спра­ши­вать себя: Гос­поди, как мне уми­рать будет?” Как мне уми­рать будет?… Вот, если я в таком состо­я­нии, как сейчас, и если моя жизнь на этом кон­чится, что с того? Каким я пред Богом пред­стану?

И так чело­век пони­мает, что он в непра­виль­ном состо­я­нии, в пле­нен­ном. Значит, надо бороться за поте­рян­ную сво­боду. За сво­боду быть хри­сти­а­ни­ном, за сво­боду жить по сове­сти. И вот тогда даётся совет, как обре­сти сво­боду: мла­ден­цев изби­вай! Вот эти мла­денцы Вави­лона – это символ греха. Грех этот тебя пора­бо­тил через то, что сна­чала посте­пенно гадкие мыс­лишки впол­зали в твою голову, а потом они уже раз­ви­лись в дебё­лые, матё­рые стра­сти. Так вот, пока малень­кая гадкая греш­ная мыс­лишка не раз­ви­лась в огром­ную страсть, вот здесь её поймай и разбей о камень. А камень что такое? Камень веры – Иисус Хри­стос. Через молитву ко Христу раз­би­ва­ются гре­хов­ные помыслы. Чув­ству­ешь, что в твоё духов­ное про­стран­ство вторгся вор и раз­бой­ник – кричи! Ко Христу кричи: “Гос­поди, помоги!” И это и будет озна­чать, что ты не дашь этому греху пле­нить себя и смо­жешь от него изба­виться.

Вот про­хо­дят эти под­го­то­ви­тель­ные дни Вели­кого поста, и вот Мас­ле­ница, конечно. Мас­ле­ница – уди­ви­тель­ное время. С одной сто­роны гово­рят, что это вроде дни язы­че­ского про­ис­хож­де­ния, ещё ста­ро­сла­вян­ского. Может быть, может быть… Но, вы знаете, что одна из тех черт, кото­рые, к сожа­ле­нию, почти утра­тило совре­мен­ное обще­ство, но кото­рые были живы в тра­ди­ци­он­ной Руси ещё про­шлого века, и кото­рые в общем-то ещё есть в Церкви, – это умение орга­ни­зо­вы­вать время. Пони­ма­ете, время – это про­стран­ство, в кото­ром живёт чело­век. Вот чело­век при­ез­жает в новый дом. При­е­хали вы в новый дом, – вы должны своим дыха­нием этот дом согреть. Даже если этот дом достался вам со всей мебе­лью, вы всё равно по-своему что-то пере­ста­вите, чтобы отпе­ча­ток вашей хозяй­ской души лежал на этом доме. Полу­чили вы на работе какой-то новый каби­нет или там за новый стол вас поса­дили – то же самое. Неуютно себя чув­ству­ешь, когда в этот каби­нет въехал, просто сел, и всё оста­лось на месте. Хоть пепель­ницу новую заве­сти, – а надо ж. Оче­ло­ве­чить, одо­маш­нить, свой отпе­ча­то­чек на всём оста­вить.

Так вот и время – это не просто время, когда дви­жутся созвез­дия, пла­неты летят и так далее. Время – это время чело­века. Чело­век должен жить в чело­ве­че­ском вре­мени, а не в кос­ми­че­ском. И вот для того, чтобы оста­вить свой след на вре­мени, чело­век создал кален­дарь. Для того, чтобы у каж­дого дня было своё имя, чтобы у каж­дого дня было своё лицо, чтобы дни были не похожи друг на друга. И поэтому назы­ва­ется: это день Геор­гия Побе­до­носца, это Нико­лин день, это Марьино сто­я­ние, это Страст­ная Сед­мица. И каждый день чем-то отли­ча­ется в Церкви. Они пере­стают быть просто, помните, как в совет­ских кален­да­рях 30‑х годов писа­лось? “6‑й день деся­ти­дневки” – полная потеря всякой чело­веч­но­сти. Всё в голый меха­низм пре­вра­ти­лось. Клички вместо имён. Номера, лагер­ные номера вместо имён.

Так вот, тра­ди­ци­он­ное обще­ство, оно умеет так оче­ло­ве­чи­вать время, что воз­ни­кает эффект кон­тра­ста. Будни и празд­ник. Есть буд­нич­ное время – время труда. А есть “день суб­бот­ний”, или день вос­крес­ный – день празд­ника, когда чело­век вспо­ми­нает, что он не просто тру­же­ник, он не просто раб своего клочка земли, своего дач­ного участка или надела земель­ного, а он ещё кто-то. Он Богу лицо в лицо должен смот­реть в этот день. Встре­пе­ну­лась душа, и чело­век почув­ство­вал, что он не просто граж­да­нин мел­кого уезд­ного кня­же­ства, он – сын Божий, он – граж­да­нин Все­лен­ной. Так вот, это умение – умение кон­трастно стро­ить время – сего­дня стёр­лось. И совре­мен­ный чело­век раз­ли­чает дни разве что по прин­ципу: “О, сего­дня “Поле чудес” или завтра “Поле чудес”?” Как наши дни стро­ятся: “Это до про­граммы “Время” или после неё пока­зы­вать будут?”

Так вот, цер­ков­ный кален­дарь, он в этом смысле чело­ве­чен, и он стро­ится на кон­трастах.

Мас­ле­ница. Буй­ство красок. Буй­ство плоти даже в неко­то­ром смысле. На Мас­ле­ницу кар­на­валы про­хо­дят. В като­ли­че­ском мире, в Латин­ской Аме­рике “кар­на­вал” – это от слова “мясо”. Как раз заго­ве­ние на мясо, поэтому послед­ние дни гуляют, а потом Вели­кий Пост. Вы знаете хотя бы одного теле­жур­на­ли­ста, кото­рый бы вам об этом рас­ска­зал? Рас­ска­зал бы, что после кар­на­вала начи­на­ется Вели­кий Пост ? Я нико­гда такого не слышал, чтоб наши теле­ви­зи­он­щики об этом рас­ска­зали. Это странно: как люди грешат, об этом рас­ска­зы­вают. Хм, а о том, как каются, не любят рас­ска­зы­вать. Навер­ное, снять на видео­ка­меру это тяже­лее.

Ну, так вот. И у нас Мас­ле­ница, хорошо, погу­ляли. Затем Вели­кий Пост тут же, без пере­рыва почти начи­на­ется. Совер­шенно другое ощу­ще­ние души, другой опыт. И затем радость Пасхи. Вроде бы: вот радость Мас­ле­ницы, и вот радость Пасхи. Какие они разные, эти радо­сти… Радость плоти, радость желудка – блин­ная радость Мас­ле­ницы, и свет­лая, именно духов­ная радость Пасхи.

А теперь я вам скажу ещё, при­зна­юсь ещё в одном обсто­я­тель­стве, ради кото­рого я люблю Пра­во­сла­вие. Я не говорю, что только ради этого, но как бы вот среди многих-многих. Это обсто­я­тель­ство я бы выра­зил так: трез­вость. Уди­ви­тель­ная трез­вость. Знаете, ведь Пра­во­сла­вие – это огром­ный мир, кото­рый в себя вби­рает очень многое. Здесь есть пора­зи­тель­ная мистика: в Пра­во­сла­вии нет потолка – то есть, ввысь, для вос­хож­де­ния. Помните Еван­гель­ские слова: “Будьте совер­шенны, как совер­ше­нен Отец ваш Небес­ный?” Эти слова в Пра­во­сла­вии пони­ма­ются абсо­лютно бук­вально! И пра­во­слав­ное бого­сло­вие гово­рит о таин­стве обо­же­ния, тео­зиса чело­века. О том, что чело­век может гла­зами созер­цать нетвар­ного Бога, про­све­щаться Его нетвар­ным Светом.

Като­лики этого боятся. Като­лики заяв­ляют: “Это невоз­можно! Не может тварь дорасти до того, чтобы соеди­ниться с Богом”. А пра­во­слав­ные гово­рят: “Может! Опыт наших святых отцов гово­рит: может!” То есть, здесь нет верх­него потолка.

Но при этом Пра­во­сла­вие ока­зы­ва­ется спо­соб­ным, при­зы­вая к вели­кому, бла­го­дарно заме­чать малень­кое. Очень часто сего­дня мы видим, как появ­ля­ются некие рели­ги­оз­ные сек­точки, кото­рые гово­рят: “Идём к Богу!” А между делом ока­зы­ва­ется, что для этого надо всё малень­кое, всё, что меньше Бога, рас­топ­тать: “От роди­те­лей отре­кись, семью забрось, жену оставь, детей забудь – и в мона­стырь! в мона­стырь! в мона­стырь!” Вот Аум Сен­рикё вспом­ните, “Бого­ро­дич­ный центр” и т.д. Масса таких сект! Пра­во­сла­вие умеет ценить чело­ве­че­ское добро. Да, оно гово­рит о сверх­че­ло­ве­че­ском мире, но умеет ценить чело­ве­че­ское добро. И умеет пони­мать, что чело­век слож­ный.

Я к чему об этом заго­во­рил. Знаете ли вы, какое первое уста­нов­ле­ние Вели­кого Поста? Дело в том, что вот есть такая книга, она назы­ва­ется “Типи­кон”. Это книга, в кото­рой содер­жится бого­слу­жеб­ный Устав Пра­во­слав­ной Церкви. Ведь в Пра­во­слав­ной Церкви каждый день есть какой-то празд­ник. Кроме того, каждый день недели имеет свою сим­во­лику. Каждый день недели при­бли­жает или отда­ляет нас от Пасхи, и т.д. И вот как слу­жить? Это очень слож­ное искус­ство, как стро­ить службу, чтобы все эти краски, кален­дари, циклы в ней сов­ме­сти­лись. И этот “Типи­кон” – это огром­ной тол­щины книга, кото­рая рас­ска­зы­вает, как совер­ша­ется бого­слу­же­ние в храме. Это книга для свя­щен­ни­ков и для хора. Для регента хора, прежде всего, – устав­щика. И, кроме того, эта книга по про­ис­хож­де­нию мона­ше­ская. То есть в ней рас­ска­зы­ва­ются пра­вила жизни мона­стыря на год.

Надо заме­тить, что это неко­то­рая слож­ность в жизни Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. Слож­ность заклю­ча­ется в том, что у нас есть Устав мона­стыр­ской жизни, но у нас нет уза­ко­нен­ного Устава при­ход­ской жизни. И это создаёт опре­де­лён­ные слож­но­сти. Скажем, ещё в XII веке визан­тий­ские бого­словы обсуж­дали, должны ли миряне поститься столько же, сколько монахи? Напри­мер, Воль­са­мон, зна­ме­ни­тый знаток цер­ков­ного права Визан­тии, гово­рил так: “40 дней до Рож­де­ства постятся только монахи. Миряне постятся только 7 дней до Рож­де­ства”. Пони­ма­ете, эти про­блемы, конечно, есть. Вот “Типи­кон” опи­сы­вает жизнь мона­стыря. Теперь пред­ставьте себе: откры­ваем мы “Типи­кон” на стра­нице “Поне­дель­ник первой сед­мицы Святой Четы­ре­де­сят­ницы”. Откры­ваем, и первое, что мы там читаем: “Будиль­щик (т.е. тот монах, кото­рый бьёт в дере­вян­ную коло­тушку и будит братию) клеплет (т.е. бьёт) часом позд­нее обыч­ного ради вечер­него уте­ше­ния братии”. Я поясню. Словом “уте­ше­ние” на языке “Типи­кона” назы­ва­ется раз­дача вина. Когда бывает какой-нибудь празд­ник, то гово­рится, что “в этот вечер на тра­пезе бывает братии уте­ше­ние”. Скажем, укруха вина ста­вится на стол.

Так вот, поскольку нака­нуне было заго­ве­ние и, понят­ное дело, что там всё ско­ром­ное подъ­еда­лось, и с весе­льем рас­ста­ва­лись, и вино тоже было на столе, и братия улег­лись спать позже обыч­ного и после изряд­ного пир­ше­ства, то поэтому в первый день Поста подъём на час позже. Чтобы люди успели ото­спаться, прийти в себя и уже не спали в храме. Это уди­ви­тельно трез­вен­ное такое наблю­де­ние, именно как пра­вило. Когда чело­век живёт именно в таком цер­ков­ном ритме, ему поня­тен смысл именно такого уста­нов­ле­ния и такой фразы.

А затем начи­на­ется вели­ко­пост­ная служба, чита­ется уди­ви­тель­ный канон – Пока­ян­ный Канон Андрея Крит­ского. Канон, кото­рый имеет очень много граней пости­же­ния. Во всей глу­бине своей этот Канон может быть поня­тен только изряд­ному бого­слову, чело­веку, кото­рый почти наизусть знает Библию. Это такое пес­но­пе­ние, очень долгое, огром­ное по своему объёму, поэтому и назы­ва­ется “Вели­кий Канон”. И если его читать подряд, это зани­мает где-то 3 часа …

Как вы пони­ма­ете, в храмах наших стоят люди, кото­рых при всём ува­же­нии нельзя назвать зна­то­ками Свя­щен­ного Писа­ния. И, тем не менее, (чудо цер­ков­ного таин­ства слу­же­ния) этот Канон любим наро­дом, и он дей­стви­тельно дей­ствует на душу, берёт сердце в свои руки. Он ведёт его, потому что сама атмо­сфера храма в эти дни, в эти вечера Вели­кого Поста, само зву­ча­ние этих свя­щен­ных слов, что-то меняет в душе чело­века. Ведь сего­дня мы это пре­красно знаем, что жизнь не сво­дится к тому, что знает наш рас­су­док – есть дей­стви­тельно какие-то глу­бины под­со­зна­ния. И вот если чело­век посто­янно слышит сквер­ные слова вокруг себя, то это не может не отло­житься на его душе. Если по стёк­лышку бьют пес­чинки, каждая остав­ляет кро­хот­ную цара­пинку, след каждой пес­чинки незна­чи­те­лен, но рано или поздно стекло помут­неет – эти пес­чинки собьются в такую сеть, что оно станет непро­зрач­ным. Так вот, если такой эффект имеют сквер­ные слова, то ведь доброе и свет­лое слово тоже обла­дает таким воз­дей­ствием. И хотя бы поэтому, даже не пони­мая вполне цер­ков­но­сла­вян­ского языка (а сего­дня многие, осо­бенно начи­ная цер­ков­ную жизнь, его не пони­мают) всё-таки стоит при­во­дить себя в храм, ста­вить себя в нём и слу­шать. Потому что чело­век больше, чем его рас­су­док. И там, где рас­су­док не вполне пони­мает смысла слов, там сердце чув­ствует что-то своё. А самое глав­ное – в Каноне Андрея Крит­ского не просто вспо­ми­на­ется, что вот такой-то чело­век сделал тогда-то то-то, а после каж­дого такого эпи­зода сле­дует понят­ная любому чело­веку молитва: “Поми­луй нас, Гос­поди, поми­луй нас!” “Поми­луй мя, Боже!” Это понятно любому чело­веку, кото­рый не знает цер­ков­но­сла­вян­ского языка. А ведь в этих словах – “Поми­луй мя, Боже” – сама суть Пра­во­сла­вия. Эти слова, эту молитву нельзя пере­ве­сти ни на один язык мира. Про­бо­вали. Есть много пра­во­слав­ных при­хо­дов, кото­рые откры­лись в Гер­ма­нии, в Англии, во Фран­ции, в Аме­рике, в Австра­лии – в самых разных стра­нах. И на мест­ные языки пере­во­дят нашу Литур­гию. И вдруг ока­зы­ва­ется, что в других языках нет слов, чтобы пере­ве­сти слово “поми­луй”. И пере­во­дят, скажем, “Гос­поди, сжалься!”, по-фран­цуз­ски: “Гос­поди, поимей жалость”. “God, have mercy”, – англи­чане скажут. На рус­ский это можно пере­ве­сти только одним обра­зом: “Гос­поди, прошу пар­дона”. Потому что mercy – это слово из фран­цуз­ского языка, для англи­ча­нина оно ино­стран­ное, по сути дела.

А почему? Помните (если кто слушал Баха, или Моцарта, Вивальди, запад­ные като­ли­че­ские или даже люте­ран­ское цер­ков­ные пес­но­пе­ния), что месса слу­жится на латин­ском языке, но одна молитва поётся по-гре­че­ски? “Кирие эле­и­сон, Кристи эле­и­сон” – это не по-латыни, это по-гре­че­ски. Потому что люди пони­мали, что эту гре­че­скую молитву “Кирие эле­и­сон” (“Гос­поди, поми­луй”) нельзя пере­ве­сти на латынь. Почему нельзя? Вот в рус­ском “поми­луй” корень “милость” созву­чен (а может, оттуда и про­ис­хо­дит) со словом “масло”. В гре­че­ском “эле­и­сон” – “елей” – “масло”. Дело в том, что в пра­во­слав­ном пони­ма­нии мы от Бога ждём исце­ле­ния. Не амни­стии, не изве­ще­ния о том, что небес­ные инстан­ции больше не гне­ва­ются на наши грехи и порвали нам при­го­вор, а исце­ле­ния. В грехе я ранил свою душу. Вот пред­ставьте себя, мама, уходя, гово­рит малышу: “С нож­ни­цами не балуйся”. Ну, пацан любо­пыт­ный, только мама за порог, он, конечно, сразу за нож­ницы. Бало­вался с ними, бало­вался, – себе палец поре­зал. Мама воз­вра­ща­ется. С одной сто­роны, она сер­дится на малыша, что он, мер­за­вец такой, всё-таки нару­шил её запо­ведь и поре­зал себя. Но что малышу-то надо от мамы? Чтобы мама ска­зала: “Ну ладно, так и быть, я вижу, что ты пла­чешь и про­сишь про­ще­ния, я тебя в угол ста­вить не буду”. А кровь пусть течёт?

Вот чело­век в таком поло­же­нии. Да, мы нару­шаем Запо­веди Божии, но ведь через это мы уро­дуем самих себя. Если Бог гово­рит: “Ладно, я вас прощаю”, конечно, это радостно слы­шать, но ведь душа так и оста­ётся боль­ной. И поэтому в пра­во­слав­ном пони­ма­нии мы просим у Бога и при­ем­лем от Него про­ще­ние не в смысле юри­ди­че­ском, а при­ка­са­ния к глу­би­нам нашей души, кото­рое может исце­лить. Дело в том, что масло – это древ­ней­шее лекар­ство. Более того, масло – это первое лекар­ство, с кото­рым чело­век встре­ча­ется в своей жизни. Мла­ден­чик рож­да­ется – его мас­ли­цем под­ма­зы­вают. Масло защи­щает от инфек­ции, масло смяг­чает кожу. И поэтому, когда мы молимся “Гос­поди поми­луй”, то тем самым выра­жаем, чего желает наше сердце: “елея бла­го­дати Гос­под­ней”. Того, чтобы Гос­подь вошёл в наше сердце и исце­лил нашу душу, изуро­до­ван­ную стра­стями.

Вели­кий Пост – это время, когда чело­век нахо­дится в пути. Это путь к Пасхе. И поэтому, поскольку мы в пути, как ни странно, Вели­ким Постом, ока­зы­ва­ется, мень­шее бого­слу­же­ние. Вели­ким Постом не слу­жится Литур­гия. Другие службы днев­ного цикла, суточ­ного цикла оста­ются, а Литур­гия не слу­жится. Она слу­жится только по суб­бо­там и вос­кре­се­ньям, но суб­бота и вос­кре­се­нье счи­та­ются в пра­во­слав­ной тра­ди­ции празд­нич­ными днями в любом случае – это не посто­вые дни. Это очень важно понять: суб­бота и вос­кре­се­нье не входят в число дней Вели­кого Поста. Суб­бота и вос­кре­се­нье – это не пост, поэтому там Литур­гия слу­жится, а в осталь­ные дни – нет. И только в среду и пят­ницу для тех людей, кото­рые сугубо желают при­ча­ститься, допус­ка­ется При­ча­стие, – они могут прийти в храм и при­ча­ститься, но Дары не освя­ща­ются ради них в эти дни, а они при­ча­ща­ются Дарами, кото­рые были освя­щены зара­нее, в преды­ду­щее вос­кре­се­нье.

И, кстати, тем людям, кото­рые ещё не знают цер­ков­ных уста­нов­ле­ний, я очень сове­тую: чтобы понять, что такое Вели­кий Пост, ходите в храм кроме суб­боты и вос­кре­се­нья. Хотя бы на пол­часа загля­ните, если есть в вашем городе храмы, в кото­рых еже­днев­ная служба – мона­стыр­ский, скажем, храм. На будние дни хотя бы несколько раз зай­дите, и пусть не всю службу, если с непри­вычки не можете всё высто­ять, хотя бы 20 минут, пол­часа постойте, поды­шите этой уди­ви­тель­ной атмо­сфе­рой Вели­кого Поста.

Ну, а теперь надо перейти, нако­нец, к тому вопросу, кото­рый воз­ни­кает обычно у всех, когда речь идёт о посте. Что с диетой, что с пита­нием? Зачем, вообще говоря, эти огра­ни­че­ния в пище? Неужели Богу есть какое-то дело до того, что лежит у меня в тарелке? Ска­зано же в Еван­ге­лие: “Не то, что входит в уста чело­века, осквер­няет его, а то, что выхо­дит из уст его”, т.е. злые слова, слова осуж­де­ния и гнева. Значит, прежде всего, хри­сти­ан­ский пост никак не связан с пред­став­ле­нием о том, что бывает пища, кото­рая осквер­няет чело­века или не осквер­няет его. Это вет­хо­за­вет­ное деле­ние на пищу “чистую” и “нечи­стую” в Новом Завете уже совер­шенно не при­ем­лется. Всё, что создал Гос­подь, всё чисто. Если это съе­добно, то, что же, – кушай. Не пищей осквер­ня­ется чело­век. Но в то же время, почему мы гово­рим о том, что воз­дер­жа­ние в пище бывает необ­хо­ди­мым? А потому, что чело­век цело­стен. Мы – не просто дух. Чело­век – это вопло­щён­ный дух. И от того, как живёт моё тело, очень во многом зави­сит жизнь моей души. Вот посмот­рите: чело­век меняет одежду. Как много от этого меня­ется! Вот жен­щина наде­вает вечер­нее платье – и она уже совер­шенно другая. Вот она только что была в тело­грейке – она одна, а вот вдруг она поме­няла её на вечер­нее платье – она уже совер­шенно другая. И другая не внешне, а она чув­ствует себя иначе, ощу­щает себя иначе, иначе смот­рит, иначе чув­ствует! Значит, если даже от одежды зави­сит жизнь души, тем более она зави­сит от состо­я­ния тела в целом. Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский одна­жды на вопрос о том, как надо поститься, отве­тил так: “Телу надо дать понять, что оно тоже вино­вато”. Пони­ма­ете, дело в том, что чело­век грешит не телом. Чело­век грешит своей сво­бод­ной волей. Не тело вино­вато в наших грехах, а наша душа. Но, тем не менее, многие грехи про­ис­хо­дят потому, что грех, шевель­нув­шийся в моей душе, как резо­на­то­ром, мега­фо­ном, был усилен моею плотью. И вот бывает нужно этот мега­фон осла­бить, чтобы он меньше резо­ни­ро­вал. И вот пост для этого и служит.

Итак, по мысли пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского, пост – это не глав­ное в жизни хри­сти­а­нина, и молитва не глав­ное, и даже мило­стыня, а глав­ное – это стя­жа­ние Духа Свя­таго. А пост, молитва и мило­стыня – это сред­ства для этого.

Итак, пост – это не глав­ное. Пост – это дорога к Пасхе. Пост – это сред­ство. Но дело в том, что чтобы пра­вильно поль­зо­ваться сред­ством, надо знать кон­кретно для чего.

Пони­ма­ете, если я Вам подарю моло­ток и скажу, что с помо­щью молотка можно собрать машину… ну, это правда. Но, вообще-то, надо ука­зать, какие именно части в машине могут сопри­ка­саться с молот­ком. А иначе, пони­ма­ете, нач­нёте коло­тить, куда ни попадя, и все эти полу­фаб­ри­каты, зап­ча­сти, могут только раз­ру­шиться, только и всего.

Так вот, мало ска­зать, что пост нужен для духов­ной жизни и т.д. Кон­кретно, для чего именно? У поста (в смысле воз­дер­жа­ния от мясной, плот­ной пищи) три смысла. Первый, кото­рый больше всего знаком всем нам и с кото­рого я начал: это знак обще­цер­ков­ной соли­дар­но­сти, дей­ствие послу­ша­ния. Цер­ковь бла­го­слов­ляет в это время поститься – из послу­ша­ния Церкви, из чув­ства своего един­ства, собор­но­сти с осталь­ными хри­сти­а­нами пра­во­слав­ными я буду в это время поститься, хотя мне это тяжело и радо­сти ника­кой не достав­ляет и т.д. Это первый смысл, на кото­ром, как я пони­маю, боль­шин­ство цер­ков­ных людей на самом деле сего­дня нахо­дятся.

Второй смысл: пост нужен для того, чтобы сде­лать душу более неза­ви­си­мой от плоти, чтобы слегка пога­сить избы­ток сек­су­аль­ной энер­гии, прежде всего. Но и здесь также с самого начала нужно заме­тить, что, прежде всего, в таком случае (во втором смысле) пост при­ло­жим не ко всем. Он при­ло­жим только к людям, что назы­ва­ется, поло­возре­лого воз­раста – т.е., может быть, начи­ная от под­рост­ков, ну и кончая пери­о­дом, когда при­бли­жа­ется уже иной период жизни, когда плоть уже не воз­буж­дает чело­века. Значит, это я к тому, что когда, скажем, в хри­сти­ан­ской среде речь идёт о посте дети­шек, то здесь, может быть, имеет смысл им гово­рить, что вот надо поститься просто из послу­ша­ния. Но, пони­ма­ете, дело вот в чём: ведь можно проще дать чело­веку понять, что пост – это время такого сугубо лич­ного подвига и время послу­ша­ния. Для этого у пяти­лет­него малыша не обя­за­тельно молоко отни­мать. Если вы пере­ста­нете его пирож­ными до Пасхи кор­мить, пере­ста­нете ему вкус­но­сти печь… Вот он привык, что вы ему ватрушки печёте, а вы пере­ста­нете ему ватрушки печь и пояс­ня­ете, почему вы ему не печёте ватру­шек, а моло­ком поите, – для него это будет доста­точ­ный пост. А вот в три­на­дцать лет надо поду­мать, стоит ли его, дей­стви­тельно, так упорно мясом кор­мить или нет.

Но здесь вопрос некой реши­мо­сти. Чело­век дей­стви­тельно, все­рьёз, наме­ре­ва­ется огра­ни­чить буй­ство своей плоти или нет? “Поло­винка на сере­динку” – как бы смысла нет. И очень часто это то, что вызы­вает разо­ча­ро­ва­ние в людях: “Вот я как бы про­бо­вал поститься, а облег­че­ния в иску­ше­ниях не настало”. И вот это тоже, конечно, серьёз­ный вопрос, но это вопрос пас­тыр­ский, что в таком случае делать.

И, нако­нец, третье зна­че­ние поста как воз­дер­жа­ния от тяжё­лой пищи – это облег­че­ние молит­вен­ного труда. Как одна­жды один старец сказал: “Есть нужно столько, чтобы, когда ты вста­ёшь из-за стола, хоте­лось молиться”. Вот если ты вста­ёшь с тяжё­лым чув­ством, так что о Боге как бы и думать не хочется, значит, переел.

Вот есть бла­го­дар­ствен­ная молитва после тра­пезы у пра­во­слав­ных, в кото­рой мы бла­го­да­рим Бога за то, что Он насы­тил нас земных Своих благ. Затем чело­век просит: “Не лиши нас Небес­ного Твоего Цар­ствия”. Вот я помню, одна­жды мой зна­ко­мый свя­щен­ник, обла­да­ю­щий такой хоро­шей само­иро­нией, после доста­точно плот­ной тра­пезы встал из-за стола и гово­рит: “Ну что, братия, нажра­лись? Теперь в Цар­ствие Небес­ное давайте попро­симся”. Соот­вет­ственно, есть нужно так, чтобы не слиш­ком дис­ком­фортно было между вот этой молит­вой, что мы просим у Бога, и тем, в какое состо­я­ние мы только что себя при­вели. Значит, в этом смысле пост – это сред­ство истон­че­ния плоти. Про­стите, я забыл объ­яс­нить, что озна­чает слово “плоть” на пра­во­слав­ном языке. Плоть – это не тело. Плоть – это та часть нашей души, кото­рая свя­зана с телом. Это те дви­же­ния нашего созна­ния и под­со­зна­ния, наших чувств, кото­рые свя­заны с нашей сек­су­аль­но­стью, совер­шенно есте­ственно (ведь сама по себе сек­су­аль­ность без­гре­ховна. Помните, 1‑я глава Библии гово­рит так: “И создал Бог чело­века, муж­чину и жен­щину создал их”?), свя­заны с нашей телес­но­стью, с нашим инстинк­том еды и так далее. Вопрос в том, в какой мере всё это опре­де­ляет нашу созна­тель­ную душев­ную жизнь. Значит вот то, что нахо­дится на грани между телом и нашей душой как тако­вой, нашим духом, – это и есть плоть. Но на совре­мен­ном языке можно было бы ска­зать, что плоть – это то, что иссле­дует фрей­дист­ский пси­хо­ана­лиз. Так вот, плоть – это рако­вая опу­холь, когда наша сек­су­аль­ность рас­пу­хает за отве­дён­ные ей пре­делы. Как одна­жды один рус­ский цер­ков­ный писа­тель сказал (он был сыном свя­щен­ника, и поэтому потом через лагеря прошёл в совет­ское время), очень тонкий такой писа­тель Сергей Худов: “Пра­во­слав­ная Цер­ковь – это не Цер­ковь, кото­рая состоит из бес­по­лых людей. Цер­ковь бла­го­слов­ляет брак, бла­го­слов­ляет вле­че­ние муж­чины и жен­щины, освя­щает его. Но одно дело собака, кото­рая сидит во дворе на цепи, и другое дело – та же самая собака, кото­рая забра­лась с четырьмя лапами на мой стол и пожи­рает мой обед”. Вот когда та же сек­су­аль­ная стихия рас­пу­хает за пре­делы и ста­но­вится дик­та­то­ром – вот это уже плоть. И эту плоть надо поста­вить на место. И вот здесь, конечно, пост может помочь.

Поэтому пой­мите: про­блема не в том, что лежит у меня в тарелке. Объ­есться можно и пост­ной пищей. Про­блема в том, как всё это влияет на молит­вен­ную настро­ен­ность чело­века. И вот здесь есть ещё одна про­блема.

Если ска­зано, что пост истон­чает плоть, то ведь дело в том, что через эту истон­чив­шу­юся завесу такая обра­зина может выгля­нуть! Пост делает чело­века более про­зрач­ным. И тогда наружу могут начать про­сту­пать такие стра­сти, кото­рые обычно чело­век в себе более-менее куль­турно скры­вает.

Одна­жды у одного старца спро­сили: “Как можно себе пред­ста­вить, что такое ад?” И он гово­рит: “Ну, пойди в свою келью. Вынеси из кельи Еван­ге­лие и Псал­тирь. Запрись. Загради все окна и двери. И не молись! Вот так, один, без молитв, про­живи несколько суток, и ты пой­мёшь, что такое ад”, – состо­я­ние, когда чело­век один, без Бога, и когда все те мысли и стра­сти, кото­рые жили в нём, они все там начи­нают бур­лить, и он с ними оста­ётся один на один – без Бога, без братии и без духов­ника. И они начи­нают тер­зать его и раз­ди­рать. Так вот, пока чело­век живёт в мире, у него есть какое-то уте­ше­ние: ближ­ние, книги и ещё что-то такое. А вот когда всё это отни­ма­ется, чело­век оста­ётся один на один с собой, и ока­зы­ва­ется, что самого страш­ного врага, самого страш­ного зверя я ношу в себе.

Так вот, начи­на­ется время поста, истон­ча­ется эта завеса, и как часто бывает, что постя­щийся чело­век ста­но­вится соци­ально опасен, рядом с ним нахо­диться страшно, он жутко раз­дра­жи­тель­ным ста­но­вится. Пока он был сыт, он злился только по пят­ни­цам. А как только он посто­янно чув­ствует источ­ник бес­по­кой­ства (а голод­ный желу­док – это посто­ян­ный источ­ник раз­дра­же­ния, а он не умеет своё раз­дра­же­ние кон­тро­ли­ро­вать, он не вла­деет своей душой, своими эмо­ци­ями), вот это раз­дра­же­ние его желудка начи­нает выли­ваться на всех вокруг. И поэтому бывают случаи, когда опыт­ные духов­ники запре­щают поститься.

Вновь пой­мите: пост – это сред­ство для дости­же­ния цели. А если чело­век к этой цели и не идёт? Ему не инте­ресно ника­кое духов­ное твор­че­ство, духов­ное дела­ние. Так в его руки моло­ток вла­гать опасно. Вот, у нас с вами кружок по сборке авто­мо­биль­чи­ков “сделай сам”. И вот зап­ча­сти раз­ло­жены, и каж­дому в руки даётся моло­ток. И ока­зы­ва­ется один чело­век, кото­рый совер­шенно не соби­ра­ется ника­кой авто­мо­биль соби­рать. Он весьма раз­дра­жи­те­лен, а вы ему в руки моло­ток даёте. Так он этим молот­ком, про­стите, не по болтам сту­чать начнёт, он по голов­кам может начать сту­чать. И вот поэтому бывают случаи, когда духов­ники запре­щают неко­то­рым людям поститься. Гово­рят: “Нет, ты лучше вот спо­койно живи. Вместо поста физио­ло­ги­че­ского (пита­ние) ты лучше Пока­ян­ный канон каждый день читай, в храм почаще ходи и попро­буй за собой грехи, прежде всего, видеть. Это будет твой пост”.

Вот в древ­нем пате­рике есть такой рас­сказ, он, моди­фи­ци­ру­ясь, и в нашей жизни посто­янно вос­про­из­во­дится. При­хо­дит чело­век к старцу, духов­нику, и гово­рит: “Батюшка! Вот пост насту­пает, что мне кушать-то?” Или как я одна­жды слышал от одного свя­щен­ника в совет­скую эпоху. При­хо­дит жен­щина и гово­рит: “Батюшка, вот я рабо­таю в совет­ском учре­жде­нии, и я там поститься не могу, потому что в сто­ло­вой там рыбный день только в чет­верг, всё ско­ром­ное, и я всё время на глазах у своего началь­ника и парт­орга кушаю. Лишние вопросы будут, если я буду поститься. Как мне быть, что есть-то?” В ответ слышит: “Всё ешь. Людей не ешь”.

Глав­ное – воз­дер­жа­ние от кан­ни­ба­лизма. Людей не ешь: не гне­вайся, не осуж­дай, не раз­дра­жай – это и будет истин­ная жертва. В этой связи стоит кос­нуться ещё одной детали.

В послед­нее время воз­никла про­блема, кото­рой не было лет 8 или 10 назад. Появи­лось, я бы сказал так, посто­вое извра­ще­ние. Пони­ма­ете, когда десять лет назад, в совет­ское время, чело­век начи­нал поститься, это зна­чило одно­значно: он будет кушать жаре­ную кар­тошку, пере­ме­жая её с рисом и мака­ро­нами, и по боль­шим празд­ни­кам, если удастся, он купит себе замор­скую бакла­жан­ную икру и время от вре­мени будет добав­лять её на кра­е­шек своей тарелки. А больше ничего, соб­ственно, он и купить-то не может. Ну, булку будет на ходу жевать. И пост дей­стви­тельно будет постом.

А сего­дня очень часто при­хо­дишь в пра­во­слав­ный дом, тебе подают “посто­вой обед”: брюс­сель­ская капу­ста, ось­ми­ноги, каль­мары, уст­рицы. Всё пост­ное, дей­стви­тельно. Но если вот так вот вместе всё сло­жить – загра­нич­ное варе­нье там какое-то, джемы, пост­ные мар­га­рины, коко­со­вое молоко (оно пост­ное, но молоко, очень инте­ресно), так полу­чится, что на самом деле этот “скром­ный” пост­ный обед стоит дороже биф­штекса. И вот здесь тогда воз­ни­кает вопрос: а смысл-то нашего поста? Свт. Иоанн Зла­то­уст так пояс­нял смысл поста: “Ты под­счи­тай, сколько денег стоит твой ско­ром­ный обед, когда ты ешь мясо. Затем под­счи­тай, сколько будет стоить твой обед, если ты будешь без мяса есть, а раз­ницу отдай нищим”. Вот это, гово­рит, смысл поста. Чтоб не просто самому питаться, а чтобы за счёт этого обра­зо­вы­ва­лись лишние деньги, кото­рыми можно было бы помочь чело­веку.

А сего­дня полу­ча­ется фено­ме­наль­ная вещь. У нас это ещё не так чув­ству­ется, а вот иногда я просто попа­дал в такую ситу­а­цию, когда при­ез­жа­ешь в Италию, напри­мер. Пра­во­слав­ный мона­стырь. И видишь – рыбу они не едят, а мясо едят. Не постом, а вот когда поста нет. Но по рус­ским пред­став­ле­ниям, чтоб в мона­стыре есть мясо – это просто без­за­ко­ние. Я, конечно, тоже с гневом, осуж­да­юще, на всё это гляжу: “Ну, ничего себе у вас мона­стырь тут – мясо едите. Рыбки бы купили!” А мне пояс­няют: “Так у нас рыба в два раза дороже, чем мясо”. И, дей­стви­тельно, любой чело­век, кото­рый знает запад­ные цены на про­дукты, знает – рыба стоит в два раза дороже, чем кури­ные ножки там какие-нибудь, чем мясо. И воз­ни­кает вопрос: ради чего тогда мона­стырь будет соби­рать деньги с при­хо­жан, с пожерт­во­ва­ний, и эти деньги будет тра­тить на види­мость поста? Потому что это види­мость поста – рыбу едят, а на самом деле в это время с рыбой-то лепту вдовы лишнюю съе­дают. Так что вот об этом тоже стоит пре­ду­пре­дить. Что, навер­ное, всё-таки пост – это время, вновь говорю, когда мы должны быть хри­сти­а­нами чуть больше, чем обычно. А быть хри­сти­а­ни­ном – это озна­чает не только любить Бога, но и ближ­него своего.

Так вот, послед­нее, что я хочу, пожа­луй, ска­зать. Я уже вам сказал, что суб­бота и вос­кре­се­нье не счи­та­ются днями Вели­кого Поста. Но это не озна­чает, что в эти дни цер­ков­ный устав пред­по­ла­гает, что дожил до цер­ков­ного утра и тут срочно жарь яич­ницу Вели­ким Постом. Нет. Дело в том, что это время, когда чело­век в храме может радо­ваться. Это время, когда нет пока­ян­ных молитв. Время, когда нет литур­ги­че­ского поста. Но дело в том, что те две цели, о кото­рых я сказал – облег­че­ние молит­вен­но­сти и утес­не­ние плоти – это такие насту­па­тель­ные дей­ствия, кото­рые тре­буют систе­ма­тич­но­сти. За одну неделю эффекта не добьёшься. То есть, можно добиться, но если это очень стро­гий пост будет и т.д.

Я помню первый свой Вели­кий Пост, когда поехал к одному свя­щен­нику на приход, и там так серьёзно попо­ститься при­шлось. Я всё-таки был не совсем маль­чик, когда я туда при­е­хал. Так что меня пора­зило: батюшка был сло­во­охот­ли­вый (прости Гос­поди), и в послед­ний день, когда мне надо было уже уез­жать, он всё равно вот гово­рит, духов­ные исто­рии какие-то вспо­ми­нает или ещё что-то. Он, конечно, на самом деле целая духов­ная энцик­ло­пе­дия. Но дело в том, что авто­бус уже уходит, а он всё гово­рит, гово­рит, гово­рит… Нако­нец, уда­ётся послед­нее бла­го­сло­ве­ние у него испро­сить и надо бежать, иначе авто­бус из этой деревни ходит раз в день, так вообще не понятно, когда я до Москвы добе­русь. И вот авто­бус уже почти уходит, а я к нему бегу. И вот когда я после недели поста за этим авто­бу­сом побе­жал, вдруг я ощутил себя так, как будто мне 12 или, не знаю, 10 лет. Вот у детей радость от бега – чув­ство, кото­рое очень прочно потом забы­ва­ешь. Чем быст­рее бежишь, тем больше радость; не уста­лость накоп­ля­ется, а радость. Я уже давно пере­стал быть маль­чи­ком, и вдруг после этого поста я ощутил такую же радость дви­же­ния. Но ладно, это, скажем, почти телес­ная радость, хотя я должен ска­зать, что, дей­стви­тельно, при серьёз­ном посте это радость для тела, облег­че­ние для тела, это правда. Не слу­чайно сего­дня так много разных мето­дик лече­ния голо­да­нием и так далее, но глав­ное – душа. Так вот, всё-таки за неделю здесь эффекта достичь не удастся. А если жить в таком слиш­ком рваном ритме…

Знаете, у мусуль­ман пост, какой, да? Вот месяц рама­зан насту­пает, и пока солнце на небе – “глаз аллаха” – они не едят. Как только настала ночь (а ночь опре­де­ля­ется тем, что выно­сят на улицу две нити – белую и чёрную, и когда невоз­можно отли­чить, где из них какая, в какой руке, значит, день кон­чился, нача­лась ночь), воз­вра­ща­ются по домам. И тут всё, пожа­луй­ста: плов, всё что угодно будет. До утра поели, утром поспали, и затем снова постятся до вечера. (Но должен заме­тить, что это пра­вило воз­никло на Ближ­нем Востоке, а там очень тёмные ночи, на Севере они почти белые, а там очень резкая грань дня и ночи, поэтому там это пра­вило очень эффек­тивно дей­ствует. Я думаю, что мусуль­мане здесь вряд ли могут по этому пра­вилу поститься. Поэтому они по часам, скорее, отме­ряют – после две­на­дцати, скажем, уже можно кушать.) Так вот, такой пост на самом деле столь дли­тель­ного эффекта не имеет, потому что ты день как бы провёл в таком посте, а за ночь ты столько опять всего набрал, что потом от этого не то, что день – там надо будет неделю от этого очи­щаться ещё, из орга­низма всё это выво­дить.

Так вот поэтому и в пра­во­слав­ной тра­ди­ции, хотя суб­бота и вос­кре­се­нье Вели­кого Поста счи­та­ются не пост­ными днями, но празд­нич­ными, тем не менее, в смысле диеты, так ска­зать, пост в эти дни про­дол­жа­ется, хотя с неко­то­рым послаб­ле­нием. Иногда в неко­то­рых храмах, в семи­на­риях, даже рыба раз­ре­ша­ется в вос­кре­се­нье и т.д.

Ну, вот, я попро­бо­вал объ­яс­нить, что пост – это не такая иезу­ит­ская выдумка, как это иногда кажется, что пост имеет отно­ше­ние к таин­ствен­ным дви­же­ниям нашей души. И поскольку пост есть путь, и путь этот кон­ча­ется Пасхой, то вновь стоит заме­тить, что это то сред­ство, кото­рое, дей­стви­тельно, оправ­дано своей целью. В моей жизни был такой случай, когда я не мог поститься Вели­ким Постом и встре­чал Пасху. Вы знаете, радость была совер­шенно не та. Такое ощу­ще­ние было, что Пасху украли. В пас­халь­ные дни, в ночь зачи­ты­ва­ется Вели­кое Слово Иоанна Зла­то­уста: “постив­ши­еся и не постив­ши­еся, при­дите все” – для всех это радость, а тем не менее, ока­зы­ва­ется, наша душа и даже наше тело устро­ены слиш­ком мудро. И затем, дей­стви­тельно, полу­ча­ешь сораз­мерно тем трудам, кото­рые ты понёс.

Каким должен быть Пост и в чём он должен состо­ять, если в семье муж или жена веру­ю­щие, а второй супруг нет?

Я не свя­щен­ник, а очень часто зада­ются такие вопросы, кото­рые должны решаться не инструк­цией, не энцик­ли­кой Пап­ской, не пара­гра­фом, а в таком интим­ном, личном диа­логе духов­ника с чело­ве­ком, когда свя­щен­ник знает жизнь этого чело­века, знает его дей­стви­тель­ные семей­ные обсто­я­тель­ства, меру его какого-то духов­ного подвига. И тогда свя­щен­ник может разумно ска­зать, а не просто так вот на все случаи жизни. Поэтому сейчас скажу так, что мне пред­став­ля­ется, что пост не должен вно­сить в отно­ше­ния озлоб­ле­ния.

Помните, Апо­стол Павел гово­рит: “Если то, что я ем мясо, сму­щает брата моего, не буду, есть мяса вовек”? Потому что дальше, он пояс­няет: какая глу­пость, если из-за мяса, из-за еды чело­век погиб­нет. В семье это ведь очень серьёз­ная про­блема. Вот, скажем, один супруг начал поститься – он пришёл в цер­ковь и начи­нает соблю­дать цер­ков­ные уставы, а второй начи­нает воз­му­щаться: “Слушай, это что, цер­ковь у меня жену украла? Ну, ты постишься, ладно, это твои про­блемы, а мне-то чего мяса не варишь?”.

Это ещё ладно, а гораздо серьёз­нее бывают случаи (пост ведь вклю­чает в себя воз­дер­жа­ние от брач­ной жизни): я знаю случаи, когда муж при­хо­дит и начи­нает тре­бо­вать: “Вы что, батюшка, с моей женой сде­лали? Я муж или не муж?! А она мне заяв­ляет: “Нет, милый, только после Пасхи!”. Пони­ма­ете, это серьёз­ный вопрос. Мне кажется, есть такой мис­си­о­нер­ский аспект, что своей твёр­до­стью та же жена может при­ве­сти мужа в состо­я­ние такого озлоб­ле­ния, и не против себя даже, а против Церкви. И тот тогда будет только и думать о Церкви и Еван­гели как о какой-то страш­ной инкви­зи­тор­ской инстан­ции, кото­рая украла у него жену, лишает его всех радо­стей, и он сам на долгие годы оста­нется вне Церкви. А это, в свою оче­редь, ска­жется на вос­пи­та­нии детей.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки