№ 1. Январь

Бл҃говѣсти́те де́нь ѿ днѐ сп҃се́нїе Бо́га на́шего, возвѣсти́те во ꙗ҆зы́цѣхъ сл҃вꙋ Е҆гѡ̀, во всѣ́хъ лю́дехъ чꙋдеса̀ Е҆гѡ̀.

(Пс.95:2–3).

Ше́дше ᲂу҆̀бо наꙋчи́те всѧ̑ ꙗ҆зы́ки, крⷭ҇тѧ́ще и҆̀хъ во и҆́мѧ ѻ҆ц҃а̀ и҆ сн҃а и҆ ст҃а́гѡ дх҃а, ᲂу҆ча́ще и҆̀хъ блюстѝ всѧ̑, є҆ли̑ка заповѣ́дахъ ва́мъ:

(Мф.28:19–20).

Свѣ́тъ Хрⷭ҇то́въ просвѣща́етъ всѣ́хъ.

Рцы́те во ꙗ҆зы́цѣхъ, ꙗ҆́кѡ Гд҃ь воцари́сѧ.

(Пс.95:10).

7 ноября 1913 г. В Совет Прав. Мисс. О-ва к сведению, для объявления кому следует и соответственных распоряжений.

М. Макарий

По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод слушали: рапорт Вашего Преосвященства, от 21-го сентября 1913 года за № 485, с ходатайством об утверждении новой программы издаваемого Православным Миссионерским Обществом журнала «Православный Благовестник» и о назначении редактором сего журнала Синодального миссионера-проповедника протоиерея Иоанна Восторгова. И, по справке, приказали: Ваше Преосвященство, в рапорте Святейшему Синоду от 21 сентября сего года за № 485, изъясняете, что редактор издаваемого Православным Миссионерским Обществом журнала «Православный Благовестник» статский советник Николай Комаров подал заявление об освобождении его, по преклонности лет и расстроенному здоровью, от исполнения обязанностей редактора означенного журнала. Ввиду сего озабочиваясь избранием нового редактора и сознавая необходимость расширить и улучшить журнал «Православный Благовестник», этот единственный в России орган по внешней миссии, Ваше Преосвященство предложили Совету Миссионерского Общества обсудить вопрос об издании журнала с 1914 года на новых основаниях. Совет, в заседаниях своих 20 и 28 мая сего года, единогласно избрал редактором журнала члена Совета Синодального миссионера-проповедника протоиерея Восторгова, как лицо, осведомленное в вопросах миссии и церковно-школьного дела в среде инородческого населения, и вместе с сим одобрил представленную им, протоиереем Восторговым, программу журнала, а также и смету на его издание. Так как журнал предположено выпускать ежемесячными большими книгами, по 15–18 печатных листов каждая, то для издания его требуются новые и притом немалые средства, в дополнение к прежде отпускавшимся. Доселе Совет Общества давал на издание журнала по 1000 руб. в год, и, кроме того, редактору его, вместе с платою за ведение письменной части в Совете, платил по 1200 руб. в год: вся подписная плата за журнал поступала всецело и в полное распоряжение редактора. Теперь предполагается поставить дело иначе. Редакторство принимает на себя протоиерей Восторгов бесплатно: от Совета Общества будет поступать в распоряжение редакции по-прежнему 1000 руб., из подписной же платы только 2000 руб., сверх того будет отпускаться 12000 руб. в год из сумм Московского Покровского миссионерского монастыря, который, согласно указу Святейшего Синода от 19 мая 1870 года за № 1158, имеет целью поддерживать своими средствами дело миссии и, как епархиальный, по п. 3 означенного указа, может отпускать те или другие средства на дело миссии, «под наблюдением епархиального начальства на общем основании». Настоятель названного монастыря находит, что отпуск означенной суммы не причинит расстройства хозяйственной жизни монастыря и его имущественному положению. Особая ревизионная комиссия будет проверять ведение экономической части редакции журнала и наблюдать, чтобы поступающая подписная плата, сверх выше означенных 2000 руб., в количестве 2000 руб., была вносима в средства Покровского монастыря, а излишек, сверх сих 4000 руб., поступал в средства Совета Православного Миссионерского Общества. Смету издания журнала, основания исполнения и проверки, а равно и программу журнала рассмотрела особо назначенная от Совета комиссия, причем программа журнала признана не противоречащей уже ранее утвержденным Святейшим Синодом программам издававшихся Советом Общества журналов: «Миссионер» в 1873 году и «Православный Благовестник» в 1892 году и, сверх сего, расширенною и дополненною сообразно новым выяснившимся нуждам внешней миссии. Представляя проект объявления о новом издании журнала «Православный Благовестник» и проект его программы, Ваше Преосвященство ходатайствуете: 1) о разрешении издания журнала «Православный Благовестник» с 1914 года на изъясненных выше основаниях, 2) об утверждении проекта объявления об издании журнала и его программы и 3) об утверждении в звании редактора журнала Синодального миссионера-проповедника протоиерея Иоанна Восторгова.

Обсудив изложенное и признавая настоящее ходатайство Вашего Преосвященства заслуживающим удовлетворения, Святейший Синод определяет: 1) одобрив представленную Вашим Преосвященством новую программу журнала «Православный Благовестник», разрешить новое, с 1914 года, издание сего журнала на приведенных выше основаниях и 2) освободив статского советника Комарова, с 1 января 1914 года, от исполнения обязанностей редактора помянутого журнала, утвердить в сем звании, с означенного числа, Синодального миссионера-проповедника протоиерея Восторгова с оставлением его в занимаемых им ныне должностях; о чем, для зависящих распоряжений, послать Вашему Преосвященству указ. Ноября 6 дня 1913 года.

Обер-секретарь Г. Левицкий

Секретарь Н. Нумеров

С подлинным верно:

Член Совета, заведующий письменною частью протоиерей А. Никольский

Как видно из выше напечатанного в настоящем номере указа Св. Синода, журнал наш с 1914 года выходит под новою редакцией и в измененном виде, как относительно размеров журнала, так и относительно его программы, которая значительно расширена. Дело, порученное новой редакции, трудно и ответственно, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что за последнее десятилетие внешняя наша миссия поставлена в условия существования чрезвычайно тяжкие: средства оскудели, учреждения миссионерские захирели, работники миссии разошлись, пишущих с мест миссионерской работы стало очень мало, а их-то сообщения и ценны... Поэтому прежде всего редакция обращается и к ученым силам духовных академий, особенно Казанской, а также духовных семинарий и училищ, расположенных в районах миссии, и к деятелям миссии в прошлом, ныне занимающим служебное положение вне миссионерской работы, и к работникам на местах, и ко всем заинтересованным вопросами миссии с усердною просьбою поддержать журнал своим сотрудничеством. Невелики могут быть у нас гонорары за литературную работу, 25–40 р. за лист, не могут они идти и в сравнение с обеспеченными изданиями светскими, но, надеемся, дело идейное самою своею идейностью привлечет и внимание, и труды, и трудников печати к участию в нашем издании.

Приступая к делу издания, мы прежде всего почитаем долгом оговориться относительно неизбежного позднего выхода первых нумеров журнала. Указ Св. Синода с разрешением журнала только в конце ноября мог быть заслушан в Совете Миссион. Общества; новой редакции в течение только месяца пришлось спешно собирать сотрудников и создавать всю внешнюю организацию дела. Требовалась осторожность в приглашении сотрудников до этого времени потому, что по различным причинам представление Совета об издании журнала в Св. Синоде прошло не без прений и препятствий чисто формальных, которые не давали твердой уверенности в том, что вопрос будет разрешен в положительном смысле.

Делу прочного обеспечения журнала, как это усматривается из указа Св. Синода, помогли бывший и нынешний председатели Совета Миссионерского Общества, высокопреосвященнейшие митрополиты – С.-Петербургский Владимир и Московский Макарий. Им всецело журнал обязан теми средствами, коими он ныне располагает!.. Затем глубокую благодарность редакция выражает Покровскому в Москве миссионерскому монастырю и его досточтимому настоятелю архимандриту Аристарху: это редкий, едва ли не единственный пример столь щедрой жертвы обители на издание духовного органа, какую дал нам Покровский монастырь.

Почитаем долгом помянуть добрым словом наших предшественников по редактированию журнала, о. протоиерея Владимира Семеновича Маркова, настоятеля Храма Христа Спасителя в Москве; о. протоиерея Александра Васильевича Никольского, настоятеля Казанского собора в Москве, и статского советника Николая Павловича Комарова: они своими бескорыстными трудами положили основание журналу и понесли в работе всю тяготу и вар дне...

Журнал в начале обязан своим основанием и существованием высокопреосвященнейшему митрополиту Московскому Иннокентию.

Высокопреосвященнейший Иннокентий (Вениаминов), просветитель алеутов, и по вступлении своем из Камчатской епархии, на кафедру Московского митрополита, не оставил своей миссионерской деятельности, которой была посвящена вся его жизнь. И здесь, на Московской кафедре, он продолжал свое любимое миссионерское дело, хотя в другой и притом не менее благотворной форме.

Он пожелал сосредоточить в Москве, как первопрестольной столице и центре России, все заведывание и управление православным миссионерством, возглавляя его собою. С этою целью им учреждено было в Москве «Православное Миссионерское Общество», Устав которого Высочайше утвержден был 21 ноября 1869 года. Председателем сего Общества, по § 3 Устава, состоит митрополит Московский.

В своих архипастырских заботах о возможно широком распространении сведений о наших православных миссиях, с целью привлечения к ним внимания и сочувствия как православного населения благочестивой Москвы, так и всей святой Руси мудрый святитель вскоре избрал надежным средством для сего основание литературного органа, посвященного всестороннему раскрытию великой важности, для русской православной церкви и всего государства Российского, распространения света Христовой истины между многими миллионами инородцев, населяющих необъятную Россию и остающихся вне ограды церкви Христовой; ознакомлению православных русских людей с деятельностью наших миссионеров на далеких окраинах Отечества и привлечение к участию в их святом деле как усердными молитвами к Богу о помощи их успехам, так и личными посильными пожертвованиями.

Для более успешного достижения своей цели литературный орган миссионерства, по мысли опытного в миссионерском деле владыки, на первых порах должен был выходить в непродолжительные сроки: издание предположено было еженедельное; для облегчения приобретения его цена была назначена дешевая и, независимо от сего, листы издания предполагалось распространять даровою раздачею при всяком удобном случае.

Так возникло «еженедельное издание Православного Миссионерского Общества под названием Миссионер», выходившее с 1 января 1874 года отдельными нумерами, в количестве от одного до двух печатных листов. Подписная цена в год объявлена была в три рубля и пятьдесят копеек с пересылкою. Отдельные же нумера издания продавались по пяти копеек.

В первый год издания «Миссионера» годовых подписчиков было: иногородних –178, московских – 46; отдельных же нумеров в розницу было продано (по 5 коп.) 35218 экземпляров. В последующее годы количество иногородних подписчиков возрастало до 439, московских же – уменьшалось, так как отдельные нумера продавались гораздо дешевле, чем высылавшиеся по подписке, именно: подписная цена за 52 нумера была 3 руб. 50 коп., а в розничной продаже те же 52 нумера стоили 2 руб. 60 коп. Приобретение отдельных нумеров «Миссионера», когда в Москве еще не существовало ни киосков, ни газетчиков для розничной продажи периодической литературы, как теперь, было облегчено тем, что отдельные нумера «Миссионера» продавались в каждой московской церкви.

По мысли высокопреосвященнейшего Иннокентия, издание «Миссионера» не должно было преследовать коммерческие цели – выручку от продажи его экземпляров. Оно должно было иметь другую, более живую, практическую цель – путем ознакомления с миссионерским делом, особенно в первое время по учреждении Миссионерского Общества, привлечь к нему как можно более жертвователей. Такая цель и была достигнута на самом деле, потому что со времени издания «Миссионера» значительно возросли пожертвования на миссионерство, как это можно видеть из отчетов Миссионерского Общества за годы издания «Миссионера». Чрез редакцию его проходили довольно крупные суммы – не только сотнями, но и тысячами рублей – в пользу миссий, иногда с определенным назначением на такую миссию, которая привлекала особенное сочувствие жертвователя.

В то время особенно интересовала общество деятельность теперь уже в Бозе почившего просветителя Японии, высокопреосвященнейшего архиепископа Николая. «Миссионер» имел на своих страницах особый отдел, посвященный японской миссии, под заглавием «Вести из Японии», читавшийся с увлечением. Все интересные сведения об успехах японской миссии, доставлявшиеся преосвящ. Николаем (тогда еще архимандритом) в Совет Миссионерского Общества, тотчас были передаваемы для напечатания в редакцию «Миссионера».

Редактором издания «Миссионера» владыка-митрополит Иннокентий назначил настоятеля Троицкой, на Арбате, в Москве, церкви священника, ныне кафедрального г. Москвы протоиерея Владимира Маркова. Издание продолжалось ровно шесть лет – с 1 января 1874 года по 1 января 1880 года; прекратилось с кончиною митрополита Иннокентия и с вступлением на Московскую кафедру митрополита Макария (Булгакова), по воле которого издание «Миссионера» было присоединено к Московским Епархиальным Ведомостям, в виде особого их отдела.

Однако с 1892 года Совет Миссионерского Общества пришел снова к мысли о необходимости издания своего особого органа. Основан был журнал «Православный Благовестник», редакторами коего и были последовательно вышеупомянутые: протоиерей А. В. Никольский (до октября месяца 1895 г.) и Н. П. Комаров (с 1 ноября 1895 г. по 1913 г.).

В будущем мы надеемся дать в нашем журнале подробный библиографический обзор всего литературного материала, который был напечатан в журналах «Миссионер» и «Православный Благовестник».

Протоиерей И. Восторгов

В дни, посвященные прославлению Святителей Церкви Христовой, нам обыкновенно предлагается за богослужением в назидание во Святом Евангелии притча Спасителя о добром пастыре. Именуя Себя Самого Великим Пастырем душ, Спаситель вместе с тем дает вечные уроки и всем тем, кто являются преемниками Его служения. По отношению к Святителю Николаю можно вполне применить указания этой притчи: он, действительно, знал своих овец, питал их обильно на тучных пажитях Слова Божия, спасал их от бед, ходил пред ними как образец для подражания во всех добродетелях и полагал душу свою, страдал до крови, готов был страдать и до смерти за овец своих.

Притча Спасителя заканчивается великими словами пророчества и обетования: «И ины овцы имам, яже не суть от двора сего, и тыя Ми подобает привести, и глас Мой услышат, и будет Едино Стадо и Един Пастырь». Иными словами сказать, здесь указывается как бы обратный ход того процесса отпадения человека от Бога, удаления от Него, который уже наблюдался в мире, и именно – возвращение его к первоисточнику. От Христа Первопастыря явилось множество святых пастырей; труды и подвиги отдельных пастырей снова должны возвратить все ко Христу, к Единому Пастырю Единого Стада.

Приведенное слово Спасителя вместе с тем говорит о великом предназначении Святого Евангелия: оно должно распространиться в мире и объединить все человечество. Знаменательно оно в истории мира, в истории христианства, в истории каждого христианского народа, знаменательно особенно в судьбах и предназначении нашего русского народа как народа, и исторически, и географически, и в силу своего истинного православия преимущественно назначенного к проповеди, расширению и утверждению Царства Христова на земле. Припоминается невольно один великий момент нашей истории, когда эти слова Христовы возгремели, как бы во всеуслышание нашего народа, – именно взятие Казани. В день готовившегося самого ожесточенного боя, решившего судьбу Казани и Казанского Царства, царь Иван Васильевич IV с самого раннего утра был в храме.

И вот, когда на утро 2 октября диакон за литургиею возгласил приведенные нами сейчас слова Евангелия: «И будет Едино Стадо и Един Пастырь» – раздался самый страшный взрыв из подкопа, направленного с русской стороны, – и стены казанские пали. А вместе с Казанью и иноверным, мусульманским царством пало и последнее препятствие в движении нашего русского народа на восток с своею христианскою церковною и христиански-государственною миссией. Сряду же после того стала русская нога и здесь на вашем Яике-Урале, и эта страна зловерия Магометова услышала благовестие Христово, освятилась храмами, стала христианскою. Чрез триста лет уже в наши дни повторилось и как бы снова обновилось наше русское здесь призвание: край за Уралом, в котором пять лет назад не было ни одного русского человека, не было ни храма, ни молитвы Богу истины, – теперь на наших глазах заселяется сотней тысяч православных переселенцев, в нем теперь десятки приходов, храмов, страна немотствовавшая, – теперь стала благоглаголива, «оболчена и смысляща», в духе святой евангельской веры.

В суете жизни, в круговороте жизненных попечений это призвание как бы уходит из сознания, забывается: не для того ли, чтобы оно не было забыто, Господь еще раз и показал, и дал это новое, только что упомянутое нами, на наших глазах бывшее и доныне продолжающееся распространение здесь, за Уралом, Царства Христова? Да, многомилостив Господь и щедр, и творить все во благовремении, в наше духовное созидание. Ибо горе человеку, горе народу, горе царству, если они забывают свое предназначение. Над ними тогда действует закон непреложный, неотменный, господствующий во всей природе: всякое живое существо, всякое и неживое, – всякий вообще предмет мира, потерявший свое назначение, разрушается и гибнет, как гибнуть рыбы, выброшенные из воды на землю, как сгорает дерево, брошенное в огонь, как гибнуть растения, лишенные тепла и света. Но о том ли говорит грозно-вразумительно и слово Евангелия: «Соль – добрая вещь, но если она обуяет, – перестанет быть соленою, кому она нужна? Ни на что не годна, как только на то, чтобы выбросить ее вон, чтобы люди попрали ее ногами?».

Но не изменилось ли теперь наше здесь призвание? Нет, то призвание, о котором мы говорили, в духовном отношении не есть нечто временное или случайное; оно у христианина только в разных формах, то более ярких, то менее приметных, но всегда и неизменно совершается; оно необходимо для него, как воздух для дыхания; оно возглавляется и возвещается непрестанно посылаемыми от Бога такими святителями, как святой Николай, говорящий нам и из-за могилы; оно выражено кратко в молитве Господней, в словах ее: «…да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое». Оно, следовательно, тогда только отойдет от нас в своей обязательности, когда не нужна нам станет эта молитва Господня, т. е. когда мы перестанем быть христианами.

Как же, какими путями и средствами утверждать здесь нам Царство Христово?

Утверждают его словом проповеди, молитвы, богослужения, устроением церковной жизни. Это делают пастыри Церкви, по образцу Христа Первопастыря, по Его заповеди: «Шедше в мир весь, проповедуйте Евангелие всей твари», по примеру апостолов и святителей великих, великих миссионеров-веропроповедников. Делают это и те, которые пастырям в их святом деле помогают средствами, всякими внешними пособиями; как, слышно, делает это и здесь один благочестивый человек от имений своих, вовсе не особенно богатых, не от избытков внешнего достояния, но по избытку веры, любви и ревности помогающий каждому новому храму и причту в Зауральских епархиях, возникающему среди мусульманского населения и назначенному для русских переселенцев.

Утверждали и утверждают здесь Царство Христово те, которые проводят его заветы и начала в самую жизнь: дают и поддерживают законы государственные, заимствуя их и содержание из закона евангельского, направляют общественную жизнь в духе христианских начал мира, любви, единодушия – и попечения о всех людях без различия, несут начала просвещения умственного, согревая его вечным солнцем Евангелия. Делают это правители, судьи, учители, общественные деятели. Делают и те, кто так или иначе в этих областях жизни, с своей стороны, оказывают помощь и содействие труженикам христианской государственности и общественности, постепенно прививаемой этому краю.

А мы что можем сделать? Мы, которые не являемся пастырями, не состоим ни правителями, ни общественными, ни школьными деятелями, ни писателями, ни проповедниками?

Таковых ведь большинство, подавляющее по численности: неужели мы должны погибнуть, как сухие ветви живого дерева Царства Христова?

0 нет! Всем нам дан и открыт широкий путь служения Царству Божию нашим личным подвигом, личным благочестием.

Будь правилом веры, подобно святителю Николаю, будь верен и предан этому правилу веры, «образцу здравых словес», который открывает для всех нас Святая Церковь. С великою силою и ревностью страдал святитель Николай за веру во времена гонения на христианство. С величайшею силою и ревностью восставал он за истину веры на первом Вселенском соборе святых отцов, собравшихся в Никее, – восставал против тогдашнего сектанта, раскольника и раздорника церковного Ария. Кругом вас тоже целое море раскола, до 10000 человек в области; в новых местах русского православного населения, слышно, свивает гнезда сектантство, – баптизм, штунда, адвентизм. Показать пред отступниками преданность православию, исполнение уставов Церкви, наполнять храмы для молитвы, окружать пастырей любовью и преданностью, послушанием их слову, всячески содействовать приходской жизни – ее устроению и успеху в области просветительной, благотворительной, совершаться в вере, любви и смирении по духу православия, обличать заблуждающихся, показывать всегда и во всем для них свет истины, чтобы они видели ту тьму, в которой добровольно они сидят: разве это не дело? Разве это не утверждение Царства Божия? Разве мусульмане, раскольники, сектанты пройдут мимо такой вашей проповеди, которая без слов, но сильнее слов уловляет в сети Евангелия и спасения гибнущие души?

Будь образом кротости, по примеру святителя Николая.

Кротость не есть, конечно, уступчивость в вере или равнодушие к истине: святитель доказал это своим примером. Но с кротостью нам заповедано обличать противных, и нам, духовным, т. е. христианам, последователям духовной религии, заповедано и в своей среде, по отношению к отпадшим и отпадающим, по отношению к грешникам, великое правило: «Если впадет человек в некое согрешение, вы, духовные, исправляйте такового духом кротости», впрочем, наблюдая и крепко опасаясь, чтобы и сами мы не впали во искушение... (Гал.6:1). Среди зловерия и жестокости учения мусульманского сиять светом христианской кротости – разве это не наглядное слово о превосходстве кроткой веры Кроткого Богочеловека, давшего заповедь, уже буквально исполнившуюся здесь, в этом крае, как и во всем мире, на последователях Его кроткого учения: «Блажени кроткие, – они наследуют землю»?

Будь учителем воздержания – примером своей жизни, подобно святителю Николаю. Среди распущенности мусульманства, разрешенной и даже одобренной его зловерным Кораном как прекрасно являть образцы чистоты, целомудрия! Среди рабствующей семьи мусульманской, где все основано только на чувственности, где царит многоженство, в корне убивающее правильную семейную жизнь как хорошо показать образец христианской семьи, этой «домашней церкви», основанной на единстве веры, молитвы, благочестия, христианского нравственного закона любви и устремления к Царству Божию! И как, напротив, позорно, как богопреступно хулить и унижать святую веру нашу невоздержанием и пьянством рядом с трезвостью мусульман! Как преступно быть холодным и небрежным исполнителем уставов нашей святой веры и церкви рядом с примером твердости мусульман в исполнении их обряда и внешнего «закона»!

Среди раскольников и сектантов показать и доказать, что Православная Церковь делом и истины возводить чад своих к нравственному совершенству – это есть тоже проповедь веры и истины.

Такая проповедь заповедана на веки последователям Христа и остается на веки неизменною: «Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрыя дела, и прославят Отца вашего, иже есть на небесех».

И такому утверждению Царства Христова на земле, такому осуществлению и исполнению нашего христианского призвания дано обетование полного торжества и победы: «Сия есть победа, победившая мир – вера наша». Аминь.

Протоиерей И. Восторгов

Помянух дни древние и поучахся в них. (Пс.142:5).

Господь наш Иисус Христос пред вознесением Своим на небо заповедал ученикам Своим: Шедше в мир весь, проповедите Евангелие всей твари (Мк.16:15). Та же заповедь Господня у евангелиста Матфея выражена так: шедше убо научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам: и се, Аз с вами есмь во вся дни до скончания века (Мф.28:19–20).

В планы Божественного домостроительства, таким образом, проповедь учения Христова всему миру входит как одна из заповедей, исполнение которых для верующих является в той же мере обязательным, как и весь закон Христов. Вы друзи мои есте, аще творите́, елика Аз заповедаю вам. – Не вы Мене избрасте, но Аз избрах вас и положих вас, да вы идете и плод принесете, и плод ваш пребудет (Ин.15:14, 16).

Если Божественное откровение в Ветхом Завете должно было сохраняться только в еврейском народе, и в целях чистоты открытого учения последний должен был всемерно ограждаться от других народов, то Новый Завет должен стать достоянием всех людей, всех времен, – всего мира. Такова непреложная воля Господня. О ней возвещено было и еврейскому народу еще пророком Исаией: Яко будет в последние дни явлена гора Господня и дом Божий на версе горе, и возвысится превыше холмов, и придут к ней вси язы́цы. И пойдут язы́цы мнози и рекут: приидите и взыдем на гору Господню и в дом Бога Иаковля и возвестит нам путь Свой, и пойдем по нему. От Сиона бо изыдет закон и слово Господне из Иерусалима (Ис.2:2–3). И открыет Господь мышцу Свою святую пред всеми языки, и узрят вси концы земли спасение, еже от Бога нашего (Ис.52:10).

Благовестие учения Христова апостолами и их учениками среди разных народов, начавшееся тотчас же после сошествия Святого Духа на апостолов, таким образом, не есть плод стремлений и мудрований человеческих, а воля Божия, безусловно обязательная для всех, кто ищет спасения и стремится быть, по слову Спасителя, другом Его. Потому-то со времен апостольских проповедание Слова Божия среди народов и людей, не знающих его, непрерывно продолжается до сего дня и было, как и есть, как и должно быть, неотъемлемым свойством истинной церкви Божией, не омертвевшей в своих чадах, а живой и несущей жизнь для всех с нею соприкасающихся.

Св. апостолы, приявши Духа Святого, пошли с проповедью Евангелия ко всем тогда известным народам. Наибольшее противодействие они встретили со стороны и в среде евреев, греко-римлян и огнепоклонников-персов. Среди этих народов Богооткровенному учению пришлось бороться с религиями, имевшими не только определенное, но и широко и разнообразно развившееся внешнее проявление религиозных верований, стройную систему последних и особые учреждения, ведавшие исключительно дело охраны существующих верований и всей внешней обстановки их. Особенно много поучительного для будущих времен и в то же время тяжелого для современников представляло, как представляет и теперь, проповедование Слова Божия среди евреев. Богоизбранный народ, сохранявший Богооткровенное учение, но впавший в лице своих руководителей (по преимуществу фарисеев) в грубо-одностороннее понимание закона и его осуществления в жизни, – этот народ в большинстве своем встретил благовестников не столько как проповедников нового учения, сколько, и главным образом, как врагов и разрушителей установленного Самим Богом и единственного пути к своеобразно понимавшемуся тогда (Мессия – Царь земной) спасению. Вследствие этого и апостольская проповедь среди евреев должна была принять особый характер, если можно так выразиться, – разъяснительный, основывающийся чаще всего на ветхозаветном законе. (См. послание ап. Павла к Евреям).

В греко-римском мире св. апостолы и их ученики должны были вступить в борьбу с широко развитою языческою религиею, хотя уже и падавшею, но по многим своим качествам особенно близкою к человеку (т. наз. естественному), а, главное, поддерживаемою всем строем, как общественно-государственной жизни, так и всего просвещения. Таким образом, против новой веры, нового, неслыханного и притом слишком по форме простого, доступного всем учения встали гордые своим образованием, своею философиею, своими науками, своим многовековым, мудро устроенным по законам гордого человеческого ума государственным бытом – греки и римляне и все, восприявшие уже греко-римскую образованность народов. Очевидно, в этом мире Богооткровенному учению пришлось вести борьбу со всем тем, что только могло человечество противопоставить сильного, авторитетного и наиболее дорогого, чем оно всегда гордилось, что всегда считало своим украшением и особенно ценным богатством; даже самые недостатки, пороки тогдашнего просвещенного мира, как недостатки и пороки, обусловленные существом всей жизни, должны были явиться своего рода ценными оплотами против нового учения, более всего осуждающего эту именно сторону языческого мира. Для изучающего историю христианского благовестия – сколько в открывшейся борьбе за право существования умиравшего, но и в своей смерти гордого язычества, – сколько поучительного для всех времен и в особенности для наших! При внимательном наблюдении давно минувшего невольно раскрываются как бы страницы настоящего, видимо стремящегося в своей борьбе против вечной истины повторить давным-давно пройденный путь!

Среди огнепоклонников провозвестникам Христова учения пришлось встретиться с грубым фанатизмом, с тою привязанностью к вере и преданиям предков, которая так часто закрывает очи и уши, чтобы имеющие их не видели и не слышали. Являющееся искаженным отголоском учения Зороастра, имевшее когда-то в основе своей нечто философское, даже возвышенное, огнепоклонничество, приютившееся в конце концов в разных дебрях, охватило своих последователей с ног до головы и не только во времена апостольские, но и до сего времени являет собою пример того, до каких крайних границ может овладевать душою человеческою суеверие, как оно, слившись как бы с душою и сердцем людей, способно воодушевлять последних и подвигать их на самую упорную защиту очевидного заблуждения. Охраняемое жрецами, всем укладом внешней и духовной жизни, огнепоклонничество встретило проповедь нового христианского учения с крайнею враждою и в течение многих веков с необыкновенною энергией и настойчивостью противодействовало и противодействует христианской проповеди. А ведь и учение, и вся обстановка религиозной жизни – все до очевидности грубо, ложно и для не охваченного этим суеверием человека недостойно ни малейшего внимания и тем более забот и защиты!

Кроме народов, выше названных, св. апостолы, осуществляя заповедь Христову – шедше в мир весь, проповедите Евангелие всей твари, – на первых же порах своего благовестничества вошли в непосредственное соприкосновение и с народами, стоявшими на первобытной ступени человеческого развития. Не соорганизованные в прочные государства, не имеющие выработанного и в систему приведенного религиозного мировоззрения, владеющие едва-едва заметными зачатками внешнего богопочтения, эти народы и народности представили из себя совершенно иную среду, как по характеру сопротивления христианской проповеди, так и по степени восприемлемости нового учения. Наивные и непосредственные в своих отношениях к окружающей природе и к ее явлениям, с чистою, детскою душою, не связанные или очень мало связанные прочными преданиями, они стояли пред вновь раскрываемым пред ними учением только с одною, вечно душе человеческой свойственной, жаждой правды, Божественной истины, – жаждой, – чаще всего ясно не сознаваемой и для младенчествующего ума неопределимой. Живя в мире простых отношений, не владея достаточно развитыми умственными силами для надлежащего восприятия высокого учения, подчиняясь несдерживаемым рассудком и волею чувствам своего впечатлительного сердца, они, при всей своей внимательности и при несомненном желании следовать возвещаемому учению, не могли быстро и вполне сознательно усвоить христианские истины и, приближаясь к ним, нередко воспринимали их в освещении своей младенчествующей души. Поэтому, не оказывая более или менее резкого сопротивления проповеди и проповедоваемому учению, эти грубые, вернее – первобытные язычники долго сохраняли в своей жизни и понятиях все признаки двоеверия. Нужна была долговременная работа Церкви над воспитанием этих народов, чтобы они вошли в полноту веры и жизни христианской. Но и во времена двоеверия, с самых первых времен света Христова среди них, – и много позднее, когда вера Христова утвердилась среди них, – они оказывались глубоко преданными воспринятому ими учению и являли умилительные примеры твердости в исповедании его.

Современному проповеднику Христова учения (миссионеру), таким образом, открывается, что и на первых порах существования и распространения Церкви Божией на земле условия и вся обстановка проповеди среди не знавших Иисуса Христа и Его учения были те же самые, что и теперь, и, следовательно, опыт прошлого должен быть для него особенно поучителен.

Современная Русская Держава раскинулась на огромных и разнородных пространствах Восточной Европы, Северной и Средней Азии. В некоторых пограничных пунктах своих она соприкасалась с греко-римским древним миром, и потому очень рано, можно сказать, с первых же времен распространения христианства в этих пунктах соприкосновения Богооткровенное учение Спасителя становится в той или другой степени известным.

Но чтобы возможно было составить более или менее соответствующую действительности картину деятельности тогдашних провозвестников христианства и вместе с тем – картину прочности усвоения провозвещавшегося тогда учения жившими в сопредельных с греко-римским миром областях народами, необходимо ясно представлять тогдашнее, так сказать, международное положение этих областей и народов.

Сопредельными с греко-римским миром странами были современные нам польские губернии, австрийская Галиция, Румыния и Болгария, все побережье Черного моря, Предкавказье, Кавказ и Закавказье. На всем этом огромном пространстве греко-римский мир непосредственно подходил к народам, толпившимся у границ восточной и западной Римских Империй, и далее на восток и север от них влияние этих последних не распространялось, – даже едва ли и могло распространяться. Дело в том, что на огромном пространстве современной России до самых ее западных и южных границ, за исключением северных, в рассматриваемые нами исторические времена (пришествия Спасителя и до половины XIII века, а для некоторых местностей, особенно для юго-востока – и далее) происходили постоянные передвижения разнообразных народов, друг друга сокрушавших и уничтожавших друг у друга все приобретаемое в области просвещения. Несомненно, в эти времена в глубине Азии происходили неоднократные и потрясающие перевороты, вследствие которых были выбрасываемы из недр этого материка целые толпы народов крупных и малых.

Встревоженные на местах своей первоначальной жизни, кочевые, чаще всего с самыми первичными зачатками религиозности, – они все направлялись на запад Урала, и, гонимые двигавшимися позади их другими народами, стремительно проходили по степям современной южной России, все на пути уничтожая и разбрасывая в разные стороны осевшие было на пути их движения народы. Для проникновения в эти южные степи Восточной Европы гонимые из-за Урала народы пользовались, главным образом, двумя, так сказать, общечеловеческими путями. Один – проходил через так назыв. врата человечества, – именно через степное пространство, образовавшееся между южным Уралом и Каспийским морем. Отсюда изгнанные из Азии народы направлялись прямо к нижнему и отчасти только к среднему течению Волги и, переправившись через последнюю, вливались неудержимым потоком в южные области Восточно-Европейской равнины. Другой путь для проникновения диких народов в те же равнины был собственно как бы ответвлением от более главной дороги великих народных передвижений. Именно, он шел от Персиды и Армении в Закавказье и через Кавказские горы – ближе к Каспийскому морю – к южной Волге (с запада) и Дона. Здесь сливались эти пути, сливались и сталкивались и народы, выходившие по ним, – одни от Урала, а другие – из Кавказских ущелий и трущоб.

Если теперь представить, что начавшиеся еще до пришествия Спасителя какие-то для истории неведомые и по неведомым причинам волнения среди азиатских народов, с течением времени все более и более увеличивались и в конце концов превратились в великое переселение народов, всколыхнувшее всю Европу и погубившее западную Римскую Империю, и что эти передвижения народов происходили, главным образом, в сопредельных с греко-римским миром областях, а прекратились только тогда, когда на равнинах Восточной Европы прочно обосновалось могущественное русское государство, – то станет понятным, с одной стороны, почему современный нам Кавказ с прилегающими к нему областями представляет такую нигде не существующую смесь своеобразных народов, до сего времени полудиких, а с другой – почему так долго христианство, по-видимому, легко и без особой враждебности со стороны диких народов прививавшееся последним, не могло в течение долгого времени оставить прочных следов среди них.

Несомненно, в сопредельных с греко-римским миром областях, христианство очень рано было проповедуемо. Но также несомненно, волны народных движений, часто сметавшие даже все признаки пребывания в известной местности тех или других народов, уносили с собой или просто уничтожали и посеянные и уже взошедшие семена Христовой веры. Этим объясняется, почему история сравнительно мало знает о жизни народов, живших рядом с такими просвещенными народами, как греки и римляне, которые очень много сообщали точных сведений о народах германского корня, поселившихся тоже в сопредельных с ними странах, но зато очень рано успокоившихся от треволнений народных переселений. Этим же объясняется, почему в сказаниях древних греков, стремившихся светом своего знания осветить все сопредельные с ними страны, за узкою Черноморскою полосою, где издавна были греческие поселения, описываются народы сказочные с баснословными чертами жизни, нравами и устройством общественного и государственного быта. В мутных и кровавых столкновениях народных масс, друг друга сметавших или поглощавших, трудно и даже совершенно невозможно было распознать действительный облик волновавшихся, двигавшихся с места на место народов и только по слухам можно было о них что-либо сообщать, нередко среди непрерывно волнующегося человеческого разнообразного по своему составу моря, не замечая ни основной народности, ни ее характерных черт. Этим, конечно, объясняется, почему до сего времени история не может решительным образом утверждать, кто такие были древние скифы, сарматы, а потом гунны. Далее, тем же крайне тяжелым условиям исторической жизни мы обязаны и тем обстоятельством, что до сих пор не знаем точно, где, когда и при каких обстоятельствах началось русское государство, каковы были его первоначальные границы, в каких отношениях находились славяне, образовавшие русское княжество и Киев, и в близких к нему областях и на притоках Днепра, к древним скифам и сарматам. Все эти высокой важности стороны первоначальной жизни русского народа стерты, очевидно, народными движениями, происходившими в южных частях Восточно-Европейской равнины, и теперь являются только предметом более или менее остроумных и близких к действительности догадок.

Но, несмотря на указанные печальные обстоятельства и условия первоначальной истории русского народа, все-таки сохранились несомненные сведения о том, что в южных и юго-восточных пределах современной России, т. е. в теперешних: Новороссии, Крыму, Кавказских областях, – христианство еще во времена апостольские было проповедано и имело немалое количество своих последователей. Это – одно обстоятельство, имеющее весьма важное значение для дальнейших судеб христианской проповеди уже во времена более ясные в историческом отношении. Другое, еще более важное в смысле приготовления восточнославянского мира к принятию Христова учения, заключается в том, что одновременно с основанием русского княжества на берегах Днепра равноапостольные просветители славянства св. Кирилл и Мефодий и их ученики перевели книги Священного Писания и Богослужебные на славянский язык. Таким образом, нарождавшееся среди обломков различных человеческих масс и быстро укреплявшееся русское княжество, ознакомляясь с Христовою верою через общение, – и даже через поглощение хотя бы малых частиц народных, – с знающими учение Христа, чуждыми по языку народностями, одновременно могло слышать проповедь христианства и на родном, всем доступном языке. Провидение Боже, приуготовляя великий народ к великому служению Богу и человечеству, подвергло его великим испытаниям, поставивши на грани Азии и Европы, и поставило в условия наиболее благоприятные для восприятия истинного учения и Тем самым облегчило дальнейшее историческое шествие великого народа к осуществлению предопределенных ему Богом задач, одинаково важных для Запада Европы и для Азии.

Первые лучи Христова света, озарившего землю русскую, запечатлены в памяти народной чудным и высокознаменательным сказанием о пребывании на киевских горах св. апостола Андрея Первозванного и о преподании им благословения этим горам, а с ними и всей земле русской. Во время своего путешествия по р. Днепру св. апостол, повествует сказание, дошел до высот Киевских, благословил их, на одной из них водрузил св. Крест и предсказал ученикам своим, что «на сих горах воссияет благодать Божия, имать град велик быти и церкви многи Бог воздвигнути имать». Отсюда св. апостол направил свой путь вверх по Днепру, дошел до Новгорода и даже до варягов, от которых направился в Рим. Насколько это записанное первым русским летописцем предание соответствует действительности – во всей ли своей полноте оно может быть признано описывающим действительные события или только в некоторых частях, – это вопросы чисто научного характера. Но, при оценке приведенного предания необходимо иметь в виду, что народное самосознание никогда не может важнейших событий в жизни народа оставить без надлежашего освещения и освящения, что эти события, как бы далеко они ни терялись в прошедших временах, сохраняются в памяти народной в своих основных чертах, более или менее точно, какие бы потом украшения ни придавались им народным воображением. Всем известно, что в былинах, даже таких, как былины о богатырях, основа, зерно из взяты из мира действительно бывших, совершившихся когда-то событий. И чем важнее историческое событие, чем оно сильнее отразилось в народной жизни, тем память народная упорнее сохраняет его, тем разнообразнее украшает его народное воображение. В сказании или целом ряде сказаний о пребывании и благовестии св. апостола Андрея в землях нынешней России, несомненно слышится голос действительности. Слышится, вместе с тем, то благочестивое настроение наших отдаленных предков, вследствие которого им хотелось, чтобы благовестие Христово началось на Руси устами св. апостолов, чтобы апостольская проповедь Евангелия освятила Те места родины, где, действительно, воссияла впервые на Руси благодать Божия, город велик и церкви Божия многие воздвиглись милостию Божиею.

Связывая начало Христова благовестия на Руси с именем св. апостола Андрея, летописец, несомненно, не свой личный домысел вводил в историю русской церкви, а записал то, что с древнейших времен передавалось из рода в род, что было закреплено некоторыми народными обычаями, и ныне еще существующими почти повсеместно и в особенности в г. Киеве (напр., спрашивание накануне Андрея о христианском имени встречающихся на улицах), построением впоследствии храмов (напр., в XIII веке на том месте, где, по преданию, был св. Андрей, был храм во имя Воздвижения Честного Креста) и несомненными историческими данными, свидетельствующими о путешествии и проповеди святого апостола в странах теперешней России.

По свидетельствам, идущим от начала третьего века, св. апостол Андрей с проповедью св. Евангелия прошел Фракию (современная область, прилегающая к Адрианополю и Константинополю), Скифиею (современная Болгария между Дунаем и Балканами и местности от Дуная на север до Дона и Азовского моря – нынешний Новороссийский край), дошел до города Севаста и реки Фазиса (нынешний Рион), прошедши через Сарматию (северное Предкавказье). Таким образом, по этим историческим сведениям св. ап. Андрей прошел со своею проповедью южное, западное, северное и восточное Черноморское поморье, а последние две области находятся в пределах современной России. Свидетельствующие об этом писатели, имея возможность получить сообщаемые ими сведения никак не более, как именно из вторых уст, ссылаются, что они имели источником для этих сведений предание св. отцов. Другие писатели, повествующие о проповеди св. апостола Андрея в странах причерноморских, путь апостола ведут через Грузию, Кавказ, Предкавказье, Новороссийский край в Грецию, – т. е. перечисляют страны, пройденные св. ап. Андреем, в обратном порядке сравнительно с предыдущими. Такая точность в названиях местностей проповеди апостольской ясно свидетельствует, что св. апостол действительно прошел все наименованные местности. Апостольские труды в означенных областях продолжались в течение двадцати, а по некоторым свидетельствам – сорока лет; время вполне достаточное для того, чтобы семена веры Христовой не только были посеяны, но и укрепились и даже в некоторых более благоприятных местностях принесли свой плод.

Если мы обратимся к вопросу, каким же народам св. апостол Андрей проповедовал Христово учение, то с полною достоверностью можем установить, что среди многочисленных и разнообразных насельников Черноморского побережья были и славяне. Они занимали значительные пространства от устья Дуная вдоль северного побережья Черного моря, проникали по течению рек вглубь материка, и особенно много их было по Днепру, где они жили почти сплошною массою. Во время частых передвижений народных славяне проникали в Тавриду (Крым), где не раз овладевали существовавшими здесь издавна греческими колониями. Славяне скрывались в исторических сказаниях под разными названиями. Так, они назывались вообще скифами, в частности гетами; тира-гетами (в летописи нашей тиверцы), невры, будины, кровичи, роксоланы, языги (как части сарматов). Несомненно, если не все славянские племена, толпившиеся вместе с другими народностями по берегам Черного моря, то многие из них слышали проповедь св. апостола Андрея. Слово Боже, таким образом, было воспринято некоторыми из славян современной нам России непосредственно от самого апостола, и еще большим количеством через посредство, как крестившихся уже славян, так и чрез во множестве живших в устьях рек Днестра, Днепра, Буга христиан из греков. Ничего нет, поэтому, невероятного, как в том, что св. апостол, посвятивший так много времени проповеди Христова учения в областях причерноморских, мог без особых затруднений по Днепру дойти до Киевских гор и далее, так и в том, что вера Христова, вследствие частых сношений между народами, жившими на самом берегу Черного моря и по рекам, впадающим в это море, могла в век же апостольский проникнуть до Киева и здесь явиться в сознании принимавших ее плодом непосредственной проповеди и трудов самого св. апостола. Таким образом, ревность по вере Христовой св. апостола и совершенно обычные среди народов взаимоотношения сделали многих из славян, живших в пределах нынешней России, чадами Церкви Божией еще в век апостольский. Один из ученейших писателей второго века, Тертулиан, в числе народов, исповедовавших в его время имя Христово, упоминает о сарматах, скифах, гетах; в Херсонесе Таврическом св. Климент, папа римский, прибывший в эту страну на заточение, вскоре по отбытии отсюда апостола Андрея, нашел более двух тысяч христиан. Есть указание и на то, что некоторые ученики ап. Андрея из Скифии, из северной страны, прияли даже мученический венец. Так, в древних месяцесловах под 20 января встречается краткое сказание о св. мучениках Енене, Нирине и Пине: «эти святые были из Скифии, из северной страны, ученики св. апостола Андрея. Они учили о имени Христовом и многих из варваров обратили к правой вере и крестили. За то были взяты от князя варваров и много нудимы отвергнуться Христа и принести жертву идолам, но не покорились. Стояла лютая зима, и все реки до того промерзли, что по льду ходили не только люди, но и кони и волы. Князь велел поставить на льду большие деревья, как будто с самыми корнями, и к ним привязать святых. Когда волновалась вода и, пробиваясь сквозь лед, дошла до шеи святых, они от великой лютости предали св. души свои Господу»². Есть также сведения, что и в Грузии (древней Иверии) проповедь св. ап. Андрея имела заметные последствия. Так, по преданию, благочестием апостола было ослаблено идолопоклонство и огнепоклонство, истреблен был царем Ревом жестокий обычай приносить в жертву богам младенцев и снедать трупы мертвых людей, образовалось небольшое общество из новообращенных христиан, против которых другой царь, Адерк, воздвигал гонение. В Сванетии веру Христову после проповеди апостола приняла сама владетельница страны. В Осетии, – именно в городе Фостофоре, апостол многих обратил в христианство, а в Абхазии, в городе Севасте, еще большее количество. Такие же существуют сведения о стране Сундаг (нынешний Судак), Боспори (Кречь) и Феодосии.

Нет нужды, зная, в каких условиях исторической жизни находились страны, прилегающие к Черному морю в рассматриваемое время, говорить, что возвещенная здесь св. апостолом Христова вера была нередко подавляема язычеством, что семена благовестия апостольского нередко истреблялись двигавшимися здесь дикими народами. Но, несмотря на это, в местностях, которые прошел с своею проповедью св. апостол, от времен апостола сохранили свое существование некоторые небольшие церкви, служившие несомненно, при самых тяжких условиях для христианской проповеди, очагами последней в близлежащих областях и среди проходивших и уже проявивших наклонность к оседлому образу жизни народностей.

Сохранились наименования этих церквей. Именно – Скифская, Херсонская, Готфская, Сурожская, Фульская и Босфорская. Первая из них, Скифская, с главным городом Томи, находилась по обеим сторонам устья Дуная и состояла из славянского племени гетов. Начало этой епархии современно началу христианства среди гетов, следовательно, современно самому св. ап. Андрею. Начиная с первого века и до конца IX, скифская церковь существовала почти беспрерывно, хотя и подвергалась всем ужасам опустошений во время народных переселений и переживала общие вселенской церкви события. Так, в актах мученических говорится, что и здесь происходили гонения на христиан в первом, втором и третьем столетиях, и христиане-славяне не страшились принимать даже самую смерть за веру Христову; в последующие века пасомые вместе с пастырями своими остались твердыми в вере, несмотря на все покушения Ария и других ересиархов; даже более – на церковь малой Скифии указывали тогда как на одну из образцовых, по чистоте веры и внутреннему благоустройству, а на пасомых в ней – как на таких, кои отличались глубоким уважением к своим пастырям. В X веке, когда, значит, уже значительно возвысилось Киевское княжество, нагрянувшие в Южно-Днепровские и придунайские степи печенеги разрушили множество скифских городов, а с ними еще более православных храмов.

Проповедниками Христовой веры в Херсонесе Таврическом были, по преданию, св. ап. Андрей и вскоре после его отшествия отсюда – св. Климент, папа римский, сосланный в Херсонес императором Траяном. Довольно значительная по количеству пасомых, Херсонесская церковь особенно усилилась вследствие ревностнейшей проповеди св. Климента. Но весть о таковой деятельности св. Климента скоро достигла до римского императора и вызвала страшное гонение на христиан, во время которого был утоплен (в 100 г.) в море и ревностный пастырь церкви. Впоследствии мощи его найдены были св. братьями Константином и Мефодием и перенесены ими в Рим. После смерти св. Климента и пережитого херсонесскими христианами гонения – исчезают здесь, как бы совсем, даже самые следы христианства, и страна вновь погружается в мрак языческий. Начавшаяся вновь спустя два века проповедь христианства вызвала упорное сопротивление со стороны язычников и сопровождалась мученичеством пяти миссионеров-епископов: Василия, Ефрема, Евгения, Елпидия и Агаводора, – замученных язычниками и иудеями. И только со времени Константина Великого в Херсонесе христианство вполне восторжествовало. Церковь Херсонесская состояла по преимуществу из греков; но среди них были жители и другого корня; так, в самом городе Херсонесе обитали в немалом количестве татары и скифы; еще больше этих последних было в городах и областях, лежащих к северу и востоку от Херсонеса. Нет сомнения, среди этих народностей было немало и славян.

В пространственном отношении едва ли не самою большею из названных епархиею была Готфская. Готы – германского (немецкого) корня, занимали огромное пространство от берегов Балтийского моря до Черного, проникли на Крымский полуостров, подчинивши себе, на более или менее продолжительное время, жившие на этом пространстве славянские племена. В Крыму и во время набегов своих на Византийскую Империю готы ознакомились впервые с христианством; в царствование Константина Великого христианство среди них уже упрочилось, а при Константине прибывшими к готам греческими миссионерами были уже основаны мужская и женская обители. При императоре Валенте церковь Христова среди готов подверглась гонению от туземного правителя и подпала влиянию Ариевой ереси. Распространил и утвердил эту ересь готфский епископ Ульфила: он, можно сказать, совершенно отторг от православной церкви весь готфский народ. Наибольшее влияние на свой народ Ульфила приобрел после того, как перевел книги Священного Писания на готфский язык. Трудно допустить, чтобы готы в точности различали свое арианское учение от православного, но, глубоко почитая своего просветителя, они шли за ним, не придавая серьезного значения догматическим тонкостям. «Св. Иоанн Златоуст употребил много усилий для обращения готов в православие: он дал им для богослужения в самом Царьграде особую церковь, поставлял им священников, диаконов и чтецов из их соотечественников, нередко посещал сам их богослужения, заставляя при этом готфских пресвитеров поучать народ вере, или даже обращаясь сам к нему с словом назидания, и в то же время отправлял нарочитых миссионеров в самую Готфию за Дунай, которых старался подкреплять в их святом подвиге своими письмами. Следствием таких попечений было то, что возвратились в недра церкви православной все оставшиеся в самой Готфии, в пределах нашего отечества, и даже приняли от св. Иоанна Златоуста православного епископа Унилу, а по смерти его (в 404 г.) просили нового епископа»³.

Миссионерская деятельность св. Иоанна Златоуста – глубоко поучительная и достойная всемерного подражания. Церковь готфская исчезла из пределов современной нам России вместе с самим народом, носившим это имя. Для истории христианства на Руси важно то, что как готы, так и сменившие их в южнорусских степях другие народы, конечно, не могли с собой забрать, когда вынуждаемы были к дальнейшим переселениям, всех тех народностей, которые входили в состав их временных царств, и которые составляли, так сказать, наиболее постоянный состав населения на том географическом пространстве, где более всего происходило столкновений народных пред началом и в начале образования русского государства. Славяне именно и явились этим наиболее прочным и неподвижным населением. И, конечно, и в Готфском царстве их было немало, и они, как и другие народности, входившие в состав Готфского царства, как и сами готы, принимали христианство. Как наиболее близкие, особенно в начале своего владычества, к Киеву, среднему Днепру, готы более, чем кто-либо другой, могли придвинуть пределы христианского мира к Киевским славянам – руссам.

Исторических сведений о епархиях Сурожской, Фульской и Босфорской, находившихся в восточной части Крымского полуострова и точно так же разноплеменных, как и выше названные, меньше, чем о готфской. Христианство в этой части распространилось довольно рано. Кроме нарочитых благовестников, оно проникало сюда через торговые сношения с греками, – постоянное общение с жителями Херсонесской и Готфской епархии. Для восточнославянского мира эти епархии имели то значение, что из этих именно пределов, т. е. из восточного Крыма и с берегов Азовского моря и Дона, вышли самые грозные из диких народов того времени – гунны, произведшие своим появлением в равнинных степях между Доном и Днепром сначала, а потом Днестром и Дунаем так называемое великое переселение народов. Существует немало данных, что гунны – славянское племя. Во всяком случае – они в составе своего народа включили во время завоевания очень много племен славянских. Проживая в течение долгого времени на востоке Крымского полуострова, в пределах Сурожской, Фульской и Босфорской епархий, они, несомненно, были знакомы с христианством. Так, повествуется, что царь гуннов Горд в 529 году, заключивши союз с императором Юстинианом, принял крещение в Царьграде и погиб от руки своих подданных, которых начал было очень ревностно обращать в свою новую веру. Другой владетель – Орган тоже крестился в Царьграде, но уже с большим успехом распространял Христову веру среди своих подданных.

Из всего сказанного можно видеть какими путями и средствами пользовалось христианство для проникновения в среду народов варварских. Но считаем необходимым отметить, что и в те отдаленные от нас времена были посылаемы для проповеди Христова учения особые, нарочитые лица, которых можно уподобить вполне современным нам проповедникам в странах и народах языческих – миссионерам. Так, когда, после мученической кончины св. Климента в Херсонесе или Тавроскифии восторжествовало язычество, последователи Христа, подверглись преследованиям и в течение двух веков (II и III) христианство в этой стран как бы совсем исчезает, – иерусалимский патриарх Ерман посылает (310 г.) сюда двух миссионеров в сане епископском – Василия и Ефрема, и они в течение пятнадцати лет неустанно проповедуют здесь веру Христову, запечатлевши свою апостольскую ревность мученическою кончиною. После их смерти и для продолжения их миссионерского дела по воле того же иерусалимского патриарха прибыли в Тавроскифию еще три миссионера-епископа: Евгений, Елпидий и Агафодор; их проповедь завершилась тоже мученическою смертию. Несомненно, что и в других странах нередко действовали тоже нарочито избиравшиеся и нарочито подготовлявшиеся к миссионерской деятельности лица. К сожалению, их имена довольно редко сохранялись для истории в писаниях тогдашнего времени.

Таковых лиц – нужно по только что приведенному примеру для Тавроскифии предполагать – особенно много было, по крайней мере, в них была преимущественная нужда для тех стран, сопредельных с Византийской империей, где или христианство после первоначальной проповеди подвергалось губительным утеснениям, или народы, – вследствие особенностей своего нрава, образа жизни и условий международного своего положения, были особенно дики, воинственны или уединены.

К числу народов, жизнь которых отличалась только что указанными свойствами, нужно отнести почти все народы Предкавказья (древняя Сарматия), Кавказского хребта и Закавказья, ныне составляющих нераздельные части Российской Империи.

В древней Сарматии, занимавшей все пространство между Черным и Азовским морями, Доном, Волгою, Каспийским морем и Кавказом, были две главных церковных области – Чихия и Алания, делившиеся, в свою очередь, на несколько епархий, первая – на четыре, а вторая – на две. Когда была проповедана вера Христова в Чихии (города главные – Фанагория, Тмутаракань, Чихополис и Никопсис), – неизвестно, только в VI веке, несомненно, здесь она была широко распространена, а к началу русского государства (894 – 911) епархии, здесь основанные, оказываются настолько значительными, что титулуются архиепископиями. Если принять во внимание, что в житии св. апостола Андрея упоминается, что он посетил во время своего путешествия по Черноморскому побережью города Зикхи и Боспори (Керчь) и если принять во внимание, что население вышеназванных четырех главных городов Чихии было преимущественно греческое – то можно будет допустить, что и в этой стране христианство стало известным очень рано, и только местоположение ее, как области, так сказать, проходной, долгое время мешало прочному утверждению в ней веры Христовой и Церкви Божией. Для нашей цели – установления более или менее точных данных относительно времени, когда именно славяне Восточной Европы могли ознакомиться с христианством, важно, что при описании народностей, входивших в состав Чихии, упоминаются – сербы, гунны (утургуры и кутургуры), анты, булгары и черноморские руссы. Нужно при определении народностей, бывших в то отдаленное время на тех или других местах, постоянно помнить, что эти народности непрерывно передвигались с места на место, что, поэтому, одни и те же наименования их могли и даже должны были встречаться в приложении к разным областям тогдашнего причерноморского края. Только что названные народности, как и все другие здесь и в других сопредельных с Чихией бывшие, конечно, постепенно, иногда даже очень быстро передвигались с места на место, унося с собою и посеянные среди них семена христианства. Этим постоянным передвижением с места на место объясняется, между прочим, и то обстоятельство, что к народам, бывшим в Чихии в первых веках христианства, арабские писатели, жившие уже в X веке, причисляют и черноморских руссов, описывая их как народ оседлый, имеющий немало больших городов – между прочим город Руссию или Русу – и просвещенных христианством уже в IV веке при Константине Великом.

Страна алан (от устья Дона до Волги, Каспийского моря и Кавказского хребта) отожествляется с Хазарией. Начатки христианской веры здесь положены, по преданию, св. ап. Андреем, а по более достоверным известиям, христианство в стране алан стало утверждаться со времени Константина Великого; к Х веку оно настолько было уже распространено среди алан или хазар, что здесь существовала уже митрополия. Достоверно известно, между прочим, что около 858–861 г. в Хазарии были. Константин (Кирилл) и Мефодий, вступали в прения с евреями и многих из хазар обратили в Христову веру; сам каган (князь хазарский), бояре его и множество народа уверовали во Христа и приняли св. крещение. Если мы обратим внимание на такие два обстоятельства, как то, что среди хазар (алан) много было славян, и то, что история Киевского княжества начинается с повествования о подчинении полян (киевских славян) хазарам (поляне платили дань хазарам), а впоследствии сам Владимир Святой называется каганом, – т. е. такой присвояется ему титул, какой носили хазарские князья, – то для нас будет понятно, какое значение имело для русских славян принятие христианства если не всей Хазарией или Аланией, то значительной частью населения ее. Как бы ни были редки сношения между тогдашними народами – они все-таки существовали и влияние одного народа, тем более народа-победителя, на другой было более или менее значительное. В сказании о принятии св. Владимиром крещения говорится, между прочим, что к нему приходили с предложением своей веры и хазарские евреи. В житии св. Мефодия, архиепископа Моравскаго, повествуется, что греческий император потому именно послал св. Кирилла и св. Мефодия к хазарам, что «бяху тамо жидове христианскую веру вельми хуляще», а в древнем итальянском сказании указывается, что следствием посольства этого было, что св. Кирилл «силою своего слова отвратил всех тех от заблуждения, которых увлекло вероломство сарацин и Иудеев, и которые, будучи утверждены теперь в кафолической вере и научены, с радостию благодарили Бога и служителя Его Константина Философа» Сопоставления эти невольно наводят на мысль, что как в Хазарии, так и в Киеве, евреи, имевшие, несомненно, прочные торговые и иные связи в обеих странах, старались дать торжество своей вере, вступая в борьбу с христианством (в Киеве) и притесняя даже христиан (в Хазарии). Сверх сего, не можем не остановить вновь внимания и на том, что св. Кирилл и Мефодий, посланные в Хазарию, действовали здесь как миссионеры, нарочито подготовленные к этой своей деятельности. В просветительной деятельности св. братьев, как и в деятельности Ульфилы, епископа Готфского, необходимо отметить одну наиболее важную черту: св. Кирилл и Мефодий изучают, прежде чем идти в страну хазарскую, еврейский и самарянский языки, а потом самые прения излагают письменно; Ульфила стал особенно дорог для готов именно потому, что перевел Священное Писание и Богослужебные книги на родной для них язык. Слово Божие, возвещаемое на родном для того или другого народа языке, очевидно, всего более увлекает иноверов и прилепляет сердца последних к проповедникам истины.

Более богата своим содержанием начальная история христианства в областях современного нам Закавказья, – именно в Грузии (Иверии, Колхиде и Абхазии) и Армении с Албанией (нынешний Дагестан). Прежде всего, в Закавказье проповедовали пять св. апостолов: св. Андрей, св. Матфей, св. Варфоломей, св. Иуда Фаддей (Левий), – все четверо из числа двенадцати, и один из семидесяти – св. Фаддей. Св. ап. Матфей во время своей проповеди и скончался в Колхиде (называвшейся тогда, Ефиопией). Св. Варфоломей, благовествовавший в великой Армении и имевший здесь большой успех, был распять стремглав на кресте: оба апостола Фаддея проповедовали также в Армении; именно ап. Фаддей из семидесяти был, во исполнение обетования, данного Самим Господом, посланным от Едесского князя Авгаря; у этого последнего, исцелил его и крестил со всем его домом и проповедью своею и чудесами обратил многих из подвластных жителей Авгаря ко Христу. Но в самую глубь Армении проник ап. Фаддей, известный по имени Иуды Левия; он дошел до страны Араратской и закончил свое благовестничество и жизнь, подобно ап. Варфоломею, крестною смертию.

Потом вера Христова утвердилась здесь не без борьбы и притом долговременной, и Церковь Божия, утвердившись здесь, подвергалась многим испытаниям и опасностям, как от внешних врагов, так и от внутренних смут, последствия которых ощущаются в странах этих даже до сего дня. До начала IV века христианство в Армении и Грузии много терпело, как со стороны жителей-язычников и жрецов, так и со стороны правителей. Гонения, неоднократно здесь поднимавшиеся, во многих метах искоренили было совершенно семена веры Христовой, здесь посеянные самими апостолами, и только с начала четвертого века настало в этих странах сравнительно лучшее время для Церкви и чад ее.

Главными устроителями армянской церкви в конце III века были св. Григорий Великий и армянский царь Тиридат, вначале яростно гнавший христиан и особенно мучивший св. Григория, а потом принявший со всем домом и царством христианство и явившийся усерднейшим покровителем и распространителем армянской церкви. Св. Григорий, ставший епископом Армении, устроил несколько монастырей, из коих знаменитейший – Эчмиадзинский, в котором и утверждена была тогда же первосвященническая кафедра армянских патриархов, а царь Тиридат вызвал из Греции многих ученых, завел училища и для содержания их, как и для содержания духовенства, не щадил никаких издержек. Такою деятельностью св. Григория (именем которого и церковь армянская называется григорианская) и царя Тиридата Церковь Христова в Армении настолько упрочилась, что наставшие после этих великих деятелей тяжкие обстоятельства в жизни армянского народа не могли погубить ее, хотя и причинили ей множество бед и великого горя, не могли погубить даже и тогда, когда Армения потеряла свою самостоятельность. Мудрая деятельность названных лиц, направленная на упрочение веры Христовой посредством монастырей и школ, привела к тому, что, несмотря на внешние печальные обстоятельства, в Армении с конца IV века наступил было так называемый золотой век духовного просвещения. Именно, в это время изобретена была армянская письменность (Месробом), явилась целая школа мыслителей и писателей, многие юноши отправлялись для усовершенствования в науках в Константинополь, Афины, Александрию, в это же время, накануне потери политической самостоятельности, на армянский язык было переведено Священное Писание по тексту семидесяти толковников, появилась отечественная история и много других сочинения. Все это, несомненно, служит ясным доказательством того, какое существенное для будущего значение имела просветительная деятельность св. Григория и Тиридата, приемы и средства этой деятельности.

Бедствия армянской церкви и с ней народа начались вскоре после смерти св. Григория и Тиридата (330–340 г.). Армения находилась между двумя постоянно враждовавшими народами, греками и персами, и потому служила постоянным местом кровавых столкновений между этими народами. Особенно тяжело приходилось армянам-христианам, когда завладевали страною их персы, так как последние постоянно мечтали возвратить армян к их былому огнепоклонничеству и принудить к принятию религии Ормузда. Во время торжества персов воздвигались страшные гонения на христиан, продолжавшиеся иногда без перерыва целые десятилетия; в это время христианские книги сжигались, училища закрывались, а в остающихся запрещалось преподавание на армянском и греческом языках; персидские маги странствовали по всей стране с проповедью своей веры; великое множество («тысячи тысяч») погибали тогда от меча. Когда же Армения окончательно потеряла свою независимость и стала достоянием персов, – ее бедствия достигли крайнего предела (428–632 г.). Многочисленные храмы и обители были разрушены или закрыты; подвергся разорению и местопребывание армянских патриархов – Эчмиадзинский монастырь, и армянские первосвятители переселились на жительство на несколько веков (до 925 г.) в новую столицу Армении. Вот как описывают положение армянского народа и Церкви современники: «Рыдаю о тебе, земля гайканов, рыдаю о тебе, знаменитая страна севера! Не стало царя, не стало священника – советника и мудрого наставника; спокойствие нарушено, везде возмущения, везде бунты, попрана святая вера, и место ее заступили беззакония и невежество! Плачу о тебе, Церковь Армении, лишенная велелепия престола, великодушного пастыря и мудрого его сподвижника... восстали безумные епископы, похитители высокого сана, избранные по мзде, алчущие богатства... и учинились волками, терзающими и пожирающими свои стада. Священники горды, презирают свой сан, преданы роскоши и порокам... Жилища наши в развалинах; имущество в руках грабителей; вельможи в оковах и простой народ в угнетении. Благочестие в забвении, и скоро наступить ад, от которого да избавить нас Бог».

В VII веке господство персов сменилось арабским, и ад, действительно, наступил. «Сей новый народ, – восклицает в своем плаче первосвятитель Нарзес III, – как дракон пожрал, как лев сокрушил все кости наши, и до того уже изможденные прежними нашими поработителями. Несчетны жертвы, коих неповинная кровь пролита. Одни обречены рабству или отданы на продажу; другие, лишенные всего имущества, отведены в плен; третьи заключены в вечные оковы... Мы изгнаны из отечества и блуждаем посреди народов, чуждых, забывши о родине... Седалище первосвященническое, от коего прежде исходил свет, ныне окружено мраком; первосвятители удалились от него и скитаются в пределах чуждых». Таково было положение Армении и армянской церкви под владычеством персов и арабов; но, повторяем, великое Дело просветителей Армении – св. Григория и Тиридата не погибло, свет Христов и христианское просвещение не угасали, в некоторых отношениях даже продолжали развиваться и расширяться.

Испытания, выпавшие на долю Армении, не ограничились потерею самостоятельности политической. С прекращением непосредственных сношений Армянской церкви с Кессарийской, где армянские первосвященники получали свое посвящение, а через последнюю и с Константинопольской, внешняя связь первой с последними прекратилась. А это повело к разрыву и внутреннего единства с ними. Не имя возможности не только быть на соборе Халкидонском, но и узнать точно его постановления, поместный собор Армянской церкви в 491 году заключил, что 1, Халкидонский собор признал правильными сочинения Феодора Мопсуетского и его единомышленников, 2, и будто бы, подобно Несторию, разделил Иисуса Христа на два лица и на два сына, и, на основании этих своих заключений, произнес анафему на Халкидонский собор. На другом соборе, бывшем через сто лет после первого (596), армянские епископы еще с большею решительностью предали отлучению всех, держащихся Халкидонского собора, в том числе и Грузинскую церковь. Так совершилось отпадение Армянской церкви от вселенского православия. Несмотря на многократные попытки к прекращению возникшего разъединения, попытки, исходившие как от греческого церковного и гражданского правительства, так и от самих армян, воссоединения не произошло, и Армянская церковь до сего времени остается как бы обособленною от вселенской православной церкви. Конечно, происшедшее разъединение не могло не отразиться и на внутреннем мире в самой Армянской церкви, и в ней самой нередко возникали раздоры, особенно же тогда, когда среди армянской иерархи появлялись лица, склонные к признанию правильными постановления Халкидонского собора и возобновлявшие единство с Греческой церковью. Необходимо здесь отметить, что причинами раздоров и разъединения со вселенскою церковию были не столько догматические разноглася, сколько взаимная вражда и недоверие между армянами и греками. С течением времени эти взаимные, так сказать, чисто народные неудовольствия, к сожалению, нисколько не уменьшились а, еще более развились, что, в свою очередь, повело к разнообразным не обоснованным взаимообличениям и армян, и греков в неправомыслии.

Армянская церковь, явившаяся очень рано во всей полноте иерархического строя своего, давшая народу много из того, что необходимо для духовного развития, оказалась в истории христианства стражем, передовым постом на границе с самым злейшим и непримиримым врагом последнего – мусульманством. Во время всесокрушительного движения арабов при первых калифах их, когда великие христианские церкви – Иерусалимская, Антиохийская, Александрийская и, в конце концов, сама Константинопольская, одна за другой впадали во власть мусульманских правителей и теряли в великом множестве своих чад, Армянская церковь призвана была Богом как бы оберегать собою юго-западный и западный угол Закавказья и своими жертвами и великими страданиями, а равно крепкою преданностию имени Христову со стороны ее чад, заслужила общее внимание и великую благодарность всего христианского мира. В течение многих веков сначала язычество в лице огнепоклонников персов, а потом мусульманство в лице арабов, а потом монголов и турок терзали этих передовых стражей христианства, нанесли им много тяжких ран, но не в силах были вырвать из сердец народных того, что посеяно было в них святыми апостолами и их преемниками.

Таковы же почти судьбы Церкви Христовой и в Грузии (древняя Иверия). В этой стране христианство стало известным почти одновременно с Арменией. Просветительницей грузинского народа, утвердившей веру Христову среди него навсегда, явилась каппадокианка св. Нина, или Нонна. Спасаясь от преследования во время гонений Диоклетиана, она прибыла в Армению; но здесь в то время свирепствовал известный впоследствии своим благочестием Тиридат, и св. Нина должна была удалиться в соседнюю Грузию. Своею подвижническою жизнию и даром чудес она вскоре стала здесь известною самому царю. В 318 году этот царь (Мириан) сам принял св. крещение, и за ним его двор, потом велел собраться в свою столицу (Мухет) всем знатнейшим из своих подданных для крещения. Одновременно с этим начались сношения и с греческим императором Константином Великим, который и прислал в Грузию антиохийского патриарха Евстафия, бывшего в то время в Царьграде. Евстафий с бывшими с ним клириками прошел всю Грузию, крестил народ, освятил храмы, рукоположил пастырей и поставил для Грузи архиепископа Иоанна и только после этого возвратился в Антиохию. Вследствие этого грузинская церковь и была причислена к Антиохийской патриархии.

Со времени обращения грузинского народа в христианство начинается здесь почти беспрерывная борьба новой веры с язычеством как самого грузинского народа, так и постоянных врагов Армении и Грузии – персов. Приверженные Церкви Христовой государи грузинские (Вакурий, Миридат, Арчил, Вахтанг) прилагают все усилия к тому, чтобы веру Христову укрепить в своем народе посредством умножения епископских кафедр, приходов, устройства школ, из которых выходили многие проповедники христианства, даже в соседние с Грузией страны и в дебри Кавказа, посредством учреждения обителей, переводов книг богослужебных и Священного Писания с греческого, сирийского языков на грузинский, причем переводчики вначале пользовались буквами греческими, а потом (начиная с V века) был изобретен известным в армянской церкви Месробом и грузинский алфавит. В этом же направлении трудились и многие из пастырей грузинской церкви. Так, архиепископ Петр всемерно увеличивал количество школ, заводя их даже при церквах приходских, исправляя богослужебные книги, искаженные переписчиками, посылал опытнейших священников для проповеди между жителями Абразии, Мингрелии и Кавказа, открыл несколько новых епископских кафедр. В VI веке прибыли из Сирии в Иверию тридцать сирийских подвижников, поселившихся в уединенных местах и положивших начало знаменитым впоследствии пустыням и монастырям, воспитавших в духе подвижничества многих учеников. Объединенная ревностию просветительная деятельность царей, иерархов и подвижников грузинских дала много добрых плодов и, способствуя утверждению веры Христовой среди народа, спасла его от окончательного поглощения соседними персами и вместе с тем дала возможность, силу и крепость перенести все те тяжкие испытания, которые со времени проникновения христианства в усиленном размере обрушились на грузинский народ.

Врагами Грузи являлись персы, греки, арабы. Персы, стараясь удержать иверийцев в своей власти, вместе с тем прилагали все усилия, чтобы распространить среди них огнепоклонничество и с корнем вырвать христианство. Непрестанно враждуя с греками, они на всякую попытку грузинских царей установить более тесные связи, хотя бы исключительно религиозного, церковного характера, с греческими императорами отвечали страшными и опустошительными набегами, проходя всю страну с огнем и мечем и предавая все встречающееся на пути, особенно же храмы, обители, школы, полному уничтожению. Греки в свою очередь из-за той же вражды с персами мстили грузинским царям за их, нередко вынужденные, сношения и связи с персами. Последователи Магомета, возбуждаемые крайним фанатизмом, как и персы, предавали огню и мечу города и села, уничтожали храмы, истребляя все христианское, подвергая христиан самым ужасным мучениям; и Грузия, по воле Божией, в муках и великих страданиях отстаивала свет Христов, возжженный в ней мирно и с любовью св. Ниной.

К врагам внешним иногда присоединялись враги и внутренне. Так, царь Миридат (царст. около 413 г.), как бы подражая Юлиану Отступнику, хотел было вновь вернуть своих подданных к язычеству и открыл было гонения на христиан, но вскоре погиб в борьбе с персами. Далее, архиепископ Мобидаг возымел было намерение утвердить в церкви грузинской арианство и с этою целью изменял древние православные обычаи грузинской церкви и вводил новые, сообразные с духом арианской ереси, теснил и даже отлучал от церкви всех, в ком замечал особую приверженность к церкви православной и в целях совращения в свое заблуждение возможно большого количества пастырей, издал даже свое особое послание с изложением веры в духе Ария; но старания Мобидага не увенчались успехом; коварные его замыслы были от-крыты, учение его было предано анафеме и сам он, лишенный сана и власти, отлучен был от церкви. Неоднократно делались попытки насадить в Грузии и другие еретические учения (т. наз. ересь Петра Фуллона, ересь албанцев, сходная с манихеями, ересь монофизитов), – но ни одной из них не удалось утвердиться. Несомненно одно только, что и внутренние смуты в церкви грузинской пережиты ею не без страдании и смущений народных.

Несмотря на все внешние и внутренние смуты, в течение притом многих веков, – грузинский народ сохранил св. веру своих отцов во всей чистоте и неприкосновенности и явился пред глазами современников строгим хранителем не только чистоты вероучения, но и чистоты нравов. «Иверцы – говорит историк грек Прокопий, – это лучшие из всех христиан, каких только мы знаем, и самые строгие хранители законов и постановлений православия»⁴.

Церковь грузинская, бывшая более столетия составною частию антиохийского патриарха, с 457 года стала автокефальною и ее архиепископы стали титуловаться католикосами всея Иверии, оставаясь в полном единении в делах веры со вселенскою церковию и непрерывном общении с константинопольскими патриархами. Из Иверии частию, а частию непосредственно из Греции, христианство распространилось в Абхазии, Колхиде (нынешней Мингрелии) и на Кавказе. Здесь, и особенно на Кавказе, по недостатку пастырей христианских, христианство не везде удержалось и многие из местностей, просвещенных христианством, отпали в язычество. В этом отношении особенно много вреда и зла принесли персидские маги, которые всякий раз, как только возникали в Грузии смуты или как только успех персидского оружия давал к тому возможность, целыми толпами наводняли Грузию и сопредельные страны и старались возрождать огнепоклонничество и, к сожалению, в дебрях Кавказа не без успеха. Грузинские архипастыри старались по мере сил поддерживать Христову веру везде, где ей в близлежащих странах грозила опасность, – но не всегда успешно, и жители некоторых местностей Кавказа впали в язычество. Тяжелые исторические обстоятельства, создавшие население Кавказа из разного рода обломков племен, вражда взаимная, отсутствие связующих и вместе просветительных сил, в особенности незнание веры Христовой, – все это и привело к тому, что Кавказ до наших времен во многих местах является полудикой страной, являвшейся и отчасти являющейся даже до сего дня постоянною грозою для соседних христианских областей. Особенно тяжело стало соседство Кавказа с того времени, когда среди жителей его утвердилось магометанство. Фанатизм некоторых племен и народностей кавказских немало причинил горя и страданий Грузии, немало вызвал жертв и со стороны русского народа, когда он подошел вплотную к северным предгорьям Кавказа. Христианскому уму, частнее православной церкви, еще немало предстоит здесь трудов и забот, дабы приобщить население Кавказа к благам христианского просвещения.

Распространение христианства в странах выше названных, и впоследствии вошедших в состав русского государства может быть рассматриваемо как приуготовление великого для русских славян дела обращения и их ко Христу. Особенно это нужно сказать о северном побережье Черного моря – о Тавриде и о теперешнем так наз. Новороссийском крае. Несмотря на крайнюю подвижность в те отдаленные времена населения этих областей, несмотря на страшные и кровавые столкновения проходивших здесь народностей, жизненные и жизнетворные семена Христова учения, негласно в большинстве случаев для истории, укреплялись среди основного населения, и хотя довольно долго не давали заметных для стороннего наблюдения ростков, – однако при более благоприятных условиях они быстро поднялись, стали не только заметными, но и быстро дали добрые плоды. Во всяком случае, свет Христов, воссиявший в названных местах, в той или другой степени осветил и русских славян, и последним с самых первых шагов своей государственной и церковной жизни пришлось встать в самые тесные отношения и с Грецией, православным Востоком, послужившими источником просвещения всего Черноморья, и с теми народами, которые после многих передвижений в коне концов оселись на местах своего поселения. И если эти мелкие, постоянно двигавшиеся народы в первые времена государственной жизни немало вредили русскому народу в его государственном строительстве, то до времен монгольского нашествия они не были настолько страшными и сильными, чтобы угрожать самобытности русского народа. В религиозном же и церковном отношениях очень рано установившиеся связи восточных славян, непосредственные и посредством этих мелких народностей, – с Грецией имели чрезвычайное значение: они способствовали в полном смысле слова воспитанию духа русского народа и навсегда определили всю последующую судьбу его, даже пищу для ума и чувства, внесли в жизнь все необходимое для духовного, а с ним и государственного развития. Одним словом – отсюда дано почти все, что было необходимо для создания исторического облика русского народа.

Нельзя того же самого сказать о странах и жителях, живших и живущих на западе современной России.

Судьбы русского народа, сравнительно с другими народами, поистине, изумительны. Оторванный географически от южных (принято, хотя и не верно, называть восточными) просвещенных стран восточной Римской Империи, из этих именно стран он получает самое ценное сокровище – веру Христову. Сближаясь через посредство западных славян, шедших как бы передовым отрядом в глубь Европы, – с западной Римской Империей, с ее образованием, он с первых же шагов своей исторической жизни вынуждается вступить в упорную, многовековую, доныне продолжающуюся борьбу с этим именно образованием. Окруженный со всех сторон, кроме именно западной, совершенно дикими, первобытными народами, – то злейшими врагами, то безмолвно подчиняющимися, безропотно вступающими в состав расширяющегося государства – он является единственным мощным и мирным распространителем просвещения среди этих инородцев, вынося на своих плечах защиту и западного просвещения, и своего бытия. Ставши по воле Провидения на грани Европы и Азии, русский народ высоко поднял знамя православия и светом последнего, очевидно, призван озарить и озарять Восток и Запад и быть носителем самобытного просвещения и отличной от других народов государственной жизни.

В состав русского народа на западной границе входят ныне поляки и немцы. Последние вошли в границы современной Руси спустя не менее трех или трех с половиною веков после основания русского государства, вошли уже тогда, когда Русь уже была вся крещена, а потому о них пока говорить не приходится. Что касается поляков, то они с самых первых минут существования русского княжества стояли в тесной племенной и иной связи с ним. Сохранилось предание, конечно, идущее из доисторических времен и потому выраженное в форме, как это обыкновенно бывает, сказания об отдельных как бы лицах, именно: когда-то на берегах Днепра, частнее около Киева, жили три брата: Чех, Лях и Русс. Очевидно, помнится народу племенное родство между наиболее крупными славянскими племенами, помнится братство их. Но исторические судьбы не только разлучили пространственно родных братьев, а и разъединили их духовно; даже более – поставили родных во враждебные отношения, и притом на заре исторической жизни русского народа. Как могло это случиться? Во время массовых передвижений народов, многие славянские племена выдвинулись очень далеко на запад; есть вероятность, что некоторые из них вместе с вестготами дошли до Испании и даже переправились с ними в северную Африку. Значительная часть славян осела по рекам Лабы (полабские славяне), Одеру, по берегам Балтийского моря (Померания – поморяне). Так далеко выступившие, – первые и подверглись влиянию и усиленному воздействию христианства, распространявшегося из Рима, постепенно и с большими усилиями принимали его. Когда же германские племена, достигши берегов Атлантического океана, должны были остановиться в своем движении и повернулись лицом обратно на восток, тогда мелкие славянские племена, шедшие на запад позвали германцев и столкнулись лицом к лицу с последними, тогда закипела борьба на жизнь и смерть между теми и другими. Образовавшие уже значительно сплоченные государства, германские племена оказались сильнее и в упорных войнах подчинили себе западных славян; последние исчезли с лица земли. Наступительные движения на восток германцев приняли планомерный и непрерывный характер со времен Карла Великого в конце VIII века. Поглощение славян немцами все более и более возрастало и остановилось только на границах Чехо-Моравии и Польши, хотя и бывали случаи, когда и польские короли признавали себя в ленной зависимости от германских императоров. Крайние западные славяне навсегда потеряли свою самобытность. Но и поляки, и чехи, сохранивши на долгое сравнительно время свою политическую независимость, оказались под сильнейшим влиянием римско-католической церкви, и притом в тот именно период ее жизни, когда особенно обострились ее отношения к Восточной церкви, когда стал явно намечаться разрыв между Востоком и Западом. Чехи и поляки приняли христианство из Греции; первые, как известно, именно в виду настойчивого стремления римских проповедников проникнуть в Чехию, пригласили св. Константина и Мефодия, приняли от них христианство и послужили много делу просвещения христианского и среди других славян, между прочим и среди поляков. Но вследствие различных неблагоприятных политических обстоятельств потеряли политическую самостоятельность, а с нею и славянское богослужение и потом и православие. В Чехии это произошло не быстро и не без борьбы. Поляки легче вошли в лоно римской церкви и явили миру пример беспредельной преданности римскому престолу, что повело к самым печальным последствиям как для славянского единства, так и для благополучия самих поляков.

Когда полагалось основание русского государства, когда вера Христова из Греции все настойчивее и настойчивее проникала в среду русских, – подчинение Польши римскому папскому престолу уже закончилось, и польские политики и церковные деятели уже успели проникнуться желанием руссов, особенно же полян днепровских, ввести в свой круг, в круг народов, ставших под водительство римской церкви. Таким образом, сразу же положена была между родными братьями, когда-то вместе жившими на берегах Днепра у г. Киева, рознь церковная и религиозная, выродившаяся в рознь, как выражаются, культурную, а потом развитие государственное, пошедшее вследствие той же розни различными дорогами, привело обоих братьев к вековой борьбе, закончившейся полною потерею поляками политической независимости. Таким образом и в начале, и в продолжении своего политического развития русский народ на западе, среди своих близких по племенному родству, встретил только вражду и должен был немало принести жертв и употребить усилий, сопряженных с великими страданиями, чтобы отстоять свою независимость и в вере, и в политической жизнедеятельности. И теперь, к сожалению, не закончены еще споры о праве и правде между стоящими уже под одним скипетром бывшими братьями. И теперь еще русскому народу приходится напрягать огромные усилия, чтобы спасти от поглощения те части свои, которые соприкасаются с поляками. Многовековая борьба, – много горя причинила она родственным народам, немало препятствий она создала и делу торжества Христова учения.

Архимандрит Макарий

«Дело Православного проповедничества или миссионерства состоит в распространении христианства, – этой единой, вечной, непреложной, Божественной истины между нехристианами, населяющими пределы России. Дело это есть не случайная какая-либо прихоть или несущественная потребность, которая может быть и не быть. Оно есть церковно-государственная потребность, которая имеет неоспоримое право на внимание и содействие всего православно-христианского мира» (Общ. л. д. пр. ст. 386).

Получен объемистый отчет Православного Миссионерского Общества за 1912 год (43-й год существования общества) с описанием деятельности внешней миссии в Европейской России, Сибири, Азии и заграничных миссиях, также описанием деятельности всех Епархиальных Комитетов Миссионерского Общества и существующих в той или другой епархии миссиях.

Видно, Бог помогает Православному Миссионерскому Обществу в его благом деле. Так, число миссий и миссионеров увеличилось: теперь почти во всех епархиях с инородческим населением есть миссии. Хотя некоторые из этих миссий совсем молодые, существующие год или два, как наша Туркестанская (1 год), Пермская, Екатеринбургская, Уфимская, Вятская и Оренбургская. Епархиальные Комитеты Миссионерского Общества открыты во всех епархиях (кроме Виленской и Финляндской). Число крещений доходит до 3500 душ, в миссионерских школах (числом 672) обучается детей обоего пола 21693, массовые отпадения крещеных инородцев от Православия в ислам и язычество почти совсем прекратились, и в настоящее время число таковых отпадений незначительно.

Расширению миссионерского дела, открытию новых миссий во всех епархиях, в особенности противомусульманских миссий, как мне известно, дали толчок бывшие в 1910 году миссионерские съезды, бывшие в гг. Казани и Иркутске, которых (съездов) я был участником. Прежде в высших и низших сферах считали существование противомусульманских миссий в виду фанатизма мусульман – невозможным, на все вопросы по этим делам выносили резолюцию: «Вопрос оставить открытым». И этот вопрос, к сожалению, обычно оставался навсегда открытым. Существовали и вновь открывались миссии среди иноверцев, кроме магометан. Есть миссии против язычества, идолопоклонства, учения Будды, Брамы, Конфуция, но против магометанства официальных миссий почти не было, это давало повод гордым магометанам думать: «Все убеждены в правоте мусульманской религии, поэтому тут нет миссии, а все остальные религии – ложные, поэтому там миссии». Это же обстоятельство дает мусульманам более высоко держать знамя пропагандирования ислама. Инородцы-язычники, находящиеся всегда под влиянием ислама, видя такое положение, думали, что ислам – религия не только равная христианской религии, но даже и выше последней. Поэтому смело переходили в ислам из язычества и отпадали от христианства. Но, к прискорбию, отпадали не в старую свою веру – языческую, а в чуждое для них магометанство. Язычники воочию видели, что сама православная миссия не действует против ислама, поэтому всегда находились под влиянием ислама. Все эти новооткрытые в течение двух последних лет противомусульманские миссии в 6 обширных епархиях призваны к бытию благословением и определением Святейшего Синода, благодаря коллективному голосу упомянутых двух миссионерских съездов – Казанского и Иркутского. Предубеждения, что среди мусульман миссия невозможна или безрезультатна, – при умелом ведении дела исчезают сами собой. Даже в нашем недавно присоединенном Туркестане (48 лет) с фанатичным и разнохарактерным населением, как показывает это опыт одного года или даже нескольких месяцев, можно считать миссию возможной. Вполне справедливо свидетельство первого Туркестанского генерал-губернатора К. П. Фон-Кауфмана на всеподданнейшем докладе, что население здесь самое фанатичное в свете, поэтому в положении по управлению Туркестанским краем религия туземцев была объявлена неприкосновенной. Край еще не совсем замирен, и он управляется военным министром, поэтому со стороны миссии требуется осторожность и тактичность. Несмотря на то, что миссия существует еще менее года, уже есть прозелиты, принявшие Православие, и есть оглашаемые. Было время, когда лет 12 тому назад туземку-сартянку, желающую принять Православие, нужно было привезти в Николаевский женский монастырь (в 8 верстах от Ташкента) в темной карете и по окрещении в темной же карете отправить до вокзала и дальше за пределы Туркестана к жениху, бывшему солдату местного гарнизона. Но теперь, благодаря Бога, желающие принять Православие ходят в городскую приходскую церковь, всенародно готовятся, принимают крещение, приобщаются Св. Таин. Все оглашаемые просят привести их намерение, т. е. Крещение, в исполнение как можно скорее. Просят окрестить тайно, скорее, «в тот же день», как говорят они, чтобы никто не знал; документы из мест их приписки не брать, чтобы не знали родственники, удостоверение полиции тоже не требовать. Причем указывают на примеры, что тот или другой окрестился тогда-то и никто не знает о его крещении. Когда задаешь им выучить положенные молитвы и прочитать сведения о христианской вере – выучат все немедленно и отчетливо. Но мы, наоборот, крещение стараемся отложить на возможно продолжительное время, чтобы было это явно, а не тайно. Тогда родственники и знакомые поймут, что крестят не помимо желания, а с его решительного намерения. Тогда действия миссии в их глазах покажутся законными и не будет нареканий на насильственное крещение, а самое учреждение миссии и ее существование не будет новостью, опасною для посягательства на их веру. Так, один сарт из туземной части города Ташкента, Клычбай Нурматов, ходит ко мне с февраля месяца в течение 10 месяцев, прося крещения; он грамотный, молитвы и все положенное выучил, просил окрестить тайно или куда-нибудь уехать, чтобы не узнала мать и родные братья, вместе с которыми он живет, иначе они могли причинить ему много неприятностей с опасностью для жизни. К. Нурматов за это время перенес много хлопот и неприятностей; так, его мать и братья уговаривали оставить намерение принять Православие, выгоняли из дому, отнимали имущество, следили за ним, когда он бывал в русском Ташкенте, что не окрестился ли он тайно, а потом, когда узнали, что он не окрещен, удивлялись почему миссионер так медлит в выгодной для его требе, как увеличение числа христиан? Снова взяли сына Клычбая к себе, обласкали, удовлетворили его имуществом, надеясь тем привязать его к себе и оставить в магометанстве. Но Клычбай от них ушел, поселился в русском Ташкенте, где тоже подсылали к нему увещателей и наблюдали за ним. Наконец, потеряли надежду, бросили. Неопределенность Клычбая привела мать в негодование, – он не то крещеный, не то не окрещенный, не мусульманин и не христианин. «Пусть мулла-миссионер скорее приведет в исполнение „поганое“ намерение моего сына, т. е. окрестить, и тем избавит меня от мучений, чтобы мне знать окончательно – в исламе мой сын или погиб, т. е. принял христианство», – сказала в последний раз мать-сартянка. Теперь не будет сомнений со стороны родственников Клычбая, что последний окрещен насильно. Об этом известно уже всем сартам, так как у них все новости сообщаются как по телеграфу в чайхане и кишлаках (селениях). Теперь сарты поймут, что мы не крестим без убеждения со стороны крещающихся. Добровольному же желанию на основании общих законов – христианского и мусульманского шариата – препятствовать нельзя. Теперь Клычбай будет окрещен на Рождественских праздниках с наречением имени Николай, которое он носить со дня оглашения. Такое явление наблюдалось среди мусульман и в Тобольске, когда я открывал там миссию. Встревоженные мусульмане и муллы приехали ко мне в Иоанно-Введенский монастырь, где я имел пребывание, серьезно с опасностью спрашивали: «Кем я назначен, правительством или приехал проповедовать самовольно?» Спрашивали программу и план моих действий среди мусульман. «Боимся, как бы по ту и другую сторону не поставили бы по баталиону и не стали бы крестить насильно?» – встревоженно спрашивали они. Еще добавили: «Добровольного крещения мы не боимся». Когда узнали из моих слов и на деле усмотрели, что крещение будет совершаться только над желающими, по их просьбе, после продолжительного испытания их твердого намерения, то мусульмане объявили: «Желающий пусть идет, теляган кеше жилан итендя ашаган (по желанию и змеиное мясо едят)». Но в нашей молодой Ташкентской миссии радует то обстоятельство, что здесь в числе крещеных и оглашаемых есть среди простых и бедных и интеллигентные, люди даже с именем – чиновники, дворяне, люди с образованием и проч. Такое явление редко приходилось встречать мне в прежних миссиях. Если принимают крещение не одни только бедняки, но и средний класс, то это в глазах мусульман поднимает авторитет и дело миссии.

Вот почему мы и утверждаем, что при умелом ведении дела миссия среди мусульман всегда возможна. Если Православная вселенская Церковь не должна замуровываться в своих стенах и должна распирать все далее и далее свои стены через просвещение иных неверующих, то это нужно начать с миссией среди мусульман, стоящих в религиозном отношении во главе остальных инородцев, тогда эти народы-язычники сами отдалятся от мусульман.

Согласно евангельскому учению о всемирности христианской религии, долженствующей охватить своею проповедью вез народы, мы будем нравственно утешены только тогда, когда будут проповедники среди всех народов и наций, в том числе и среди мусульман. Успехи наших миссий были бы еще гораздо значительнее, если бы деятелям на миссионерском поприще не приходилось считаться с тяжелыми последствиями так называемого освободительного движения 1905–1906 гг. После этого открывшаяся возможность высказываться о необходимых нуждах и реформах обнаружила у нас крайнюю неясность и сбивчивость общих понятий: люди заговорили разно, нередко соединяли с одними и теми же словами совершенно различный смысл, ошибочно понимая такие выражения, как автономия, свобода, гарантия, равноправность и т. п. Непривычка к обсуждению таких вопросов в их действительной связи с потребностями действительной жизни дала широкий простор мысли и привела к совершенно ложным суждениям, что теперь проповеднические темы о разностях вероисповеданий – лишни. А индифферентизм, со своей маской гуманности, хочет еще стать лицом к лицу с великою проповедью о Христе, с этой неизреченной любовью к роду человеческому, и изгнать эту проповедь из среды рода человеческого под предлогом своего лицемерного уважения к свободе совести и убеждений ума. Гуманность, пропитанная индифферентизмом, – это весьма ложное понятие. Поэтому каждый православный сын св. Руси и должен радоваться стремлению русской Православной Церкви расширению христианской проповеди путем открытия миссий, как это сделано в течение последних двух лет открытием в обширных епархиях противомусульманских миссий. Остается только видеть участие всех православных сынов России в Деле проповеди среди нехристиан.

«Поддержание христианской миссии путем деятельных проповедников и нравственными силами должно входить в число главных задач государства русского не только во имя отвлеченных принципов цивилизации, но и практических внутренних интересов России», – так пишут историки-богословы (Юзеф. 164). Важность эта признавалась еще на заре христианства. Священное Писание свидетельствует нам, что первая христианская миссия в Антиохии была организована из людей простых, которые говорили язычникам, благовествуя Господа Иисуса. Высокая пламенная любовь ко Христу была могучим двигателем всей жизни, как ближайших учеников Христовых, так и учеников апостольских, а также их учеников. Она влекла их из страны в страну, из города в город, чтобы всюду распространить и утвердить Евангелие Христово. Много имен мужей и жен упомянуто в кратком очерке Деяний апостольских и в посланиях апостола языков и в истории житий святых, которые из ревности о славе Иисуса и о проповедании Его спасительного учения самоотверженно готовы были жертвовать всем до собственной жизни. «И дела нашей церкви, – пишет святой Иоанн Златоуст, – в те времена процветали оттого, что так ученики с учителями и учители с учениками были соединены» (И. Златоуст, стр. 198). Так что право учить церковь целую есть право церковной иерархии, но это звание учителей церкви учреждено в церкви не в том виде, чтобы миряне лишены были права преподавать другим наставления о вере. В апостольской церкви каждый, даже малый, член пользовался правом наставлять других. И ныне не снята ни с кого из христиан обязанность ревновать о славе ближнего и о славе Господа Иисуса. Сам Христос Спаситель сказал: «Кто не собирает со Мной, тот расточает» (Мф.12:30). «Кто из знающих учение Христово не становится на сторону Его, – поясняют учители церкви православной, – тот враг Его, хотя бы ничего не делал вредного Ему, враг потому уже, что не действует в пользу Его, Христа Спасителя нашего, не благовествует» (Т. Е. Ар. Мих., ст. 221).

Таким образом, научение вере Христовой как единому истинному богопознанию, распространение и содействие распространению единой истинной веры христианской – есть непременная и существенная нравственная духовная обязанность каждого истинного христианина и христианки. В нашей русской Православной Церкви не одни пастыри, но также и мирские христиане должны распространять учение Христово. У мусульман, кроме мулл, всякий земледелец, плотник, торгаш, ремесленник, водовоз, ямщик, путешественник – все проповедники магометанского учения. Поэтому и сильно мусульманство как в среде своих, так же и в среде окружающих язычников. Издревле великие русские князья и княгини, бояре и простолюдины, горожане и сельчане, богатые и бедные, духовные и мирские – все по мере духовных сил показывали свою ревность к распространению веры Христовой.

Поэтому не внешними правилами регулируется служение миссии, не указами, не предписаниями, а особенным званием Божиим, общими силами ученых и простецов, духовных и светских лиц, писателей и читателей, пастырей и пасомых; всем должно указывать путь заблуждающимся, чтобы совместно составить дружину, посвятившую себя делу спасения ближнего в лоне Христовой Церкви!

Туркестанский епархиальный миссионер-проповедник протоиерей Ефрем Елисеев,

Ташкент

Мухаммед родился в Мекке в 571 году. Мекка – старый город и был известен Плинию под именем Mariaba Baramalacum, т. е. Мариаба сынов Малика, а Птоломею – под именем Macoraba. Об источниках Мекки дают объяснение слова Авраама в Коране 14, 40: «Господь мой, я поселил некоторых из моих потомков в одной долин (ƀagu) без засеянных полей, при Твоем неприкосновенном храме. Сделай сердца людей преклонными к этим полям и питай их плодами». Мнимо основанные Авраамом святилища в Мекке и около нее, которые посещались как кочевыми, так и оседлыми арабами окрестности по случаю праздника Пасхи, доставили жителям Мекки безопасность как в их жилищах, так и вне этих жилищ, потому что для посетителей святилищ существовал закон соблюдать общий мир четыре месяца в году. Местоположение Мекки в узловом пункте торговых путей из Йемена в Сирию и от Красного моря до Аравийской сплошной возвышенности обладать количественно немногими, но качественно лучшими источниками, и далее к Вавилонии – эти источники делают ее торговым городом, и святилище Мекки обеспечивало безопасность торговых сношений.

В древности всемирная торговля находилась в руках арабов. Они были самыми отважными охотниками для добычи рабов (да рабы-то именно и составляли самую прибыльную статью торговли). Они были смелыми мореплавателями, и их земля есть отечество корабля пустыни (верблюда). Торговля между Сирией и Египтом, с одной стороны, югом, с другой, составляла в древнейшее время монополию сабеев, которые изображены Агатархидом как самый богатый народ во вселенной. Ко времени Мухаммеда великий торговый путь сабеев, путь ароматов и благовоний опустел и обратился в легенду. Бог говорит об этом пути в Коране, 34, 17: «Мы положили между сабеями и землею, которую мы благословили (т. е. Сирией), отличные селения и города и разделили ее пути по их расстояниям и сказали: тянитесь день и ночь в безопасности». До тех пор, пока сабеи удерживали свое главенство, Мекка была одним из этих городов. Для Горация они были уже более не сабеи, а, буквально, арабы, благодаря их богатству. Гораций говорит: “Nec otia divitiis Arabum liberrima muto”, и в другом месте: “Plenas autem Arabum domus”⁶, и опять: “Icci beatis nunc Arabum gazis”⁷. Под арабами Горация мы должны разуметь преимущественно минеев, которых первоначальный главный город Карна находился не в дальнем расстоянии от Мекки. За два столетия до появления Ислама минейское воинственное племя перенесло свои обиталища в Недж и предоставило караванную торговлю, сведенную до минимума, благодаря конкуренции кораблеплавания по Красному морю, – Бану-Малин, т. е. обитателям Мекки. Мекка была последним торговым городом Аравии‚ – земли, которая некогда монополизировала всемирную торговлю, и кто хочет писать историю торговли в доримское время, тот найдет в биографиях Мухаммеда весьма ценные указания касательно хода дел, взаимного доверия и рыцарского духа арабских купцов.

Духовное образование обитателей Мекки, или корейшитов, как они называли себя, было значительно. Весьма многие могли читать и писать; во время своих деловых путешествий они приобретали немалоценные знания и могли похвалиться пред пророком своим знанием (сравн. Коран 40, 83). Моральная строгость, которою чистые, еще не совершенно выродившиеся в кушитов, арабы превосходили все другие национальности, была свойственна им, в равной степени как и бедуинам, но здравый человеческий рассудок и практический смысл был им свойствен больше, чем бедуинам. Среди них находились двадцать купцов, из которых каждый обладал состоянием, оценивающимся в кинтар (т. е. сто римских фунтов) золота. Для этих людей сохранение их обычных учреждений составляло жизненный вопрос, и они говорят в Коране 28, 57: «Если мы следуем божественному управлению, мы удалены из нашей земли». Но все-таки они были вовсе не индифферентны (Коран 28, 60). Они клянутся Аллахом, и это их священнейшая клятва, а если является к ним кто-либо с предостережением, они послушнее следуют управлению, чем какое-либо другое религиозное общество.

Я кратко упомянул об этих подробностях, потому что почва, на которой вырос Ислам, была столь же пригодна для его окончательного образования, как и то семя, из которого он возрос. Мутрафулы, упитанные граждане, как иногда в Коране называются аристократы, боролись против нового учения не только благодаря преследованию его приверженцев, но также благодаря полемике, часто чрезмерной, и следует утверждать, что без этой духовной борьбы само это учение осталось бы бессодержательными мечтами.

Мухаммед происходил из патрицианского рода Хашим, уже захудалого. Его отец умер, достигнув лишь 25-летнего возраста, незадолго до или же вскоре после рождения своего единственного сына, во время своего торгового путешествия в Сирию. Матери Мухаммед лишился, когда ему было шесть лет от роду, а два года спустя он потерял и деда, который, по смерти матери, заботился о нем. Тогда мальчик-сирота был принят в дом своего дяди, бедного, но рыцарски-благородного Абу-Талиба. Когда Мухаммеду было уже около 25 лет, его приняла к себе в услужение зажиточная вдова Хадиджа, потом сочетавшаяся с ним браком. Он вспоминает истории своей юности в Коране: «Разве тебя – сироту не нашел Бог и разве Он не приютил тебя? Он нашел тебя блуждающего и вел тебя; Он нашел тебя бедным и сделал тебя богатым (93, 6–8). Одно заблуждение пророка засвидетельствовано рассказом (у Якута 3, 664), что он принес богине Уззе в жертву овцу; другое заблуждение Мухаммеда состояло в том (у Бекри 1, 160), что он и в Бальде пригласил ханифа Зайде разделить с ним трапезу; но тот отклонил приглашение, заметив: «Я не ем мяса тех животных, которых вы убиваете на ваших жертвенных камнях, я ем мясо лишь тех животных, над которыми при убиении было призвано имя Аллаха».

Рассказывается о двух путешествиях Мухаммеда в Сирию. То из них, которое он в своей юности предпринимал под защитою Абу-Талиба, есть, очевидно, поэтический вымысел, и главное приключение в нем – встреча в Босаире с аскетом Бахирою – перенесено в него из позднейшего путешествия, которое Мухаммед, действительно, совершил. И это сделано не без цели. Позднейшее путешествие Мухаммед предпринимал по делам Хадиджи. Обращение к жителям Мекки (в Коране 37, 137–8, сравн. 15, 76) есть несомненное воспоминание о путешествии. Вы проходите утром и ночью по тем местам, где жили последователи Лота (около Мертвого моря). Как же вы не рассудительны. Социн обращает внимание на место римской дороги, на юго-западном конце Мертвого моря, с которого открывается вид на море. По мнению Социна, именно это место, а не другое, было пред глазами Мухаммеда. Если разделите расстояние от Маана, где караваны, конечно, располагались на роздыхи, до Филадельфии (Амман), цели вашего путешествия, если разделите это расстояние на марши, или переходы, то начало совпадает с концом перехода вблизи этого места. По дороге переходят чрез Басайру, раньше называвшуюся Босрою, и именно эта Босра, а не Босра в Гауране, должна считаться отечеством аскета Бахиры.

Одна из тех легенд, которые вращаются около выступления пророка в Мекке и введение Ислама, разыгрывается в освещенной лампадами Церкви, при входе в которую сидит почтенный старец. Лампады и Церковь могли быть заимствованы из рассказа Мухаммедова по воспоминаниям из его путешествий. В стихе о свете, вызвавшем большое удивление своею несообразностью (24, 34), он описывает вечный свет и его символическое значение, а в следующих трех стихах описывает впечатление, которое произвели на него хоровые песнопения аскетов. Все описание носит отпечаток личного наблюдения, именно:

«Аллах есть свет неба и земли. Ведь свет такой: ниша и в ней свет лампады; свет лампады в стеклянном сосуде; стеклянный сосуд подобен сверкающей звезде; звезда делается горящею от благословенной маслины, для которой не существует ни утра, ни вечера, масло которой светит почти без прикосновения к огню (не представляя горения ohne zu brennen). Свет превыше света, Аллах ведет к своему свету кого он хочет, и Аллах составляет прекраснейшие соглашения для людей, и Аллах знает все вещи.

И эта лампада горит в молитвенных домах, воздвигать которые и в них произносить свое имя позволяет Аллах. В этих молитвенных домах его славословят утром и вечером люди, которые не допускают, чтобы у них нарушались торговыми делами и запродажными сделками правильное исполнение обязательных молитв, заповеданных Аллахом, и предписанной милостыни, потому что они страшатся дня, в который сердца и очи людей придут в смущение. Мотив их деятельности тот, что их добрые дела получат возмездие, и что по милосердию Аллаха им обещан прибыток. Ведь Аллах дарует милости кому он хочет и никому не дает в этом отчета».

Мухаммед последовал примеру этих людей; он удалился от торговых и запродажных дел и размышлял о впечатлениях, которые он получил в земле Ессеев. Жена его разделяла его мечты, а двоюродный брат ее Варака, один из самых передовых ханифов, ободрял эти мечты Мухаммеда. Теологи называли это построение чувства, которое все более и более овладевало Мухаммедом, даром пророчества, а психиатры- – религиозным помешательством. Он любил уединение и ежегодно проводил месяц в пещере горы Хира, на которой благочестивые жители Мекки, Таганну, имели обычай очищаться от Грехов. Даже и в промежуточное время Мухаммед часто по целым неделям бродил в диких горах, находящихся вблизи города. Для этой цели он запасался пищею, и когда она была съедена, он приходил к Хадидже, чтобы получить от нее новый запас, и затем возвращался в пустыню. Во время своих уединенных странствований, он иногда слышал, что его звали, и так как он не мог вблизи открыть никакого живого существа, то считал звавший его голос за голос преследовавшего его демона джинн и со страхом думал, что он одержим злым духом. Такое состояние становилось для Мухаммеда невыносимым, и он задумывал броситься со скалы, чтобы положить конец своим мучениям. К этим психическим симптомам привходили резко выраженные соматические явления, зависевшие от его сложения, которые, однако же, выступали все чаще и чаще и все с более и более бурным характером. Он страдал нервными припадками, проявлявшимися конвульсивным колебанием (сокращением и растяжением) мускулов: голова у него двигалась, как у автомата, глаза смотрели оцепенело – неподвижно и затем несколько времени вращались то в одну, то в другую сторону; губы и язык дрожали, как будто он хотел что-либо лизать. При легких припадках он, конечно, мог остановить эти движения, но он был бессилен остановить их при более бурных припадках. Случалось, что пароксизмы доходили до каталепсии: он, как пьяный, падал на землю, лицо его краснела, дыхание делалось затруднительным; он храпел «как верблюд», и окружающие прыскали ему водою в лицо. Сам он старался, как скоро чувствовал приближение припадка, закутать голову и лицо в свои одежды.

Если диагноз душевного состояния Мухаммеда должен быть утвержден по законам судебной очевидности, то для этой цели мерилами могут служить две галлюцинации, которые он считал небесными явлениями и которые описал в Коране. Одно относящееся сюда место я приведу здесь сейчас же, другое же, более прегнантное, будет приведено ниже. Бог говорит в 81, 15–25: «Итак, я клянусь не ретроградами (планетами), бегущими, таящимися, я клянусь не ночью, когда она настает, не утром, когда оно дышит, я клянусь, что это, действительно, есть слово благородного вестника, вооруженного силою, высокопоставленного у Обладателя Престола, влиятельного там и надежного. Союзник вашего племени (Euer Stammgenosse) не безумный, и он уже видел его на светлом горизонте, и его свидетельство о знакомом только ему чуждо подозревая, и то, что он внял слухом, не есть слово проклятого сатаны».

Первое откровение Мухаммед получил в том видение, которое он имел во время своего уединение на горе Хира. Это откровение гласит (96, 1–5):

«Взывай во имя твоего Господа, Который создал тебя. Он создал человека из сгустка (coagulum) жидкой грязи. Взывай! Потому что твой Господь есть великодушнейший, Который научает посредством писчего тростника. Он научил человека тому, чего он не знал».

Чтобы понять смысл этого прорицания, нужно взять в помощь другие вдохновения пророка. Слово взывай („lies“) заимствовано из еврейского и значит именно «взывать». Место это можно сравнить с местом из книги пророка Исайи (Ис.40:6). Голос говорит: «взывай, кричи». Вестник говорит: «О чем я должен взывать?» Эта параллель, однако же, не раскрывает всего смысла этого места. Оно более сделается ясным из следующего места Корана, в котором Мухаммед порицается Богом за то, что он внушение своего собственного сердца возвестил как божественное откровение (75, 16–19): «Не приводи язык в движение, чтобы спешить с откровениями; смотри: нам предлежит их собирать и их читать. Когда мы, собрав их, будем читать, следуй нашему чтению. Затем нам предлежит их изъяснять».

Происходившее в глубине его души Мухаммед как бы так строит: Бог переносить его в возвышенное настроение; туманные ощущения собираются Богом и уплотняются в определенные представления; затем Бог находить для них подходящее выражение (и в этом состоит чтение). Наконец, Бог осторожно предоставляет Себе право изъяснять прорицания. Также в некоторых других местах чтение обозначает именно облечение определенных представление в слова. Какой же смысл следует соединять с словом coagulum, – это всего яснее можно видеть из 75, 37–40. Разве человек не был каплею семени, которая излита? Тогда он превратился в „coagulum“, и этому coagulum Бог дал форму и уравнял ее (т.е. преобразовал в fötus или зародыш), и из этого зародыша Он произвел две брачующиеся половины: мужчину и женщину.

Разве Тот, Кто это сделал, не в состоянии вновь оживить мертвых? Coagulum есть воспоминание стереотипного Магометова доказательства воскресения мертвых! Тростник для письма (Das Schreibrohr) находим в другом месте Корана в руках ангела в 80, 11–15. Смотри, он, этот Коран, есть напоминание, которое каждый должен принимать к сердцу. Он стоит на почтенных, возвышенных, чистых свитках, он написан руками благородных правдивых писцов. Легенда о восшествии пророка на небеса рассказывает: когда он достиг на седьмом небе завесы, за которою стоит трон Бога, он застал торжественную тишину; не было слышно никакого звука, кроме скрипения писчего тростника. В числе многоразличных актов, которые здесь написаны, находится подлинник откровенных книг, которыми люди были научены тому, чего не знали.

Некоторые биографы слова «Взывай во имя твоего Господа» и проч. не считают за первое откровение, но лишь за начало суры 74; они (биографы) рассказывают, что после упомянутого видения Мухаммед почувствовал, что приближается пароксизм, а потому прибежал к Хадиге и воскликнул: «Закутайте меня! Закутайте меня!» Они исполнили, что им было приказано. Между тем как пророк находился в каталептическом припадке и лежал на земле без движение, ему было открыто (74, 1–7): «О закутанный, встань и опомнись, прославь твоего Господа, очисти твои одежды и избегни нечистоты идолослужения и не старайся угодить, чтобы этим угождением сделать приобретение».

Очищение одежд в течение некоторого времени имело для мусульманства значение церемонии посвящения, подобно крещению у христиан. Мухаммед же заимствовал эту церемонию, как и употребительные ныне омовения, у сабеев, и поэтому жители Мекки говорили об нем так же, как и об его наиболее ранних последователях: «Он сделался сабеем».

Чтобы избежать этого упрека, Мухаммед отменил церемонию посвящения. Это откровение получил он в 612 году, и благодаря этому он формально получил титло основателя религии. Некоторые биографы утверждают, что, получив божественное повеление «Взывай» и т. д., пророк пребывал два с половиною года в молчании, что в это время ни одно откровение не было ему внушено, его возбуждение дошло в это время до крайней степени, и он думал, что Бог его оставил. Но после того, как он был призван к роли предостерегателя, откровения беспрерывно следовали одно за другим. Эти непрерывавшиеся откровения были, говорят, ничто другое, как экзальтации, сопровождавшиеся галлюцинацией; болезнь пророка вступила в новую стадию, стадо экзальтации. Повышенное настроение пророка находить свое выражение в вдохновениях вроде следующей: 93, 1–11: «Клянусь великолепием дня и тишиною ночи, что тебя твой Господь не оставит и тебя не ненавидит. Поистине исход для тебя лучше, чем начало. И скоро Господь твой одарить тебя, и ты не будешь тяготиться. Разве Бог не нашел тебя сиротою»? См. выше. Ему приятно, что он сделался знаменитым человеком, и он особенно подчеркивает это в 94, 1–5: «Разве мы не отверзли тебе грудь? Мы сняли с тебя также тяжесть, которая давила твои плечи, и мы возвысили твою славу. Смотри же, к тягости присоединяется облегчение. Если ты теперь опытен, предавайся расслаблению и тогда имей желание приблизиться к твоему Господу».

В моменты подавленного настроения, которые у нервно-возбужденных индивидуумов с необходимостью закона природы следуют за экзальтацией, грудь Мухаммеда была наполнена даже не отчаянием, а сокрушением, и он находил утешение в молитве 78, 1–7: «О закутанный (спящий)! Оставайся во сне, за исключением немногих минут, половину, или, может быть, меньше, или, может быть, более. Читай Коран. Торжественное чтение. Смотри! Мы скоро внушим тебе важное слово. Смотри, ночную стражу учреждают с большей важностью и более правильным ударением. Смотри, в течение дня ты постоянно занят и не можешь прийти в себя». Напоминание прилежать к молитве, особенно же в ночное время, Мухаммед получал от Бога, в первые два периода своей деятельности, до двенадцати раз и именно каждый раз, когда он чувствовал стеснение. Бессонница есть симптом душевной болезни, – этого симптома редко не бывает, и поэтому-то пророк делает объяснение в 17, 81, что ноктюрны (бодрствования по ночам) и составляют привилегии и необязательны для последователей учения. В Медине улеглось возбуждение пророка, он успокоился сном, и при этом высказал откровение, 73, 7: «Твой Господь знает, что ты менее чем две трети ночи, даже менее, чем половину, и никогда треть ночи не остаешься в бодром состояние. Так поступает большая часть твоих последователей. Аллах измеряет ночь и день. Он знает, что вы не можете так точно пунктировать деление, как он; поэтому-то он обращается к вам с снисхождением. Итак, читайте Коран настолько, насколько это чтение покажется вам нетрудным».

Орва (род. 645, умер 713 г.), близкий родственник и любимец фаворитки пророка Айши, рассказывал основателю мечети Акса в Иерусалиме в одном письме историю первой судьбы нового учения в следующих чертах: когда пророк в первый раз выступил на проповедь, люди не отдалились от него. Сначала они уверовали и были близки к тому, чтобы сделаться его последователями. Но когда Мухаммед стал порицать идолов, то против него восстали некоторые мекканцы из Таифя, где они имели собственность, и жестоко порицали образ действий пророка.

(Продолжение следует.)

Был ли Мухаммед больной человек?

Этот вопрос для всякого образованного человека представляется в высокой степени интересным. Дело в том, что решение его в том или ином смысл укажет на то, как смотреть на ислам: считать ли его богооткровенной религией или он является бредом больного ума несчастного каталептика. Это с одной стороны. С другой стороны, выяснение этого вопроса тем более важно и интересно, что в русской литературе он, можно сказать, почти не исследован.

Русские полемисты обходят его молчанием или в лучшем случае ограничиваются беглыми замечаниями, делаемыми мимоходом, так сказать, к слову. А между тем западные полемисты придают ему весьма кардинальное значение и в своих трудах по исламу специально останавливаются на нем.

И более серьезные из них решают его в положительном смысле. И не голословно. При решении его они пользовались неопровержимыми данными из жизни и деятельности Мухаммеда, результатами из наблюдений и исследований душевной жизни «пророка», добытыми и записанными как арабскими, так и христианскими учеными, жившими во время Мухаммеда и близко ко времени первых веков ислама; кроме того, они при этом извлекли весь тот научный багаж, каким обладали. А как велик был этот багаж, можно судить по таким именам, как А. Шпренгер, J. M. Arnold, Muir, Вейль и проч.

Показателем высокой степени справедливости выводов этих ученых исламоведов является и то знаменательное обстоятельство, что даже такой ярый апологет ислама, как Шантепи де ля Соссей, и тот как бы невольно склоняется на их сторону. Он пишет: «Предание определенно указывает на то, что при первоначальном и некоторых позднейших откровениях Магомет обнаруживал признаки раздражения первой системы (какое преувеличенно осторожное выражение) и страдал припадками. Также не подлежит никакому сомнению, что он при этом видел и слышал вещи, недоступные восприятию в объективном реальном мире, но которые являлись ему, как нечто объективное, иначе говоря, что он имел видения, галлюцинации и т. п. явления, как бы мы их ни называли. На основании этого Вейль заключил (и весьма справедливо!), что Мухаммед был эпилептик. Шпренгер всячески старался доказать (и доказал), что Мухаммед страдал эпилепсией»⁸.

Такое признание исламиста «левого крыла» именно весьма многознаменательно и важно. Оно придает еще большую у6едительность и так довольно основательным и остроумным доводам и выводам А. Шпренгера в пользу справедливого утверждения, что Мухаммед был психически больной человек, каталептик. А. Шпренгер всю свою громадную научно-медицинскую эрудицию посвятил беспристрастному и обстоятельному решению вопроса: был ли Мухаммед больной человек; и результаты своих солидных исследований дает в III главе своего капитального труда „Das Leben und die Lehre des Mohammad„ – „Hysterie und Vision“.

Ученые-исламоведы J. M. Arnold, Muir и Вейль разделяют мнение А. Шпренгера. В своих трудах по исламу они целые отделы посвящают нашему вопросу и приходят к тем же результатам, к каким приводят исследования Шпренгера.

Весьма ясные указания на то, что Мухаммед страдал каталепсией, мы находим и в сочинениях арабских писателей, как например, в «Жизни посланника Божия“ Ибн Гишама, а также у христианских писателей, живших близко ко времени Мухаммеда, как у Зонары, Константина Порфирородного и др.⁹.

Заслуживает особенного внимания то обстоятельство, что и современники считали Мухаммеда психически ненормальным, беснующимся. Указания на это мы опять-таки находим у тех же арабских писателей, биографов Мухаммеда, а особенно в Коране.

Постараемся выяснить все это.

Можно сказать, что удар душевной болезни-каталепсии поразил Мухаммеда еще во чреве матери. Известно, что Амина – мать Мухаммеда – была поражена большим несчастьем – смертью мужа, когда Мухаммед был еще во чреве ее. Потрясение было тем сильнее, что муж почти ничего не оставил ей для поддержания существования. Это болезненно отразилось не только на Амин, но и на рожденном ею ребенке – Мухаммеде, у которого каталептические припадки стали обнаруживаться еще в самом нежном детском возрасте. Уже на третьем. году, после появления на свет Божий, Мухаммед был страшно угнетаем тяжелым недугом. Приведем факты.

Однажды трехлетний Мухаммед играл с ровесниками за шатром своей кормилицы Халимы и внезапно впал в нервное состояние и обморок. Сверстники сочли его мертвым. Они прибежали к Халиме и сообщили ей, что маленький Мухаммед с пеной у рта и выкатившимися зрачками лежит за шатром и по временам вздрагивает, как ужаленный змеею. При помощи холодной воды будущий пророк был приведен в себя. Подобные припадки с Мухаммедом случались очень часто. И Халима совершенно верно приняла их за каталептические: она говорила, что ее питомец одержим джиннами – злыми духами, что в перевод на тогдашний медицинский язык арабов значило, что Мухаммед страдал припадками каталепсии. Дело в том, что кознями джиннов арабы объясняли разные психические ненормальности: бред, тоску, падучую болезнь и сумасшествие. Все эти виды психических ненормальностей у арабов носили общее название беснования, а страдавших ими называли одним именем: маджнун – одержимый бесом, бесноватый.

Мухаммед в одно время думал, что он маджнун, т. е. бесноватый, а так как болезнь все усиливалась, то он однажды чуть было не кончил самоубийством.

Вполне справедливо, что явления ангелов и джиннов Мухаммеду во время его пребывания у Халимы ясно говорят о том, что пророк уже с детства страдал каталепсией, усилившейся особенно к сороковым годам его жизни.

Недаром современники не находили Мухаммеду другого названия, как только маджнун. Его обвиняли в стихотворном бреде, колдовстве, кудесничестве, безумии, бесновании, как повествует его биограф Ибн Гишам и Коран. Мухаммед, как бы возражая на это, нередко обращается к своим согражданам от лица своего Небесного Покровителя – Аллаха: «Согражданин ваш не беснующийся». «Проповедуй. Ты, по благости Господа Твоего, не гадатель, не беснующийся» ¹⁰.

Но современников мало убеждали такие доводы. Действительность была сильнее пустых фраз, прикрывавшихся авторитетом грозного Аллаха.

Однажды корейшиты послали за Мухаммедом и, когда он пришел к ним, они обратились к нему с такими словами: «Мохаммед, мы послали за тобою, чтобы переговорить с тобою. Ведь, ей-богу, мы знаем ни одного человека среди арабов, не который бы навлек на свое племя то, что ты навлекаешь на свое. Ты бранишь предков, хулишь веру нашу, бранишь богов наших, называешь бессмысленными наши заветные мечты, разъединяешь общину нашу и, одним словом, не осталось ничего другого, чего не внес бы ты в наши взаимные отношения. Если ты предпринял это дело лишь с тем, чтобы снискать себе им состояние, то мы соберем для тебя из наших имуществ столько, что ты станешь самым состоятельным из нас; если ты этим предприятием ищешь себе почета среди нас, то мы сделаем тебя господином над нами; если ты этим добиваешься царской власти, мы сделаем тебя над нами царем; если же то, что на тебя находит – есть видение, которое ты видишь и которое тебя одолело... (А они называли наваждение от джиннов – видением)... так вот, если дело стоит так, то мы не пожалеем денег на отыскание для тебя лекарства, чтобы исцелить тебя от болезни и чувствовать себя правыми пред тобою»¹¹.

После всего этого ясна легендарная наивность благочестивой попытки мусульман – объяснить указанный выше эпилептический припадок с трехлетним Мухаммедом вскрытием его груди ангелами и удалением из его сердца черной капли сатанинского яда. Мусульмане набожно рассказывают: однажды Мухаммед играл с детьми и увидел, как к нему приблизились два ангела, распростерли его на земле, вскрыли его грудь, вынули из сердца каплю черной крови, омыли, очистили сердце и, закрыв рану, удалились.

«Не раскрыли ли мы тебе твоего сердца? Не сняли ли мы с тебя твоего бремени, которое тяготило хребет твой?»¹². Так объяснил впоследствии бывший с ним каталептический припадок Мухаммед, убедивший себя окончательно, что он, по благости Господа Своего, не маджнун.

Но как бы ни успокаивал себя Мухаммед, а около сорокалетнего возраста его особенно сильно стал угнетать страшный душевный недуг – каталепсия. И это было вполне естественно, говорит Шпренгер.

Дело в том, что этому благоприятствовали все обстоятельства тогдашней жизни Мухаммеда, переживавшего тяжелое, критическое, напряженное душевное состояние. Вопросы религии всецело овладели его душой. Его исключительно занимала мысль о пророческой миссии. Он старался на время забыть общество и более обдумать серьезный, предстоящий ему опасный шаг выступления в качестве пророка. Он – больше в уединении, в интенсивных размышлениях наедине.

Такое напряженное состояние ума и духа сделало то, что приступы старой душевной болезни стали особенно часты и сильны и душили Мухаммеда.

Мы остановимся на одном из таких припадков, которому мусульмане придали значение призвания Мухаммеда к пророческому служению.

Недалеко от Мекки лежит гора Хира. Во время жгучего зноя Аравии Мухаммед не раз отправлялся в прохладную пещеру Хиры. Пещерная прохлада спасала его от удушающей тропической жары. Но не за одно это любил Мухаммед пещеру Хиры. Его привлекали сюда уединение и дикость пещеры, ибо это как раз гармонировало с его созерцательным настроением.

Был месяц Рамадзан.

Мухаммед находился в пещере Хиры и предавался обычным своим религиозным размышлениям. Мрачная обстановка пещеры и интенсивное душевное состояние заставили мощно зашевелиться старую болезнь. Мухаммед впал в истерический обморок. Каталепсия, спазмы душили несчастного; он изнемогал в пароксизмах. Он в изнеможении упал на землю и сталь корчиться в страшных судорогах; глаза его выкатились и стали дико вращаться; он стал мертвенно-бледным, и холодный, крупный пот выступил на его лице. Ему было галлюцинационное видение, а потом, добавляют мусульмане, и откровение, которым Аллах, через архангела Гавриила, призвал Мухаммеда к пророческому служению.

Посланник Божий, говорит Ибн Гишам, рассказывал: «Пришел он (Гавриил) ко мне, когда я спал, с парчовым свертком, в котором было некое писание, и сказал: „Читай“! – На это я (так рассказывал Мухаммед) отвечал ему: „не прочту“! Тогда он придавил меня этим свертком, – мне даже показалось, что уже наступает смерть. Затем Гавриил отпустил меня и повторил: „Читай“! – „Не прочту“! – сказал я. Он меня опять придавил свертком, и мне показалось, что приходит смерть. Отпустивши меня, он в третий раз потребовал: „Читай“! Я вновь отказался, и вновь он придавил меня до смерти и вновь отпустил, и тогда я сказал: „Что мне читать“? – а говорил я это только с целью не допустить его до повторения чего-нибудь подобного тому, что он со мной проделал. И сказал Гавриил: „Читай во имя Господа твоего, Который создал... создал человека из сгустившейся крови; читай... всеблагий Господь твой, Который дал познания о письменной трости, дает человеку знание о том, о чем у него не было знания“¹³. Я прочел это, и Гавриил, оставив меня, удалился. Очнулся я от своего сна, и все слышанное мною как бы начерталось на моем сердце письмом. Вышел я из пещеры, и вот, оказавшись на средине горы, я услышал, как с неба чей-то голос говорит: „Мохаммед, ты посланник Божий, а я Гавриил“. Я остановился, гляжу на него (шагающего по краю неба в образе человека), а сам ни вперед, ни назад... Так я продолжал стоять, не двигаясь..., а тем временем Хадиджа всюду разослала своих гонцов искать меня (не подлежит никакому сомнению, добавим от себя, что она беспокоилась потому, что знала, что Мухаммед страдал припадками каталепсии!). Они... вернулись к ней ни с чем. Наконец, Гавриил удалился от меня, и я пришел Хадидже»¹⁴.

Чтобы видеть, что здесь с Мухаммедом был сильный припадок каталепсии, продолжим события, последовавшие за этим видением, как они передаются у J. M. Arnold’а в его сочинении „Islam“¹⁵.

После только что описанного видения Мухаммед, трепеща и весь мокрый от пота, прибежал к Хадидже и сказал: «Спрячь меня, я боюсь за свою душу!» И поведал ей все бывшее с ним. Выслушав признание мужа, она с болью на душе убедилась, что к Мухаммеду вкрался в пещеру Хиры злой и коварный джинн, что то же, что Мухаммед – маджнун, каталептик. Ее тревожил характер видений, хотя она старалась утешить и ободрить мужа: «Не бойся! Аллах не посрамит тебя. Ведь ты так любезен к родным, помогаешь ближним, поддерживаешь бедных, оказываешь гостеприимство нуждающимся и защищаешь истину!»

Но Мухаммеда также беспощадно продолжала угнетать неумолимая каталепсия. Он опять впал в состояние непомерного душевного возбуждения и необычайной экзальтации, и вторично почувствовал «посещение ангела». Им овладело лихорадочное состояние и завернулся в плащ; он сильно дрожал и лицо его покрылось холодным потом. Наступили галлюцинации. До него донесся голос ангела, сообщавшего повеление Аллаха: «О закутавшийся в одежду! встань и поучай, Господа твоего величай…»¹⁶.

Что все эти видения Мухаммеда носили истерический каталептический характер и были результатом именно каталепсии, видно из предания, записанного Алием Халеби со слов Айши. Айша говорила: «Пророк сильно страдал и был угнетаем, когда являлся ангел. Крупные капли пота капали с его лица даже в холодную погоду, глаза его делались красными и рычал, как молодой верблюд».

А Зейд, как очевидец, добавляет, что лишь только пророк получал откровение, казалось, что он вот-вот расстанется с жизнью. Он падал в обморок и делался похожим на пьяного.

Абу Гурейра повествует, что когда Мухаммед получал откровения, на него страшно было смотреть: так он мучился и искажался его вид. По другой версии он очень сердился, когда кто-нибудь смотрел на него в это время: рот его покрывался пеной, глаза смыкались, и он рычал, как верблюд. На вопрос: как он получал откровения? – посланник Божий отвечал: иногда мне являлся ангел в образ человека, а иногда я слышал особые звуки, подобные звону колокольчика¹⁷, мне становилось дурно, когда же меня оставлял ангел, я получал откровение¹⁸.

По мнению Шпренгера и Arnold’а, а вслед за ними и проф. Петрова, все приведенные факты из жизни Мухаммеда весьма недвусмысленно говорят о том, что он страдал в разные периоды жизни припадками каталепсии. Пророк не на шутку считал себя находящимся во власти злого джинна, маджнуном и серьезно лечился у заклинателя.

Мы указали лишь два-три случая каталептических припадков с Мухаммедом, вполне достаточно характерных для нашей цели. Но, несомненно, что их было немало. Если же нам известны только эти два-три случая, то это и понятно само собою. Дело в том, что в юношеском возрасте Мухаммед находился вдали от людей, проводил время в одиночестве, среди гор и степей Аравии, будучи пастухом коз корейшитов Мекки. А пред своим выступлением на пророческое служение он старался быть также наедине сам с собою. Уединяясь в пещеру горы Хира, Мухаммед мог скрывать свои припадки. Его выдавало только то, что после этих страшных психических мучений он имел блуждающий вид и вообще походил на человека, одержимого бесом, что неоднократно и замечали ему сограждане. Напрасно он, желая скрыть свой недуг, старался убедить их: «Клянусь звездою, когда она закатывается, соотечественник ваш не заблудился и с пути не сбился... сердце его не обманывалось, что он видел»¹⁹. Сограждане мало верили таким клятвам. И предлагали ему лучше сознаться, дабы купить лекарство и излечить его болезни и тем снять с себя гражданскую обязанность по отношению к нему.

Уместно ко всему этому добавить и свидетельства христианских писателей, живших близко ко времени первых веков Ислама. Упомянем только Феофана, Зонару и Константина Порфирородного, которые пишут, что Мухаммед страдал каталепсией, истерией²⁰.

Теперь перейдем к характеристике болезни Мухаммеда, чтобы убедиться в справедливости всего сказанного относительно того, что Мухаммед страдал каталепсией. Попутно мы постараемся указать характер душевной жизни и импровизации – откровения больных, страдавших болезнью, аналогичной Мухаммедовой. Это прольет яркий свет на то, в каком отношении находилась болезнь Мухаммеда к процессу мнимых откровений.

* * *

Что же это была за болезнь? В чем и как она проявлялась? Оказывается, что Мухаммед страдал болезнью, которая в той форме, в какой вылилась у него, часто встречается у женщин, редко у мужчин. Давали ей разные названия. Шейнлейн называет ее “hysteria muscularis”. До него обыкновенно предполагали, что эта болезнь исключительно женская. Но Шейнлейн на это возражает, что ошибаются те, которые думают, будто эта болезнь среди мужчин не встречается, ибо, на самом деле, она обнаруживается и у мужчин, только сравнительно редко.

Симптомом ее наступления являются пароксизмы. Впрочем, сначала происходить легкий припадок, во время которого у больного субъекта является сильное дрожание в мышцах. Губы и язык трясутся, глаза искажаются, голова автоматически качается. В легком припадке сильная воля может преодолеть эти конвульсивные движения, как мы при ознобе можем удержать дрожание членов. Но при сильном припадке эти движения действию воли не поддаются.

Вместе с этим Мухаммед страдал еще особой болезнью в голове, которую А. Шпренгер называет „hysteria cephalica“.

Когда пароксизмы его становились сильными, наступала каталепсия. Он, как пьяный, падал на землю, лицо его становилось красным, дыхание – тяжелым и храпел, „как верблюд“.

Едва проходил припадок, он, после этого «посещения ангела», всегда сообщал окружающим какое-нибудь откровение, данное ему будто бы ангелом Верховного Аллаха. Таким образом, среди последователей Мухаммеда создавалось ложное представление, будто он не терял сознания; а между тем его откровения почти всегда «хромали».

Болезнь Мухаммеда иногда обнаруживалась в форме сильного воспаления легких, которое доставляло ему такие мучительные страдания, исход которых, казалось, будет смертельным, могущим наступить через час.

Иногда же она наступала в виде мучительного удушья. Мухаммед страдал, как бы находясь в предсмертной агонии. Окружающие бывали в ужасе. Но стоило бы ближе присмотреться к больному и оказалось бы, что все это не более, как незначительная истерия, которая могла смениться здоровым состоянием так же скоро, как плач дитяти – смехом и забавой.

В тропической стран господствующей болезнью является перемежающая лихорадка, которая в организм человека может создать большие ненормальности. Она находит себе место и в Аравии.

Пароксизмы Мухаммеда обычно наступали в форме этой лихорадки. Лицо его становилось бледным, он дрожал, как при сильном ознобе, и в то же время лицо его покрывалось крупными каплями пота. Истеричные женщины религиозно-мечтательны. А обыкновенно бывают романтичны, и когда приближается критический момент их болезни, ими овладевает нимфомания.

Подобные явления сопровождали и болезнь Мухаммеда. В юности он вел более или менее нормальный образ жизни. Впрочем, А. Шпренгер думает, что он не был свободен от подозрения, будто отдавался описанному в 38, 9 книги Бытия пороку. До сорокадевятилетнего возраста он довольствовался одной женой, которая была на пятнадцать лет старше его. В преклонных же летах он отличался ненасытной склонностью к сладострастию. Он имел около дюжины жен. И когда хоть на день отлучался из дому, его должна была сопровождать одна, а иногда и две жены. Такая жизнь пророка смущала правоверных. Они порой даже негодовали. Но хитрость Мухаммеда нашлась и здесь. Мухаммед объявил недоумевающим, что Аллах дал своему посланнику Особые привилегии. Посланник Божий может брать в жены себе «ту, которую захочет», «это его особенное право, а не всех верующих»²¹.

На основании этого, он, вопреки негодованию многих, под конец жизни увеличил свой гарем, от которого требовал столько угождения и жертв своему грубому животному извращенному инстинкту, какие трудно даже вообразить.

Все это служит красноречивым показателем того, что склонность пророка к чувственности была непреодолимой, это, с другой стороны, свидетельствует о том, что Мухаммед страдал импотентностью сатириазиса – несомненный, яркий симптом истерии, как утверждает А. Шпренгер, весьма компетентный в этом вопросе.

Истерия в большинстве случаев скорее болезнь духа, чем тела, воображаемая, чем действительная.

В медицинской практике известны случаи, когда истеричные девочки избавлялись от тяжелого недуга под влиянием привлекательной музыки, танцев и пр. или даже просто под влиянием одной мысли о заманчивых забавах и удовольствиях.

Все истеричные больные имеют большую или меньшую склонность ко лжи и обману. Эта склонность у них в конце концов обращается в болезнь, как бы в потребность духа.

По сообщению А. Шпренгера, в одно время в немецких городах, Мюнхене, Франкфурте, Аугебурге и др., по вечерам на улицах появлялись девушки и похищали украшения волос с проходящих женщин. Это дошло до сведения полиции, которая вскоре обнаружила виновниц. Интересна психическая сторона показаний одной из этих больных. Она держала себя невыносимо грубо, говорила заведомую ложь, хотя и понимала, что все знают ее плутовские проделки и ложные показания.

Мы знаем, что Мухаммед также нередко обманывал и вообще плутовски обходился с людьми. Недаром современники называли его «лжецом», «обманщиком», против чего он не раз возражал в Коране: «Не может быть, чтобы пророк обманывал в чем-либо»²².

Известно, что Мухаммед, для укрепления своего положения среди соотечественников, прибег к обману. Он признал богинь Аллату, Уззу и Манату, которым покланялись корейшиты, а после, когда стал чувствовать себя более сильным и независимым, отказался от своих слов²³. Таких примеров в жизни Мухаммеда было много. Но обо всех нет нужды говорить. Скажем только, что чуть ли не вся деятельность его зиждется на обманах и хитросплетениях, что вполне свойственно больному истерией.

Сознательно обманывал Мухаммед или бессознательно – это другой вопрос и притом спорный; проф. Петров заявляет, что трудно определить, где кончается сфера сознательных, и начинается область бессознательных действий у таких ненормальных, истеричных субъектов, как Мухаммед. Впрочем, каково бы ни было решение этого вопроса, оно не может говорить в пользу Мухаммеда. Если он обманывал сознательно – то далек от идеала пророка. Если же лгал бессознательно – и то ясно, что такой человек не мог быть избранным сосудом божественных откровений.

Отличительной чертой больных истерией является то, что они почти всегда создают о себе фальшивые представления. Равно и всякая химера и все фантастическое у них принимает характер, образ явного, реального. Часто больные чувствуют себя находящимися в воде, в тюрьме; им кажется, что их преследуют лютые дикие звери или заклятые враги. То они воображают, что их честь несправедливо поругана; то близкие их сердцу изменяют им, покидают их; то они присутствуют при погребении верных им людей. Такому больному кажется, что возлюбленная, которая долгое время пренебрегала им, приближается к нему; он принимает вид, что блуждал в райской стране.

В таких видениях человек как бы просвещается, очень рельефно обнаруживается преображенное религиозное чувство его.

Страстный аравитянин аналогичные видения, бывшие с ним не раз, принимал за акты божественного откровения. Это мы видели.

Явления душевной жизни у истеричных людей создаются и изменяются с удивительной быстротою. Как мыслительная, так и эмоциональная деятельность у них функционируют весьма интенсивно и настолько быстрее, чем у нормальных людей, насколько движение пальцев искусного пианиста по клавишам быстрее движения неповоротливых пальцев дровосека. Интенсивность состояния их духа достигает такой же высокой степени, до какой восприимчивость к свету доходить в египетской глазной болезни, где одна мысль о свете так же болезненна и мучительна, как для гидрофоба – журчанье тихого ручья.

Такое напряженное душевное состояние у тяжело нервных и лихорадочных больных почти всегда сопровождается галлюцинационным бредом, как это было с Мухаммедом.

В данном случае весьма характерны галлюцинационные видения некоего Николая Берлина, о котором пишет А. Шпренгер. Николай Берлин страдал периодическими кровоизлияниями и сильной меланхолией. Галлюнационные видения его бывали так сильны и глубоки, что раз они наступали, он не мог освободиться от них. Он воображал, что к нему приводят больных, которых он исцеляет, что он точно определяет будущее и настоящее тех, кто за этим обращается к нему. Окружающие убеждали его, что все то, что он воображает – фантом. Употребляли медицинские средства: ему ставили пиявки. После этого привидения его ослаблялись, а потом и совсем исчезали.

Мы уже указывали аналогичные припадки каталепсии с Мухаммедом, во время которых ангел вручал ему откровения от имени Аллаха.

Чтобы пролить еще более яркий свет на это психическое расстройство Мухаммеда, мы остановимся на видениях, которые бывают людям в состоянии уединения, голода, жажды и религиозно-суеверного мистицизма. Это тем более интересно, что Мухаммед не раз находился в таких состояниях.

Чистый, эластичный воздух пустыни необыкновенно шевелит дух человека. Но здесь окружающее так монотонно, что не может дать человеку никаких новых образов; благодаря этому, человек охотно возвращается к сценам прошедших событий и прежним мыслям, встающим перед ним во своей первоначальной яркости и живости.

В кочевой жизни пустынника часто бывает так, что он целыми неделями бродит, скитается в голоде и жажде. В зависимости от этого с ним нередко случаются галлюцинационные видения.

В пустынях Аравии крик покинутого путника производит в воздухе особый окрик, похожий на голос человека, неведомо откуда отозвавшегося на зов заблудившегося путника. Это свойственное пустыням Аравии явление, известно под названием «рагль». «Оно заключается в том, что перед утомленными глазами человека почти мгновенно исчезает обычный пейзаж: волнистые пески, блуждающие верблюды, тюки отдыхающего каравана и взамен того открываются дворцы с небесными кровлями и тысячами огней и рощи оазисов, вздымающие кроны своих пальм до самого неба. Так и здесь открываются и исчезают ручьи сладкой воды и серебристые бассейны, обрамленные нежною луговою изумрудною растительностью. Смена декорации следует при этом необычайно быстро: не успеет счастливец окунуться в прохладную волну бассейна, как он слышит уже боевой клич и чувствует, как он мчится, пронизывая копьем не только вражьи тела, но и неожиданно воздвигнувшиеся вокруг него твердыни; через несколько мгновений чья-то мощная рука сметает все, что виднелось, и из горнего пространства опускаются стены, которые то касаются земли, то поднимаются к небу»²⁴.

Без сомнения, такой мираж мог иметь основание в испарениях пустыни и преломлении, отражении света в стране. Однако несомненно и то, что здесь имеет место и обман чувств, подобно тому, как во сне храпение нам кажется шумом бури, а глоданье мыши – целой канонадой. Точно также жаждущим в пустыне солнечные лучи кажутся блестящими парами моря, в которых купают усталые свои члены и которыми удовлетворяют жажду свою.

Пребывание Мухаммеда в пустыне, в полумраке пещер горы Хира не могло укрепить больную, расшатанную нервную систему его. Наоборот, уединение, одиночество, сопряженное с разнообразными лишениями, расстраивающе действовали на него. Все это вместе с явлениями «рагль» делало то, что самые ординарные эффекты Мухаммеду казались сверх естественными явлениями. В нем естественно создалось предрасположение к «экскурсиям в область таинственного». Он легко вступал в ту область, где физический мир исчезал на время, где дух его как бы просвещался, и где, казалось ему, он отражает на себе лучи божественного сияния.

Больные, подобные Мухаммеду, этот сверхъестественный мир воспринимают в различных видах. Здесь можно указать два направления. Больные, которые проникнуты духом любви и благоговения к Богу, как Сведенборг или Орлеанская Дева, всегда созерцают образы, озаренные лучами небесного света, выражающие черты кротости и возвышенности, видят хоры ангелов.

Все это приводить их в состояние высокого сердечного восторга и несказанного восхищения. Они как бы погружаются в сферу божественного. И если потом им удается выразить и записать то, что они созерцали в момент такого экстаза, то придают ему авторитет божественного, как Мухаммед выдал свои видения за акты божественного откровения.

Можно себе представить, как должен процветать обман там, где верят в такие видения, в которых ничего божественного быть не может, как в фантастических грезах больного воображения человека, подверженного и психическим, и физиологическим галлюцинациям.

Что же касается больных, которые не любовью, а страхом руководствуются в области религиозного чувства, то в своих видениях они созерцают мрачные картины. Они чувствуют себя как бы висящими над адом, их преследуют черные, злые, зверски-страшные духи. Проходят страшные видения, но оставляют на душе их глубокий след, и они придают им значение реальных явлений, начинают верить в них.

Мы знаем, что Мухаммед неоднократно жаловался на преследования джиннов, вводящих людей в заблуждение, старавшихся причинить и ему всяческие козни, от которых Аллах хранил своего посланника²⁵.

Автор «Освобожденного Иерусалима» тоже не раз чувствовал себя во власти своего демона, очень «злого и докучного собеседника», повинуясь которому и писал.

Видения, аналогичные описанным и бывшим Мухаммеду, имеют место и в состоянии так наз. стигматизации.

А. Шпренгер рассказывает из своей практики случай, весьма интересный и характерный для нашей цели.

В Тироле жила некто Мария М., 20 лет; она чудесным образом получила рану руки «господина»; этот неизвестный «господин» очень часто являлся к ней. Раз он хотел поцеловать ее руку, но она ударила его по больной руке; после этого у нее на внешней ладони руки затянулась корка высохшей крови, величиною с головку большого гвоздя. Аккуратно в каждую пятницу рана эта разрывалась и истекала кровью. В тот же день, в полночь она созерцала предсмертную агонию «господина» и страдала, воображая, что она сама испытывает те же мучения от руки злого палача. Она становилась на колени в постели, складывала руки, туго вытягивалась всем корпусом и распускала волосы; издавала глубокие стоны, хотя дыхания ее не было слышно, иссохшая глотка звучала, когда она хотела вздохнуть, а затем быстро падала всем корпусом, как то бывает при смерти. Дыханье ее становилось глубже, корпус вытягивался сильнее и все члены ее трещали, как будто их вырывали насильно. С резким стоном она склоняла голову, складывала руки так, как будто ее арестуют и медленно опускалась на подушку.

Около 60 случаев стигматизации было с неким Исаией. Несколько подобных же случаев было и с Франциском Ассизским.

Некоторую аналогию этих стигматизаций можно указать и в обыденной жизни. Всем известно, как заразительно действует позевота, и каким отвратительным зрелищем является рвота для чувствительных персон даже через один слух или зрение. Известно также, что дети друг у друга учатся заикаться и хромать (claudicatio voluntaria). И как в последнем случае дезорганизуется колено, так духовная природа дезорганизуется у подверженных стигматизации.

А. Шпренгер сообщает, что и Мухаммед неоднократно находился в состоянии стигматизации, как то было с ним в Тайефе и во время неудачной для него Оходской битвы. Да и мы уже видели, что характер его припадков имеет очень близкое сходство с состоянием стигматизации, даже, можно сказать, тожественен с ним.

Отметим еще одну любопытную черту душевной деятельности каталептиков. Мимолетные идеи, схваченные ими во время видений, в уме их приобретают характер одного жизненно целого. На первый взгляд даже трезвому уму кажется, что эти идеи имеют свежесть и теплоту, величие и убедительность, оригинальность и характер несомненности. Но это только кажется. Стоит подойти к ним с критической меркой – и свежесть и оригинальность их исчезнет, как мыльный пузырь.

В чем же дело?

Да в том только, что настоящая физиономия их скрывается под внешней шелухой; все дело здесь в темноте и спутанности понятий и выражений, в повторении одного и того же на разные лады²⁶, что является характерным для истериков в стиле выражения тех запутанных картин, какие они созерцают в своих фантастических видениях.

Не будет смелостью сказать, что яркой иллюстрацией к этому является Коран Мухаммеда, в области тавтологий побивший рекорд, кажется, пред всеми произведениями человеческой мысли²⁷.

Такая неясность и темнота стиля каталептиков объясняется очень просто. При каталептических припадках деятельность нервной системы и интеллектуальность изменяется, болезненно функционирует, как и в пляске св. Витта. В сознании субъекта происходить удивительная смесь понятий. Химеричное и реальное перемешиваются, проносясь в уме больного, как молния. Значительную роль здесь играют также и действия, и впечатления страха призраков видений, где умственная и психическая деятельность принимает чудовищные формы проявления.

Вот пример этого.

В марте 1857 года в Марцине (во Франкфурте) одна девушка впала в состояние страшной летаргии. В течение 15 дней и 30 минут она была в глубоком сне, не производя никакого движения, только одно колено ее поднималось слабо и также вяло опускалось. Девочка умерла бы, если бы не нормальный процесс дыхания. Через месяц состояние ее изменилось. Ее стали душить тяжкие припадки и из уст ее вырывался непонятный крик.

В мае того же года в такое же состояние впали еще две девочки. А вскоре появилась нервная эпидемия; число бесноватых возросло до двадцати. Интенсивность расстройства нервной системы достигла у больных такой высокой степени, что они убегали в леса и поля и с удивительной ловкостью карабкались на деревья и качались на ветках.

Одна из этих больных, девушка Виктория В., показала, замечательную ловкость и резвость. С чрезвычайной быстротою она лазила вверх и вниз по деревьям, качалась и прыгала с ветки на ветку, как белка или обезьяна.

В феврале 1858 года, в числе 30 человек, эти больные были приведены в церковь и связаны орарем у евхаристийного стола. Они стали корчиться в конвульсиях и с пеной у рта кричали, обращаясь к приведшему их священнику: «Ты не можешь исцелить нас, негодный дурак; ты бессилен, демоны смеются над тобою и делают тебе гримасы!»

Зрелище было ужасное. Впрочем, понадобилось лишь 1200 франков, и демоны были выставлены из больных при помощи магнетизма, который применял при лечении таких больных Женевский ученый доктор Хр. Лафонтен²⁸.

Припадки этой нервной эпидемии в некоторых своих проявлениях (как кошачье прыганье по деревьям) напоминают собою приступы господствующей в северной Шотландии прыгающей лихорадки („Springfiber“) и тропической, перемежающей лихорадки, которой страдал Мухаммед.

Несмотря на всю чудовищность, грубость и неясность своих откровений, – люди, страдающие истерическими припадками и ненормальностью психики, часто бывают, становятся учителями своего народа и авторитетными образцами во всех отношениях. Они становятся реформаторами общественной жизни; хотя очень часто их суждения бывают ложны, фальшивы, однако, они среди серой толпы почти всегда пользуются большим уважением, как и старый предсказатель погоды или судьбы, хоть один раз попавший в точку.

Эти непризванные реформаторы часто обществу оказывают медвежью услугу, санкционируя подчас отрицательные идеи народа и грубый дух времени. С этой точки зрения надо сказать, что, без сомнения, лжепророк стал на ложный путь, когда именем Аллаха освящал некоторые грубые идеи, предрассудки и вымыслы своего некультурного народа.

Ведь пред великим христианством мы преклоняемся, между прочим, потому, что оно выше духа временности и национальности, универсально; что оно очищало веру от предрассудков и суеверий и требовало их забвения и вышло из тесных рамок временности и национальности, в которые так беспощадно запутался Мухаммед.

Впрочем, в этом удивительного будет мало, если помнить, что Мухаммед один из легиона тех больных, которые страдают самообманом, доходящим до того, что не в состоянии бывают отличить истину от лжи. В их сознании высокое религиозное чувство мешается с сумасбродством, благодаря чему они свои дела и мысли, подчас грубые, выдают за деяния святых (acta sanctorum); невежественная толпа с восторгом приветствует их. И что удивительного теперь в появлении таких пророков, как Мухаммед?!

Впрочем, мы должны сделать небольшую оговорку. Мир является ареною борьбы за жизнь. Появляется несколько энергичных людей, которые, благодаря своему гению или иногда даже простой случайности, прописывают миру идеалы и правила жизни и быстро удаляются с исторической сцены. Но нужно помнить, что восторг великого дела может наполнить душу и воодушевить даже людей без таланта, но с волей. Благодаря удобному случаю, они иногда поднимаются высоко, достигают великих успехов. Часто случай делал гениальных полководцев данниками. Однако редки случаи, доставившие славу Фридриху II, как редки и гении. Бывает, и очень нередко, что мир не каждый день распростирает свои объятия и гениальным людям: гении иногда остаются при самой ординарной роли. А между тем слепая случайность может вынести на поверхность течения исторической жизни человечества самых заурядных, что называется, бесталанных людей. И часто общество принимает их за необыкновенные натуры. И они решают судьбу общества: они коренным образом ломают жизнь общества и строят его, общество, на новых началах; словом, они направляют течение жизни общества и даже истории человечества по иному руслу.

Примеров этому история знает немало. Но мы остановимся на Мухаммеде. Мы принуждены здесь констатировать факт, не подлежащий никакому сомнению, что Мухаммед был вынесен на поверхность течения истории мира не своим гением, а именно суммою тех условий и обстоятельств, какие представляли жизнь тогдашних жителей Аравийского полуострова.

И вот как это было.

Религиозная жизнь арабов времен Мухаммеда была такова, что неотложно требовала коренных реформ. Старая вера не удовлетворяла уже лучших арабов. Они были в поисках за новой, истинной взрой. Старые боги, религиозные традиции если не в забвении, то в пренебрежении. А новых богов нет.

Их ищут. Этим арабским «богоискателям» обильный материал могли дать разные религиозные толки, которых тогда в Аравии была масса. Здесь были христианские сектанты, иудеи, сабеисты, ханифиты и проч. и проч. Нужно было явиться какому-нибудь авантюристу в сфере религии – его бы сейчас же встретили с восторженными криками: «Осанна! Благословен пророк, грядый к нам во имя Аллаха»!

И он явился. Пришел Мухаммед, свои видения в состоянии припадков каталепсии объявил откровениями Аллаха – и личность его была окружена пророческим ореолом. Об этом уже была речь. И нам только остается выразить свое недоумение, что некоторые ученые-исламоведы, как уже упомянутый амстердамский профессор теологии Шантепи де ля Соссей, становятся апологетами такой ложной мысли, будто ислам – плод здорового ума, и стараются доказать недоказуемое, будто Мухаммед не страдал истерией, а только было с ним легкое нервное раздражение (sic!). Очень добросовестно! Почтенный апологет ислама вежливо подносить нам тоненькую паутину там, где нужен целый канат! Положение, что Мухаммед страдал именно острой формой истерии, среди серьёзных и беспристрастных ученых знатоков ислама является уже истиной несомненной.

Не менее удивления и недоумения достойно и другое утверждение Шантепи де ля Соссей. Он требует признать Мухаммеда «истинным пророком», иначе, говорит он, чем объяснить столько энергии и труда, которые он потратил на свое дело; глубокую убежденность в свою пророческую миссию, которую неуклонно старался осуществить; иначе непонятно, говорит он, наконец, и то, что Мухаммед успел внушить такое уважение к своей личности.

Допустим, что мы на время согласились с ним. Но что он ответит нам на такой весьма законный вопрос, а как же относиться к тьме тех каталептиков, видения которых носили более пророческий характер, чем видения Мухаммеда; ведь и они глубоко были убеждены в своем сверхъестественном призвании, на осуществление которого тратили не меньше труда и энергии и успевали внушать к себе не меньше уважения?!

Мы это отчасти уже видели; но для большей убедительности укажем еще на аналогичных Мухаммеду сумасбродов-каталептиков.

Д-р Симон приводить видения некоего Джона Энгельбрехта²⁹. Вот что передает сам Энгельбрехт:

«В четверг, около полудня, я почувствовал, что приближается смерть, что она поднимается от ног к верхним конечностям. Тело мое окоченело, я утратил чувствительность в ногах, в руках и других членах. Я не мог ни говорить, ни видеть; рот мой был парализован, глаза перестали воспринимать свет. Я отчетливо слышал, как окружающие говорили: “пощупайте ноги, как он холодны и окоченели; он скоро умрет”... вслед за тем я перестал и слышать. Тогда я был унесен в пространство с быстротой стрелы, пущенной из лука, и очутился в преддверии ада. Меня поразили окружавшие меня густые тучи и густой мрак; обоняние мое раздражал дым, пар, какие-то испарения, отличавшиеся чрезвычайной горечью; я слышал вой и страшные вопли».

«Отсюда я был перенесен Св. Духом на золотой колеснице на небо, где увидел хоры святых ангелов, пророков и апостолов, певших и игравших вокруг престола Всевышнего. Ангелы имели вид пламени, а души верующих мелькали предо мною в форме искорок. Трон Всевышнего сверкал ослепительным светом. Тогда я через одного ангела получил указание от Господа...»

После всего этого он приходил в себя, но превращался в такого энтузиаста, что не находил слов для выражения того, что происходило у него в душе. Такие видения ему бывали часто и всегда после них получал откровения свыше. Один раз ему было видение: он в продолжение 41 ночи слышал извне ангелов и небесную музыку; он не мог удержаться и начал петь сам; окружавшие его доведены были до того, что присоединились к нему и пели всю ночь.

А вот еще один пророк «а ля Мухаммед». Не угодно ли апологетам Мухаммеда как «истинного пророка», признать и этого сумасброда вестником божественного откровения?!

Недавно в Саратов в колонию душевнобольных помещен некий Мур-в, крестьянин, 40 лет.

Больной приехал в Саратов искать места. Он ежедневно посещал чайные и дешевые столовые, в коих «проповедовал и поучал истине» посетителей. Собиравшийся в чайных народ слушал его. Одни опровергали его «учение», другие – защищали. Но на последнюю беседу внезапно нагрянула полиция и отправила «проповедника» в лечебницу. Здесь больной заявил, что он «избранник Божий, на нем пребывает Дух Святой и что он “ведет по пути праведному”: кто пожелает, спасется от него». Узнал он об этом из многочисленных видений и знамений, являвшихся ему, начиная с 12-летнего возраста. Первое откровение ему появилось во сне: он видел два камня; голос ангела объявил ему, что первый камень – он, другой – его мать. В книге «Откровение» он нашел подтверждение в тексте: «и дал ему камень и на камне написано имя тайно; никто не знает, а только кто получает»³⁰.

Это и подобные видения ничем не отличаются от видений, бывших Мухаммеду. Это в свое время было указано.

А что касается откровений Мухаммеда, записанных в Коране, то они малым чем отличаются от экстатических импровизаций-откровений эпилептиков. Чтобы убедиться в этом, мы приводим пример последних. Вот импровизация одной женщины, страдавшей острой истерией, как Мухаммед:

Великий Боже, полный милосердия,

Помоги мне, я – несчастна!

Утешитель скорбящих,

Укрепи меня в добродетели терпения,

Ибо Ты один – моя надежда.

Тебе я вверяю себя.

Подруги мои,

Глядите на мои страдания,

Поймите, как ничтожен человек,

Сколь мало он отличен от праха.

Великий Боже, полный благости,

Моя единственная надежда,

Положи конец моим страданиям

Или верни мне здоровье.

Пусть умирают те, что долго наслаждались жизнью!

Я же, увы! вяну в цвете дней...³¹

Мусульмане утверждают, что человеческая мысль никогда ничего подобного Корану в смысле красоты слога, ритма и поэзии не производила. Но мы смело можем утверждать совсем противное. Не будет гиперболой, если скажем, что приведенный плод ума больной женщины не уступает в отношении ритма и поэзии, больше того, даже в некоторой глубин мысли, рифмованным сурам Корана, наполненным часто тавтологиями³² и сухой арабской риторической напыщенностью.

Это аналогия между откровениями Мухаммеда и импровизациями эпилептиков, касающаяся, так сказать, внешней стороны их.

Но и внутренняя сторона, содержание сур Корана, ничем почти не отличается от содержания проповедей эпилептиков-экстатиков. Как в первых, так и во вторых затрагиваются разные вопросы религий и морали, иногда даже возвышеннее, чем веро- и нравоучение Корана.

Приведем пример.

Во время эпидемического душевного расстройства, охватившего Швецию в 1841 году, больные пели гимны, скоро сменявшиеся проповедями на тему о спасении души, о Страшном Суде, о кончине мира и пр.

Одна 16-летняя девушка, Лиза Андерсдоктер, сначала жаловалась на боль в груди и голове; в то же время она против своей воли по целым дням пела... чистым и звучным голосом религиозные псалмы. Спустя несколько времени, она стала произносить религиозные проповеди. Она впадала в экстатическое состояние, в котором получала откровения свыше... начинала петь, потом пробуждалась и после конвульсивных припадков начинала проповедовать. В проповедь она вносила столько энергии, что покрывалась потом. Она, утверждала, что устами ее говорит Св. Дух³³.

А целая толпа таких же больных предсказывала конец мира, Страшный Суд и даже день собственной кончины.

Но, замечает д-р Симон, ни одно из этих предсказаний не сбылось, здесь могло быть простое совпадение, впрочем, все же не выходящее из пределов простого предвидения.

Мы не погрешим, если здесь вместо Лизы Андерсдоктер и иже с нею подставим имя Мухаммеда. Ведь и он точно также страдал; самая болезнь его и симптомы ее те же, что и у этой Лизы Андерсдоктер и подобных ей. Головная боль этой девушки напоминает нам болезнь Мухаммеда: “hysteria cephalica”. А о сходстве видений и откровений Мухаммеда и приведенных больных и говорить нечего: оно ясно как Божий день.

О пророчествах же Мухаммеда нужно сказать, что и из них ни одно не сбылось.

Перед Оходской битвой Мухаммед уверял своих последователей, что победа будет на их стороне. Сам Аллах обещал своему посланнику в случае нужды 5000 ангелов, которые рассеют вражьи силы. Однако и небесная сила Аллаха не устояла пред натиском врагов, и посланник Божий едва не поплатился жизнью, не говоря о потер им двух передних зубов, выбитых у него шальным камнем праща какого-то корейшита. Итак, предсказание пророка не сбылось³⁴.

В Коране есть еще два предсказания Мухаммеда. Это предсказание о победе римлян над персами – в суре 30, 1–5 и предсказание о появлении лжепророков среди арабов – в 5, 59. Но это, собственно, не пророчества. Первое является простым заключением человека, хорошо знакомого с политическим состоянием и силами того и другого народа. И только. Второе же есть просто указание на то, что уже было среди арабов во время Мухаммеда. Мы знаем, что в дарах пророчества с Мухаммедом соперничал некто Мосейляма, вызвавшийся даже написать нечто лучше Корана (спор этот был вызван утверждением учеников Мухаммеда, будто никто никогда не написал и никто не напишет что-нибудь подобное Корану³⁵.

При Мухаммеде известен был еще и другой лжепророк, Аль-Асвад.

Предоставляем судить самому читателю, сколько в этих предсказаниях или, вернее, указаниях Мухаммеда пророческого элемента.

Известно, что содержание видений в экстатическом состоянии зависит от мыслей, занимавших больного до припадков, от предрассудков и духа данной эпохи и общества и от господствующих в эпилептике настроений.

И Мухаммед выражал только то, чем занят был его ум, жива была его душа. А каковы были мысли, поглотившие все его внимание, все его существо, известно всякому более или менее знакомому с жизнью его. Теперь доподлинно доказано, что Мухаммед жил чуть ли не исключительно идеями ханифства, очень распространенного тогда в Аравии³⁶. О Боге, мире и человеке Мухаммед учил именно со слов ханифов. Уже первые слова ангела при призвании Мухаммеда к пророческому служению: «Бог научил человека перьями» заимствованы Кораном из учения ханифов о письменном откровении. Даже самое название религии и последователей Мухаммеда – «Ислам», «мослим» – взято им, посланником Божиим, у ханифов. Ханифство представляло из себя пеструю смесь христианства, иудейства и проч. религиозных общин тогдашней Аравии. Вот почему в Коране можно встретить часто чудовищное смешение элементов учений этих религиозных общин. Достаточно указать на то искажение, каким в Коране приведены библейские сказания об Аврааме, Иакове, Иосифе, Моисее, Давиде, Соломоне и т. д.

Мохаммед находится в каталептическом припадке; ему являются видения, от которых он переходит к проповеди, сообщает полученные откровения. Какую же форму, содержание эти откровения могли принимать?

Само собою понятно, что форму и содержание ханифского учения, которым Мухаммед был поглощен до мозга костей, которым он, можно сказать, и «жил, и двигался, и был».

Недаром он в минуты трезвого состояния духа почти всегда заявлял, что «он не знает ничего тайного» и неизвестно ему будущее³⁷.

Таков пророк-каталептик. Таково и происхождение его учения. И не странно ли после этого слышать из уст некоторых ученых, эрудиция которых достойна лучшего применения, будто «Мухаммед – истинный пророк!»

Ведь нужно быть совсем близоруким, чтобы не понимать, что между истинно пророческим вдохновением и экстазом каталепсии – дистанция огромного размера.

Пророческий восторг нужно отличать от исступления, в котором находился Мухаммед, а также и языческие гадатели и прорицатели. Пророки не были подобны этим ненормальным людям. «У тех, – т. е. исступленных, подобно Мухаммеду, говорит св. Иоанн Златоуст, – когда злой дух овладевал их душою, то ослеплял их ум и помрачал их мысли, и они произносили все так, что ум их нисколько не понимал произносимого, как бездушная флейта, издавали они звуки»³⁸. А пророк не таков: «Он говорит все с трезвою душою и здоровым рассудком, зная или ясно понимая, что он говорит; так различай пророка и гадателя еще прежде, нежели исполнится предсказываемое ими»³⁹.

Пусть на основании всего этого каждый судит, что за пророк Мухаммед, всю жизнь изнывавший под гнетом тяжелого недуга – каталепсии, что собственно и было источником его «пророческого» вдохновения.

И кто окажется таким смельчаком, что каталептика будет считать пророком, недостойный сосуд называть вместилищем Божественного ведения?!

Только тенденциозный или близорукий человек!

Ибо пророческий восторг и видения от экстаза и видений истерика отличаются так же, как огонь от воды и свет от тьмы, и так же далеки друг от друга, как восток от запада и небо от земли.

А. Еристов

ЛИТЕРАТУРА

1. A. Sprenger. “Das Leben und die Lehre des Mohammad”.

2. I. M. Arnold. “Islam.” ...

3. Д-р Симон. «Мир грез».

4. Вл. Череванский. «Мир Ислама» I т.

5. Проф. Ковалевский. «Психиатрические эскизы».

6. Ибн Гишам. «Житие посланника Божия». Перевод А. Е. Крымского, проф. арабской словесности Лазаревского ин-та вост. языков в Москве.

7. Проф. М. Н. Петров. “Мухаммед”. „Очерки по всемирной истории».

8. Спасский П. «Толкования на пророческие книги». I ч.

9. Th. Nöldeke. “Geschichte des Qoranus”.

10. XIX век. Противомусульманский миссионерский сборник.

11. Коран. Перевод Г. С. Саблукова.

Церковно-приходские школы в гольдско-гилякских селениях появились более 50 лет тому назад, но вначале они имели тип небольших школ грамоты и функционировали только периодически, а не постоянно. Существование их всецело зависело от личного желания и усердия духовенства, которое бесплатно и одевало, и учило, и кормило учеников. Эти школы чаще всего ютились в домах священников и псаломщиков и не имели ни парт, ни книг, ни бумаги. Все обучение ограничивалось устным изучением азбуки и устным изучением начальных молитв. Большего, конечно, нельзя было и требовать от таких школ, потому что главною целью подобных школ было научение новопросвещенных начальным истинам православной веры и некоторым молитвам. На более твердую почву обучение инородцев было поставлено только через 30 лет владения русскими Приамурьем.

27 декабря 1870 года был учрежден в Благовещенске Благовещенский епархиальный комитет Православного Миссионерского Общества, который и взял в свои руки ведение миссионерского дела в епархии вообще, а в частности – и руководство школьным делом у инородцев. Но в распоряжении Миссионерского комитета первоначально не было средств на школьное дело.

Возможность устроить в нескольких пунктах миссионерских приходов настоящие школы грамоты, с пансионами для учеников и с назначением в эти школы учителей на жалованье, явилась только в восьмидесятых годах. Были открыты школы: в селе Вятском (в 1882 году), в с. Доле-Троицком (1889 г.), в с. Средне-Тамбовском (1889 г.) и в с. Софийском (1890 г.). В этих миссионерских школах, предназначавшихся главным образом для обучения детей инородцев, обучались и дети русских жителей. После 1890 года подобные же русско-инородческие школы были открыты на миссионерские средства в следующих пунктах: в с. Вознесенском (1893 г.), в с. Нижне-Тамбовском (1893 г.), в с. Мариинском (1894 г.), в с. Больше-Михайловском (1895 г.). На Амгунской резиденции (1896 г.), в с. Тыр (1899 г.) и в с. Богородском (1901 г.). Было открыто в разное время несколько школ и чисто инородческих; таковы школы: Приохотская в г. Николаевске (в 1896 г.), Найхинская (1900 г.), Кондонская (1901 г.), Наанская (1903 г.), Мыхильская (1903 г.), Ферменская (1903 г.), Нижне-Халбская (1903 г.), Пулинская (1904 г.), Саккачи-Алянская (1905 г.), Уданская (1905 г.), Диппинская (1906 г.), Тонгонская (1910 г.), Болоньская (1911 г.). Здания для вышеперечисленных школ тоже строились на средства миссии. Таковы школы: Вятская (2700 р.), Софийская (1500 р.), Вознесенская (1200 р.), Нижне-Тамбовская (1500 р.}, Мариинская (3000 р.), Тырская (4500 р.), Богородская (800 р.), Найхинская (4200 р.) и Торгонская (2150 р.). Здание для Приамгунской школы было построено на пожертвования (5000 р.), здание школ Кондонской и Наанской были построены гольдами, с пособием от миссии (Кондонская – 800 руб., а Наанская – 500 р.). В остальных пунктах не было и нет специальных школьных зданий.

Вследствие того обстоятельства, что средства Миссионерского Общества имеют один источник – пожертвования, а этот источник поступления средств не может быть ежегодно одинаковым, то в силу простой необходимости – за отсутствием средств – некоторые из перечисленных школ существовали очень недолго. Прекратили свое существование школы: Доле-Троицкая (в 1909 г.), Средне-Тамбовская (в 1908 г.), Мариинская (в 1905 г.), Больше-Михайловская (в 1903 г.), Приохотская (в 1904 г.), Тырская (в 1904 г,), Мыхильская (в 1906 г.), Ферменская (в 1906 г.), Нижне-Халбская (в 1906 г.). Во всех этих пунктах, за исключением Нижне-Халбы, были открыты министерские школы для русского населения. Из миссионерских школ одна только Диппинская школа закрылась в 1909 году по совершенно исключительной причине – в стойбище умерли от оспы почти все дети.

Во многих инородческих школах до 1905 года были пансионы для инородческих детей. Учеников и кормили, и одевали. Но с 1905 года средства Миссионерского Общества сократились на половину. Повсюду в Российской Империи пришлось закрыть много миссионерских учреждений, в том числе и школ; это печальное явление коснулось, конечно, и Приамурья: пансионы пришлось постепенно закрыть почти во всех гольдско-гилякских школах и самое количество школ сократить почти наполовину. Школы: Софийскую, Вознесенскую, Нижне-Тамбовскую, Приамгунскую и Богородскую, как находящиеся в русских селах, пришлось передать в ведение Епархиального Училищного Совета для нужд исключительно русского населения.

Вследствие недостатка в средствах количество инородческих школ всегда было незначительно: в 1882 г. – 1 шкл.; В 1890 г. – 4; в 1900 г. – 13; в 1905 г. – 15; в 1910 г. – 10; в 1912 г. – 11 школ. Впрочем, если принять во внимание процентное отношение числа инородческих школ к числу инородческого населения низовьев Амура (от Хабаровска до Николаевска, где вышеперечисленные школы собственно и находятся), то увидим, что на недостаток школ в инородческой местности особенно жаловаться нельзя. Так, в 1900 году инородческого населения, по данным оо. миссионеров, было около 1000 человек обоего пола, что в среднем составляет 540 человек на одну школу (13 школ), или – одна школа приходится на 50–54 чел. школьного возраста. В 1912 году инородческого населения было до 8000 человек об. п., что в среднем составляет 730 человек на одну школу (11 школ), или – одна школа приходится на 70–73 чел. школьного возраста.

Во многих местностях России нет и такого процентного соотношения. Но если мы примем во внимание количество инородческих стойбищ (более 200) и площадь района, на которой разместились эти стойбища, то с очевидностью станет ясно, что инородческих школ очень и очень недостаточно. Русское население более культурное и образованное в сравнении с инородцами, но и оно тяготится, если школа находится в соседней деревне, хотя бы отстоящей на 2–3 версты. У инородцев тем более ощутительна дальность расстояния до школы. Будь возможность устроить при каждой школе пансион, то тогда не нужно бы было иметь и при разбросанности инородческих селений, более 20 школ. Но при отсутствии пансионов 10–20 школ не удовлетворят потребностей населения; нужно иметь минимум 30–40 инородческих школ.

Благовещенский Миссионерский Комитет в настоящее время ежегодно расходует на содержание школ около 8200 руб., что в среднем составляет 745 руб. на школу. В эту сумму входят расходы: на жалованье учителям, на наем школьных зданий и школьной прислуги, на ремонт, на содержание двух пансионов, на отопление и освещение школ, на учебники, учебные пособия, письменные принадлежности и на лекарства для учеников. Если бы появилась возможность отнести расход по вознаграждению учителей (5200 руб.) на казенные средства, то миссия, конечно, с радостию открыла бы еще несколько школ.

Но это пока еще надежда на лучшее будущее. А в настоящее время приходится довольствоваться только тем количеством школ, какое количество миссия в состоянии содержать.

В первое время существования инородческих гольдско-гилякских школ последние открывались преимущественно в русских селениях и имели пансионы. Принималось в соображение, что религиозно-воспитательное обучение будет успешнее вестись под непосредственным руководством и наблюдением местного священника, что дети инородцев, живя в русском селе, быстрее усвоят русскую разговорную речь и что, наконец, несколько лет обучения совместно с русскими детьми дадут детям инородцев некоторые навыки и привычки более культурной жизни и введут инородца в круг понятий русского православного человека. Для достижения успехов в русско-инородческой школе и для того, чтобы инородческие дети своим незнанием русского языка не тормозили успехов обучения русских детей, в каждой школ было учреждено инородческое отделение с двухгодичным курсом, при отдельном учителе. В этих отделениях инородческие дети обучались русскому разговорному языку и получали элементарные сведения по Закону Божию, русской грамоте и счислению. Освоившись с русским разговорным языком, дети гольдов и гиляков переводились в младшее отделение русского отделения школы, где наряду с русскими детьми уже проходили трехгодичную начальную школу.

Но подобная организация инородческого образования в крае не только не получила широкого развития и не дала хороших результатов, но вредно отзывается отчасти и на современной инородческой школе. Причины этому следующие.

1. Инородцы очень любят своих детей и заботятся об их здоровье и радостях с удивительным рачением. Кроме того, весьма часты у инородцев случаи женитьбы в детском возрасте. Представьте теперь душевное настроение инородцев и их детей, когда производится «сбор учеников в школу». Обыкновенно в сентябре месяце миссионер объезжает на лодке все стойбища своего прихода и «производит сбор учеников в свою школу». Отцы ругаются, матери плачут, дети школьного возраста разбегаются по лесу… Миссионер и убеждает, и упрашивает, и умоляет… Наконец, удается ему собрать пред рекоставом несколько десятков учеников, преимущественно из числа тех, которые были пойманы миссионером врасплох и не успели скрыться в лесу. Никому из них не хочется жить зиму в непривычных условиях и вдали от родительского дома. Дети в школе скучают и отлично понимают, что и родители тоже плачут по ним. Естественно, что ученье не могло вестись успешно и правильно. Бывали случаи, что ученик упорно не желает слушать урока, а сидит в классе только по необходимости. Наконец, настает весна, и ученики уезжают по домам. Осенью священник опять едет «по сбору учеников» и опять с теми же усилиями и неприятностями разыскивает учеников даже тех, которые уже год или два проучились в школе. Оказывала помощь миссионерам в деле «сбора учеников» иногда и светская власть, в лице приставов, старшин и старост; в последних случаях сбор учеников всегда оказывался довольно успешным и более легким для миссионера: из боязни «начальства» инородцы не смели отказывать в отдаче своих детей в школу, а миссионер в подобных случаях почти совершенно не терпел ни оскорблений, ни унижений.

2. Далее. Если теперешнее поколение русских людей, живущих на Амуре, склонно смотреть на инородца, как на что-то низшее и нечистое, то по этому одному взгляду уже можно судить, каковы были отношения у русских и инородцев 20–30 лет тому назад. Инородцы, в свою очередь, тоже не любили и не любят русских за их обманы, лукавство и порочность. Избегая же тесного общения с русскими, инородцы, естественно, боялись и детей своих отдавать «в порчу» в русские села. Отсюда – школа противна инородцу. Как бы хороши ни были миссионеры и учителя инородческих школ, как бы они ни убеждали инородцев в пользу школьного обучения, – ничто не помогало, так как убеждения миссионеров и учителей всегда опровергались примерами громадного большинства, а пример, как известно, убедительнее слов, и инородцы всегда боялись сделать своих детей такими же, как русские, т. е. обманщиками, лукавыми и развратниками, и всегда, поэтому, противились школьному обучению своих детей.

3. Наконец, идея русско-инородческой школы не могла быть проведена в широком и полном масштабе и вследствие недостатка средств. Чтобы иметь в каждой школе два учителя и пансион для учеников и чтобы обставить школу всеми нужными для обучения пособиями – необходимы были громадные средства, а средств отпускалось на школьное дело не много более, чем теперь (10–12 тыс. руб.). Приходилось экономить средства назначением малых окладов жалованья учителям (от 100 до 300 руб. в год). Но кто мог служить учителем на 10–95 руб. в месяц жалованья «на своих хлебах», когда каждый работник «на хозяйских хлебах» получает 20–30 руб. в месяц? – «Только мало-мало грамотные» и неспособные к физическому труду или лица из категории «бывших людей». Продуктивность занятий таких «учителей» была более чем сомнительной. Да и можно ли было что-нибудь требовать от такого учителя, можно ли было заставить его серьезнее относиться к своим учительским обязанностям, когда потеря службы для них была делом безразличным и ничего не значила. Поэтому школьное дело было хорошо поставлено только там, где находил возможность заниматься в школе сам священник. Но и занятия последнего много тормозились полным отсутствием в школе методических руководств и учебных наглядных пособий.

В силу вышеизложенных соображений, миссия пришла к заключению, что полезнее для дела и выгоднее в материальном отношении иметь школы в инородческих селениях и только для детей инородцев. Первая чисто инородческая школа была открыта в 1900 году в стойбище Найхин. Но быстро ликвидировать русско-инородческие школы и взамен их открыть школы в стойбищах нельзя было, так как в стойбищах не было школьных зданий, а в селах они были. И только уже чрез 12 лет в гольдско-гилякских селениях постепенно число школ дошло до восьми школ: у гольдов – в Саккачи-Аля, Найхи, Торгоне, Болони, Кондоне, Наане, а у гиляков – в Удане и Пули. Следовательно, хотя только в восьми пунктах, но в настоящее время дети уже не отрываются от родительского очага. Сообразно с изменением внешних условий существования школ, несколько изменился и внутренний распорядок, и строй школьной жизни. Учителя получают при готовой квартире и прислуге минимум 500 рублей жалованья. Курс учения – четырехгодичный. Школы снабжены достаточным количеством наглядных учебных пособий. В школу принимаются только желающие учиться. Взрослое население стойбища, где есть школа, несколько приучается жить интересами школы, так как оно привлекается учителем к обсуждению некоторых школьных нужд, на внеклассные чтения и собеседования и к общественной молитве в стенах школы (вечерня и утреня с часами). Постоянно наблюдается, чтобы школа не была слишком оторвана от окружающей жизни и ее насущных потребностей, чтобы учение не велось в первые два года обучения «по-книжному», а носило бы характер воспитывающего обучения; чтобы учащие, по мере своих знаний и умений, лечили бы инородцев, мирили бы ссорящихся, помогали бы в затруднительных случаях своими советами и т. п.

В общем миссия за 12 последних лет, несмотря на скудные средства, сделала очень много в деле инородческого образования. В инородческих стойбищах построено на миссионерские средства 4 школьных здания, стоимостью до 7700 руб.; в 1911/12 учебном году было уже в школах: учебников – 4252 на сумму – 1362 руб. (в среднем на 1 школу 425 учебн. на сумму – 136 руб.), методических руководств для учителей 964 на сумму – 505 руб. (в среднем на 1 школу – 96 руководств на сумму 50 руб.), книг для внеклассного чтения – 1282 названия на сумму – 550 руб. (в среднем на 1 школу – 130 названий на сумму – 55 руб.); наглядных учебных пособий – 325 названий на сумму 720 руб. (в среднем на 1 школу. 33 названия на сумму – 75 руб.); все учащие обладают педагогической опытностью и люди примерной жизни; жалованье учителям увеличено до 500–600 руб.; при четырех школах имеются огороды (в Найхине, Торгоне, Кондоне и Наане); при одной школ имеется пасека (в Наане); при двух школах (в Найхине и Удане) открывались занятия по столярному мастерству, но за отсутствием знающих это мастерство учителей занятия не могли вестись правильно и регулярно; при четырех школах (Найхин, Торгон, Кондон и Наан) имеются постоянные аптечки наинужнейших в гольдской жизни лекарств, и первая помощь заболевшим всегда подается своевременно.

Об учебно-воспитательном деле следует сказать несколько подробнее, так как воспитывающее обучение, – нерв каждой школы, а в особенности школы инородческой. Сообразно с этим взглядом, и в гольдско-гилякских школах наблюдается и требуется обучение только воспитывающее.

В инородческих селениях многие дети, при поступлении в школу, совершенно не умеют говорить по-русски, а говорящие по-русски так иногда неправильно произносят русские слова, что требуется много слухового напряжения, чтобы понять их. Вследствие этого первой и главной заботой инородческого учителя является научение инородческих детей говорить по-русски и понимать русскую речь. Это научение необходимо и полезно, прежде всего, для самих инородцев, – вот мысль, которую учитель ежедневно разъясняет взрослому населению. «Гольды и гиляки живут среди русских; гольдам и гилякам очень часто приходится иметь с русскими те или иные сношения (торговля, суд, почта и проч.). Эти жизненные повседневные сношения с русскими и заставляют инородцев тем или иным путем изучать русский разговорный язык. Но правильно, быстро и успешно инородцы могут изучить русский язык только в детском возрасте в школе». С другой стороны, предварительное научение учеников говорить по-русски крайне необходимо и для учителя. Приамурские инородцы не имеют ни своей родной письменности, ни своей родной литературы. У них, следовательно, обучение детей возможно вести только по русским учебникам и по русским книгам. Но как учитель будет проходить с учениками, например, азбуку или что-нибудь, другое, если дети не понимают разговора на русском языке, а учитель не умеет говорить на языке тех инородцев, которых ему поручено научить. Поэтому, вновь поступивших в школу учеников приходится учить прежде всего русскому разговорному языку. В настоящее время это научение ведется по натуральному методу. Сущность натурального метода состоите в том, что русский разговорный язык преподается без посредства инородческого языка, исключительно на русском языке. Основания натурального метода и способ наглядного преподавания по нему подробно разработаны и ясно изложены К. Э. Шельцелем в его «Методическом руководстве для первоначального обучения русскому языку в инородческих школах», ч. I–II (цена 1 р. 75 к.).

Обыкновенно почти одновременно с изучением русского разговорного языка учитель приступает и к научению детей буквам, к чтению на разрезной азбуке и к диктовкам на разрезной азбуке и в тетради. Приняв во внимание дидактическое правило «Вести преподавание от легкого к трудному и от известного к неизвестному», учителя признали полезным и необходимым изучать приблизительно половину русского алфавита на гольдско-гилякских словах. Опыт показал им, что выделение и слияние звуков успешнее усваивается инородческими детьми на словах их родного наречия, так как они плохо владеют русской речью и не понимают ее содержания. Эти же гольдско-гилякские слова ученики читают на разрезной азбуке и пишут в тетрадях. В начале декабря механизм чтения обыкновенно довольно хорошо усвояется учениками; учитель переходит на чтение и письмо русских слов и выражений, уже заученных учениками к этому времени на уроках русского разговорного языка и начинает разнообразить уроки русского разговорного языка детскими играми и строго следить, чтобы дети, находясь в школе, всегда говорили друг с другом только по-русски.

В январе оканчивается изучение азбуки чтением по букварю Вольпера, каковой букварь, имея многие недостатки, хорош тем, что над каждым словом имеется явственное ударение.

Преподавание русского языка в первый год и оканчивается только букварем Вольпера, т. е. научением детей правильно читать и правильно писать под диктовку слова. К концу первого года ученики уже пользуются при разговорах русской речью, хотя с искажениями. Особенно трудны бывают для детей русские звуки: шипящие и свистящие, на что учителя в первый год обращают особенное внимание.

В инородческих школах уроки по арифметике всегда почти начинается чрез месяц после начала занятий. Курс первого года обучения ограничивается всеми четырьмя арифметическими действиями только в пределе первого десятка.

Занятия по Закону Божию начинаются с первых дней учебного года, если учитель владеет инородческим языком. В последнем случае Закон Божий (исключая молитв) преподается на инородческом языке и в первой, и во второй группе. Если же учитель не умеет хорошо говорить по-инородчески, то преподавание Закона Божия начинается приблизительно с декабря месяца: разучиваются хором (с голоса) начальные молитвы без объяснений. Подобное разучивание молитв бывает в течение всего первого учебного года.

Славянская грамота в первый год обучения не преподается.

Таким образом, в первый год обучения занятия ведутся:

1) по Закону Божию: 6 уроков в неделю;

2) по русской разговорной речи: 6 уроков в неделю;

3) по изучению азбуки: 6 уроков в неделю;

4) по письму букв и слогов: 6 уроков в неделю;

5) по арифметике: 6 уроков в неделю.

Т. е. ежедневно по 5 сорокаминутных уроков.

Во второй год обучения, соответствующий первому году обучения в русских начальных школах, русский разговорный язык преподается в форме устных полных ответов на вопросы учителя, в форме пения и игр и в форме разговоров и рассказов о каком-нибудь событии или явлении из обыденной жизни инородцев, только что случившемся. В большом употреблении также разные картины и картинки. В наших инородческих школах вторым годом обучения и заканчиваются уроки русского разговорного языка. Дети к концу этого года начинают свободно пользоваться русским языком во всех случаях и во всякое время. Это – цель, и она всегда достигается только к концу второго года обучения.

По Закону Божию на втором году обучения проходится курс младшего отделения церковно-приходских школ, с изучением наизусть Символа Веры и 10 заповедей Закона Моисеева.

По славянской грамот, по русскому языку и по арифметике во второй год обучения проходится то, что указано программами для младшего отделения церковно-приходских школ. Преимущественное внимание обращается на Закон Божий и русский язык. По Закону Божию очень подробно выясняется понятие о Боге и об ангелах, о молитве за живых и за умерших, о добрых и худых делах, мыслях и желаниях, о значении крестного знамения. По русскому языку, как в первый год обучения, на первом месте стоить наглядность обучения. По картинкам ученики рассказывают, по картинкам же они и пишут краткими предложениями. После наглядности – большое внимание уделяется диктовке, чтобы закрепить в уме детей правильное произношение русских слов и зрительно показать им различие свистящих и шипящих звуков, трудно произносимых инородцами.

Во второй год обучения занятия ведутся:

1) по Закону Божию: 6 уроков;

2) по русской разговорной речи: 2 урока;

3) по объяснительному чтению: 4 урока;

4) по диктовке: 2 урока;

5) по выразительному чтению: 2 урока;

6) по списыванию с книг (чистописание): 2 урока;

7) по славянской грамоте: 3 урока;

8) по арифметике: 6 уроков;

9) по пению: 3 урока.

Т. е. ежедневно по пять сорокаминутных уроков.

В третьем и четвертом отделениях проходится то же, что и во втором и третьем отделениях одноклассных церковно-приходских школ.

В третьем отделении занятия ведутся:

1) по Закону Божию: 6 уроков;

2) по объяснительному чтению: 4 урока;

3) по выразительному чтению стихотворений: 2 урока;

4) диктант: 4 урока;

5) по чистописанию и рисованию: 2 урока;

6) по сочинениям по картинкам: 6 уроков;

7) по славянской грамоте: 3 урока;

8) по арифметике: 6 уроков;

9) по пению: 3 урока.

В четвертом отделении занятия ведутся:

1) по Закону Божию: 6 уроков;

2) по объяснительному чтению: 4 урока;

3) по выразительному чтению стихотворений и басен: 2 урока;

4) диктант: 2 урока;

5) по чистописанию и рисованию: 2 урока;

6) по сочинениям по картинам: 3 урока;

7) по сочинениям на заданные темы: 5 уроков;

8) по славянской грамоте: З урока;

9) по арифметике: 6 уроков;

10) по пению: 3 урока.

Т. е. ежедневно по шести сорокаминутных урока.

Трудно учителю вести обучение четырех групп; поэтому в инородческих школах всегда первые две группы соединяются вместе и таким образом в инородческой школе получается три группы. Когда же в школе не бывает старшей группы (о причинах сего будет сказано ниже), то первая и вторая группы учеников не соединяются.

В целях воспитательных вся вышеизложенная схема начального обучения в инородческих школах проникнута духом религиозности. Во всякой школе учитель понимает, что ему вверяются дети впечатлительные, неиспорченные, не окрепшие ни телесно, ни душевно, – и учитель учит их, и воспитывает, и укрепляет их волю по пути добродетелей. Но в инородческой школ положение учителя и его значение возвышается во столько раз, во сколько раз порученные учителю инородческие дети стоят ниже русского населения в умственном и религиозном отношениях. Инородческий учитель является первым и самым полезным сотрудником своего приходского священника-миссионера. Инородческому учителю надлежит научить своих учеников православной вере и воспитать в учениках религиозное чувство. В этом отношении инородческому учителю никто из окружающих его не поможет, так как и родители, и соседи учеников сами нуждаются в укреплении своей религиозной настроенности и нередко не только ничего не понимают в вопросах религии, но даже не знают начальных молитв. Между тем, школа принимает детей под свой кров в самое благоприятное время их духовного развития, когда, с одной стороны, сердце их сохраняет еще всю впечатлительность детского возраста, а с другой – начинают в них пробуждаться умственные способности. Поэтому, и школьное обучение в инородческих школах поставлено так, чтобы оно назидало детей, чтобы оно представляло наилучшие способы для укрепления в сердце и уме детей основных истин веры и благочестия, чтобы приобретенные учениками в школе добрые навыки остались у них, как правила для всей последующей их жизни. Поэтому в инородческих школах всегда и постоянно господствующим настроением учеников и учителя является молитвенное настроение.

Порядок дня обыкновенно бывает следующий.

За ½ часа до уроков ежедневно прочитываются по часослову «Утренние молитвы», с пением: «Царю Небесный…», «Отче наш…», «Богородице Дево, радуйся…», «Спаси, Господи, люди твоя…», тропаря «Свв. Кириллу и Мефодию…» и тропаря храма (если нет в деревне ни храма, ни часовни и не установлено никакого праздника, то поется тропарь святого, лик коего изображен на иконе, имеющейся в классе). В дни предпразднеств и попраздненств учителя поступают так, как указано в «Введении» программ церковно-приходских школ.

Пред первым уроком поется (а не читается) молитва пред учением: «Преблагий Господи…»; после первого урока – «Правило веры…» (тропарь св. Николаю Чудотворцу); пред вторым уроком – «Небесных воинств архистратизи» (тропарь святому архистратигу Михаилу); после второго урока – «Апостолов первопрестольницы и вселенныя учителие…» (тропарь свв. ап. Петру и Павлу); пред третьим уроком – «Пречистому Твоему образу покланяемся» (тропарь недели православия), после третьего урока – «Милосердия двери отверзи нам…» (тропарь Богородице) – и «Отче наш» (если после третьего урока ученики отпускаются обедать); пред четвертым уроком – «Благодарим Тя, Христе Боже наш…» (молитва после вкушения пищи) и – «к Богородице прилежно ныне притецем…» (тропарь Богородице); после четвертого урока – «Не умолчим никогда, Богородице…» (тропарь Богородице); пред пятым уроком – «Днесь спасение миру бысть…» (тропарь после великого славословия); после пятого урока – «Светильниче церкви пресветлый…» (тропарь свят. Иннокентию Иркутскому); пред шестым уроком – «Царю Небесный…» а после шестого урока – «Благодарим Тебе, Создателю…» (молитва после учения), читается хором вечерняя молитва: «Господи Боже наш…» и поется – «Достойно есть…».

Строго наблюдается, чтобы этот порядок учебного дня выполнялся в инородческих школах без изменений и опущений, потому что при благодатном воздействии церковных молитв и песнопений ученики охотнее учатся и тверже запечатлевают в своем уме и сердце преподаваемые им уроки веры и благочестия. С первого взгляда на этот порядок дня иному кажется, что много уходит времени на пение молитв и много трудов потребуется употребить на разучивание этих молитв. Но так только кажется. Не принимая во внимание утренней молитвы, которая обязательна для школ всех типов и ведомств и отнимает времени около 15 минут, на пение молитв пред уроками и после уроков в общем расходуется только 10–12 минуть, что для целого учебного дня очень немного, тем более, что опытные педагоги часто прибегают для оживления классной работы, даже среди урока, к пению, к вставанию учеников по команде, к выбрасыванию учениками по команде рук и т. под. приемам, благотворно действующим на поднятие оживления и внимания учеников. Если последние приемы полезны, то почему не может быть полезным пение церковных молитв пред уроком, чтобы сосредоточить внимание игравших на переменах учеников, и после урока, чтобы общим пением оживить и поднять настроение уставших учеников? Это – внешняя сторона приносимой пением молитв пользы, помимо той благодатной внутренней пользы, о которой было сказано выше. Что же касается разучивания вышеперечисленных молитв, то много времени и труда требуется на разучивание их только в новой школе. В школе же, существовавшей несколько лет, разучивание этих молитв со вновь поступающими учениками почти не потребуется, так как они, ежедневно слыша пение этих молитв, прочно усвояют их и без особой помощи учителя.

В неучебные дни (воскресенье и праздничные) учитель обязательно водит учеников в церковь или в часовню к богослужениям, за которыми дети принимают посильное участие в пении, чтении и прислуживании. Если же школа находится в такой деревне, где нет ни церкви, ни часовни, ни священника, то учитель собирает учеников и взрослых инородцев в школу и отправляет в школе утреню с часами и прочитывает молящимся житие какого-нибудь святого.

Русские, живущие между Хабаровском и Николаевском, благодаря обилию естественных богатств, живут привольно и беспечально. Если кто из них обладает хотя небольшой долей предприимчивости, то он скоро делается богатым человеком. Бедняков в Нижне-Амурских селениях нет, да и не может быть в настоящее время, потому что население очень редкое, а естественных богатств так много… Здесь трехнедельный труд во второй половине августа и в первых числах сентября, когда идет кета, обеспечивает человека на целый год всем необходимым – и хлебом и одеждой… Кроме кеты громадный заработок имеется в виде поставки дров на пароходы и в виде зимней почтовой гоньбы. Но когда легко составляется благосостояние, человек делается ленивым.

Русский хорошо понимает возможность ничегонеделания и широко пользуется этой возможностью, избегая всякого лишнего труда малодоходного (например, земледелие и огородничество). Свободное время, которого у нижнеамурских крестьян очень много, проводится ими в кабаке или около кабака. Каждый почти кабак торгует в год около тысячи рублей на один двор населения. Цифра громадная… Между тем, храмы Божии бедны, причтовые дома разваливаются, во время богослужения редко можно видеть в церкви более двух десятков молящихся. Теперь посмотрим, для сравнения, какова житейская обстановка приамурских инородцев. Жизнь инородцев производить на путешественника тяжелое впечатление: все у них так жалко, бедно и грязно. Жалкое и грязное жилище без света и тепла, без самых необходимых удобств; жалкая одежда из рыбьей шкуры, не защищающая от холода; скудная пища из вяленой на солнце рыбы и буды. Тяжелым гнетом нависла над инородцами материальная нужда, как результат векового невежества, бесправия и хищничества кулаков – раньше китайских, а теперь и китайских, и русских. В настоящее время бедственное положение инородцев особенно резко бросается в глаза: невольно приходится сравнивать обстановку их жизни с обстановкою рядом живущего более культурного русского человека. И русский, и гольд, и гиляк живут в одной и той же местности и одним и тем же трудом, а результаты их работы разные: среди русских нет ни одного бедняка, кроме самых отчаянных пьяниц и картежников, а инородцы, за немногими исключениями, нищие, с великим трудом прокармливающие себя. Инородец трудится больше, чём русский: трудится он и летом на рыбной ловле, и зимою на охоте за зверем, и труды его не бесплодны, но только самые плоды трудов ускользают из его рук в руки более культурных русских и китайцев.

Нужно поберечь инородца, а то он ведь всегда будет мерзнуть и голодать. Работая наряду с более культурными русскими, инородцы всегда, при необходимом сопоставлении, будут производить впечатление вымирающего племени и действительно будут вымирать. А между тем, это вымирание не есть неизбежное явление; оно становится неизбежным по той же причине, по какой из двух людей, выгнанных на мороз, скорее замерзает тот, кто хуже одет. Нельзя, конечно, сохранить гольдов и гиляков, как отдельные народы, в общей громаде русского народа, как нельзя сохранить вылитого в Амур стакана чаю, именно – в виде стакана чаю; гольды и гиляки постепенно сольются в русском море, как слились в нем многие другие маленькие народы в коренной Руси. При условии некоторой заботливости о гольдах и гиляках они могут быть полезными работниками русского государства, увеличив собою на 8 тысяч число полезных жителей Нижнего Амура.

Принимая во внимание изложенное, миссия при посредстве школ приучает малышей-инородцев к порядку, чистоте, аккуратности и опрятности, дает им различные сельскохозяйственные сведения и знания; приучает их пользоваться лекарствами во время заболеваний, и развивает разум и чувства детей, направляя их на путь культурной жизни. Жаль только, что благотворному школьному влиянию не могут быть подвергнуты инородцы всех стойбищ.

Каковы же результаты инородческого образования в крае?

Если иметь в виду плоды школьной деятельности только в смысле подготовки учеников к поступлению в средние и в специальные учебные заведения, то результаты местного инородческого образования надо признать очень незначительными. Правда, были и есть из гольдов и гиляков и священники, и дьяконы, и псаломщики, и чиновники, и учителя – все питомцы начальных миссионерских школ. Но означенные лица имеют небольшой образовательный ценз. Миссия до сих пор затрудняется точно объяснить следующее явление: гольд и гиляк очень хорошо учатся в начальной школе, но как только они поступают для продолжения своего образования в двухклассную школу или в духовное училище и духовную семинарию, то кряду же делается заметной их неспособность учиться. С другой стороны, инородцы, состоящие на службе, аккуратно и хорошо исполняют свои обязанности, но почитать что-нибудь и вообще заняться самообразованием они никак не могут: никто из них ничего не читает. Очевидно, по своей природе, гольды и гиляки, не могут жить умственным трудом. Думать, что это явление зависит от неправильной постановки начального образования, нельзя, так как и корейские школы имеют одинаковую организацию с гольдско-гилякскими школами; между тем, корейцы, если позволяют им средства, все стремятся продолжать свое образование и в зрелом возрасте учатся так же успешно, как и в детском возрасте. Значит, объяснение того факта, что нет среди гольдов и гиляков более или менее образованных людей, нужно искать в самой природе этих инородцев, и мне думается, в их вековой привычке к таёжному образу жизни.

Если же иметь в виду плоды школьной деятельности вообще в смысле развития культурного настроения среди инородцев, то результаты местного инородческого образования надо признать весьма значительными. Школы сравнительно недавно существуют, и школ очень немного. Между тем, в настоящее время процент инородцев, исполняющих христианский долг исповеди и Св. причастия, приблизился уже к таковому проценту русского населения низовьев Амура; во многих стойбищах инородцы теперь могут обойтись уже без наемного писаря; есть немало инородцев, отправляющихся в тайгу на охоту с календарем и записной книжкой; во всех почти домах имеются теперь св. иконы и керосиновые лампы; ⅔ населения уже знает говорить по-русски; во многих домах появились швейные машины; во многих стойбищах имеются небольшие огороды с овощами и т. д. – все это труды учителей начальных миссионерских школ и плоды школьной работы их.

В частности, в целях наиболее полной характеристики, нельзя умолчать и о статистических сведениях по начальному гольдско-гилякскому образованию, потому что эти сведения точно и характерно указывают процентные отношения, тоже приближающиеся к процентным отношениям русского населения. Возьмем для примера статистические данные за шесть последних лет. В русских школах Нижне-Амурского района Благовещенского Епархиального Училищного Совета в 1906/07 учебном году учащихся было 670 человек, а окончивших курс учения со свидетельствами – 52 человека, что составляет 8,5% учеников по отношению к населению деревень, в которых есть школы, и 7,7% окончивших по отношению к общему количеству учеников. В том же году в инородческих школах учащихся было 151 человек, а окончивших курс учения со свидетельствами – 7 человек, что составляет 11,4% учеников по отношению к населению стойбищ, в которых есть школы, и 4,6%, окончивших по отношению к общему количеству учеников.

В 1911–12 учебном году в русских школах учащихся было 925 чел., а окончивших курс учения со свидетельствами – 132 чел., что составляет 10,5% учеников по отношению к населению деревень, в которых есть школы, и 14,2% окончивших по отношению к общему количеству учеников. В инородческих школах за тот же год учащихся было 160 человек, а окончивших курс учения со свидетельствами – 14 чел., что составляет 14%, учеников по отношению к населен стойбищ, в которых есть школы, и 9% окончивших по отношению к общему количеству учеников в инородческих школах.

В общем вышеизложенное свидетельствует о хорошей и правильной постановке начального образования в гольдско-гилякских селениях. И только два факта печалят деятелей миссии: 1, неимение средств на развитие школьного дела у инородцев и 2, – продолжающееся нежелание инородцев учиться. Отсутствие средств хронически будет продолжаться, пока казна не придет на помощь миссии. Но нежелание инородцев учиться может и должно быть устранено или ослаблено деятелями миссии. Причина этого нежелания прежде всего коренится в прежней практике насильного сбора детей в школу. Когда молодое поколение, прошедшее школу нового строя, возмужает, то и взгляд населения на школу сам собою переменится. И это совершится очень скоро. Но больших трудов и забот и много времени потребует от деятелей миссии перемена в образе жизни инородцев, т. е., чтобы инородцы занялись сельским хозяйством и переменили языческую семейную жизнь на христианскую. В настоящее время мальчики 11–13 лет уже охотятся на белку и других зверей; поэтому вся зима для них несвободна и в силу этой необходимости очень часто ученики, перешедшие в третье отделение школы, отказываются учиться, а отсюда – ежегодно в нескольких школах не бывает старшего отделения. С другой стороны, к 11 годам много мальчиков уже бывают женаты на 5–8-летних девочках. До ученья ли женатому человеку? Ему надо заработать что-нибудь на содержание молодой жены, и он, естественно, бежит из школы. Вследствие последней причины и девочки почти не учатся в школах. Какие же меры могут быть предприняты против столь ранних языческих браков? Убеждение миссионеров?

Да, только убеждение миссионеров, потому что полицейскими мерами в вопросах религии пользы не достигнуть. Будем же надеяться на успех трудов почтенных оо. миссионеров.

Священник Павел Кудрявцев

Прошло ровно пятьдесят лет со времени возникновения системы просвещения инородцев, выработанной Н. И. Ильминским. Первая школа по этой системе возникла в 1863 году в г. Казани – это Казанская Центральная крещено-татарская школа. В этой школе первым учителем был крещеный татарин Василий Тимофеевич Тимофеев, более 30 лет трудившийся на поприще христианского просвещения инородцев-татар под руководством основателя школы Н. И. Ильминского. В этой школе положено начало просвещению и образованию инородцев по системе Н. И. Ильминского – употребление родного языка инородцев в учебниках, в проповеди и в богослужении. Из этой школы свет Христова учения разливался среди инородцев восточного края; эта школа расположила темных инородцев к христианскому образованию, просвещению и доверию к великому русскому народу; эта школа явилась как бы звездою, указывающею инородцам путь к Спасителю; в этой школе инородцы слышали первый раз полное церковное богослужение на родном языке – благодаря участию Алтайского миссионера, иеромонаха Макария, ныне митрополита Московского. Это первое богослужение на понятном языке произвело сильное впечатление на воспитанников школы. Случайное пребывание в Казани Алтайского миссионера иеромонаха Макария было таким условием, благодаря которому исключительно осуществилось и упрочилось в Казанской школе богослужение на татарском языке. Об этом Н. И. Ильминский восторженно вспоминает в своих письмах и сочинениях.

Вскоре по образцу Казанской крещено-татарской школы во многих инородческих селениях начали открываться начальные школы, учителями в коих являлись воспитанники Казанской крещено-татарской школы. Через десять лет число инородческих школ настолько увеличилось, что была необходимость в учреждении новых школ для подготовления учителей. В Казани была учреждена инородческая учительская семинария, директором которой был назначен Н. И. Ильминский, в Симбирске возникла чувашская учительская школа, во главе которой состоял И. Я. Яковлев, основатель школы. Вот три школы, просветившие инородцев светом Христова учения чрез своих питомцев, неуклонно следовавших в деле образования инородцев руководственным указаниям Н. И. Ильминского.

В течение пятидесяти лет система Н. И. Ильминского оказала на инородцев огромное влияние. Между инородцами 50 годов и настоящего времени – громадная разница. Инородцы 50 годов представляли из себя совершенно дикую орду, ненавидящую Христову веру и враждебную к русскому народу. Среди них тогда царила непроницаемая тьма, рассеять которую считали невозможным. Не говоря уже о магометанах и язычниках, даже давно крещенные инородцы христианами считались только по имени, а по жизни совершенно ничем не отличались от магометан и язычников: в жизни их ничего христианского не было, все христианское ими презиралось и ненавиделось. Их привлекало магометанское учение, они целыми селениями отпадали в магометанство. Слово «урус» (русский) у инородцев было презрительным, они с русскими никакого общения не имели, так как чуждались их, русского языка не знали, да и не желали его изучать. Вследствие такой отчужденности их от русских и незнания ими русского языка, с ними чрезвычайно трудно было объясняться. Грамотных среди инородцев не было, так как негде было им учиться. Если и были школы, но они их боялись, в них не учились. Насильственные меры образования и просвещения их только возбуждали в них еще большую ненависть к христианству и русскому народу. У православного духовенства не было никакой надежды привлечь инородцев в Церковь Христову.

Вот среди такой-то тьмы магометанства и язычества возникает система Н. И. Ильминского. С появлением этой системы все прежние убеждения о невозможности образовать и просветить инородцев светом Христова учения совершенно разбиваются. Сущность системы весьма проста и ясна, результаты поразительны. Система эта дает инородцам школу с родным учителем и языком, проповедь о Христе, богослужение и книги на родном языке. Христианское учение, сообщаемое инородцам на их понятном, родном языке, является всепобеждающей силой. Оно открывает инородцам новый чудный мир, о котором они раньше не имели никакого представления. «Родной язык составляет сущность духовной природы человека и народа, – писал Н. И. Ильминский, – и самое сильное средство к перевоспитанию и образованию. Только родной язык может успешно и основательно, а не поверхностно, двинуть народ, как массу, по христианскому пути. Напротив того, чужой язык никогда не в состоянии сделать христианство общенародным достоянием целого населения».

Школы Н. И. Ильминского, с родным учителем и языком, привлекали массу инородческих детей и давали им действительно религиозное, нравственное, умственное развитие и воспитание в православии и преданности русскому народу. Громадная масса инородческого населения нашла свое спасение от поглощения магометанством именно в этих школах. Школы эти вывели инородцев от вековой косности, пробудили их от духовной спячки, рассеяли языческое и магометанское заблуждение и раскрыли им спасительные истины Христианского учения. Инородческие школы ныне переполнены учащимися, храмы усердно посещаются инородцами, христианские обряды и обычаи строго соблюдаются ими, отчуждение от русского народа совершенно не замечается, напротив, они ищут сближения с русскими. «Если коснуться житейских отношений чуваш к русским, – пишет Директор Казанской Инородческой Учит. Семинарии А. А. Воскресенский, – то и здесь мы встречаем уже нередкие факты полного объединения. Русские молодые люди, кончившие курсы высших и средних учебных заведений, женятся на образованных чувашках, точно также и чуваши, прошедшие высшую школу (каковых очень немало) и среднюю, женятся на образованных русских девицах, – дочерях профессоров, священников и т. под. Одним словом, объединение чуваш на некоторых ступенях доходит до полного безразличия»⁴⁰.

Система Н. И. Ильминского совершенно преобразила инородцев. Там, где раньше инородцы совершали свои языческие моления, ныне выстроены величественные храмы, в которых инородцы прославляют истинного Бога на своем родном языке. Вместо прежних шаманов и юмзей, державших инородцев в грубом идолопоклонстве, они имеют теперь духовных руководителей пастырей Церкви, проповедующих им свет Христова учения. Вместо грубого идолопоклонства они проявляют теперь искреннюю преданность вере Христовой. Слезы радости льются при виде добрых христиан из инородцев.

Слава и благодарение Господу Богу, указавшему Николаю Ивановичу Ильминскому истинный путь христианского просвещения и образования инородцев! Теперь инородцам не страшно ни язычество, ни магометанство, а страшно то неверие и отрицание, которое ныне усиленно распространяется нашей полуинтеллигенцией среди народа. Почти везде по России уже посеяны семена неверия, отрицания и безбожия, усиленно распространяется среди народа вражда против Церкви и духовенства, благодаря чему народ развращается и нравственно падает. Безбожная литература проникает в самые глухие села и деревни, не исключая и инородческих. Вот против распространения среди инородцев неверия и отрицания теперь необходимо принимать самые энергичные меры, прежде всего дать инородцам истинно христианское воспитание в школах, положительное христианское учение в храмах, непоколебимое утверждение в православии, чтобы их не могли сбить с истинного пути враги Христа.

Для этого система Н. И. Ильминского является безусловно необходимой, пользование ею должно быть обязательным. Система Н. И. Ильминского сохранила инородцев от погибели язычества и магометанства, она же сохранит их от неверия и безбожия, широко распространяемого ныне устно и печатно. Ныне во многих местах, особенно там, где давно применяется система Н. И. Ильминского, инородцы религиознее русских; необходимо эту религиозность поддержать и развить путем истового совершения Богослужения на родном языке инородцев, распространения житий Святых и других религиозно-нравственных книг и брошюр на родном языке и наилучшей постановкой школьного дела среди инородцев по системе Н. И. Ильминского. Система эта до настоящего времени «остается столь же прочно обоснованною в своем логическом и научном построении, как была и 50 лет тому назад. Она и доселе не потеряла своей практической ценности и пригодности для православно-христианского просвещения инородцев, если только мы пожелаем действительно приложить к тому наши усилия. И минувшее 50-летие отнюдь не лишило систему Ильминского того места и значения, которое она по праву занимает среди других систем и мероприятий к просвещению наших инородцев⁴¹.

Священник Антоний Иванов

г. Бугульма, Самар. губ. 1913 г. 19 дек.

Город Отару, на острове Хоккайдо. 1-е августа. Сегодня я отправляюсь на Карафуто: так называют японцы Сахалин. Цель моей поездки: разыскать тех русских, которые там – слышно – еще остались и удовлетворить их духовные нужды; с другой стороны – посетить и успевших уже переселиться туда некоторых из православных японцев. Сопровождает меня священник из г. Саппоро о. Николай Сакураи.

Утро прошло в сборе нужного для далекой поездки багажа. Постепенно приходят с прощальными благожеланиями христиане. Вот уже и 12 часов. Помолившись пред путешествием, мы большой уже компанией направляемся к пристани. Из попутных домов выходят христиане и присоединяются к нам. Наша компания растет и растет! Но вот уже и гавань… До 20 пароходов, и больших, и маленьких стоит в ней… Среди них где-нибудь и тот, на котором я должен через какой-нибудь час уехать на Сахалин.

Куплены уже билеты… Паспортов при этом не спрашивали! Да их и нет в Японии. Однако требуют или визитную карточку, или словесный ответ на вопросы: имя и фамилия, возраст, народность, род занятий, постоянный японский адрес… Это же спрашивают и при остановках в гостиницах, когда почти сразу же является к тебе «бантоо» (приказчик) и от имени «ядочёо» (хозяина гостиницы) просит дать ему, для доклада в «кейсацу» (в полицию) сии сведения… И если тебе «не имут веры», то спросят еще и добавочно: где ночевал предшествующую ночь и где будешь ночевать завтра…

Толпятся христиане, спеша сказать какую-либо любезность, пожелание… Суетятся пассажиры… Томительные полчаса проходят, и нас перевозят на пароход. Для сего подали небольшой портовый пароходик и громадную баржу у него на буксире. Разделили овец от козлищ; пассажиров I и II кл. усадили на пароходик, пассажиров III класса погрузили на баржу… Краткий свисток… Последние прощальные благожелания… И мы поехали к своему пароходу.

«Камикава-мару», так называется наш пароход. Он не из малых пароходов (1457 тонн), принадлежит богатейшему из японских пароходных обществ – обществу «Ниппон Юусен Кайся» (Японское Общество почтовых пароходов), имеющему прекрасные, большие пароходы и установившему рейсы и в Америку, и в Европу, и в Австралию, и по внутренним японским водам.

Ровно в 2 часа дня по расписанию подняли якорь. Раздался густой бас парохода… Сирена то и дело взвизгивает, переливаясь эхом по береговым горам. Осторожно лавируя среди пароходов в гавани, мы выходим в открытое море и берем курс прямо на север.

* * *

Я еду по второму классу. Помещается он в корме парохода. Есть каюты. Но что за каюты! Теснота в них поразительная! В моей, напр., каюте 6 мест, и пять из них заняты пассажирами. А в каюте нет и 9 кубических аршин воздуха! А сегодня еще к тому же и жарко… Придется ли хоть сколько-нибудь заснуть?

Однако среди кают, расположенных «покоем», есть и столовая. Здесь можно и чаю напиться, если он у тебя имеется… Здесь же можно и пописать свои впечатления.

О. Николай Сакураи едет по третьему классу. Он расположен в носовой части парохода, теснота в нем еще бо́льшая! Каждый пассажир, правда, имеет спальное место, но на нем кроме досок – ничего: обыкновенные русские нары в два этажа! о. Николай не без удовольствия поэтому проводить время на полунейтральной почве в нашей столовой. А полученные «боем» (boy) от меня 50 коп. не только мирят его с присутствием в моем помещении о. Николая, но и побуждают предупредительно ухаживать за обоими нами.

Мерно постукивает машина… Вспенивают винты морскую воду. Лазоревая, она перекатывается волнами позади парохода. Мы стремимся на север. Налево сливаются с горизонтом. воды «Ниппон-кай» – Японского моря; направо синеют в дымке берега Хоккайдо. Первую остановку будем иметь завтра на Сахалине.

Пассажиры поснимали свои «рейфуку» – парадные кимоно и хаори. Уже в упрощенном костюме, в соломенных «зоори» (сандалии) выползают они на палубу. Вот одни из них играют в кольца, бросая их на один из 9 клиньев, стоящих перпендикулярно к квадратной доске. В другом месте на полу мелом нарисованы клетки с написанными в них цифрами: пассажиры и пароходная прислуга гоняют особой палкой плоские круги… Но или рука игроков непривычна, или глаз не умеет определять расстояния, или просто нет охоты играть… но редко-редко кольцо повиснет на клине или круг попадет на намеченную клетку…

Клонится к вечеру день… Исчезают один за другим пассажиры… Но какова же была моя радость, когда пришел ко мне из III класса земляк Сергей Григорьич Ел-в. Сын одного из петербургских домовладельцев, молодой человек учился в Берлине, где и изучил японский язык теоретически. Теперь же он – с прошлой осени студент университета в Токио; владеющий японским языком настолько, что на нем уже сдавал экзамены и писал сочинения. Путешествуя с чисто образовательною целию, он со своим спутником-французом едет по III классу. А это на японских железных дорогах и пароходах равняется подвигу.

Льются без конца разговоры наши с земляком… Но всему приятному бывает конец. Да и чай формозский уже выпит. Стемнело… После дневной жары так начала пронизывать вечерняя прохлада! Волей-неволей пришлось поспешить в свою каюту, где сон не заставил себя долго ждать!

* * *

2-е августа. С утра небо облачное. Дует прохладный ветер. Холодно на палубе… Но не особенно тепло и на душе!.. Ведь по этому проливу, быть может, по этому самому месту избитый, израненный, без запаса топлива уходил от неприятеля наш герой «Новик»… Не судил ему Бог добраться до материка, но все же он достиг родного еще тогда берега… Погиб герой! Слава и честь ему и его героям…

И все же… наша гордость, если за грехи наши Бог ей не судил возвратиться в Россию, почему не покоится безмятежным сном в пучине морской? И вот: открытки с поднимаемым и поднятым «Новиком» и сейчас продаются в Оотомари; а из железа его изогнутый «ялик» и доселе висит, для «позора» (для обозрения) в парке г. Отару, где действительно подвергается позору (в ялик забираются для пьянства и… т. д.). Почему «Новик» стал теперь уже «Судзуя», и незабвенный защитник русского Порт-Артура ныне послан охранять японский «Рёдзюнко» (Порт-Артур)?! И неужели не воскреснет в русском флоте другой, могучий богатырь «Новик» в память потомству о герое?..

Обо всем этом горько сокрушалось сердце!.. Ждет оно лучшего будущего… Но кто уразумеет пути Господни?..

* * *

Налево невысокой полосой тянется берег Сахалина, японского «Карафуто». Как забилось бы сердце прежде при виде этого клочка родины, родной земли! Но теперь в душе лишь горькое сознание: было наше, да теперь не наше!.. Краска стыда на лице, боль в сердце!

Около 10 ч. утра «Камикава-мару» бросил якорь по крайней мере в версте от берега: мы прибыли в г. Оотомари (быв. Корсаковский пост).

Уже поджидали нас здесь баржи и пароходик. Опять разделили пассажиров на «чистых» и «нечистых». Я с пассажирами I и II кл. поехал пароходиком налево, в собственно Оотомари, а пассажиров III кл. повезли направо, в так называемый Сакаи-маци (часть Оотомари).

* * *

Не знаю, чем был Корсаковский пост при нашем русском владении южной частью Сахалина. Теперь же здесь вырос настоящий японский городок Оотомари! Новые дома, широкие улицы, масса магазинов, школа, казармы, буддийские кумирни. Говорят, в городе уже сейчас есть до 700 «домов» (т. е. квартир). Весь берег уставлен лодками рыбопромышленников. Погружают в пароходы лес, привозимый из тайги. От Оотомари начинается Дековильская железная дорога, и тянется к северу до г. Тоёхара (быв. Владимировки).

Выйдя на берег, я достоверно знал только одно: в д. Третьей Пади есть русский Никита Иванов, к которому мне теперь и нужно было прежде всего добраться. Правда, можно туда доехать и поездом; но он идет лишь через 2 часа, и этим поездом я уже намерен ехать дальше, до г. Тоёхара. Необходимо было взять экипаж и лошадь. Подскочил какой-то японец с услугами… «Нам нужен экипаж до Третьей Пади», – спрашиваю я. «Есть», – отвечает японец и забирает наш багаж… Идем… Порожние экипажи встречаются и проезжают мимо… Я не понимаю, почему же их не нанимают… Начинаю беспокоиться… Но о. Николай уверяет меня, что у сего японца и собраны все бася! Минут 15 шли. И что же оказалось? Японец притащил нас в свою гостиницу для отдыха!.. А это – в лучшем случае чашка японского чаю, 20 коп. «чаевых», да потерянный час времени; а в худшем – опоздание на поезд и ломка всего маршрута путешествия!.. Разумеется, экипажа при гостинице не оказалось!

Я возмущен был таким обманным обращением с пассажирами до глубины души; сконфужен был и о. Николай. А наш спутник взялся сейчас же достать экипаж и побежал обратно за теми экипажами, которые уже встречались. С кучером мы сторговались сами; а спутнику-японцу пришлось уплатить 50 коп. за «далек» путь и хлопоты…

Не отметил бы сей бесцеремонности приказчиков гостиницы, если бы она была случайною. Но вот, в конце июля минувшего года я прибыл поездом в порт Удзина. «Вот пароход до Такахама? Когда уходит?» – «Есть, сейчас уходит…» Берутся приказчиком наши вещи… Мы спешим за ним… И вдруг наши вещи вносятся в гостиницу, и нам приказчик «с сожалением» заявляет, что пароход пойдет лишь в 6 ч. в., и нам «здесь» удобно подождать остающиеся 4 часа…

Разумеется, раз нет парохода, обождать где-нибудь нужно. Но так пассажиру и нужно сказать: «Нет парохода, у меня обождите…» А тут обман и обман!..

Это неприятное явление очень нужно помнить всем путешествующим по Японии. Иначе их притащат в гостиницу, и они будут кушать «гохоп» (рис), пить японский чай со сластями… Счет будет расти и расти!.. А в то же самое время и пароходы могут уйти и экипажи – разъехаться!

* * *

Уселись мы на телегу. Телега рессорная, сиденье удобное, лошадка прекрасная. Мы поехали в д. Третью Падь.

Грунтовая дорога от Оотомари до Тоёхара тянется почти всюду вдоль железной дороги. Лишь до Третьей Пади она идет чрез тайгу и горы, с большими подъемами и с большими же спусками. По сторонам дороги еловые леса, много пихты, много берез, есть даже и рябина! Словом, даже деревья-то напоминают Россию, а не Японию!.. Около лошади масса слепней, «крючков», мух… Ну, чем не русская деревня!

Уже побольше полдороги проехали мы, а и всего-то не больше 6–8 верст! Встречается нам русская двуколая телега, с русской дугой, с старичком-русским в кучерах. На телеге сидят еще кавказец и кореец.

– Здравствуйте, батюшка, здоровается старичок, снимая шапку… Лицо его расплывается в широкую улыбку.

– Здравствуй, дедушка! Не ты ли – Никита Иваныч?

– Так точно, батюшка! Я самый и есть! Да откуда вы меня знаете?

– Семен Савельич мне про тебя в Японии сказал, – говорю я.

При имени Семена Савельича даже кореец оживился и пробормотал: «Семен Савельич…» – так хорошо здесь помнят этого благочестивого старца, ныне разносящего по Токио хлеб!

Поговорили мы с Никитой Иванычем. Православным оказался и кавказец Чемия. Условились, что я в Третью Падь приеду на обратном пути из Тоёхора завтра утром; а они сегодня и завтра поговеют пред исповедью и Св. Причастием. Сегодня же лишь отдохнем в доме Никиты Иваныча, где сейчас осталась его «баба».

Потряслись мы далее… Вот уже и д. Третья Падь! Обычные русские бревенчатые дома, при них дворы, хлева. Но во всех домах живут уже японцы. Лишь под окном одного дома стоит русская женщина: это и будет дом Никиты Иваныча, решили мы.

Домик довольно старый, покосившийся; внутри теснота, не особенно-то и чисто. Но образов, правда, дешевеньких, много. Есть портреты Российского Царствующего Дома.

В связи с домиком дворик для коровки, – ходят по нему телята, курицы. В конюшне стоит лошадка. Невдалеке русская курная баня… Словом, не особенно богатое, но полное хозяйство у старика!

Устинья Елисеева оказалась бабой говорливой. Много жаловалась на японцев, которые-де в войну перерезали у нее всех коров и куриц… Говорила и о притеснениях, чинимых им теперь: пашню-де отобрали под железную дорогу; а когда старик в обмен попросил себе земли, – ему-де предложили ее в тайге. «Было время – корчевал; теперь годы ушли, и не в мои 70 лет корчевать тайгу», – будто бы только и мог ответить Никита Иваныч. «Один разор (разорение), батюшка», – жалуется Устинья…

Однако приближалось время прихода поезда, и мы пошли на «станцию».

* * *

«Станция»… Громкое название… Но напрасно вы думали бы, что здешние здания в самом деле похожи на станцию!.. Вот какой-то сарайчик, скорее – будка: здесь склад предполагаемых товаров. Сейчас – двери открыты, пустой… В маленьком станционном здании даже и пола-то настоящего нет! И обитателей нет. Грязь невозможная: даже вещей негде поставить! Прибежал откуда-то японец, и от него мы узнали, что поезд идет в свое время, и что билеты продаются в поезде… Расположились ждать.

Подбежали ребятишки, довольно грязные, руки в бородавках: они приехали сюда с родителями с о-ва Сикотан (из группы Курильских). Младший из них – видимо посмелее – после некоторой нерешительности начинает: «Этта – рука?» «Рука», – отвечаю… «Этта – море?» – «Море…» И т. д. с неизменным в начале «этта» (это). Но запас слов известных, видимо, истощился… Тогда мальчики, указывая предмет и говоря: «Этта?» – спрашивали его название… Этот неожиданный урок русского языка продолжался у нас до самого прихода поезда. Оказалось, что в начальной японской школе на Сахалине японцев уже обучают русскому языку. А обучают ли русских мальчиков на русском Сахалине японскому языку?.. Или… «на что нам японский язык»? Или «обойдемся и без него»?.. А тогда нечего и удивляться, что о нас все знают, а мы о других ничего не знаем!..

* * *

Подошел поезд… В состав его – вагончики II и III класса и товарные платформы. Мы буквально «влезли» в вагончик и поехали к северу. В вагончике может поместиться не больше 12 человек без багажа; а с багажом (для которого единственное место – пол!) трудно сидеть и восьмерым! Локомотивчики – парные, платформы приспособлены для перевозки леса прежде всего. Билеты продают в вагонах, кроме конечных пунктов дороги, где продают их и на станциях. Всех станций – 8: Сакаи-Маци, Оотомари, Первая Падь, Третья Падь, Соловьевка, Мицулевка, Хомутовка, Тоёхара.

Железная дорога проходить равниной. Направо и налево видны громадные леса, выжженная трава, отчасти засеянные полосы. Дома в деревнях исключительно русской постройки: новых японских домов не видно совсем… вот на пожарной лестнице (хиноми) виден русский колокол: непременно или от часовни, или от русской церкви!.. Сейчас этот колокол извещает о пожарах… Что ж?.. Все же лучше, чем звонить на молитву в тера (буддийской кумирне)!.. На ст. Мицулевка тонкий голосок кричит: «Пан-пан! (Хлеб-хлеб!)» Оказывается, продает его полячок Миша…

Жарко. Местами пыльно. Даже в вагонах масса слепней! Выехав в 2 ч. 20 м., мы в 5 ч. дня были уже в Тоёхара.

Тоёхара – административный центр японского «Карафуто», местопребывание японского губернатора. Во время русского владения здесь был русский поселок «Владимировка». Дома русской постройки сохранились еще и теперь. Покосившаяся на юго-восточный угол, с неснятым еще крестом, стоит и большая церковь. Всюду полуразвалившиеся заборы, заброшенные дворы.

К «Владимировке» с южной части примыкает правильно распланированный новый японский город Тоёхара. Широкие улицы; конечно, всюду новые дома; красиво отстроенные присутственные места (управление островом, дом губернатора, почта); на всех углах улиц – колодцы, с тесовыми шатрами над ними; несколько в стороне – дымящиеся трубы завода; казармы местного гарнизона… Масса магазинов… Словом, настоящий город! Правда, пока есть лишь до 300 домов; правда, не все улицы мощеные; конечно, масса еще пустырей… Но, видимо, администрация верит в возможное развитие города, ибо распланированные улицы тянутся далеко к югу…

Еще во время остановки на какой-то станции просунулось в окно вагона знакомое лицо… Да ведь это услужливый человек из гостиницы в Оотомари!.. Сейчас справляется о моем благополучии. А от о. Николая узнаю, что отделение их гостиницы есть и в Тоёхара, и что «они уже сговорились» по 11,2 руб. в сутки за человека… Какова настойчивость! Не пожалел денег за проезд, лишь бы уловить меня в свою гостиницу!

По прибытии на вокзал он, конечно, опять завладел нашим багажом и провел нас в небольшую, спокойную гостиницу. Посетителей в ней не было. И нам в 2-х комнатах второго этажа удобно было не только отдыхать, но и молиться с христианами.

Впрочем, отдыхать положительно было некогда! Завтра в 4 ч. дня снимается с якоря наш пароход, и до этого времени мы с о. Николаем должны по возможности окончить здесь все свое дело. Поэтому, заказав к возвращению обед, мы и пошли прежде всего отыскивать христиан.

Нашли Иоанна и Зою Накао – муж служит в конторе Лесопильного завода; нашли Тита Миура – служит в аптеке; Кирилла Огасавара – служит переводчиком русского языка в «Карафуточёо», в управлении островом. Всех их вечером пригласили к себе в гостиницу для молитвы. А затем пошли искать русских.

Ипполит Федоровский, Иосиф Чибашвили – вот русский и «почти русский», оставшиеся в Тоёхара! И еще есть «русские», но тоже – прибавкой «почти», ибо они мусульмане и католики. Случайно здесь же был и Алексей Богданов из Муравьевского… «Эх! Баба дома осталась! вот жалеть-то будет!» – «Так позови ее скорее!» – «Батюшка! Да до Муравьевского от Корсакова верст 60 будет! Пароходы не ходят, берегом дороги нет. Разве лодкой попадешь!» Пришлось и мне весьма пожалеть, что 60 верст обратно, без дороги, я в этот раз никак не могу сделать: приехал, так сказать, «для разведок» лишь и – времени в распоряжении мало!

Все русские с великой радостно встретили меня и с «восторгом» приняли приглашение сегодня вместе помолиться, исповедаться и приготовиться к принятию Св. Таин.

Зашли к большой церкви… Совершалась прежде в ней служба Божия… А потом, говорят, поселился в ней какой-то чиновник… Далее, говорят, в ней поместилось то, что и называть-то омерзительно… На смену сей мерзости, в церковь поместили частного жильца… Подхожу к бывшей церкви: из нее женщина-японка выносить ушат с помоями… Бельно-больно сжалось русское сердце… Неужели, в самом деле, нельзя было сохранить церковь, хотя бы и запечатанною, но все же церковью? Неужели нельзя было не допустить, чтобы место святых вздохов молитвенно настроенной души не было обращено, хотя бы и временно, в место пьяного, мерзкого разгула…

Пред церковью налево какой-то дощатый шатер-сарайчик… Говорят, здесь свалено церковное имущество… Если «свалено», то, разумеется, теперь немного от него осталось! Но… наверху бывшей церкви и доселе еще стоит крест… Не уверяет ли он душу твою, что наступить время, когда изгонится из-под него мерзость запустения, и снова под сводами дома Божия немногие оставшиеся русские вознесут хвалы и прошения Господу?.. Ей, буди, буди, Господи!

* * *

Вечером собрались в нашем помещении, в гостинице, и японские христиане, и русские – православные. Я с русскими в одной комнате, о. Николай с японцами – в другой. С чего начну?.. Слезы на глазах русских, шесть лет не видавших священника, подсказывали мне, что прежде всего нужно утешить наболевшую русскую душу… И я начал «Канон молебный ко Пресвятой Богородице». Пришлось самому и петь, и читать… И горячо молилась душа за тех, вздохи коих как бы рассекали воздушные пространства, достигая святого подножия престола Божьего!..

Окончив молебен, я прочитал молитвы пред исповедью, а потом принял и исповедь сих трех русских, из коих были двое… по 18 лет не бывшие на исповеди!.. А потом – молитвы приготовительные после исповеди, каноны и акафисты и молитвы ко Св. Причащению… Как мирно, как свято прошло время до полуночи!.. Общею молитвою русских и японских христиан, общим моим наставлением, правда, японцам – по-японски, и закончил я свой день, в который мое русское сердце приняло много скорбей; но мое пастырское сердце получило немалые утешения!

* * *

Не могу не отметить двух впечатлений дня. Проходим мы по улице, мимо казарм местного гарнизона. В какой-то лавчонке, полулежа, расположился солдатик… И только что мы миновали его, как вдогонку раздается: ро́ске, ро́ске (так японцы презрительно обзывают русских, наподобие русского «япошка», коверкая по-своему непонятное им слово «русский»). Мы с о. Николаем продолжали путь, не обращая на безобразника внимания… Тогда крики: «Ро́ске, ро́ске, ро́ске, ро́ске!» – раздавались все сильнее и сильнее… Разумеется, и собака – полает, полает и перестанет… Перестал и сей безобразник… Но ведь это был не уличный мальчишка, а представитель армии, столь прославленной своей дисциплиной!.. Вскоре нас обогнал другой солдат, и зайдя в «сакая» (винная лавка) покупал «саке» (рисовая водка). Итак, – на окраине можно и в «сакая» заходить, можно и безобразничать?.. Четырнадцать месяцев не слыша в Японии ни от кого слова бранного, – услышать брань, да еще от солдата – тяжело!..

А вот и другое впечатление… Захожу в аптеку к христианину Миура… Сюда же входит вскоре и С. Г. Ел-в… «Да вы каким образом узнали, где я?» – «А я спросил городового, который мне и сказал, что сейчас вы ходили туда-то, а теперь находитесь здесь…»

Карточки визитной в Тоёхара я еще никому не давал… А кто приехал, городовой уже знает!.. Восхищаюсь его «всё-видением» и особых комментариев не делаю: они понятны без слов.

3-е августа. Сегодня утром, рано встав и за обедницей приобщив Св. Таин земляков, я в 7 час. утра садился уже в поезд, направляясь в Третью Падь. Проезжаем мимо деревни Елани: мелькает еще русская вывеска, с русским гербом… За ст. Хомутовкой – заросшее высокой травой русское кладбище, с крестами, стоящими прямо, покривившимися, повалившимися… Вдоль линии железной дороги проходить дорога грунтовая… Едет верхом кавказец… Увидя меня в окно, снимает шапку… На телеге развалились татарин и русский… Опять издали снимают шапку… Да! Как все же русское сердце сживается с батюшкой!.. И побранит оно попа, и песенку про него споет, и в присловья его вставит… А встретится с попом – и благословение берет, и руку целует, и слезы на глазах!.. Эх, неизведанная еще ты, но добрая-предобрая душа русская!..

Но вот мы и в Третьей Пади! Когда батюшку поджидают, чего можно ожидать в русской избе? Конечно, все прибрано и подметено. В переднем углу стол, покрытый скатертью, с блюдом воды для водосвятия… Зажжены лампадки… Лежат свечи… А Устинья? Да разумеется, засучив рукава, печет пироги и сажает булки в печь… Но чувствовалось, что рановато мы приехали…

И, вероятно, Устинья сильно обрадовалась, когда я, давая ей время управиться с печкой, предложил той порой съездить на кладбище, где не отпетыми погребены «Пётра», а раньше его – Иван и Трофим… Быстро запрягли в русскую двуколую телегу лошадку… Положили куль сена. И какой приятной показалась русская трясучка-телега, после рессорных японских «бася»… По косогору, постоянно переваливаясь слева направо, справа налево, ползла наша телега и, наконец, она остановилась пред молодняком лиственницы и березки… «Приехали», – говорит Никита Иваныч… Но… где же кладбище?… Пред нами стоить один крест с русскою и японскою надписями: «Здесь, батюшка, Пётра будет…» Но других могилок не видно! «Иван и Трофим где-нибудь здесь», – утешает себя Никита, разыскивая могилки среди молодняка… Но поиски не увенчались успехом!.. «Батюшка! Да много их здесь нахоронено! Помяни из всех!» И вот я, среди леса, при жужжании слепней, изъедаемый комарами, пел надгробные песни над костями тех, кои нашли себе покой за старые грехи свои вдали от родины… Призри, Господи, на их тяжкие работы, на их душевные муки! Упокой души их вместе с праведными! Вечный покой дай им!..

С обнаженными головами стояли у могилы сотоварища по горю Никита и кавказец… «Спасибо, дорогой батюшка», – как ласково прозвучала их душа, отдохнувшая в молитве по сотоварищам!..

Недалеко от могилки Петра – разбросанные головни дров… «А это – что?» – «А это они – значить – жгут своих покойников, батюшка…» – «Так, прямо на костре и жгут?» – «Так батюшка, на костре и жгут!.. А смороду-то! И на версту близко не подходи!..»

Как грубо жгут они своих покойников здесь, на Сахалине! И как благоустроены их «касооба» (крематории) в таких, напр., городах, как Отару, Кобе!.. (Называю только эти крематории, ибо только их я осматривал).

* * *

Возвращаемся… Впереди скачет на своей лошади кавказец, и из-под густых, нависших бровей весьма-таки свирепо поглядывает по сторонам… Молодецкая посадка на лошади, ловкая езда, но… взгляд!.. Впрочем, был бы, вероятно, лихим казаком-горцем, если бы не попал сюда.

О. Николай по-русски ничего не понимает, и это обстоятельство совершенно развязало язык Никиты… «Эх, батюшка! И побранились же мы после войны! Ведь… кому нас отдали? Хоть бы людям отдали, а то – сущим дикарям!»… Я пробую возражать; но мой Никита непреклонен: «Ты сам, батюшка, рассуди: никакого образованного понятия не имеют! Мы, к примеру, ежели рыбу ловим, – одно берем, другое отбрасываем. Они нет: начисто берут! Все – значить – скушают!. .Да что ты говоришь, батюшка! Эво, – у меня собака пропала… Где бы ей, родимой, деваться?.. Они сожрали!.. Все, батюшка, кушают! Простите за выражение: и крысу кушают, и змею кушают… Сущие дикари…» Разошлась душа Никиты, вспоминая «всеядение» японцев… Что мне было говорить? Опровергать его слова? Но мне самому, на Кюу-сюу, один японец показывал шкурку – чучело змеи… «А мясо жена съела», – заявил он в простоте… «Как съела?» – изумился я… «Да, была больна и съела, как лекарство…»

«А пашут ли они землю? Сеют ли что-нибудь?» «Как не сеять, батюшка! Сеют! Редьку свою сеют», – и Никита засмеялся довольно злым смехом… «Только им до нас далеко! Вот скажем – мы: ярицу сеяли и сеем, и хорошо родится. А они – редьку! А и здесь: у нашей бабы уже огурцы, а у них – одна мякина… Вот на море так они молодцы!..» Однако, я разочаровал, кажется, несколько Никиту, сообщив ему, что в Японии и на полях они молодцы и делают чудеса… За разговорами незаметно мы возвратились и в деревню…

Пироги и булки уже спеклись… Устинья поэтому встретила нас торжествующим взглядом. Я начал молитву… Отслужил молебен Спасителю, Божией Матери, Св. Николаю и всем Святым… Совершил чин водоосвящения… Исповедал Никиту, Устинью и кавказца Чемию и, возможно полнее, приготовив их ко Св. Причащению (а они – со вчера постились) – приобщил…

В тесной, жаркой комнате часа три продолжались молитвы… Утомился я… Подали опять чай из розовых цветов: прекрасный чай! Подали огурцы свежие (из Японии), разные русские пироги… И закусив немного, мы опять взгромоздились на куль сена, и провожаемые благодарностию Устиньи, под конвоем кавказца Чемия, переехали версты за 2, во Вторую Падь: здесь дом Иакова Маркизовича Чемия, при нем Стефанида Мартынова с девочкой Марей. Здесь же оказались Николай Зеленов и цыган Николай Копаненко.

Конечно, и здесь опять – молебны, исповедь, молитвы, св. приобщение… Стефанида, не вставая с колен, все время плакала, рыдала… Пусть они были и есть – грешники!.. Но Христос для грешников, для их спасения и пришел с неба! И Он видит сердце людское, Его горячо любящее; и облобызает это сердце… И Он прострет к сим страдальцам Свои Пречистые, изъязвленные, наболевшие руки и привлечет их, за веру и любовь их, к Себе в обители, убелив багряное, как снег… Господи, спаси сих малых!..

* * *

Время летело, а не шло среди молитвы… И когда я окончил все, было уже так поздно, что нужно было поспешать: иначе уйдет наш пароход. К Никитиной лошади припряг Чемия свою… С Никитой мы простились… На телегу уселся Чемия, на облучок – цыган. «Когда я у генерала (японца) служил в кучерах, как пущу, бывало, пару вовсю, так и кричит! А на тройку и не усадить было!.. А на свою тележку усядется, ноги подберет, на спинку откинется и… доволен», – разглагольствует цыган… А сам, действительно, пускает пару «вовсю»! Подпрыгивает моя телега, подпрыгиваем мы с о. Николаем на куле сена, невольно ухватившись за веревки… А пара несется! И лишь боязнь опоздать на пароход, да нежелание уподобиться в глазах цыгана японскому генералу удерживали меня от того, чтобы попросить: «Потише! Поосторожней!..» И мы не опоздали: приехали вовремя… «До Владимировки летом два часа еду», – торжествующе заявил цыган.

Мы сели на пароход «Камикава-Мару», который вскоре и снялся с якоря… Усталость необыкновенная… Жажда страшная…

Напившись чаю, я улегся «на часок-другой» отдохнуть. Но каково же было мое удивление, когда вдруг слышу пароходный свисток и вижу свет в каюте: оказывается, я проспал всю ночь, не просыпаясь; было уже 5 ч. у. и мы подъезжали к г. Маука, на западном берегу японского Карафуто…

4-е августа. Погода стоит прекрасная. Пароход наш близко к берегу не подошел: бухты настоящей нет; а в небольшой заливчик небезопасно входить и маленьким пароходикам. Часов в 6 утра мы уже были на берегу и направились вслед за «банто» (приказчиком) в гостиницу. Итак, мы уже в Маука!

Маука – совершенно новый, японский город. У нас, русских, здесь был небольшой рыбачий поселок, кажется – рыбные промыслы г. Семенова. А теперь здесь город из 800 домов с 5000 населения! Места широкого для города нет; поэтому он растянулся далеко по берегу. Главное занятие населения – рыбный промысел. До г. Маука установлены правильные рейсы пароходов «Ниппон Юусен Кайся» (японское общество почтовых пароходов) и «Оосака Сеосен Кайся» (Оосакское общество коммерческих пароходов). Ходят пароходы и больше, до 1500 тонн; но придерживаясь больше берега, ползают и маленькие, в 100 – 300 тонн, частных лиц. Есть и пассажиры. Но прежде всего удивляет количество грузов! И они-то, эти неисчерпанные нами, русскими, богатства дают возможность видеть, хотя бы в Маука, ежедневно до 5 пароходов! Везут рыбу, везут «комбу» (морскую капусту), везут «касу» (рыбное удобрение), «абура» (неочищенный рыбий жир) и даже лес!

Мы поместились в гостинице. Узнав адрес японцев-христиан, уже успевших переселиться и сюда, направились к ним. Семья Хебииси (Иоанн, Фотиния, Петр) с радостию встретила нас. В семье Ямамото (Иосиф, Марина, Дария) дедушка-плотник отсутствовал: ушел на заработки в Томарноро. От Хебииси узнали, что в Маука есть и еще христиане: Такеуци Петр, к сожалению, бывший в отлучке, и переселившаяся с Курильских островов семья рыбака Такеда Ефрема… В домах Хебииси и Ямамото мы совершили краткие молебны, вечером назначив исповедь и крещение младенца. А к Такеда Ефрему решили идти. Живет он верстах в 6 от г. Маука, в д. Томаманай, на берегу моря, от Маука к югу.

Дороги настоящей до д. Томаманай нет, как нет и настоящей деревни! Мы все время шли морским берегом, переходя от одного рыбачьего жилища к другому. Направо – лазурь моря, гладкого «что масло» (по-японски, вместо «что стекло», «что зеркало» у нас). Дымит только что отправившийся в обратный путь наш пароход «Камикава-Мару». Кой-где видны рыбачьи лодки: достают японцы морскую капусту. На берегу – ямы с котлами и подобиями печек под ними: здесь вываривают рыб жир. Теперь его не варили. Но запах оставался еще сильный и очень тяжелый! Кой-где на берегу, по камешкам разложена и сушится морская капуста – «комбу»… Налево невысокие береговые горы острова, покрытые выжженным погибающим лесом… Изредка пробивается ручеек, мы его переходим по перекладинам. Вот идет густо обросший волосами аину: совсем русский мужичок, с хорошей бородой, но непричесанной головой… Взгляд суровый… За ним – женщина аину с курчавыми черными волосами, но… японского типа, и едва ли настоящая аину…

По пути зашли мы прежде всего на русское кладбище… На берегу, на вершине пригорка залегли земляки!.. Вот могила с большим синим крестом, обнесена оградкой… вот еще крест… В надписи кто-то прощается с милой Лизой… Могилки без крестов… А вот опрокинутый, и не временем, а людьми прекрасно сохранившийся гранитный памятник: «In memory of Er ney, Captain of the Russian Schooner „Aleute“, who died here 3-d October 1884». Около кладбища никакой ограды нет. Я совершил литию по всем здесь погребенным землякам…

Однако, добрались мы и до дома Ефрема Такеда!.. Его дочь еще издали увидела нас и, прибежав навстречу, довела до дома отца… Впрочем, дома, собственно говоря, нет: устроен наскоро большой шатер, по бокам обколоченный тесом, а наверху покрытый тростником. Конечно, нет никакого потолка; вместо него – вары из жердочек. Но пол какой-то есть; а когда его прикрыли соломенными циновками, он выглядел весьма прилично… В углу, под закопченными жердочками, под закоптелым тростником крыши висит св. икона. А когда пред нею, во время молитвы, загорелись свечи, – каким миром повеяло в этом, почти, нищем, жилье! Я не без труда, конечно согнувшись, стоял под жердочками, стараясь не зацепить головой всюду развешанных над дымом курящегося костра лососей.

Совершив обычный краткий молебен, я семье Такеда сделал наставление, как должно жить, будучи христианином. о. Николай приступил к исповеди его и всей его семьи, а я той порой пошел на близлежащее кладбище. Оно небольшое, семейное (г. Семенова), обнесено забором; хорошо сохраняются кресты и памятники. Совершил я и здесь литию.

Рядом с этим кладбищем – кладбище айну. Над могилой, где у нас ставят крест, они вкапывают простой обрубок дерева, но непременно с обрезком торчащего кверху сука. И этот сук, и самый обрубок дерева выше этого сука украшены, правда, не особенно изящной резьбой. Вблизи этого кладбища началось уже и японское кладбище.

К концу исповеди возвратившись в жилье Такеда, я вместе с ним молился во время Св. Причастия. И после разных бесед с ним все мы поспешили обратно в Маука: начинало уже вечереть. Вечером была совершена исповедь христиан г. Маука и крещение младенца…

5-е августа. Около 10 час. утра мы сели на пароход «Дайреимару» (1335 тонн), принадлежащий обществу «Оосака Сеосен Кайся». Это – прекрасный пароход, с 24 местами в каютах II класса, с обширной столовой, с электрическим освещением, в дополнение – и с недурным столом. Он, несомненно, дает путешественнику все удобства, какие только можно желать в море; да и цены за проезд куда дешевле цен «Ниппон Юусен Кайся»! Пароход-ледокол поддерживает постоянное сообщение с Карафуто даже в глухую зиму. Он обслуживает ныне две лини: западную – Отару, Оотомари, Маука, Наяси и обратно; и восточную – Отару, Оотомари, восточный берег и обратно. Рейсы совершаются попеременно. Если прибавить сюда еще два парохода «Ниппон Юусен Кайся» до Маука и обратно, да рейсы пароходов других обществ и предпринимателей до Наяси и обратно, – можно себе представить то лихорадочное оживление, какое наблюдается около южного Сахалина в сезон рыбной ловли!

Погода опять роскошная. Идем вдоль берега, но на почтенном расстоянии. По берегу нет, кажется, версты, где бы не было или рыбачьих домов, или промыслов, или целых селений. В наиболее оживленных пунктах имеют остановки даже больше пароходы. Так, от Маука до Наяси мы заходили и грузились или разгружались (рис, рогожи, веревки, японские «татами», «сеодзи» и т. п.) в Нодасон, Одеккоро, Томарноро, Кусуннай, Мосбисиной и Наяси. А грузили всегда одно и то же: «касу» (удобрение из остатков вываренной рыбы), «комбу» (морская капуста) и лес.

В Томарноро выходил я на берег. Это пока не очень большое селение. Однако, его будущее несомненно; в 8 верстах отсюда найден каменный уголь и уже прокладывают к нему «дековильку». В ожидании «жизни» строят всюду новые дома.

В числе плотников оказался и Иосиф Ямамото из Маука. Ради него мы выходили на берег. А потом, пригласив его в гостиницу, за него и с ним помолились, его довольно питали наставлениями. А в заключение все вместе пообедали… Уже под вечер мы возвратились на пароход, доставив старичку Иосифу своим посещением большое утешение.

* * *

6-е августа. Продолжаем ехать, направляясь прямо на север. Опять прекрасная погода… Пассажиров II класса немного и, конечно, все мы перезнакомились. Говорили о многом. Но не все разговоры приятно вспоминать. Так, однажды краска стыда за Русь Святую покрыла мое лицо… Я слышал, что в д. Кусуннай есть «русские»; но православные ли они, неизвестно… Пароход будет стоять в Кусуннае мало. Выйти на берег «на авось» – можешь остаться и без парохода (ибо селение далеко от берега), и без русских (если они или католики, или мусульмане). Как быть?.. А с нами как раз ехал какой-то чиновник-японец из д. Кусунная… Я его и попросил передать русским, что я такого-то числа буду проезжать обратно, почему – если среди них есть православные – они выехали бы к пароходу: тогда можно было бы высадиться на берег. А что бы он не «спутал», я то же самое написал на визитной карточке… Но как же стыдно мне стало, когда сей самый японец-чиновник заявил, что ни один из семи русских, проживающих в Кусуннай, моей карточки прочитать не может, ибо все они неграмотны… Для выразительности японец закрыл глаза ладонями и сравнил русских в Кусуннае со слепыми…

Японцы сами почти все без исключения грамотные и хорошо грамотные, с удивлением видят неграмотность русских… Что чувствует русское сердце при виде этих, столь оскорбительных жестов?! Горько, больно, досадно… И все же мало сказано для того, чтобы назвать своим именем твое чувство…

Эх, взойди скорее над Русью солнце просвещения! Скорее, шире, глубже озари ты своим светом Родину милую…

И тогда… тогда: православно и твердо верующая, царю своему великому беззаветно преданная, и вместе с сим – хорошо просвещенная Русь – каким она могучим великаном, каким поразительным колоссом станет среди народов света? Скорее, скорей приди это золотое время!

* * *

Как проходил у нас день на пароходе?.. Часов в 6 утра все вставали (в Японии всегда и все встают в 5–6 час. утра). Пассажирам бой подает японский чай. Но «бою» уже вручено 50 коп. «на чай» и он с удовольствием во всякое время нам подает кипяток и чайные приборы. А чай я всегда имею свой. После ночлега в довольно жаркой каюте чай пьется с особенным аппетитом.

В 8 час. утра подают асамеси – утренний завтрак. Как и в частных домах, к «асамеси» рыба не полагается; а о мясе и говорить, конечно, нечего: его японцы почти в обычном быту не употребляют. Утром подавали, напр., следующее: нечто вроде русских кислых щей – «мисосиро» (но… всего 5–6 глотков, на дне маленькой чашечки); нечто вроде супа – «суимоно» (напр., с тофу, истертым горохом, приготовленным в виде густого киселя); нечто в роде яичницы (а иногда и она)… И, конечно, на крошечных блюдечках (меньших, чем наши для варенья) разные «о-коко»: тут и два пласточка соленой редьки («такван»), тут и два ломтика «нарацуке» (в гуще от водки «саке» выдержанные дыни; маленькие, бессемянные еще арбузики, огурцы и даже редька); тут и «насу» в соли и горчице (баклажаны), и просоленные, засыпанные сахаром, сливы («мме»)… Счетом – иногда очень много, но содержанием всегда мало…

Но везде все это, в сущности, дополнение! А фундамент – три чашки теплого, только что сваренного риса… Однако и с ним даже тяжело на желудке не станет!

После «асамеси» что делать до 12 час. дня? Газеты и журналы – одни и те же со дня отбытия парохода из Отару… Музыки нет. И вот, многие пассажиры, не теряя дорогого времени, опять забирались в каюты, опять сладко засыпали! Другие поднимались на палубу, и, немного посмотрев в бинокль на окрестности, где-нибудь на плетеном кресле или на плетеной кушетки тоже начинали сладко дремать… К моему счастию, в моем чемодане оказались книжки, и они-то спасли меня от безделия и его верной подруги – скуки…

Ровно в 12 часов дня приглашает бой к «хиромеси», к дневному завтраку. Это опять еще не обед, а лишь завтрак; но он полнее уже утреннего, и за ним подается рыба. Вот, напр., точное меню одного из таких завтраков: суп из травы, кажется – шнитки; рыба «бури» под соусом; рыба «сяке» (или «саке» – кета) под уксусом, с луком… Конечно, как и утром, разный десерт в виде «о-коко»… А фундамент и этого завтрака – три чашки теплого риса!

После 12 часов все правоверные японцы, разумеется, ложились опять спать, вероятно для того, чтобы лучше варил желудок… А я опять поднимался на свою позицию, где у меня было уже и «мое кресло»… И опять: читал и учил; учил и читал… А иногда и пел… Так, пел я, и очень много, и сегодня… Ведь сегодня – Спасов день… Сегодня – двунадесятый праздник… А я без служб, среди моря…. Где-то далеко-далеко поют крестьянские голоса: «Преобразился еси на горе, Христе Боже»… Вот, как бы слышу: старческий голос стройно запевает: «На горе преобразился еси, и якоже вмещаху, ученицы Твои славу Твою, Христе Боже, видеша»… То – на моей родине справляется сегодня храмовой праздник… А я здесь, в море, вторю этому пению… Долго я пел!.. Кажется, всю всенощную спел… И этим хотя отчасти выполнил лишение службы в этот день…

* * *

Часа в 3 выползает из своего помещения о. Николай. «О-ча доо-дес ка?»? – «Насчет чаю как?» – спрашивает о. Николай… Опять раздается: «Бой-сан! О-юу Хитоцу – «Г. бой, кипятку!» Забегал бой, зазвенела посуда… Выползают из своих кают (а столовая – среди них) полусонные пассажиры… Уже знакомым стало: «О-ча хитоцу икага дес ка?» – «Аригато гозаммас» («Чаю чашку не угодно ли?» – «Благодарю вас»): это мы с о. Николаем «утешаемся» чайком… А около нас угощаются пассажиры.

В 5 час. вечера опять приглашает бой в столовую: подан «бонмеси», вечерний завтрак, по составу своему скорее всего подходя под наше понятие «обед». Дают перемен больше; почти все – рыбные; иногда подают если и не мясо, то, во всяком случае, что-то вроде него, чаще всего обрезки кожи какой-то птицы… Вот образец «бонмеси»: кислое «мисосиро», суп с рыбой «соя», рыба «бури» под соусом, рыба жареная (или чаще – печеная). Неизменное «о-коко». Рыбу подают «по сезону»: то вас закармливают всячески рыбой «сяке» (кета); то царицей стола является «каре» (камбала); то вас всюду преследуют «иваси» (сардинки) и т. д.: верный определитель, какая рыба сейчас ловится…

И вообще – рыба здесь вовсе не монашеское, и не постное блюдо. А также, и даже более в употребление, как в России яйца, масло, молоко, мясо. Рыбу варят; рыбу пекут, посыпав солью и положив на особые проволочные решеточки; или – просто лишь продев на деревянные иглы-палочки; рыбу жарят – подражание «западу»; рыбу маринуют; наконец, нарезав пласточками, рыбу подают сырую (так наз. «сасими»), но непременно с соей, тертым хреном или тертой редькой… «Сасими» безусловно вкусная пища; лучшие «сасими» – из рыб «кацуо», «магуро» и «тай»…

«Оцури» – повторение блюда – разрешается лишь для «мисосиро»… Разумеется, самое меньшее – по три чашки едят риса… При этом в последнюю чашку просят влить или чаю, или кипятку (и это блюдо называется или «чадзуке», или «юудзуке») и уверяют, что… вкусно…

Впрочем, если в виде блюда подано «тороро́» (тертая горная картофель, дающая тягучую, слизкую массу), то рису едят и по 5, и по 6 и даже по 10 чашек! Налив сверху немного «тороро́», чашечку риса опускают в горло буквально в 2–3 секунды: рис делается скользким и… сам спешит в горло…

В «заключение» обеда в чашку, из которой вы ели рис, наливают «юу» (кипятку); японец пополощет в этом «юу» свои «хаси» (палочки для еды), ополоснет этим «юу» края чашечки… Словом, вымоет посуду и… сию водицу выпивает «непременно»!.. А затем – в руки «зубочистка», кои непременно подаются к обеду и… начинается поголовное «ковыряние» в зубах, удаление остатков обеда изо рта…

Все, что подано на поднос, для еды подано… Однако, европейцу приходится быть очень осторожным, ибо подают не только воробьев, или мясо кита и акулы… Вот подано на тарелочке несколько мелких рыбок и рачков: все залито какой-то черной, сладковатой массой… Однако среди рыбок и рачков вижу и не рыбу, и не рака, а всего лишь небольшого водяного таракана, с лапками, роговыми крыльями… «О. Николай, что это такое?..» Даже о. Николай, прищурившись, покачал головой: «Муси (т. е. насекомое)?» – спрашивает он у боя. «Нет, рак…» И о. Николай успокоился, и лишь отплюнутые крылышки сказали ему, что за рака он съел…

Впрочем, «муси» (насекомые) сами по себе не претят вкусу японца… «Какая интересная муха», – говорю я, увидев муху с длинными крыльями и тонким, длинным брюшком… «Эта муха – очень вкусная», – отвечают… Ушам не верил… «Едят ее?» – «Едят…» – «Эх, прав Никита из Третьей Пади», – только и мог я сказать…

* * *

Но вот и солнышко уже зашло!.. Минут 15, не более, и становится уже темно. Зажигают электричество; но лишь до 10 часов вечера. А потом – лампы с довольно вонючим керосином… Часов 9 вечера появляется о. Николай. Бегает бой. Выползают пассажиры… Наливается чай… Как все изо дня в день – одно и то же! о. Николай пьет чай уже который раз! Тем не менее, взяв его на язык или пригубив, уже в 20-й раз чавкает губами, то ли – определяя все еще вкус чая, то ли – желая продлить вкусовое удовольствие…

Начинаются между ним и пассажирами разговоры… Говорит что-нибудь пассажир… о. Николай, прищурив глаза (вероятно, чтобы не так было видно небольшое бельмо на одном глазе), и постукивая трубкой о коробку с пеплом и углями, поддакивает пассажиру своим «наруходо»… «Наруходо»… «наруходо»… «наруходо»… только и слышишь в комнате…

Но вот заговорил и мой о. Николай… Говорит всегда о буддизме и синтоизме… Говорит как-то отрывисто, отдельными фразами; скажет и задумается: как бы после думает: «А что я сказал…» Теперь уже пассажиры курят табак и отвечают ему своим «соо-дес не»! И это «соо-дес не», с не, всегда произносимым в верхних нотах, в тоне вопросительного согласия, и это безучастно-загадочное «наруходо» продолжалось каждый вечер часа по два…

Что они?.. Друг другу верят или не верят, – старался я дать себе ответ, слушая разговоры, пересыпаемые знаками согласия: «наруходо» и «соо-дес не»!.. И ответа сего я себе не дал…

Не досиживал я до конца этих «наруходо» и «соо-дес не»… Часов в 10 вечера уходил я в свою каюту и укладывался спать… Все глуше и глуше доносятся до меня сии «сфинксы»… вот я почти заснул… И лишь время от времени долетающий до меня взрыв японского тонкого трескучего смеха будит меня… Но вот, очнувшись, я вижу около себя лишь мрак… Слышу слабый стук поворачиваемого руля, да глуше удары об воду лопастей винта… Но и тишина в столовой и каютах, и мрак кругом, и это равномерное постукивание винта – все это лишь убаюкивает и… я снова засыпаю, теперь уже до утра, не беспокоимый надоевшими «наруходо» и «соо-дес не»!

Епископ Сергий

(Продолжение следует).

Деревня Алексеевка находится в приходе села Ивановки, Бугульминского уезда и населена одними чувашами, переселенцами из Казанской губернии лет около 200 тому назад. Всех дворов в этой деревне 184, жителей обоего пола 1002: 513 м. пола, 489 ж. Деревня эта со всех сторон окружена русскими и чувашскими селениями, только с двух сторон, в верстах 10, находятся большие татарские селения: Тумбарла и Татарский Кандыз. Деревню Алексеевку окружают следующие русские села: Поповка (5 в.), Ивановка (5 в.), Лукино (8 в.), Яковлево (10 в.), Рыково (12 в.) и Копьевка (10 в.), чувашское село Тумбарла (10 в.), д. Тамла (5 в.), с. Покровский Урустамак (вотяки). Из татарских селений только два селения: Тумбарла и Татарский Кандыз находятся в близком расстоянии (10 в.), а остальные татарские селения находятся не в близком расстоянии.

При таком географическом положении деревни Алексеевки и при принадлежности ее к чисто русскому православному приходу, можно было бы ожидать более или менее тесного общения чуваш деревни Алексеевки с русскими и, как это иногда бывает в смешанных приходах, религиозно-нравственного и национального влияния последних на первых. Этому должно бы способствовать и то счастливое обстоятельство, что большинство русских – жители с. Ивановки, особенно добродушны и стоят сравнительно на высокой степени религиозно-нравственного развития, так что с этой стороны могло быть положительное и желательное влияние. К сожалению, ничего подобного не оказалось, вследствие существующей и по сие время полной обособленности между русскими и чувашами. Сношения Алексеевских чуваш с русскими ограничивались исключительно встречающимися житейскими нуждами и потребностями. Зато чуваши деревни Алексеевки всегда находились в самом близком и тесном сношении с татарами-магометанами, а потому последние оказывали на них самое сильное влияние с давних пор.

В церковной летописи с. Ивановки за 1895 год о чувашах д. Алексеевки говорится: «Что касается Алексеевских чуваш, то эти христиане получили сие название по наследству, а долга христианского они если исполняют, то с великим принуждением и то из сотни два, три, много пять человек. Крестов они не носят, пояса тоже, белье и платье носят по форме татар, верхнее тоже; головы свои, если и не бреют, то большею частью стригут гладко, бороду и усы подстригают, так что очень трудно различить, кто он: чувашин ли, или татарин. Постов они никаких не признают, празднуют пятницу, а не воскресенье».

Приведенные выдержки из сказания церковной летописи с. Ивановки свидетельствуют о том, что среди чуваш деревни Алексеевки исстари велась тайная пропаганда ислама, благодаря чему многие крещеные чуваши этой деревни подпали под сильное влияние магометанства.

Почему русские не имели такого влияния на чуваш дер. Алексеевки, какое имели на них магометане?

Прежде всего русские не входили с чувашами в близкое сношение, не понимали чувашского языка, а чуваши – русского, чуваш они чуждались, считали нехристями, к верованиям и обычаям чуваш относились с пренебрежением, а потому не могли оказывать на них благотворного влияния. Духовенство также чуждалось чуваш, не понимая языка их, не могло наставлять в истинах христианской веры, а чуваши не способны были к восприятию высоких истин христианской веры на непонятном для них русском языке. По свидетельству одного священника с. Ивановки, приходское духовенство этого села не всегда стояло на высоте своего нравственного положения, потому что в приход с. Ивановки, как самый бедный, посылались священники как бы в наказание, после предварительного монастырского заключения. Известно, таковые личности, будучи рабами своих страстей и нравственно слабыми, не могли стоять во главе религиозно-нравственной жизни вообще, а, тем более, быть животворным источником учения Христова в таком серьезном, как уклонение в магометанство, движении Алексеевских чуваш. Кроме того, священники сначала, когда еще Алексеевка принадлежала к числу приходских деревень села Лукина, затем Яковлева, не могли, пожалуй, ничего делать и при желании, в силу обширности прихода, напр., приход села Яковлева включал 22 селения, в том числе и Алексеевку, Тамлу, Покров. Урустамак и др. чувашские деревни.

Затем, в деревне Алексеевке до 1895 года не было никакой школы, так что чуваши этой деревни более 150 лет были без всякого первоначального образования, без благотворного воздействия школы. Хотя некоторые чуваши дер. Алексеевки обучались и оканчивали курс в Ивановской земской школе, но они никакого религиозно-нравственного воспитания не получали, а лишь приобретали простую грамотность и некоторое знание в русском языке.

При таких условиях чуваши деревни Алексеевки представляли самую благоприятную почву для магометанской пропаганды. Влияние татар-магометан на чуваш деревни Алексеевки как раньше, так и в последнее время было массовое. В этой деревне без всяких определенных занятий всегда проживало много татар-магометан; свое пребывание они объясняли стоянием на квартирах. Таковых семей, по свидетельству бывшего священника с. Ивановки о. Скворцова, в 1896 году было 40. Кроме того, во всех состоятельных домах работниками служили опять-таки татары.

Бывший священник с. Ивановки о. Скворцов в своем очерке о религиозно-нравственном состояния чуваш деревни Алексеевки между прочим сообщает, что, кроме массового влияния, руководителем магометанской пропаганды был мулла Мелек-Бай, из деревни Иссергаппова, Бембейского уезда. Этот мулла в 90 годах 19 столетия открыто проповедовал среди чуваш дер. Алексеевки магометанство, побужденный если не религиозным фанатизмом, то материальной выгодой, ибо за свои труды он получал щедрую плату зерновым хлебом и съестными припасами. Этот факт подтверждается многими чувашами дер. Алексеевки, при частных беседах с глазу на глаз. Этот руководитель магометанской пропаганды – мулла Мелек-Бай, по сообщению крестьянина дер. Алексеевки, Макара Филиппова, не только открыто проповедовал магометанство среди чуваш, но нахально развращал чувашских женщин и девушек, пользуясь отсутствием мужей, иногда родителей.

На такое печальное религиозно-нравственное состояние чуваш дер. Алексеевки обращено было внимание только в 1895 г., когда эту деревню посетил преосвященный Гурий, епископ Самарский и Ставропольский.

Преосвященный Гурий в дер. Алексеевке был осенью 1895 года и среди деревни отслужил молебен. После молебна он преподал чувашам свое архипастырское наставление, увещевал не уклоняться от православия и предложил открыть церковную школу для обучения детей грамоте. Но упорные и закоренелые в язычестве и магометанстве чуваши не вняли голосу своего высокого посетителя-архипастыря – совершенно отказались открыть школу и даже не хотели уступать место под школу. Преосвященный Гурий, лично убедившись в близком отпадении всех чуваш деревни Алексеевки в магометанство, решился прочно поставить здесь дело христианского просвещения чуваш. В этом же году он открыл здесь школу грамоты, которая через год была преобразована в церковно-приходскую школу; на постройку школьного здания с пристроем алтаря он исходатайствовал пред Православным Миссионерским Обществом 600 руб. В 1896 году в село Ивановку определил священником учителя В. Скворцова, окончившего курс в Симбирской чувашской учительской школе, который горячо взялся за дело просвещения чуваш светом Христова учения.

В церковной летописи с. Ивановки за 1897 г. религиозно-нравственное состояние чуваш д. Алексеевки охарактеризовано так:

«Прихожане-чуваши д. Алексеевки в нынешнем году показали некоторое движение в сторону православия и церкви от пагубного мусульмано-язычества, что выразилось в следующем: чуваши стали охотнее исполнять христианские требы – христианский долг говения исполняли непринужденно и являются в храм Божий. К сожалению, этого нельзя сказать обо всей деревне, а только об одной половине. Другая же упорно стоит на своем магометано-язычестве, и на них не действуют никакие убеждения».

По ходатайству преосвященного Гурия, епископа Самарского и Ставропольского, указом Св. Синода от 21 марта 1898 года, за № 1669, в селе Ивановке открыт диаконский штат, и назначено причту усиленное содержание: священнику – 500 руб., диакону – 300 руб., псаломщику 150 руб. и, кроме того, квартирное пособие диакону 120 руб. в год, с возложением на него обязанностей учительства в инородческой миссионерской школе, что в д. Алексеевке. В том же году осенью был назначен диаконом бывший сельский учитель из чуваш – Андрей Алексеев, окончив курс в Симбирской чувашской учительской школе. о. А. Алексеев по сие время служит в д. Алексеевке, но уже в сане священника на диаконской вакансии. Несмотря на всевозможные препятствия со стороны омусульманившихся чуваш, этот пастырь весьма много потрудился и трудится над христианским просвещением чуваш д. Алексеевки, так что в продолжение его 8–9-летней пастырской деятельности много изменилось в жизни чуваш: они стали усердно посещать храм Божий, начали охотно исполнять христианский долг исповеди и св. причастия, посылать своих детей в школу, так что Алексеевская церковно-приходская школа теперь переполнена учащимися, многие совершенно отказались от языческих обычаев и магометанских заблуждений, только незначительная часть упорствовала в своем заблуждении. Сердце пастыря-учителя радовалось успехам миссии, была надежда, что и остальная часть населения будет обращена к Христовой Церкви; но вот наступает 1905 год, принесший нашему отечеству страшное зло. Татары-магометане, пользуясь указом 17 апреля 1905 г., начали вести среди крещеных инородцев самую усиленную тайную и явную пропаганду ислама. Оренбургское магометанское духовное собрание начало распространять через мулл среди инородцев разные брошюры с наставлением, как и кому писать прошения, даже распространяло печатные прошения о дозволении перейти в магометанство; к таким прошениям оставалось только подписаться.

Пропаганда ислама усилилась и в деревне Алексеевке, благодаря чему двадцать домохозяев-чуваш начали писать прошение за прошением то губернатору, то Оренбургскому магометанскому духовному собранию, то министру внутренних дел, то Св. Синоду о дозволении им перейти из православия в магометанство. Главным руководителем в этом движении чуваш д. Алексеевки, был некто Петр Васильев Вдовин, временно проживающий в д. Алексеевке, без всяких определенных занятий, крестьянин из дер. Липового Ключа, Верхне-Троицкой волости, Белебейского Уезда, Уфимской губ.

В первый раз, 9 февраля 1906 г., о переходе из православия в магометанство возбудили ходатайство три домохозяина, затем, 11 декабря того же года семнадцать домохозяев подали два прошения: одно на имя господина председателя совета министров, другое, почти такого же содержания, – на имя Оренбургского магометанского духовного собрания.

В первом прошении от 9 февраля 1906 года, поданном господину самарскому губернатору, чуваши с. Алексеевки – Михаил Хрисанфов, Андрей Осипов и Гавриил Андреев писали:

«Исповедуя мусульманскую религию и все наше семейство с малолетства, мы лишались законного права исполнять требы мусульманской религии, которая истинно нами выполняется, но мы не значимся в метрических книгах магометанского прихода, причислили нас к отступникам от православия, тогда как мы с семействами никогда православными не были и твердо исповедовали и исповедуем мусульманскую религию. Высочайшими манифестами от 26 февраля 1903 г. и 17 апреля 1905 г. изъявлена Монаршая милость разрешить иноверцам исповедовать ту религию, которую они свято почитают, а Высочайше утвержденными 25 июня 1905 г. положениями Комитета Министров предоставлено право лицам мусульманского исповедания, числящимся только по имени православными и желающим быть причисленными к мусульманской религии, которую в действительности исповедуют, обращаться с заявлением к высшему начальству. Если мы до сего времени не ходатайствовали об официальном признании нас и семейства нашего мусульманами, то это происходило единственно по поводу стеснения правительства, а теперь, в силу указа магометанского духовного собрания от 12 сентября 1905 г. за № 5017, предоставлено полнейшее право исповедовать религию магометанского обряда. На основании вышеизложенного и согласно циркуляру Оренбургского магометанского духовного собрания от 12 сент. 1905 г. № 5017, с представлением именного списка всех наших семейств, имеем честь просить ваше превосходительство сделать распоряжение об исключении нас из православных метрических списков и о последующем просим нам объявить».

Во втором прошении они писали: |

«Предки наши, а также и мы, хотя и числимся православными, но только по одному названию, религию же исповедуем магометанскую, по обрядам которой и приносим моление пред Всемогущим Богом о даровании долгоденствия обожаемому Монарху, Великому Государю Императору и Его Августейшему семейству, о ниспослании земных плодов, мира, тишины и спокойствия. Ранее открыто исповедовать сию религию мы не могли по притеснению православного духовенства и светских властей. Ныне, о веротерпимости Высочайшим манифестом, воспоследовавшим в 17 день 1905 года, всех званий и религий народов, дарована милость и свобода верования и молиться по велениям его совести. Признать, что отложение от православной веры в другое исповедание и верование не подлежит преследованию и не должно влечь за собою каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий, причем отпавшее, по достижении совершеннолетия, от православия лицо признается принадлежащим к тому верованию или вероучению, которое оно для себя избрало. На этом основании мы считаем себя вправе открыто исповедовать веру Магомета, так как обрядов православия не знаем и у исповеди и св. причастия не бываем, что издавна живем по-магометански, доказывается следующим образом: лет десять тому назад, по постройке церкви и при посещении оной преосвященным епископом, некоторыми из одножителей на нас, в числе 17 домохозяев, была принесена письменная жалоба по неудовольствию против нас о вероисповедании, согласно которой сделано внушение, однако без привлечения к какой-либо ответственности, и это заявление, по всей вероятности, приобщено к делам и должно находиться в архиве Консистории; следовательно, ясно видно, что мы давно исповедуем магометанскую веру. Для окончательного исключения нас с семействами, подробно, с прописанием имен каждого в русском и татарском названии, мы, в силу приведенного манифеста, 14 февраля сего года, обращались с ходатайством к Особе Вашей просьбе нашей дать дальнейшее направление...

Местный священник, которому хорошо известно о нашем образе жизни, старается отклонить наше ходатайство, стесняя свободу нашей жизни, угрожает созвать какую-то комиссию священников и мулл, для чего – неизвестно, однако не иначе, как только повредить или составить гибельные последствия, и объявляет, что ходатайство наше будто бы отклонено. В познании шариата до священника дело не относится; о вере и обрядах наших по-магометански утвердят жители окрестных селений».

В двух прошениях: на имя г. Председателя Совета Министров и на имя Оренбургского магометанского духовного собрания, от 11 декабря 1906 года, чуваши деревни Алексеевки, в числе 17 домохозяев, писали:

«Будучи природными чувашами, как отцы и деды наши, так и мы, просители, вплоть до появления на свет Высочайше возвещенного с высоты Престола манифеста 17 апреля 1905 г., исповедовали скрытую веру „ислам“, за что в 1896 году, благодаря доносу в Самарское епархиальное управление местного священника, нас подвергли разным пыткам и притеснениям, но чувства одолевают все притеснения и пытки, и мы, пользуясь многознаменательным манифестом 17 апреля 1905 года, стали открыто исповедовать веру „ислам“ и возвели ходатайства о причислении нас к приходу соборной мечети деревни Татарских Тумбарлов, Бавлипской волости, Бугульминского Узда. Между тем ходатайство наше, благодаря тому, что мы носим имена вроде Петра, Афанасия и пр. и благодаря стараниям местного священника, как мы узнали теперь, местными властями не уважено. Нареченные нам русские имена не могли давать ничего хорошего в подъеме нравственности, а лишь служили подпорой тем лицам, которые снискали себе разными миссионерскими путями известное положение в обществе и материальную выгоду.

То, что мы исповедовали и исповедуем веру „ислам“, докажут жители деревни Татарской Тумбарлы – между прочим: Мухаметжан Карилов, Ямалетдик Камалетдинов, Мухамет-Гарей Адамов и все жители деревни Кандыз, Салиховской волости, того же уезда.

Не виноваты мы в том, что имена наши, нареченные причтами вопреки желаниям наших родителей, не могли вселять в душу нашу того убеждения, каковое желательно местному священнику, и всем этим, без сомнения, руководило само Провидение и вот, по этому самому, в нас появилось сознание различить истину от лжи и хорошее от худого. А потому мы, на основании вышеизложенного, почтительнейше просим ваше высокопревосходительство принять нас под свое высокое покровительство, чтобы дали нам возможность пользоваться высшим идеалом человеческой жизни, именно тем самым идеалом, который был ниспослан Провидением праотцу нашему Адаму. Почтительнейше просим ваше высокопревосходительство распорядиться передать для расследования справедливости по сему нашему делу гражданским властям, и при них же чтобы было мусульманское духовенство для испытания нас в знании правил и обрядов веры „ислам“».

На ходатайства чуваш деревни Алексеевки Самарское Губернское Правление отношением от 21 мая 1907 года за № 2038 сообщило следующее:

«Самарская Духовная Консистория, в которую посылались прошения чуваш деревни Алексеевки, Бугульминского уезда, Хрисанфова, Осипова и других, изъявивших желание перейти в магометанство, отношением от 18 1юля 1906 г. за № 1006, уведомило Губернское Правление, что просители, как донес Консистории священник Алексеев, после сделанного им увещания, изъявили свое желание оставаться в православии; но дать подписку отказались ввиду того, что татары распространили слух, что, если кто раз просился в магометанство, то отказаться нельзя. Чуваши желали перейти в магометанство не по убеждению, а поверили ложному слуху, что кто перейдет в магометанство, тех выселят на такое место, где земли много и дадут на душу по 50 десятин и не будут делать никаких сборов. Затем чуваши убедились в ложности этих слухов и пожелали оставаться в православии, так как они не только не знают магометанской религии, но некоторые из них и говорить по-татарски не умеют. На этом основании Консистория не нашла нужным исключить означенных чуваш из православия».

Священник дер. Алексеевки о. А. Алексеев, во исполнение указа Самарской Духовной Консистории от 4 ноября 1906 г. за № 15903, дал, между прочим, такое объяснение по поводу отпадения чуваш д. Алексеевки в магометанство:

«С февраля месяца сего 1906 года некоторые Алексеевские чуваши, во глав 86-летнего старца Хрисанфа Дмитриева и его двоих сыновей, по возмущению татар и их мулл из ближайших татарских селений, стали хлопотать о переход в магометанство. Поводом к этому еще послужила и русско-японская война. Татары распространили слух, что Япония победит Россию и всех православных обратит силою оружия в свою веру. Хрисанф Дмитриев, по учению этих же наглых татар, постоянно ходит по домам и развращает легкомысленных чуваш, говоря, что пришел «ахарсамана», то есть доживаем последние дни, скоро будет кончина мира, а потому, если желаете получить вечное блаженство, то должны принять магометанскую религию. Некоторые Алексеевские чуваши, по своему легкомыслию, скоро поверили ложному слуху и стали хлопотать о переходе в магометанство... В первых прошениях на имя губернатора было изложено так: “Исповедуя мусульманскую религию, мы православными никогда не были, числились только по имени христианами, сами и предки наши исповедовали мусульманскую религию”. Чуваши дер. Алексеевки – переселенцы из Чебоксарского, а отчасти из Цивильского уездов, Казанской губ., где давным-давно нет чуваш, которые исповедовали бы мусульманскую религию, следовательно, предки Алексеевских чуваш были не мусульмане, а чуваши православные, и в настоящее время у многих из просителей в мусульманство есть родители, братья и сестры, которые живут по православной вере и исполняют требования св. православной Церкви и даже ужасно возмущены, что родные их дети и братья вздумали оставить ту веру, которую свято чтили наши деды и прадеды.

В последнем прошении указывают на то, что об уклонении их в магометанство знал и преосвященный Гурий, но, тем не менее, они не были привлечены к какой-либо ответственности. По мнению этих чуваш, если православная вера истинная вера, то Царь не издал бы такого манифеста, а старался бы и других обратить силою оружия в православную веру; значит, сам Царь не желает жить по православной вере. Если дети поступают против воли родителей, то родители их за непослушание наказывают; также и Царь, если подданные не исполняют его волю, должен также наказывать. Если переход в магометанство тоже против царской воли, то Царь давно бы наказал нас, а теперь сколько мы уже хлопочем, а никаких наказаний нет, следовательно, православная вера – не настоящая вера. “Мы не хаем православную веру и не можем хвалить мусульманскую веру, потому что хорошенько не знаем; когда перейдем в магометанство, будем учиться, будем знать”.

Упомянутый в прошении крестьянин Михаил Хрисанфов – первый богач в деревне и всю деревню держит, как говорится, в своих руках. Без его воли ни одно общественное дело не решается. Был такой факт. Крестьянин деревни Алексеевки Афанасий Ермолаев, у которого родители и братья православные и сам бывал у исповеди и св. причастия, решился женить своего сына и сосватал для него невесту православного вероисповедания в Белебейском уезде. Не имея средств на женитьбу сына, он обратился с просьбой дать денег к Михаилу Хрисанфову. Последний дал ему нужную сумму, но с тем условием, чтобы он перешел в магометанство. Афанасий Ермолаев действительно согласился и подал прошение о переходе в магометанство. Пришло время брака. Местный священник о. А. Алексеев не соглашается написать отношение о выдаче предбрачных сведений о невесте, зная, что он, Ермолаев, подал прошение о переходе в магометанство и что невеста не желает выйти за отпавшего. Тогда Ермолаев опять обращается за советом к Михаилу Хрисанфову. Тот велит написать г-ну приставу второе прошение об отказе от первого прошения. Ермолаев приходить к священнику и со слезами на глазах просит его написать прошение приставу о том, что он не желает перейти в магометанство, а желает остаться в православии. Священник вместе с ним отправляется к приставу, у которого Ермолаев оставляет второе прошение об отказе от первого. После этого, через несколько времени, когда уже брак сына Ермолаева, состоялся, Михаил Хрисанфов призывает к себе Ермолаева и с угрозами начинает уговаривать перейти в магометанство. Ермолаев тогда написал новое прошение о своем желании перейти в магометанство. К этому факту комментарии излишни.

Отказ Самарского Губернского Правления не удовлетворил чуваш д. Алексеевки. Они наняли адвоката, потребовали из Самарской Духовной Консистории комиссию со всей переписи по делу об отпадении их в магометанство и в октябре месяце 1907 года возбудили новое ходатайство о перечислении их из православия в магометанство, послав два прошения, одинакового содержания, Самарскому губернатору и в Св. Правит. Синод.

В своем прошении на имя Самарского губернатора они писали:

«Мы неоднократно возбуждали ходатайство об исключении нас из православия, как исповедующих мусульманскую религию. По распоряжению Вашего Превосходительства, местная полиция производила по нашим прошениям дознания, после чего переписка отсылалась всяк раз на распоряжение Самарской Духовной Консистории, но последняя, по-видимому, не довольствуясь установленным высшим правительством порядком производства дознания по подобным делам, уже от себя поручала священнику д. Алексеевки Андрею Алексееву произвести особое дознание и увещание. И вот о. А. Алексеев – ярый миссионер, причинивший нам уже немало страданий и хлопот, опираясь на полицию и суд, в данном деле является главным деятелем: он производит по-своему дознания и принимает меры увещания, извращает факты, доставляет Духовной Консистории заведомо неправильные сведения, пишет доносы на полицию, а нам угрожает судом и наказанием, вследствие чего ходатайства наши одно за другим были отклоняемы, насильно заставляя нас оставаться в православной вере, в которой мы вовсе не были, а только по имени, в силу необходимости, считались таковыми, а законов 17 апр. и 17 окт. 1905 г. и др. о свободе совести и вероисповедания, а также об укреплении начал веротерпимости как будто вовсе не существует.

Постановления Духовной Консистории основаны исключительно на неправильных донесениях о. Алексеева; было ли произведено дознание и что по дознанию обнаружено, это в постановлениях Консистории вовсе не упомянуто, а между тем в изданных высшим правительством для таких случаев правилах ясно указан порядок производства дознаний, т. е. допрос самих просителей, соседей, родственников, окольных людей и пр., а, чтобы ограничиваться донесением священника, этого ни в законах, ни в изданных правительством правилах не сказано, ибо каждому понятно, что нельзя полагаться в таких делах на беспристрастность священников как людей заинтересованных.

1. В постановлении 30 октября 1906 г., что Консистория заслушала донесение священника Алексеева, что крестьяне-чуваши д. Алексеевки, ходатайствующие об отчислении их из православия в мусульманскую религию, в настоящее время не желают перейти в магометанство, а между тем такого заявления Хрисанфова, Осипова и Андреева не было. Консистория же на основании этих заведомо неверных донесений о. Алексеева в ходатайстве им отказала.

2. Как видно из постановления от 12 июля 1906 г., священник Алексеев в рапорте от 26 июня 1906 г. за № 50, донес Консистории, что им было сделано Алексеевским чувашам, желающим перейти в мусульманство, увещание, и эти чуваши изъявили желание остаться в православии, подать подписку отказались, потому что татары распространили слух, что если кто раз просится в мусульманство, то отказаться нельзя. Это донесение о. Алексеева тоже неверно, ибо мы никогда не изъявляли согласие быть православными, доказательством чему служат ваши постоянно возобновляемые ходатайства об исключении из православия. Слова же о. Алексеева о распространяемых татарами слухах не выдерживают критики, ибо дела веры не решаются на основании ходячих слухов. Далее, в этом рапорте говорится, что мы желаем перейти в мусульманство не по убеждению, а лишь поверив слуху (опять-таки слуху), что желающие перейти в мусульманство получать по 50 дес. земли и освободятся от поборов.

3. В постановлении Консистории от 26 марта 1907 г. заключаются лишь горькие жалобы священника на пристава 3 стана Буланова, поощрявшего будто бы нас к переходу в мусульманскую веру, а между тем этот чиновник виновен разве в том, что он больше уважает закон и человеческую совесть, чем другие.

4. В постановлении Консистории от 6 июня 1907 г., как и в предыдущих, нет решительно никаких сведений, добытых путем подробного дознания, а лишь имеется суждение свящ. Алексеева, который, между прочим, говорит, что мы и наши предки всегда были православными, никогда мусульманами не были и не уклонялись от православия, хлопочем же о переход в мусульманство не по убеждению, а по легкомыслию.

5. Наконец, в постановлении от 14 июня 1907 г. заключается довольно пространное суждение того же священника и благочинного 2 округа о. Соловьева, которые совместными усилиями успели убедить Консисторию, что мы действительно были православными, и что во всем этом деле виноваты татары окрестных селен и их муллы, при этом, чтобы ярче обрисовать нас пред начальством, священник пишет, что некоторые из нас под влиянием татар ведут развратную жизнь с татарками. Тут никакой развратной жизни нет, священник глубоко ошибается или просто вздумал оклеветать; некоторые из нас вступили в законный брак с мусульманками и живут с ними как муж и жена; эти слова священника доказывают лишь нашу приверженность к исламу. Вообще, несправедливо называть татар развратными; в этом отношении они могут служить кое-кому примером.

Мы просим обратить внимание на одно обстоятельство, доказывающее, как жестоко противоречить самому себе свящ. А. Алексеев. Лет 10 тому назад, когда в Алексеевку приехал Самарский архиерей, о. Алексеев, как ярый миссионер, горько жаловался преосвященному, что его паства отбивается в мусульманскую веру, что именно мы, просители, не ходим в церковь, не исполняем предписания веры; теперь же, когда вопрос был поставлен ребром, то этот же священник уверяет, что мы, даже наши предки, никогда не были мусульманами и никогда не отпадали от православия. Тут ясно видно желание человека во что бы то ни стало поставить дело на своем, хотя бы это противоречило закону и чувству справедливости. Далее просители ходатайствуют о новом производстве подробного расследования дела через местных гражданских чинов, без участия свящ. А. Алексеева.

Самарский губернатор согласно постановлению губернского правления от 13 ноября 1907 г., озабочиваясь устроением всего того, что может нарушить нормальное течение внутренней жизни губернии и вызвать неудовольствие целых групп населения, на основании Высочайших указов Правительствующему Сенату, от 17 апреля 1905 г. и 17 октября 1906 г., об укреплении начал веротерпимости, признал необходимым для производства подробного расследования по прошению крестьян д. Алексеевки, Бугульминского уезда, Петра Васильева и других, об исключении их из православия, назначить особую комиссию, в составе местных – уездного исправника и земского начальника и одного представителя от духовного ведомства. Представителем от духовенства епархиальным начальством был назначен Бугульминский уездный наблюдатель церковных школ свящ. А. Иванов.

Образованная комиссия, в составе Бугульминского уездного исправника, земского начальника 3 участка и уездного наблюдателя ц. школ, подробно расследовав по вышеприведенному прошению крестьян-чуваш д. Алексеевки, Бугульминского уезда, Петра Васильева и других об исключении их из православия и обстоятельно допросив каждого из них, пришла к заключению, что все просители – православного вероисповедания, женаты по обряду православной Церкви; все они заявляли, что прадеды их, а равно отцы и они сами с семействами, каждый из них исповедовали православную веру и бывали у исповеди и св. таин причастия и всегда принимали священника со св. иконами в пасхальные, рождественские и престольные праздники, и, вообще, от обрядов и религии православной Церкви они не уклонялись, в то же время они соблюдали втайне обряды магометанской религии, но года три тому назад они окончательно обряды православной религии не исполняют, ввиду того, что ими возбуждено было ходатайство пред начальством о переходе в магометанскую религию, которую, с подачей прошения об исключении их из православия, они втайне исполняли и исполняют до настоящего времени; впрочем, некоторые из них в течение этого времени, т. е. трех последних лет, принимали в дом священника со св. иконами, но это делалось из боязни быть привлеченными к законной ответственности за уклонения впредь до получения разрешения на переход из православия в магометанскую религию.

Просители Яков Васильев с семейством, Иван Карпов и жена Гаврила Иванова Татьяна Евдокимова с детьми – Евдокией 12 л. и Кириллом 3 л. – от перехода в магометанство совершенно отказались и пожелали остаться в православии.

Из показания самих просителей вполне ясно, что все они рождены в православии до указа 17 апреля 1905 г., никто из них не отрицал свою принадлежность православной вере до издания вышеупомянутого указа, все единогласно свидетельствовали, что они от исполнения установлений Церкви не отказывались, христианский закон исполняли, из закона не выходили, как они выразились, открыто исповедовали христианскую веру, но в то же время тайно соблюдали мусульманскую религию. На вопрос, почему они желают переходить в магометанство, они не могли дать ясный и определенный ответ. «Переходим потому, что другие переходят», «переходим потому, что душа этого желает», – вот ответы их. Крестьянин Гаврил Иванов на предложенный ему вопрос: «Если люди будут переходить в жидовскую веру, то и ты перешел бы?» – ответил: «Да, перешел бы». На вопрос: «Какая вера лучше – христианская или магометанская?» – отвечал, что об веры хороши. Из этого ясно, что они переходят в магометанство не по убеждению в истинности магометанской религии, а по легкомыслию, по примеру других. Все они совершенно не знают сущности магометанской религии, все между собою говорят по-чувашски.

Главным руководителем отступнического движения чуваш д. Алексеевки в магометанство является крестьянин Петр Васильев Вдовин, называющий себя в прошениях крестьянином д. Алексеевки, между тем он совершенно посторонний человек, с 1904 года временно проживающий в д. Алексеевке по паспорту и не имеющий в д. Алексеевке никакого имущества и никаких определенных занятий. По показаниям православных чуваш д. Алексеевки, Вдовин подбивает чуваш д. Алексеевки к переходу из православия в магометанство, ведет большое знакомство с окружающими магометанами, а в особенности с муллой д. Тумбарлы; последний часто посещает д. Алексеевку и в домах совращенных Вдовиным чуваш тайно совершает моление по обряду магометанской религии, а равно принимает участие в совращении православных чуваш в магометанство чрез Вдовина. Последний ведет список родившихся и умерших, собирает с отпадающих деньги на расходы, пишет прошения, уговаривает переходить в магометанство, хулить православную веру, оскорбляет религиозное чувство православных, не велит слушаться местного священника, делает разные угрозы православным и пр. По словам православных чуваш, всякая смута в деревне происходить чрез Вдовина, который проповедует о разных свободах, постоянно хвалит татар, русских же ругает, советует чувашам перейти в магометанство, говоря, что чуваши одного племени с татарами и хорошо знают татарский язык, а русского языка не знают. Вообще, православные чуваши д. Алексеевки весьма недовольны поведением и поступками, так что они два раза вынуждены были составить общественный приговор об удалении Вдовина из д. Алексеевки.

Что в д. Алексеевке магометане вели пропаганду ислама, об этом свидетельствовали некоторые из просителей, а также православные чуваши. Напр., крестьянин Максим Федотов объяснил, что к ним ездил мулла д. Тат. Тумбарлы и уговаривал переходить в магометанство, учил магометанским молитвам и религии; мулла часто бывал как у него, так и у других чуваш.

Все вышеизложенное основано исключительно на показаниях самих просителей и многих православных чуваш, без какого-либо участия местного священника о. А. Алексеева. О произведенном расследовании по прошению чуваш д. Алексеевки был составлен подробный протокол, который был прочитан чувашам-правителям и ими заподписан. Содержанием протокола они были довольны и благодарили г. исправника за произведенное расследование. А ведь это расследование было во всем согласно с донесением о. А. Алексеева; после этого все обвинения о. Алексеева в том, что он извращает факты, доставляет Духовной Консистории заведомо неправильные сведения и пр. совершенно ложны.

Все просители до последнего времени исповедовали христианскую веру и исполняли обряды православной Церкви, как сами они, так и предки их никогда не были магометанами; не мог же после этого свящ. Алексеев донести Консистории, вопреки действительности и показанию самих просителей, что просители никогда христианами не были; подобное донесение, действительно, было бы заведомо неверным, ложным. В данном деле священник Алексеев совершенно не виноват, он поступил вполне справедливо.

Действительно, о. Алексееву было весьма тяжело, мучительно, что его пасомые отпадают в магометанство и он, хорошо зная и чувствуя, что отпадение их из православия принесет много зла христианской миссии среди инородцев и самим чувашам дер. Алексеевки, а также будет служить торжеством ислама, всеми силами старался удержать их от отпадения. Зорко он следил за своей паствой, постоянно учил, наставлял и убеждал не уклоняться от Христовой веры, обличал и вразумлял уклоняющихся, доказывал пагубность магометанства и проч. Все это не нравилось отпадающим чувашам, они делали ему всевозможные неприятности, писали на него ложные доносы, обвиняли его в политической неблагонадежности, подбрасывали письма угрожающего содержания и проч. Вот факты: 1) в колодезь о. Алексеева бросили мертвую собаку, 2) в Великий четверг в храм подбросили письмо угрожающего содержания, 3) о. Алексеев предложил чувашам д. Алексеевки выразить Государю Императору верноподданнические чувства, каковое предложение с радостию было принято православными чувашами и, наотрез, отвергнуто отпадающими. Кроме того, они этот факт в извращенном вид сообщили жандармскому управлению – обвиняли о. Алексеева в том, что он на сходке говорил против Царя. Хотя о. Алексеев вполне оправдался от такого тяжкого обвинения, но, тем не менее, переносить все это было ему чрезвычайно тяжело. Нужно сказать, что все это делалось благодаря наглости и дерзости упомянутого выше чувашина Вдовина, об удалении которого из дер. Алексеевки православные чуваши хлопотали два раза. В приговоре от 27 декабря 1906 года чуваши писали: «До поступления П. В. Вдовина в нашей деревне было спокойно, но с поступлением его наша деревня совершенно изменилась, а именно: появилось конокрадство и другие кражи; Вдовин сообщается с татарскими ворами, которые постоянно бывают у него и пьянствуют по всем ночам; кроме того, он постоянно бунтует и развращает наших чуваш на переход в мусульманство и обирает обманом бедных чуваш».

Вдовину выгодно было заниматься пропагандой ислама среди чуваш: с одной стороны, ему материально помогали татары, принимали его радушно и угощали обильно; с другой стороны, он обирал чуваш, постоянно делая с них денежные сборы на разные расходы, и никому отчета не давал.

Крестьянин Гавриил Иванов на расследовании показал, между прочим, следующее: «Я раз уже отказался от перехода в магометанство, но теперь вновь желаю перейти в магометанство». На вопрос: «Почему он первый раз отказался?» – ответил, что у него тогда денег не было. Когда его спросили: «На что нужны деньги?» – он от ответа уклонился. Из первого ответа видно, что с них собирались на что-то деньги.

Ввиду того что просители-чуваши д. Алексеевки всегда принадлежали к православной вере и никогда магометанами не были, а только тайно исполняли некоторые обряды магометанской религии, оба их последние ходатайства отклонены указами Святейшего Синода от 12 мая 1908 г. за № 5461 и Самарского Губернского Правления от 17–25 октября 1908 г. за № 6169.

Самарское Губернское Правление в своем указе за № 6169, между прочим, пишет:

«Рассмотрев изложенное в докладе, Губернское Правление находит, что согласно Именного Высочайшего Указа, Правительствующему Сенату от 17 апреля 1905 г. (пункт 8) лица, числящиеся православными, но в действительности исповедующие ту не христианскую веру, в которой до присоединения к православию принадлежали сами они или их предки, подлежат, по желанию их, исключению из числа православных. Принимая же во внимание, что, как установлено членами особо образованной комиссии, производившими дознание по настоящему делу, ни сами просители, ни их предки не принадлежали к магометанству, а, следовательно, и не могут быть отчислены к категории лиц, о которых говорится в приведенном Высочайшем Указе, и что домогательство их об исключении из православия Святейшим Синодом уже оставлено без последствий, Губернское Правление определяет: ходатайство крестьян деревни Алексеевки Михаила Хрисанфова и других о разрешении перейти из православия в магометанство оставить без удовлетворения, о чем и объявить им через Бугульминское Уездное Полицейское Управление. О распоряжении этом сообщить Департаменту Духовных Дел иностранных исповеданий на отношение от 24 августа 1907 года за № 4883 и Оренбургскому Магометанскому Духовному Собранию на отношение от 9 того же августа за № 6241».

Почему православные чуваши дер. Алексеевки, никогда не бывшие магометанами, так настойчиво и так упорно ходатайствовали о переход из православия в магометанство?

Причин к этому было немало. Вот некоторые из них.

1. Прежде всего чуваши д. Алексеевки в продолжение 8–10-летней работы среди них православных миссионеров не могли твердо утвердиться в христианстве; они находились в таком состоянии, что при удобном случае легко могли отпасть в магометанство. Самый удобный момент для этого был в 1905 – 1907 гг., когда всюду и открыто проповедовалось о всевозможных свободах, особенно о свободе совести, когда на православие и на Церковь Христову со всех сторон ополчились враги, когда многие православные отпадали в раскол, сектантство и проч.

2. С 1905 года пропаганда ислама среди чуваш деревни Алексеевки весьма усилилась, и она велась открыто. Вести здесь пропаганду ислама было благоприятно, так как имелись уже сильно зараженные магометанским лжеверием чуваши, которые и работали в пользу ислама. Во главе этих чуваш находился очень богатый чувашин Хрисанф Дмитриев Стекольников с своими тремя сыновьями: Феодором, Карпом и Михаилом. Как сам Хрисанф, так и его сын Феодор жили в незаконной связи с татарками, хотя имели при себе и законных жен. До 1905 г. они ежегодно говели, иногда высказывали в пользу христианства, принимали священника в дом и т. п., а с 1905 г. совсем перешли на сторону магометан и начали усиленно хлопотать о переходе из православия в магометанство.

3. В 1904 году в деревне Алексеевке поселился известный нам крестьянин Петр Вдовин, который начал уговаривать чуваш перейти в магометанство и энергично взялся хлопотать пред начальством об исключении их из православия. Как человек свободный, без всяких определенных занятий, он занимался только тем, что писал прошения, разными обещаниями и угрозами заставлял чуваш подписываться к прошениям, лично хлопотал пред начальством о переход чуваш в магометанство и пр. Жена крестьянина Гавриила Иванова – Татьяна Евдокимова на дознании, произведенном особо образованной комиссией, между прочим, объяснила, что всех смущает Петр Вдовин, «заставляет перейти в магометанство, насильно велит подписываться к прошениям». В июне месяце 1907 года помер сын крестьянина Михаила Феодорова Стекольникова, Михаил, 2 лет; родители хотели похоронить его по христианскому обряду, но П. Вдовин заставил похоронить по магометанскому обряду.

4. В 1906 г. состоялось перечисление из православия в магометанство чуваш дер. Булантамака (Артемьевки), Бугурусланского уезда⁴³. Алексеевские чуваши на это обстоятельство указывали постоянно и говорили: «Наши родственники и знакомые дер. Булантамака перешли в магометанство, почему нам нельзя? Они теперь живут по-татарски, над нами смеются, а нам стыдно, что они смеются над нами, а потому нам скорее нужно перейти в татары».

5. Циркулярное распоряжение Оренбургского магометанского духовного собрания магометанскому духовенству от 12 сентября 1905 г. за № 5017, распространенное муллами среди чуваш, также служило причиной настойчивых хлопот Алексеевских чуваш о переходе в магометанство. Этим циркулярным распоряжением, по объяснению чуваш д. Алексеевки (см. первое прошение), «предоставлено полнейшее право исповедовать религию магометанского обряда».

6. Немало поддерживали энергию чуваш в их хлопотах о переходе в магометанство еще слова пристава 3 стана, Бугульминского уезда, г. Буланова, сказанные им при проверке первого их прошения. Он говорил им, что теперь можно жить кому как хочется; вы можете жить теперь по-татарски, и вам отведут отдельное кладбище. Эти слова пристава, быть может, сказанные неосторожно, крепко засели в неокрепших в православии чувашах, и они стали усиленно хлопотать о переход в магометанство, вполне надеясь, что их ходатайство будет удовлетворено. Вот почему они в своем последнем прошении от 20 октября 1907 г., на имя Самарского губернатора, защищают пристава Буланова, говоря, что «этот чиновник больше уважает закон и человеческую совесть».

По объявлении указов Св. Синода от 12 мая 1908 года за № 5461 и Самарского Губернского Правления от 17–25 октября 1908 г. за № 6169, об отказе чувашам в переходе в магометанство, многие из них раскаивались в своем упорстве, начали исполнять христианские обязанности: приносить своих детей в церковь причащать, сами исповедовались и причащались св. Христовых таин, многие окрестили своих некрещеных детей и пр.⁴⁴.

Но крестьянин П. Вдовин все еще не переставал возмущать чувашское население дер. Алексеевки; он вытребовал из Самарского Губернского Правления копию со своего дела по данному вопросу, искал в Самаре и Уфе адвоката для составления нового прошения, но никого не нашел.

Свящ. Антоний Иванов

г. Бугульма

Земельный вопрос для людей, лично обрабатывающих землю и непосредственно от нее питающихся, естественно, – вопрос жизни и смерти.

Такое же жизненное значение иметь этот вопрос и для забайкальских инородцев, в массе своей хотя и не обрабатывающих землю, не занимающихся ни хлебопашеством, ни огородничеством, но живущих скотоводством. Ясно это показали буряты своей отчаянной тревогой, поднявшейся в их среде с начала опубликования закона 5 июня 1900 года о генеральном размежевании земель Забайкалья и нисколько не ослабевшей до настоящего времени. За это время буряты использовали все средства, чтобы сохранить свое status quo в землепользовании. В своих хлопотах они пережаловались на всех местных чиновников и на все учреждения по землеустройству, жаловались на губернатора, генерал-губернатора, бесчисленное количество раз обращались к сенату и доходили до самого Государя Императора. Видя, что их хлопоты не имеют успеха, в настоящее время они просто оказывают пассивное сопротивление делу землеустройства в области, не выезжая на размежевание и не давая от себя рабочих землеустроительным чинам, к чему их обязывает закон. Этим буряты показывают, как дороги им те привольные земельные пространства, на которых, почти без всякого призора, при самой мизерной затрате с их стороны труда, свободно пасутся стада, дающие им средства к жизни.

Нужно заметить, что при производящемся генеральном размежевании земель, согласно закону, за бурятами-кочевниками оставляются самые лучшие земли, по их выбору и указанию. В казну, под нужды переселения, в надел учреждениям и другим обществам переходят земли худшие. Кроме того, бурятам, по закону, дается в два раза увеличенный надел против прочего населения области, несмотря на то, что остальное население кроме скотоводства еще занимается земледелием, требующим для себя увеличения земельной площади, несет воинскую повинность и многие подати, от чего свободны буряты. Мало того, весьма часто за бурятами остаются громадные пространства под видом «неудобной» и «негодной» земли, могущей быть годной при слабой затрате с их стороны труда, благодаря чему часто получается картина полного оставления за, бурятами всей той земли, которой они владели и до размежевания земель. Однако буряты волнуются, скорбят и неотступно осаждают начальство.

Теперь спрашивается, какое-же душевное состояние переживают крещеные забайкальские инородцы, те же самые буряты, только рано или поздно принявшие св. крещение, которых действующий по землеустройству закон в полном смысле наказал за переход в христианство и к высшей гражданственности, причислив их, как оседлых, к крестьянам и, как последних, наделив их по 15 десятин на душу, тогда как их же соседей бурят-язычников наделил 80 десятинами земли, как кочевников... Не только странным, не только обидным, но и возмутительным со стороны представляется то, что бурят-язычник получает 30 десятин земли, а рядом живущий его сосед-бурят, крестившийся, – 15 десятин.

Дело в том, что составители закона по землеустройству положили в основу нормы земельного надела образ жизни населения – оседлый или кочевой, причем предполагалось, что оседло живущий человек питается от земледелия, а кочевник – от скотоводства, для которого требуются просторные пастбища. Национальность, вероисповедание, быт, многое другое при этом не были приняты во внимание. Очевидно, a priori все буряты считались кочевниками, степняками и скотоводами, не знающими земледелия. О группе бурят-христиан, переходящих к оседлому образу жизни и стоящих на пути обрусения, закон забыл.

Между тем, миссия за все время своего существования не только просвещала светом Христовой истины местных инородцев, но и старалась насаждать среди них высшую гражданственность и приучать новопросвещаемых к более культурному образу жизни, переводя их от кочевого к оседлому быту. Для этой цели ею были испрошены у правительства земельные наделы, преимущественно около миссионерских храмов, где трудами миссии постепенно образованы селения из новокрещеных инородцев. Жители этих селений, стараясь походить на русских, веру коих приняли, строили небольшие домики с бедной усадьбой, приучались к огородничеству и хлебопашеству, не оставляя и скотоводства в тех же размерах, в каких вели его до принятия св. крещения. Многие, удаляясь из среды языческой по принятии христианства, ставили свои войлочные юрты вблизи миссионерского храма и по крайней своей бедности не могли ни дома себе срубить, ни земледелием заняться. Прежде, когда у миссии были средства, таковым оказывалась денежная помощь в виде единовременной субсидии на приобретение лошади, коровы, семян, или чего-либо из сельскохозяйственного инвентаря. Некоторые из означенных колоний новокрещеных начинают походить на русские селения. Большинство же их находится еще в стадии попыток и благих намерений к переходу к более культурному образу жизни. Но христиане-инородцы в большинстве случаев не отличаются ничем в своем быте от язычников – своих соседей: управляются и судятся одними и теми же инородческими учреждениями – волостными и булучными, живут на одной и той же земельной территории, скотоводческое хозяйство ведут в тех же размерах и теми же способами, как и язычники, они, как и язычники, переменяют свои стоянки сообразно времени года, т. е. кочуют точно так же, как и язычники. Единственная разница крестившихся инородцев от язычников та, что они имеют тенденцию и стремление к христианизации и обрусению, причем в этом отношении в той или иной степени уже преуспели, а язычники остаются глухи и слепы ко всему этому, упорно продолжая оставаться в духовной слепоте, в невежестве, первобытной дикости, в грязи, голоде и холоде, ложась тяжелым бременем на плечи русской власти и русского народа и не давая государству ничего от занимаемых ими наилучших в крае земель. Казалось бы, за свое стремление к свету, цивилизации и культурности крещеные инородцы должны быть предметом преимущественного внимания закона и власти; казалось бы, что следует по справедливости им дать по 30 десятин земли, а язычникам – по 15 десятин, ибо первые имеют и скотоводство в том же размер, как язычники, и сверх того земледелие, требующее для себя особых земель, а язычники знают одно свое примитивное скотоводство, но в действительности мы видим совершенно противоположное: христиане-инородцы получают 15 десятин на душу, а язычники-инородцы – по 30 десятин на душу.

Вместе с коренными язычниками, к смущению и соблазну православных инородцев, получили также по 30 десятин и те, которые в последние годы отреклись от православия и перешли обратно в язычество. Это обстоятельство еще более усилило чувство обиды тех, которые остались верными Христу. Вместо должного поощрения, таким образом, крещеные инородцы получили удар по самому жизненному нерву, понесли тяжелое наказание, которое легло не только на самих крестившихся, но и на все их потомство.

С своей кровной обидой крещеные обращаются к начальнику миссии с просьбой защитить. Жалобы эти поступают из года в год со времени самого начала размежевания земель. Из таковых жалоб уже составилось громадное дело. Из них для иллюстрации приведем несколько выражений острой горечи, тяжелой обиды.

Крещеные инородцы Кубдутской инородческой волости пишут: «Такое несоразмерное распределение земель между нашими, крещеными и буддистами заставляет нас обидеться на то, что отцы наши сделали большой проступок, принявши Православие, тем более, что буддисты в настоящее время над нами посмеиваются и гордятся тем, что они поставлены выше нас, и правительство о них заботится более, чем о православных». «Чем же мы виноваты, – пишут в жалобе крещеные инородцы Харганатской волости, – что мы крещеные и остались верны православной вере. У нас много крещеных инородцев одной с нами волости, которые уклонились обратно в буддизм и получили одинаковый надел с некрещеными: неужели и нам нужно было последовать их примеру, чтобы не быть обиженными землею». «В районе нашей инородческой волости, – пишут крещеные инородцы Кужертаевской волости, – производилась нарезка земли, причем нам, крещеным инородцам, было нарезано, считая по 15-ти десятин на душу, что составляет половину надела, который должны получить по той же нарезке. наши однообщественники, некрещеные инородцы, с которыми никаких отличий как в управлении, так и в отбывании повинностей у нас нет, равно, как и правами пользуемся одинаковыми во всех отношениях, что считаем для себя несправедливым и обидным». В жалобах своих крещеные инородцы указывают и на то, что у них скота не только не меньше, чем у язычников, но часто и больше, и что они, как и язычники, имея особые зимние и летние стоянки, ведут кочевой образ жизни, если только это можно считать за кочевую жизнь.

Миссионеры, со своей стороны, принимая близко к сердцу обиду крещеных инородцев и разделяя их негодование по поводу столь несправедливого к ним отношения закона и гражданских властей при разделе земель Забайкалья, указывают на крайне печальные последствия от сего не только для церковно-миссионерского дела, но и для культурно-государственного развития края вообще. «В районе Укырского сотрудничества миссии, – пишет укырский сотрудник миссии священник Василий Литвинцев, – есть Кубдутская волость – инородческая, где инородцы-язычники наделены землею по 30 десятин на душу, а инородцы крещеные получили надел лишь в 15 десятин. Инородцы-отступники наделены так же, как и язычники, т. е. по 30 десятин на душу. Подобное размежевание возбудило среди инородцев крещеных недовольство. а со стороны язычников подстрекательство к отпадению. Некоторые булучные общества даже вытеснили крещеных инородцев из своей среды, указывая на то, что у них по 30 десятин на душу, а у православных лишь по 15 десятин. Кроме того, часто приходится слышать от крещеных инородцев, что язычники над ними надсмехаются и глумятся, говоря: «Зачем вы в Православие переходили. Жили бы, как мы по вере ламайской, получили бы полный земельный надел». Тугнуйский миссионер священник Симеон Рещиков сообщает, что пред размежеванием земли в его районе ламы и другие агитаторы уговаривали крещеных бурят отступить от Православия, чтобы получить 30-десятинный надел земли.

С особенной обстоятельностью говорит о печальной несправедливости в земленаделении крещеных инородцев, весьма вредной для церковно-государственных интересов края, миссионер Оноского стана священник Георгий Писарев в своем особом по этому вопросу донесении. «До настоящего размежевания земли, – пишет он, между прочим, в этом сообщении, – в инородческих обществах насельники их, крещеные-оседлые и кочующие-язычники, были владельцами земли издревле, пользовались землею на одинаковых условиях, составляли одно общество и участвовали в одинаковой степени в платеже за свою землю губернских земских повинностей. Поэтому лишать оседлых крещеных инородцев равномерного наделения землей, по сравнению с кочующими инородцами, более чем несправедливо и обидно: ибо оседлые занимаются скотоводством нисколько не менее кочующих и даже имеют животных в большем количестве, чем последние, а, следовательно, у них нужда в обширных земельных наделах так же желательна, как и у кочующих. Кроме того, это неравномерное наделение землей бросает как бы тень виновности на крещеных – оседлых инородцев – за то, что они приняли Православную веру и обычаи русских и зажили более желательною для каждого культурного человека жизнью: в тепле, в сытости, опрятности и чистоте. Не такова жизнь их однообщественников – кочующих, страдающих от голода, холода, грязи и неряшливости. Чтобы отвлечь их от такой, достойной всякого сожаления, жизни, нужно бы при межевании земли сделать как раз наоборот: кочующих наделить 15-десятинным наделом земли, а оседлых – 30-десятинным наделом, как людей, занимающихся и хлебопашеством, и скотоводством. Оседлые крещеные инородцы, вполне понятно, таким несправедливым отношением к ним при наделении землею, по сравнению с кочующими, весьма огорчены и считают себя глубоко и незаслуженно обиженными, как и показывает это прилагаемый при сем общественный приговор Хара-Быркинского сельского общества. Такое поощрение в земельных наделах кочующих инородцев по сравнению с оседлыми вредить и делу миссионерскому, а именно: кочующие язычники мнят себя теперь как бы возвышенными в глазах правительства пред оседлыми инородцами и за свою кочевую жизнь, и за исповедание язычества, т. е. ламайской и шаманской веры. Это поощряет их: а) уклоняться от перехода в христианство и б) от оседлой жизни, крещеных же кочующих инородцев поощряет к переходу обратно в язычество».

В некоторых случаях, очень редких, удавалось крещеных причислить, как кочевников, к язычникам и наделить их нормой в 30 десятин на душу. Но это достигалось долгой перепиской и обязано главным образом добрым отношением к этому делу заведующего землеустройством в Забайкалье Д. М. Головачева. В большинстве же случаев жалобы крещеных инородцев оставались без удовлетворения, вызывая со стороны их ропот на миссию. «Прежде миссия, – говорят крещеные инородцы, как официально пишет начальнику миссии миссионер Анинского стана священник о. Спиридон Носырев, – нас защищала от обид и несправедливостей, за нас ходатайствовала, а ныне этого от нее нет».

Но что может сделать миссия ныне при всем своем внимании к инородцам? Прежде, видно, голос миссии, хотя и слабый, был слышан, а ныне и отчаянные ее вопли остаются без всякого отзвука, как в пустом пространстве.

Архимандрит Ефрем

Из имеющихся в распоряжении Иркутского епархиального начальства статистических данных массовое отпадение от православия в буддизм имело место, главным образом, среди инородцев, населяющих Иркутский уезд ведомств Торского, Коймаровского и Харибятского в пределах Тункинской миссии.

До 1905 года в этих трех ведомствах числилось крещеных до 10000 инородцев обоего пола. Начиная с 1905 года за исключением самой незначительной части, несколько десятков, все крещеные инородцы-буряты этого края перешли в буддизм (ламаизм) и остаются в нем и по настоящее время. Это отпадение от православия совершилось вслед за обнародованием Высочайших указов 17 апреля и 17 октября 1905 года, коими населению Российской Империи дарована религиозная свобода, а для числящихся «православными», но в действительности исповедующих веру своих предков-язычников – полнейшая возможность отчисления и перехода из православия в язычество. Неокрепшее, не утвердившееся в христианской вере инородческое население Иркутского уезда (Тункинского края), только крещеное, но не оглашенное, не утвержденное в истинах христианства, поняло эти указы как полное позволение и даже желание Высшего Русского Правительства перехода от христианства в язычество и именно в ламство. Этот переход фактически осуществлен был крещеными инородцами края в том же году, несмотря на краткий срок, истекший после издания вышеуказанных указов. Кочевые крещеные инородцы-буряты всех миссионерских станов Тункинской миссии Иркутского уезда решительно отказали миссионерам крестить своих новорожденных детей; прекратили свое обращение к миссионерам напутствовать св. Тайнами больных; умерших стали погребать по языческому обряду, решительно отказывались от погребения по обряду православной церкви; св. иконы или возвращали миссионерам или вовсе уничтожали; отказались от своих прежних обязательств содержать миссионерские станы – храмы, школы миссионерские и дома миссионерских причтов; и ранее весьма редкие, посещения христианских богослужений совершенно прекратили; на увещания миссионеров не обращают никакого внимания, решительно отказавшись даже вступать в какую бы то ни было беседу с миссионерами по вопросам религии и религиозным нуждам.

Фактически порвавши всякую связь с христианской религией и ее представителями – местными миссионерами, буряты всех трех ведомств данного края решили официальным порядком оформить свое отпадение от православия в язычество. Представители Торского, Коймаровского и Харибятского ведомств, как выборные доверенные, вместе с местными инородческими деятелями во главе со штатными ламами Кырэнского дацана наряду с обсуждением вопроса о желательных реформах для инородцев, принципиально решили вопрос и о переходе из православия в ламство, как религию предков, религию национальную. Заготовлялись общественные приговоры, ходатайства, производились опросы, отбирались подписи желающих возвратиться в веру бурятскую национальную. Инородческая масса, под влиянием усиленной агитации, под давлением сильных и в том или другом отношении авторитетных сородичей, официально примкнула к новому движению, и в числе подписавших приговоры оказалось почти все кочевое крещеное инородческое население Тункинского края. Правда, таким приговорам не дано было законного движения. Но вместо этих приговоров, вслед за ними, поступали многочисленные прошения от отдельных лиц и отдельных семейств об отчислении от православия в ламство. Увещания миссионеров лицам, подавшим прошения, не имели успеха; их или не слушали, или категорически отвечали: «так род велел», «я веры христианской не знаю», «я падаль ем» и т. п.

В 1875 году Иркутский архиепископ Вениамин в своем отчете об Иркутской духовной миссии за 1874 год утверждал, что «отпадение крещеных бурят в язычество в том смысле, как это бывает, например, с крещеными евреями или магометанами, быть не может потому одному, что сами крещеные буряты верят в превосходство христианства над своей верой». Таким образом, пятьдесят лет тому назад создалось уже убеждение, что христианство среди бурят пустило уже глубоко свои корни, что связь христианства с бурятами окрепла, и что миссия Иркутская вполне обеспечена в своем дальнейшем поступательном развитии.

События 1905 и 1906 гг. фактически доказали всю ошибочность этого убеждения. Поголовное отпадение от христианства бурят Тункинской миссии и мотивы отпадения показали, что почва для христианства среди бурят этого края не была в достаточной степени подготовлена, что смена христианства, если и сеялись, то падали или только при дороге, или на почву в терне, при неопытности или нерадении сеятелей эти семена или выклевывались птицами и затаптывались прохожими, или заглушались тернием и потому не принесли никакого плода.

История Тункинской миссии может служить фактическим подтверждением вышесказанного и достаточно верным объяснением печального факта поголовного отпадения крещеных бурят от христианства.

В 1827 году крещеных инородцев во всем Тункинском ведомстве насчитывалось не более 250 человек. В то время инородцы крестились в г. Иркутске и по принятии христианства приписывались к крестьянскому или мещанскому обществам, где и оставались навсегда. Первым из влиятельных инородцев Тункинского края принял св. крещение инородец 1-го Куркутского рода Кяхтинского улуса лама Барханов, по крещении Лука. Крещение совершено по благословению преосвященного Михаила в Иркутской Прокопиевской церкви протоиереем А. Бобровниковым 21 апреля 1827 года. За принятие христианства Барханов Иркутским губернским начальством без всякого общественного приговора утвержден был в должности родового старосты. В знак особой привилегии тем же начальством Барханову подарена была пара лошадей с упряжью в фаэтоне и с колокольцами. О подобной роскоши в Тункинском крае до того времени и понятия не имели. В свой улус Барханов возвратился в сопровождении священника Баторова, который и крестил в его роду до 40 человек обоего пола при энергичном участии самого вновь утвержденного и обласканного начальством родового старосты Барханова. Означенные лица были крещены священником Багоровым под давлением влиятельного старосты, а не по убеждению со стороны священника. Крещение было совершено без достаточного оглашения. Оставленные без всякого религиозно-нравственного христианского водительства, эти новые христиане остались таковыми только по имени. Постоянного миссионера-священника не было.

В 1830 году преосвященный Иркутский Ириней командировал в Тунку и отдаленный Окинский край казначея Иркутского архиерейского дома иеромонаха Нифонта, для проповеди Евангелия среди бурят шаманистов и ламаитов. Миссия иеромонаха Нифонта имела громадный успех, если судить по количеству крещеных. Но, очевидно, вся деятельность этого случайного миссионера, состояла только в крещении тех, которым было приказание со стороны местных властей. О нормальной проповеди христианства, об усвоении хотя бы самых простейших истин христианской веры и правил христианской нравственности дикими кочевниками-инородцами не может быть и речи. Иеромонах Нифонт физически не мог этого сделать. Его миссия продолжалась менее года. Между тем инородческое население района его миссионерской деятельности разбросано по степям, горам, рекам и горным речкам на пространстве нескольких сотен верст.

Бурятские родоначальники-тайши, заседатели Тункинской Степной Думы, шуленги и старшины, оставаясь сами язычниками, оказывали внешнее содействие иеромонаху Нифонту в крещении бурят, разумеется, не по убеждению в превосходстве христианства пред язычеством, а из-за страха пред высшей губернской властью, которая предписывала им оказывать содействие. Можно с уверенностью говорить, что эти пособники иеромонаха Нифонта уговаривали своих сородичей креститься только для начальства, для виду, строго внушая по существу не изменять религии предков. На такую мысль наводить послание о. Нифонта этим местным властям в 1831 году, по окончании своей миссии. В этом послании о. Нифонт, между прочим, пишет: «Благодарен вам всепокорнейше за все то, что вы для нас сделали доброго, но, лучше сказать, не для нас, а для братьев своих единоплеменных, хотя не по усердию, а по одному страху, опасаясь высшего начальства; это доказывается тем, что явно подавая нам возможность внушать слово Божие вашим братьям, тайно запрещали слушать того, а тех, которые принимают крещение, угрозами устращивали и слухи нелепые народам распускали несбыточные никогда».

Новокрещеным о. Нифонт выдавал виды, т.е. билеты, в которых обозначались все необходимые сведения для причисления их к приходским церквам, при которых они по причислении и вносились в исповедные росписи. Миссионерских храмов во всем крае не было до 1846 года, а приходских на пространстве нескольких сот верст было только три: Култукский на берегу южной оконечности о. Байкала и два в селе Тункинском на 90 верст южнее Култука. Приходские священники, и по многолюдству своих приходов и по отдаленности и разбросанности инородческих селений-улусов, где проживали новокрещеные, не могли оказывать пастырского воздействия на последних, да едва ли интересовались этими случайными овцами своего стада. Только крещеные, а не принявшие христианство, лишенные всякого религиозно-нравственного воздействия по крещении, предоставленные самим себе, продолжали жить так же, как жили и до крещения, религиозных обязанностей не исполняли, приходских храмов не посещали; живя в одних улусах со своими некрещеными сородичами, жили по верованиям и обрядам шаманства и ламаизма. После о. Нифонта с 1831 года по 1841 год епархиальное начальство как бы не обращало внимания на распространение и утверждение христианства в этом крае. За этот десятилетний период не было командировок священников с миссионерскими целями. За это время всего крещений было не более двадцати. Эти двадцать приняли крещение или в Тунке или ездили в г. Иркутск. Но, не посылая в край миссионеров – временных, случайных, епархиальная власть была озабочена постановкой дела миссии на прочных началах, учреждением штатов постоянных миссионеров.

По представлении преосвященных Михаила и Мелетия, Государь Император в 18 день июля 1838 года Высочайше соизволил по докладу обер-прокурора Святейшего Синода, для усиления миссионерских действий в Иркутской епархии учредить, с жалованьем от казны, несколько миссионеров бесприходных с тем, чтобы миссионеры эти исключительно занимались проповедью слова Божия инородцам. Но, несмотря на Высочайшее соизволение об учреждении миссионерских штатов, миссионерские станы не могли в скором времени образоваться, очевидно, по недостатку или материальных средств, или по неимению интеллектуальных сил. Первый стан открыт был только в 1850 году при Ниловой пустыни и второй – при Гужирской Троицкой церкви, в казачьем селении. Между тем высшая гражданская власть придавала большое значение обращению инородцев в христианство. Выходя из того положения, что с принятием инородцами христианской религии успешнее пойдет дело русификации края, что крещеные сольются с русским населением, будут жить русскими интересами и навсегда забудут свое тяготение к родственной им соседней Монголии, губернская власть взяла под свое покровительство крещение Тункинских бурят и, смотря на это дело как на дело, главным образом, государственное, употребляло все зависящие от него меры и средства к возможно большему привлечению инородцев в лоно христианской православной церкви. Чтобы быть русским, нужно креститься в русскую веру. Если крещен в русскую веру, значит уже не бурят, а русский. Вопрос о том, будет ли крещеный бурят христианином с принятием крещения, будет ли он действительным живым членом церкви Христовой, едва ли много интересовал губернскую гражданскую власть. Да и епархиальная власть, идя навстречу заботам власти гражданской о русификации инородцев, невольно становилась на ее точку зрения, увлекалась, ошибочно не рассчитав своих сил и средств, предполагая и надеясь, что если не сами новокрещеные, то их дети будут христианами уже не по имени, а в действительности. Вследствие такого взгляда главное внимание обращается на внешнюю сторону миссионерского делания, т. е. на возможно большее количество крещений, при чем и средства употребляются, главным образом, внешние: крещение совершается по совету, по поощрению, по соблазну, по настоянию и под давлением той или другой власти.

Священники крестили тех, которых приводили к ним те или другие агенты гражданской власти, в большинстве случаев без всякого предварительного оглашения.

В 1841 году крестился заседатель Тункинской Степной Думы Бордой Порушенов. Крестным отцом его был Иркутский губернатор Пятницкий. Порушенов в следующем 1842 году убедил принять крещение до 800 человек обоего пола по всему Тункинскому краю. Факт говорит сам за себя. По убеждению вчерашнего язычника принимают крещение в один год 800 человек язычников, при отсутствии постоянных специальных священников-миссионеров. Об оглашении со стороны Порушенова и со стороны случайного совершителя таинства крещения и, следовательно, о сознательном принятии христианства этой массы крещеных не может быть и речи. Последующие события говорят за то, что и сам Порушенов воспринял крещение и склонил к тому же массу сородичей не без корыстной цели, а, быть может, исключительно с корыстной, нимало не думая о превосходстве христианства пред язычеством.

До 1829 года крестившихся бурят правительство заставляло селиться в русские деревни, с каковою целью сделан был выдел земель и угодий. Так образовались селения Тибельтинское, Еловское, Тальское, отчасти Гужирское, Затунка и Тукурэн. Мера, необходимая для ограждения новокрещеных от их сородичей язычников, которые всячески стесняли и притесняли крещеных, смотря на них как на изменников не только вере предков, но и самому родному племени. Означенная мера могла иметь значение только тогда, когда крещеных инородцев было немного, следовательно, могла иметь характер только временный.

По жалобе Порушенова на Тункинского тайшу Хомакова и прочих некрещеных родоначальников, стеснявших крещеных своих сородичей, и по его просьбе все крещеные инородцы Тункинского края по распоряжению губернского начальства были отделены от Степной Думы. Иркутская Казенная Палата указом Иркутскому Земскому Суду от 26 октября 1844 года за № 16640 приказала открыть из крещеных бурят особое управление под названием «Тункинская Инородная Управа» с выделением таковых инородцев из ведения Тункинской Степной Думы. Головой этой управы был назначен Порушенов. Самолюбивый и честолюбивый заседатель Степной Думы Бордой Порушенов, завидовавший сильному тайше Хомакову, принял крещение и склонил к тому же сотни своих единомышленников, очевидно, с целью самому встать во главе такого же управления, во главе коих стоял его соперник Хомаков. Он и достиг своей цели. Больше ему ничего и не нужно было, он получил полное удовлетворение за принятие христианства.

Действуя на честолюбие влиятельных родоначальников, власть склоняла рядовых инородцев к крещению разными льготами и подарками. За принятие христианства все инородцы на три года освобождались от платежа податей. Иркутская Казенная Палата в указе 1844 года в т. 4-м требует от Иркутского Земского Суда донести ей, сколько инородцев и кто именно за переход в православие находится на льготе от платежа податей, и с какого времени дана им такая льгота. За порядком перехода крещеных в ведомство Управы и за освобождением их от податей строго следили как губернатор Пятницкий, так и генерал-губернаторы – Руперт и Муравьев. В том же 1844 году губернатор Пятницкий пишет тайше Зангею Хомакову о пожертвовании Государем Императором 2000 рублей ежегодно на подарки бурятам, приемлющим св. крещение, по обычаю христианскому: «О такой Монаршей милости спешу дать знать вам, г. тайша, чтобы вы объявили подведомственным вам бурятам». Льготы и подарки, раздаваемые притом от Высочайшего имени, с одной стороны, пример и воздействие влиятельных родоначальников – с другой, не могли не оказывать желаемого влияния на простую и особенно – бедную бурятскую массу.

Власть тайши над инородцами в данное время была очень велика, его авторитет среди бурят был громадный; масса беспрекословно повиновалась ему и легко за ним шла, куда бы он ни повел их.

Губернская власть вполне правильно рассчитывала, что с принятием крещения самим тайшей поголовное крещение всех бурят будет обеспечено. И вот губернская власть всеми средствами старается повлиять на тайшу-язычника Зангея Хомакова, чтобы он сам крестился и своим примером увлек к тому подведомственных ему инородцев края. Губернатор Пятницкий в 1843 году пишет названному тайше, что «тайша Харикской Думы Иринчин Доржеев Дамбуев с родовичами воспринял св. крещение, и за это Государь Император Высочайше повелеть соизволил произвести его в есаулы, с перечислением к Сибирскому Линейному Казачьему войску. Об этом объявляю вам и всем прочим бурятам, как высоко ценит Государь Император приемлющих св. крещение. Поэтому и вас прошу принять старание к распространению православия в вашем ведомстве. От примера вашего, тайша, зависит многое, потому и надеюсь, что вы первый покажете пример своим родовичам принятием православия. Генерал-губернатор Муравьев предписывает отобрать подписки как от тайши Хомакова, так и от прочих родоначальников в том, чтобы они оказывали содействие в распространении веры христианской, а не препятствовали бы оному». Архиепископ Иркутский Нил предписывает священнику Тункинской церкви Кострову «обратиться к тайше с напоминанием о тех людях, которые согласны принять св. крещение, прося притом его принимать в деле крещения возможное участие». Очевидно, что некоторые преимущественно бедные из бурят, соблазнившиеся льготами и подарками, изъявляли желание принять св. крещение, но опасались сделать решительный шаг, или не видя примера в своих начальниках, или ввиду тайного запрещения со стороны последних. И вот, гражданская и церковная власти обращаются к тайше-язычнику, прося его содействия в деле крещения, подчиненных ему язычников -бурят. Тайша, ввиду неоднократных просьб, напоминаний и внушений со стороны властей, конечно, не мог открыто противодействовать крещению и даже разрешал некоторым из своих сородичей а, может, быть, и приказывал, креститься, чтобы не навлечь на себя неудовольствия и гнева администрации. К более решительному воздействие на своих сородичей и к личному принятию христианства, несмотря на неоднократные просьбы и внушения властей, тайша не приступал, очевидно выжидая солидной для себя компенсации, осторожно взвешивая могущие произойти от того выгоды как для себя, так и для своих единоплеменников. Компенсация была обещана и дана, и тайша принял крещение в 1857 году с сыном своим тайшею же Дамбою, вместе се всеми родовыми старостами в городе Иркутске, а народ – при его доме в речке Таэты. Восприемниками отца-тайши, его сына Дамбы и их жен были Их Императорские Величества Государь Император Александр II и Государыня Императрица Мария Александровна. Ко дню крещения обоим тайшам от Государя Императора в знак особого благоволения были посланы кафтаны, на воротниках и рукавах шитые золотом, а их женам золотые серьги и брошки; тайше-отцу, кроме того, за содействие ко крещению 1000 человек пожалован орден св. Владимира 4-й степени; заседателям и старостам Высочайше пожалованы были серебряные кортики. Честолюбие Хомакова было удовлетворено: он получил несравненно более того, что получил его соперник Порушенов. Принятие крещения дало ему все и в то же время ни к чему не обязывало. Его сородичи крестились охотно опять-таки потому, что и их крещения ни к чему не обязывало, в то же время давая подарки и льготы. Крещенные без оглашения, после крещения предоставленные самим себе без всякого религиозно-нравственного водительства, благодаря отсутствию миссионеров-священников, никем не обязываемые и не принуждаемые к исполнению христианских обязанностей, они и им подобные на акт крещения смотрели как на акт гражданский, не придавая ему никакого религиозного значения. Чрез крещение они делались как бы русскими, по религиозным убеждениям и жизни оставаясь совершенно свободно по-прежнему грубыми язычниками, имевшими право жить по прежним обрядам; ни за себя, ни за свое потомство они, в сущности, никаких обязательств не давали, ибо об этом им никто ничего не говорил. Христианской проповеди не слышали, ибо не было проповедников, к христианскому богослужению не ходили, ибо храмов не было, священной литературы в их руках не было, ибо не было переводов, да и они были поголовно неграмотны, ибо школ никаких не было; у исповеди и св. причастия не бывали, потому что следить за этим было некому, да и трудно было уследить, благодаря разбросанности их улусов. Таким образом, тысячи бурят, принявших крещение, регистрируемых в книгах, как христиане, по вере и жизни были язычники, в большинстве случаев забывая даже свое христианское имя, называясь своими прежними языческими именами. Внутренней связи с христианством не было никакой. Религия христианская для них была совершенно чужда, ничто в их жизни не напоминало им о новой вере, тогда как весь уклад их жизни, все их традиции говорили им о прежней вере, о родных богах, которым они по невинной простоте и поклонялись. Отсутствие этой связи с новой религией, отсутствие сознания каких бы то ни было нравственных обязательств к ней вскоре обнаружились, когда светские и духовные власти, держась прежней системы русификации инородцев чрез крещение, потребовали от новокрещеных обязательного крещения новорожденных детей. Это новое требование, исполнение которого сопряжено было с беспокойством, хлопотами, издержками, не приносящее притом никаких материальных выгод, встречено было новокрещеными с некоторою опасностию, недоверием, подозрительностью. У них в первый раз возникла мысль о каких-то обязательствах с принятием новой веры и, возможно, тревожное опасение в будущем о подобных новых как для себя, так и для своих детей. Чтобы гарантировать себя от предполагаемых неприятностей, новокрещеные начинают или скрывать свою принадлежность к христианству, объявляя себя некрещеными, или скрывать новорожденных детей, отдавая их в языческие семьи, а при невозможности сего, выдавать своих детей за детей родственников-язычников. Ввиду такого отрицательного отношения бурят к обязательству крещения своих детей, начинается насильственное крещение младенцев против желания и воли родителей. Гражданская власть губернии, оказывая свое содействие власти духовной в деле крещения инородцев, начинает дела о скрытых крещеными инородцами своих детей, об уклонении их от крещения младенцев. Агентам полиции предписывается принимать все меры к побуждению крещеных бурят обязательно крестить своих детей. В 1849 г. начальник губернии предписал заседателю Иркутского окружного суда Скрыпочкову принять меры к побуждению тех родителей из бурят, кои, быв сами крещены, оставляют детей некрещеными. При этом для крещения последних Скрыпочкову было поставлено в обязанность обращаться к священникам. Преосвященный Нил, сообщая о таком распоряжении губернской власти Тункинскому священнику, относившему в то время обязанности миссионера всего Тункинского края, от 29 ноября 1849 года, предписывает: «Давая о сем знать, предписывается вам напомнить Скрыпочкову о сделанном ему начальством поручении и действовать всемерно к просвещению некрещеных детей. О последующем донести рапортом к концу сего 1849 года». Скрыпочков, сообщая тому же священнику о возложенном на него губернатором поручении «принять меры к побуждению крещеных инородцев Тункинского ведомства, дабы они непременно представляли детей своих к крещению», просит священника сообщить – какие именно те инородцы, которые не представляют к крещению своих детей. В 1852 году г. военный губернатор и гражданский губернатор предписывают Иркутскому земскому суду поставить в строгую обязанность участковых заседателей содействовать священникам к непременному окрещению детей крещеных инородцев.

Строгие предписания высшей администрации, энергичные репрессии местных представителей власти, насильственное крещение местными священниками только при сильном пособничестве властей постепенно возбуждали среди инородцев чувство антипатии к новой вере и даже вражду к ее представителям-священникам.

Между тем при отсутствии постоянных православных миссионеров, при отсутствии христианской проповеди, в собственном смысле миссионерского делания среди инородцев края возникла, стала развиваться и крепнуть противоположная пропаганда ламства. Из сопредельной Монголии все чаще стали появляться в край ламы для исправления треб среди ламаитов-бурят, останавливаясь подолгу, разъезжая из улуса в улус. Из временно приезжих они постепенно становились постоянными жителями края, вели усиленную пропаганду буддизма, в силу национального и религиозного родства все более и более усиливались в своем влиянии на инородцев, завоевывали их доверие и симпатии. Свою пропаганду ламы ставят на прочных началах: местных бурят начинают обучать монгольской и тибетской грамоте и прочей ламской премудрости. Из своих учеников, по прохождении ими известного курса учения, ламы образуют новые кадры уже местных усердных своих помощников и поборников буддизма. Приобретая степень ламского священства или от своих учителей-лам, или в монгольских буддийских монастырях, они становятся ламами уже штатными, своими, близкими, родными, приобретают еще большее влияние на своих сородичей и ведут усердную подпольную агитацию против чуждого им христианства.

Гражданская и духовная власти употребляли некоторые меры к предохранению инородцев края от ламского влияния. К сожалению, эти меры носили только внешний характер, за выходцами из Монголии – ламами следили, чтобы они подолгу не заживались в улусах, чтобы не посещали тех инородцев, которые еще исповедовали ламскую веру, и чтобы отнюдь не занимались пропагандой буддизма среди шаманистов и крещеных. Так в 1845 году архиепископ Нил предписывает священнику Тункинской церкви Закомельскому: «Из донесения пограничного пристава к г. Иркутскому губернатору усматривается, что ламы, приезжавшие в последнее время для исправления треб, находились только в Тороком и Коймаровском улусах, где буряты держат ламскую веру. Там провели они до 20 дней. Вследствие чего предписывается донести: 1) точно ли в означенных только улусах проживали и действовали наезжие ламы; 2) в улусах тех давно ли посеяно ламство и каким образом; 3) действие лам и прочих бурят в чем состояло. Наконец, согласно учиненным распоряжениям губернатора, старайтесь вместе с пограничным приставом следить за самоволием их и доносить обо всем начальству». Иркутское губернское правление особым распоряжением запрещает ламам бродяжничать в ведомстве Тункинских братств. Это распоряжение губернского правления прописывается в указе Духовной Консистории от 3 сентября 1845 г. Но подобные распоряжения, очевидно, трудно было привести в исполнение. Наезжие ламы были неуловимы, буряты всячески их скрывали, что давало широкий простор тайной ламской пропаганде и увеличению самого количества лам в крае.

Убедившись, что лам уже не выселить из края, правительство старается, по крайней мере, ограничить число их, прикрепить их к одному месту, запрещая разъезды по бурятским улусам. Это стремление нашло себе выражение в «Положении о ламском духовенстве 1845 года». Но это «Положение», вместо ограничения буддийской пропаганды, вместо желаемой пользы для распространения и укрепления христианства в крае, принесло только вред христианскому миссионерскому делу. Положение упрочило существование ламского духовенства в крае, его легализацией подняло еще выше его авторитет среди инородцев, его нравственное влияние. Положение дало ламам прочную организацию, обеспечило их материальное положение, наделив их землей, распределив между ними их доходность, получаемую от требоисправлений, продажи буддийских изображений и проч. Как бы для окончательного упрочения ламского духовенства в крае, при Кырэнском дацане была открыта ламская школа, в которой уже не тайно, как раньше, а открыто, официально стали обучаться дети местных бурят и приготовляться к приобретению разных степеней буддийского священства. Правда, положением число штатных лам было ограничено, ограничено было и их право свободного объезда бурятских улусов, но на деле было далеко не так. Наряду с немногими штатными ламами проживали в дацане и в улусах те же ламы, но только под другими разными титулами. Под защитой «Положения» штатные и нелегальные ламы повели энергичную и бесконтрольную пропаганду буддизма среди бурят, вытесняя и преследуя шаманство. Проникая всюду среди бурят, распустивши свои тенета по всем улусам, они встали в серьезную оппозицию вводимому в среде бурят христианству.

Таким образом, миссии христианской противопоставлена была миссия языческая, буддийско-ламская. Последняя должна была взять перевес, и действительно взяла, над первой. Почему?

Светская и духовная власти, стараясь распространить и укрепить христианство среди бурят края, не имели возможности с самого начала дать правильную организацию делу христианской миссии – устройством миссионерских станов и назначением достаточного числа сведущих, опытных, энергичных, преданных делу постоянных штатных миссионеров, открытием школ, распространением священных книг, священных изображений, широким распространением живой проповеди о Христе в самых местах жительства инородцев и внешним показанием величия и святости христианской религии и бесконечного ее превосходства пред шаманством и буддизмом. Вся почти энергия властей расходовалась на внешне-формальное, чрез акт св. крещения, прикрепление к христианству язычников-инородцев и притом средствами только внешними, путем распоряжений, приказаний, соблазна, а не путем проповеди, внутреннего убеждения, вразумления, научения. Как сказано выше, первые миссионерские станы были утверждены только в 1850 году в Ниловой пустыни с жалованием миссионеру 296 руб. и псаломщику 98 руб., и в 1852 году при Гужирской Троицкой церкви с жалованием миссионеру 320 руб., диакону 190 руб., дьячкам по 100 руб. Но в этих станах долгое время не было постоянных миссионеров. Определенный к Гужирской церкви миссионером протоиерей Доржеев жил в городе Иркутске за 160 верст от своего стана, в Гужиры наезжал только временно. Только с 1857 года в Гужирском стане начинает жить постоянный миссионер, хотя и после этого случалось, стан оставался по году без миссионера. При наличности таких неблагоприятных условий русская христианская православная миссия, естественно, не могла быть продуктивной. Русская миссия без миссионеров должна была уступить место миссии буддийской, во главе которой стояли десятки пришлых и местных лам, безвыездно живших среди бурят в их улусах, имевших возможность ежедневно пропагандировать свое религиозное учение и держать бурятскую массу под своим непосредственным нравственным и умственным влиянием.

Великое дело – совершение богослужения и отправление треб на бурятском языке, распространение священных книг, книг религиозно-нравственного содержания на понятном для инородцев языке не могло, разумеется, скоро сорганизоваться за недостатком интеллектуальных сил и материальных средств. Между тем Иркутские архипастыри были очень озабочены этим вопросом и делали все, от них зависящее, в этом направлении. Еще в 1834 г. архиепископ Мелетий представлял Святейшему Синоду на уважение, сколь благодетельно было бы для не знающих русского языка бурят открыть богослужение на монголо-бурятском языке. И представляя на сей конец сделанный протоиереем А. Бобровниковым перевод вечерни, утрени и литургии, просил о поручении оного для пересмотра кому-либо из знающих монгольский язык и затем о напечатании книги для церковного употребления. Святейший Синод указом от 30 апреля 1834 года ответил Преосвященному, что в Петербурге сведущих лиц нет и ограничился предложением снять с рукописи перевода несколько копий и поручить отправлять по ним служение, дозволив более образованным священникам и сведущим в монгольском языке делать в переводе исправление, если в оном что-либо для коренных жителей покажется неудобовразумительным. Возвращенный из Святейшего Синода перевод остался без рассмотрения на месте, и богослужение на монгольском языке не было открыто.

Горячо принялся за перевод священных и богослужебных книг на монголо-бурятский язык архиепископ Нил. Он сам ознакомился с монгольским языком и письменностью, привлек к делу перевода лучшие силы епархии приготовил немало самых переводов, находя существенно необходимым введение богослужения на инородческом языке.

В своем докладе Святейшему Синоду он полагает: «1) Сделанный протоиереем Бобровниковым перевод вечерни, утрени и литургии принять к церковному употреблению, исправив в нем по возможности (что уже и делается) все те места, кои оказываются не вполне согласными с славянским текстом или с оборотами, свойственными ныне употребляемому бурятами языку и им понятными. 2) поскольку безусловно предполагается, что священнодействующий на монголо-бурятском языке будут знать грамоту и язык славянский, то до усовершения монгольских служебников дозволить втайне читаемые священником молитвы читать на славянском язык. 3) Как в деле богослужения важнейшую статью составляет пение, то на оное, тем более, следует обратить внимание, чем большая настоит надобность возбудить в новокрещеных благоговейное внимание к богослужебному нашему чину и душевно расположить их к церкви. Посему считаю нужным: слова наиболее употребительные, а потом и все прочие духовные песни, переложить на ноты, в сообразность обычному церковному напеву и ирмологии, и пению сему обучать трех или четырех учеников, или же из молодых причетников для определения потом в приходы бурятские. 4) Подобный сему порядок соблюдать в переложении и всех богослужебных книг, то есть сперва переводить нужнейшие при требоисправлениях и при службах в главные праздники, а потом и все другие. Следуя этому правилу, я уже распорядился о переводе требника и забочусь о переложении воскресных и праздничных Евангелий, а служба святой седмицы и псалтирь переведены».

Вполне соглашаясь с этими соображениями архиепископа Нила, Святейший Синод от 30 сентября 1852 г. предписал: принять к церковному употреблению сделанный протоиереем Бобровниковым перевод на монголо-бурятский язык вечерни, утрени и литургии, согласуя оный по возможности с славянским текстом.

24 июля 1853 года архиепископ Нил доложил Святейшему Синоду, что важнейшие последования служебника и требника им переведены, песнопения обихода, переложенные на ноты, изучаются под руководством назначенного в бурятский Гужирск приход регента, все переводы, писанные вчерне им самим, переписываются набело славянскими для удобочтимости письменами и будут своевременно представлены Святейшему Синоду.

«Служебник и требник» на монгольском язык напечатаны были в С.-Петербургской Синодальной типографии только в 1858 году, через 4 года по оставлении архиепископом Нилом Иркутской епархии. «Означенный перевод, несмотря на все старания переводчиков, не мог считаться удачным главным образом потому, что язык этого перевода древнемонгольский, с тибетскими идиомами, весьма мало понятный бурятам Иркутской губернии, ввиду чего перевод встречен был без особенного доверия и не мог быть введен в богослужебную практику». «Переводы, – писал впоследствии миссионер из бурят священник Т. Чистохин, – не пошли в ход благодаря тому, что в то время не было подготовленных монголистов, да и самые переводы были сделаны на чисто монгольском языке, недоступном для простого народа; миссионеры же, не зная языка и читая переводы преосвященного Нила, коверкали их и ломали, как умели. Понятно, прочитанный таким образом перевод производил лишь смех в слушателях. Однажды в детстве я слышал, как миссионер читал литургию Иоанна Златоустого в переводе архиепископа Нила, и он прочитал: шоно нохой, вместо: шагнактуй, славянское вонмем. У миссионера из одного слова вышло в отдельности два: шоно – волк, а нохой – собака. Из этого видно, до чего можно исказить слово без знания языка, а книжный язык буряты понимают лишь тогда, когда его читают тихо и правильно».

В таком положении находилось миссионерское дело в Иркутской епархии, в частности, в Тункинском крае за первый период своего существования, период весьма важный, потому что в это время полагалось начало, самое основание всему последующему ходу миссионерского делания среди инородцев епархии.

С начала шестидесятых годов, со времени управления епархией Архиепископа Парфения и потом при его преемнике архиепископе Вениамине, Иркутская миссия получила внешнее благоустройство. В 1866 году в Иркутске открыто «Иркутское отделение православного миссионерского общества». В Иркутском, Балаганском и Верхоленском уездах открываются миссионерские станы, при которых строятся храмы и школы для бурятских детей, в стан назначаются особые священники-миссионеры, на которых возлагается специальная обязанность проповедования христианства среди язычников-бурят и укрепления в вере новокрещеных. В частности, в Тункинском крае при архиепископе Парфении открыты и устроены станы – Шимковский, Коймаровский и Гужирский, а при архиепископе Вениамине – Жимыгитский, Мондинский, Окинский. Непосредственное руководство по миссии поручено было особому лицу с званием начальника миссии, учреждены были должности помощников начальника миссии, впоследствии миссионерских благочинных, по одному для трех уездов. К сожалению, при внешнем благоустройстве принцип и система миссионерского делания остались почти прежние.

Инородческое население Тункинского края в половине своей в это время числилось уже православным, т. е. было крещено, хотя и продолжало жить по старой вере, по обычаям ламаизма и шаманства. Крещеные буряты вступали в брак с язычницами, последние женились на крещеных. Детей своих крещеные всеми силами старались скрыть от крещения. Смешанные браки крещеных с некрещеными давали возможность крестить все большее и большее количество бурят. Тех инородцев, которые не желали принять крещение, крестили силой, при помощи полицейских чиновников и родовых инородческих властей. Также крестили и скрываемых от крещения детей крещеных родителей. К насильственному крещению побуждали миссионеров начальники миссии и Епархиальное начальство. Так, на рапорте миссионера Шимковского стана о. Берденникова о том, что крещеные инородцы не крестили своих детей, а некоторые вступают в брак с язычниками по языческому обряду, последовала следующая резолюция архиепископа Вениамина: «Обязанность миссионера убеждать, а если, несмотря на все убеждения, не согласятся исполнить законного требования, в таком случае прибегать к силе закона чрез Степную Думу или чрез земскую полицию, смотря по удобству» (1876 г. августа 4 дня). Некрещеный бурят вступил в брак с крещеною буряткою и имеет от нее детей, которых не желает крестить. Архиепископ Вениамин по этому делу просит генерал-губернатора Восточной Сибири: «Предписать кому следует отобрать у ламаита манзаракши Лобсонова его жену Дарю Захубун с детьми и передать последних для крещения миссионеру, если сам Лобсонов не захочет креститься и сочетаться с нею браком по-христиански» (1878 г. 21 марта). Дело убеждения, воздействия нравственного для миссионера или не под силу, или же кажется ему очень сложным и кропотливым, почему он и прибегает к легкому для себя и более верному средству – к помощи полицейских или местных инородческих властей. Всесильные в то время земские заседатели по приказанию губернаторов и генерал-губернаторов оказывают миссионерам всяческое свое воздействие и решительно принуждают местных инородческих властей в точности исполнять свои распоряжения. Получивши от миссионеров список некрещеных – скрытых от крещения детях и женах крещеных инородцев, земские заседатели сгоняют таковых в одно место, где и совершается огульное крещение детей вместе с взрослыми (Отнош. Земск. Засед. 8 уч. Ирк. ок. 8 декабря 1874 г.). В том же направлении действуют и тайши, побуждаемые к тому высшей властью (указ Ирк. Дух. Консистории 12 марта 1887 г.). Чтобы тайши не противодействовали крещению инородцев, а всячески оказывали свое всесильное к тому воздействие, со времени архиепископа Парфения началось устранение от занятия должности тайши бурят-язычников и назначение на эту должность крещеных бурят. Так, в письме архиепископа от 7 мая 1871 года сказано, что по распоряжению гражданского начальства дело об избрании тайши возвращается с тем, чтобы избрали христианина. В другом письме его же говорится: «Поздравьте Трапезникова, что он назначен тайшею на три года. Попросите его, чтобы он постарался о делах миссии». Впоследствии на должности Родовых Старост стали избирать только из крещеных инородцев и утверждать по отзывам о них миссионеров, а некрещеных – устранять от занятия таковых должностей. Лиц, оказавших содействие в крещении бурят, т. е. всякого ранга властей, по-прежнему награждали подарками, медалями и орденами. Новокрещеным инородцам по-прежнему давалась трехлетняя льгота от платежа повинностей. О даровании этой льготы миссионеры представляли особые списки в Иркутскую Казенную Палату чрез начальника миссии. При архиепископе Парфении новокрещеным выдавались деньги: на маленьких по 20 коп., а на взрослых – от одного до пяти рублей на человека; кроме того, щедро раздавались платки, халаты, рубашки и т. п. Эти подарки были большою приманкою для бурят. При крещении целой семьи, особенно многолюдной, одних денег приходилось на семью от 30-ти и более рублей. Из-за получения денег многие охотно принимали крещение, а некоторые крестились по два и по три раза. Бедным новокрещеным раздавали кирпичный чай – по кирпичу или половине на человека, а также раздавался хлеб. Во всем этом обнаруживалась по-видимому христианская благотворительность миссии, и она имела бы свое значение, если бы организована была иначе и если бы не встречалась в такой грубой форме. В сущности, эта благотворительность в руках миссионеров была самым верным внешним способом увеличить число присоединенных к Христовой церкви. На такую приманку шла по преимуществу беднота. Да и в другом отношении благотворительность миссии среди бурят была не бескорыстной. Взамен полученных подарков при крещении, пособий единовременных, буряты должны были ежегодно натурой или деньгами платить на содержание миссионерских станов: давать отопление и прислугу для храма, школы и домов причта. Эта новая повинность не могла быть приятной для бурят, служила причиной неудовольствий, как среди крещеных, так и язычников, потому что разлагалась не на крещеных только, а и на язычников, шла в общую раскладку. Само собою разумеется, что язычники в этом новом налоге винили своих сородичей-крещеных и всячески стесняли их.

Позже из Монголии ламы по-прежнему проникали всюду, подолгу заживались в улусах, пропагандируя ламаизм и настраивая инородческое население против христианства. Усиленной деятельности лам противопоставлялись по преимуществу внешние средства. При помощи полиции лам разыскивали, ловили и выселяли за границу, а некоторых предавали суду. Архиепископ Парфений употреблял в последнем случае все свое влияние пред губернским начальством. В 1868 году в письме от 8 июня он пишет миссионеру, что «министр писал генерал-губернатору обратить внимание на выходцев хубилганов». «Объявляйте об этом всем бурятам, что прошла пора этим обманщикам обирать подданных нашего Государя». В письме от 14 декабря 1871 года, пишет: «Если нужно помочь в чем относительно предания суду монгольских лам, напишите мне». |

Крещеные, но не просвещенные евангельским учением, инородцы по-прежнему продолжали почитать изображения своих языческих божеств, которыми в изобилии наделяли их ламы. До архиепископа Парфения на это явление не обращали почти никакого внимания, смотрели как бы сквозь пальцы. В этот же период делались распоряжения об отобрании у крещеных инородцев предметов их языческого религиозного почитания. В силу распоряжений миссионеры являлись в юрты крещеных бурят, силой отнимали у них «бурханов» и «онгонов». Потом буряты приходили к миссионерам с просьбой возвратить отнятых бурханов и онгонов. В этом случае миссионеры поступали, руководясь различными соображениями: именные бурханы (золотые и серебряные) в большинстве случаев возвращались, причем миссионер брал выкуп, не ценные, как вещественное доказательство, миссионер оставлял у себя, наделял бурята небольшой дешевенькой св. иконой. Само собой разумеется, что буряты всячески скрывали своих бурханов от розыска миссионеров, и полицейская мера не могла привести к желаемым результатам.

В отчете об Иркутской миссии за 1874 год архиепископ Вениамин пишет следующее. «В отчетном году, по моему внушению, миссионеры с большею настойчивостью приступили к удалено из юрт новокрещеных предметов суеверия и к концу года нигде у крещеных не осталось ни бурханов, ни онгонов: одни своих бурханов продали некрещеным, друге сдали в ближайшей дацан, некоторые отдали миссионерам, только под условием дать им столько же икон. Поэтому в 1814 году и был у нас такой расход на иконы». Так было по отчетам миссионеров. В действительности же крещеные буряты по-прежнему продолжали иметь и почитать предметы языческой религии; вместо отнятых приобретали другие, но только тщательнее скрывали их от взоров миссионеров. Было время, когда на миссионеров возлагали большую надежду, как на лучших поставщиков «бурханов» и «онгонов» и прочих принадлежностей шаманского и ламского культа. Генерал-губернатор Фридерикс советовал при устройстве Иркутского музея обратиться к миссионерам, кои в лучшем виде и в большем количестве могут доставить все принадлежности по отделу шаманства и ламаизма. При внешних, нередко репрессивных, мерах искоренения язычества и насаждения христианства, внутренние просветительные средства в большинстве случаев отсутствовали. На оглашение инородцев до крещения, на ознакомление их с истинами христианской веры и нравоучения, смотрели как на неважное дело, без которого в значительной степени можно обойтись. Как миссионеры, так и их руководители полагали, что прежде всего нужно окрестить бурята, а потом уже научать его истинам новой религии и утверждать в жизни по законам новой веры. Архиепископ Вениамин в отчете за 1874 год об оглашении инородцев пишет следующее: «Более общим правилом в деле обращения было то, чтобы не отлагать надолго крещения тех, которые изъявляют желание креститься. Древние правила об оглашении не применимы к нашим бурятам и по религиозным убеждениям, и по внешнему быту их. Буряты и без того верят в превосходство православной веры пред своею языческою; задача миссии – уговорить его запечатлеть эту веру крещением. Подробные наставления в вере и жизни христианской бурят никогда не будет слушать, пока он – бурят, т. е. пока чрез крещение не сделается русским; только по крещении он начинает смотреть на миссионера как на своего отца, охотно во всем слушается и ищет его совета и помощи в самых житейских делах своих. Наконец, кочевой быт наших язычников, рассеянных по степям на сотни верст, слишком далек от быта древних народов Римской империи, для которых при обращении в христианство учрежден был институт оглашенных. С некоторыми бродячими инородцами миссионеру приходится встречаться раз в год или даже в несколько лет. Оставлять крещение таких в видах оглашения значило бы во многих случаях совсем оставлять их без крещения»». В своем доклад Святейшему Синоду архиепископ Вениамин ходатайствовал даже о том, чтобы правительство издало указ, в силу которого должны окреститься все некрещеные буряты, т. е. применить к бурятам Иркутской епархии такой же способ обращения их в христианство, какой был применяем к киевлянам при Св. Князе Владимире».

Расчет архиепископа Вениамина на плодотворную просветительскую деятельность миссионеров среди крещеных уже инородцев оказался неверным. Миссионеры, усвоивши первую половину принципа архиепископа, как более простую и более удобоисполнимую, не придавали значения второй его половине; они, пожалуй, и не могли с успехом провести ее в жизнь, если бы даже и хотели. На должность миссионеров назначались в большинстве случаев люди случайные, без надлежащей подготовки, без знания бурятского языка, без знания их религиозных воззрений и быта и даже без достаточного общего и богословского образования. Небольшой оклад жалования, трудности самого дела и жизненные условия среди некультурных инородцев – все это не могло привлечь лучших идейных людей на службу миссии. Случайный священник с званием миссионера не мог быть проводником христианских идей среди полудиких инородцев, не мог быть их вероучителем и нравственным руководителем. В силу личной своей некультурности, в силу отсутствия личной инициативы, предоставленный исключительно самому себе, без должного непосредственного руководства со стороны своих непосредственных начальников, такой миссионер способен был только к внешнему требоисправлению, широко притом пользуясь услугами разных гражданских властей. Они охотно крестили тех, которые в тех или иных видах сами изъявляли желание креститься, или которых принуждали к тому местные власти. Зная, что их деятельность оценивается по количеству крещеных, они прибегали к помощи местных этих властей, склоняя их к пособничеству обещанием милостей и наград. Бурятские улусы посещали не для проповеди христианства, а для совершения треб – крещения младенцев и совершения таинств исповеди и причащения. Несмотря на то, что при станах существовали храмы, содержимые на средства бурят, крещеные инородцы очень редко сама шли в стан, в храм, к священнику-миссионеру для удовлетворения своих религиозных нужд. Если в семье крещеного родился младенец и миссионер узнавал об этом событии, он с псаломщиком отправлялся в место жительства новорожденного. Здесь, в обыкновенной юрте, при обычной домашней обстановке совершалось крещение младенца по сокращенному способу и чрез обливание. Деревянная чашечка, из которой только что пили чай или тарасун, делается сосудом для св. воды крещения и после таинства снова обращается к своему первоначальному назначению. Совершение таинства при такой обыденной, убогой обстановке не могло, разумеется, производить должного впечатления на инородцев, придающих значение тому, что бьет в глаза. Инородец, не знающий не только славянского, но и русского языка, совершенно чужд тому, что совершается в его присутствии; слова песнопений и молитв – для него пустые звуки, на которые он не обращает никакого внимания; его орган зрения также не дает ему никакого впечатления, потому что он ровно ничего не понимает из того, что пред ним совершается.

При такой же обстановке и тех же условиях совершаются таинства покаяния и причащения. По повестке миссионера родовые старосты в назначенную юрту сгоняли крещеных инородцев для исповеди и св. причащения. Кратко сказавши, для чего он прибыл к ним, миссионер в такой юрт отправлять великопостные часы, читает молитвы пред исповедью и затем приступает и к исповеди. То же непонимание языка и значения таинства. Буряты безучастно слушают непонятное чтение и пение, живо устают, садятся или уходят, курят, разговаривают. На исповеди неискренне отвечают на вопросы священника, боясь ответственности за свои грехи, в сущности не понимая, для чего требуют все это от него и для чего их оторвали от обычных занятий. На следующий день то же непонятное краткое богослужение, заканчиваемое св. причащением. Впечатление и в этот день такое же, что и в предыдущий. Выполнение тяжелой повинности для той и другой стороны заканчивается, наконец, по обоюдному удовольствию. Христианский долг исполнен. В большинстве случаев, непосредственно за выполнением долга тут же предлагается угощение. За редкими исключениями, богослужение и совершение таинства не предваряется, не сопровождается и не заканчивается соответствующей религиозно-нравственной беседой. В лучшем случае миссионер скажет, что покаяние и причащение – долг каждого христианина, что христианин обязан ежегодно исповедоваться и причащаться. Почему и для чего – это долг каждого христианина, – объяснить это миссионер не в силах, если бы даже и желал, потому что непросвещенная его паства не поймет его, да и он сам, не зная бурятского языка, не в состоянии уяснить сущности и значения таинств. Неудивительно, что буряты на долг исповеди и св. причастия смотрели как на повинность тяжелую, скучную, неинтересную, почему всячески избегали ее, а если исполняли, то только поневоле, по приказанию властей. При таких условиях и самые важнейшие христианские таинства ничего не давали ни уму, ни сердцу крещеным инородцам и, понятно, не могли служить звеном, связывающим их с христианством.

То же нужно сказать и относительно храмового богослужения. Храм по многим причинам не мог привлекать к себе инородцев и оказывать на них религиозно-нравственного воздействия.

Бурятские юрты разбросаны на десятки верст от своих миссионерских храмов. Часто при неудобных путях сообщения, это обстоятельство служило немаловажной причиной того, что буряты совершенно не посещали храмового богослужения, у них не могло образоваться и обычая посещать храмы в известные дни, как это замечается у русского населения. Не зная христианского календаря, не различая дней недели, не имея понятия о христианских праздниках, не чувствуя потребности по-христиански выявлять своего религиозного настроения, буряты, естественно, не обращали внимания на храмы и игнорировали храмовое богослужение. Правда, изредка, по повесткам миссионеров и по распоряжению местных властей, некоторые из них приезжали в станы в особенно чтимые праздники, например, Св. Николая, Св. Иннокентия и Св. Пасху, заходили во время богослужения в храмы, ставили к иконам свечи и по-своему молились. Но, к сожалению, это не было свободным проявлением религиозной настроенности, выражением внутренней потребности. Это была тоже повинность, которую они против воли должны были выполнять по требованию властей. Самый храм своей внутренней обстановкой по своей тесноте и бедности утвари и облачений не мог производить на полудикарей впечатления. Сравнение с буддийским дацаном было далеко не в пользу храма и, следовательно, и христианской религии. Совершаемое в миссионерских храмах богослужение нисколько не затрагивало религиозного чувства бурята. Совершаемое на непонятном языке, оно было для него чуждо, ничего ему не говорило, не интересовало его. Монотонное чтение полуграмотного псаломщика, неумелое, неправильное пение его же, в редких случаях при помощи одного-двух таких же любителей, наводило скуку на инородца, предпочитающего показной блеск, обилие звуков, шум и трескотню. Сам лично не получая никакого удовлетворения, посетивший такое богослужение бурят не мог, конечно, заинтересовать своих сородичей, порассказать в улусе родном или в своей юрте своим близким что-либо интересное о виденном им богослужении, заинтересовать их, расположить к посещению храма на будущее время. Он не мог сказать того, что киевские послы рассказывали при богослужении в Византийском храме св. Софии. Напротив, бурята тянуло в дацан, к его пышной обстановке, к его поражающему зрение и слух богослужению, к торжественности, пышно обставленным процессиям, к шумной, своеобразной, но приятной для уха дикаря музыке. И ехал бурят со всем своим семейством в буддийские дацаны за десятки и сотни верст, минуя свои христианские храмы. Не один час проводил он там среди тысяч себе подобных, а целые дни, вполне отдаваясь своей религиозной настроенности. Он здесь был в родной обстановке, среди своих сородичей, среди многочисленных лам, изо всех сил старающихся разогреть и поддержать религиозное и национальное чувство многочисленных паломников. Полученное впечатление оставалось надолго, было о чем и поговорить по возвращении домой со своими близкими. Христианский храм для бурят был чужой храм, обстановка и богослужение чуждое, совершители богослужения тоже не свои родные. Миссионерские храмы, вблизи которых не было русского населения, обычно были совершенно безлюдны. Священнику-миссионеру в воскресные и праздничные дни приходилось или совершать богослужение совершенно в пустом храме, или совсем отказаться от совершения богослужения. К сожалению – последнее практиковалось чаще первого: в некоторых храмах месяцами не слышались призывные звуки церковного звона, не раздавались церковные песнопения, храмы подолгу стояли с закрытыми окнами и запертыми дверями, даже тропа к храму зарастала травой или заносилась снегом. Несчастный миссионер опускал руки и в оправдание своей нерадивости печально говорил: «Звонить бесполезно, потому что никто на звон не отзовется, служить в пустом храме скучно и бесполезно, одна непроизводительная трата свечей, просфор и вина». Создавалось странное положение: одни не посещали богослужения, потому что их ничто не привлекало в храмы, потому что не хотели или не умели заинтересовать их богослужением, возбудить к нему живую потребность, друге не совершали богослужения, потому что не для кого было его совершать и даже не созывали к богослужению, потому что уверены были в бесплодности призыва. Храм стоял. На его содержание, окарауливание и отопление тратились бурятские деньги, между тем он не приносил никакой пользы. Такая жалкая роль христианского миссионерского храма, молчаливо стоявшего среди языческого населения, совершенно не служила местом религиозно-нравственного просвещения, не служила показателем величия христианства и его превосходства пред религией языческой, напротив, скорее дискредитировала в глазах инородцев христианскую религию и ее представителей.

(Окончание следует).

Протоиерей М. Фивейский

Иркутск, 1913 г.

(Собрано и составлено по дневникам миссионера-священника Василия Стефановича Ландышева).

...Я родился на Алтае, в доме миссионера, первого после основателя миссии архимандрита Макария – о. Стефана Ландышева, и надо ли говорить, как я любил Алтай, нашу милую Улалу, окруженную горами, тогда еще лесистыми!.. В дни моего рождения и детства даже и на лысой ныне Тугае⁴⁵ был лес, и я помню, мне в раннем детстве эта Тугая казалась такою огромною, что с нее можно было зайти на небо. Я любил говорливые реки моей родины, шум бурь, пролетавших над Алтаем, его страшные грозы и ливни, превращавшие в реки ручейки.

У меня было много друзей среди смуглых алтайских ребятишек, наполнявших дом наш, где моя мать обшивала, обмывала и учила всю эту алтайскую детвору, и надо было знать, как безумно тосковал я всем своим детским сердцем, когда меня оторвали от всего и увезли в далекий Томск, где не было гор, ярких зорь и синих алтайских ночей, где текли странные, тихие реки, которые не умели так говорить, как говорят реки Алтая, где я не мог ездить с отцом по горным тропам верхом на коне, и где никто меня не ласкал.

Я тосковал страстно по Алтаю, по матери, и тоска моя и маленького моего брата росла, казалось, с каждым днем.

Начальству некогда было ласкать нас... Нравы в то время были строгие: розги, карцер, драки между товарищами... сухие учителя, часто бессердечно относившиеся к нам; среди них были даже звери, немилосердно поровшие за пустяки, и как светлый, яркий луч, прорезавший тьму этого безотрадного периода моей жизни, был приезд моего незабвенного отца и учителя, за которого я с детства готов был отдать жизнь.

Это было в 1859 году.

Помню, меня хотели драть за какую-то пустую шалость, и я, объятый ужасом, ждал наказания, но случилось событие, отведшее от меня его.

К нам, в духовное училище, приехал новый ректор семинарии, архимандрит Вениамин, совсем нежданно с новым инспектором иеромонахом Владимиром, – и обо мне моментально забыли.

Я как сейчас помню молодое, белое лицо, черные, немного вьющиеся волосы и бороду и взгляд умных, зорких глаз сверх очков. Эти глаза, прекрасные, темные и в то же время ясные, оглядели наши лица, и мое бледное после перенесенного страха, видимо, бросилось ему в глаза.

Он подошел ко мне, обходя ряды, и положил мне руку на плечо.

– А ты откуда? – спросил он меня.

– С Алтая, – ответил я робко. – У меня тут и брат.

– А чей?..

– Ландышев, – уже ободрился я. – Наш отец – миссионер.

– Вот что! – погладил он меня по плечу. – Ну, не будь грустным... все мы учились далеко и родину бросали... Я вот с Дона – и тоже тоскую иногда по родине, но бодрюсь... бодрись и ты...

И еще раз на глазах всех потрепал меня по плечу.

Видимо, у начальства это имело значение или, быть может, он был такой счастливый, только меня так и не наказали.

А ночью я плакал какими-то новыми слезами, вспоминая эту ласку, его самого, его лицо и звук его голоса... И разве мудрено, что я полюбил его с первой минуты? Ведь он дал мне первую ласку на чужбине. Учился я после этого и в Москве, но никто никогда не подошел ко мне и не приветил меня словом, как сделал это он.

В 1866 году я уже служил на Алтае у отца послушником (он тогда исполнял обязанности начальника миссии).

Был март месяц. В Алтае зеленели горы, и было тепло; солнце сияло, – и у меня было весело на сердце: мы ждали из Петербурга нашего нового архимандрита Владимира, и я знал, что это тот, кого я видел в памятный для меня день в Томском духовном училище.

Мне в этот день (23-го или 24 марта) пришлось принимать муку пшеничную и ржаную, закупленную для о. архимандрита, и я делал это с великою охотой.

Ждали его дня через три-четыре, но вдруг прилетел верховой из с. Маймы и сказал нам, что он уже едет.

Стоял чудный вечер, или вернее, перед вечер, солнце склонилось за полдень, и было очень тепло.

Время близилось к пяти часам, когда показались простые экипажи.

И вот я увидел опять запавшие мне в душу черты и услыхал знакомый голос.

С архимандритом приехали студенты С.-Петербургской академии, где он служил после Томска – Петр Иванович Макушин и Иван Васильевич Солодчин: первый потом ушел служить на светском поприще и стал известным в Сибири человеком, а второй был долго миссионером-иноком на Алтае с именем отца Иннокентия, а потом епископом. Приехали с ними еще фельдшер Алексей Дмитриевич Воинов, иеромонах Платон из Оптиной пустыни и монах Михаил, в мире – Евдоким. Был тут и Мальков, барнаульский купец.

Все это о сказанных выше я узнал потом.

Встреча увлекла меня: она была очень торжественна. Отец мой сказал краткое приветствие растроганным голосом. Храм был полон народа, а солнце золотило иконы, ударяя в них.

Отец архимандрит тоже сказал речь о братской христианской любви.

Мне казалось, что ему было трудно говорить: у него болели зубы, и был флюс. Эта болезнь потом помешала ему служить всю святую Пасху.

О. архимандрит сказал отцу по окончании встречи, что поместится пока у нас, а свой дом отдал для приехавших с ним.

– Я вас, голубчик, стеснять не буду: много ли надо монаху?!

И, действительно, не стеснил, месяц прожив у нас: так он был прост и непритязателен.

Остальные разместились в домике основателя миссии, или «незабвенного» – как звал его отец: этот домик перевезли давно уже из Маймы.

Через месяц, оправившись, и архимандрит перешел туда до устройства особого дома для начальника миссии.

Когда сошел совсем снег, он поехал в женскую общину за семь верст, расположенную по реке Майме (Нино-Николаевский женский монастырь).

Снега были в эту зиму особенно глубоки, и река Майма разлилась широко, куда более обычного: она залила дорогу по долине, и потому пришлось ехать туда косогорами, по бомам. Верховая дорожка была неудобна... В те времена дороги миссионерам делал Господь Бог и Сам хранил их в пути.

Наша верховая тропа к монастырю была неудобна, а местах в двух над рекою представляла даже большую опасность.

Отец архимандрит был опытным наездником с малолетства и верхом поехал смело, но, немного не доехав до общины, на узкой тропинке уперся правою ногою в толстую березу, нога скользнула, ударилась берцею о ствол березы так сильно, что после болела чуть не целый год, хотя он мало обращал на это внимания. Так началось служение о. архимандрита Владимира алтайской миссии болезнями и скорбями.

Вскоре нечистосердечная благотворительность и неблагонамеренная попечительность барнаульского купца (злостного банкрота) Афанасия Григорьевича Малькова заставили отца архимандрита Владимира ехать в Петербург, где он и пробыл более трех лет до окончания суда над Мальковым.

Это было время, полное скорбей для молодой миссии. Много их – этих скорбей и неприятностей перенесли и отец мой, и архимандрит Владимир, они повлияли на здоровье его, но духом он не падал: слишком много у него было веры в Бога и энергии.

На редкость работоспособный, человек большого ума, талантливый, знающий, посвященный, в то же время необыкновенно простой и доступный, он всех привлекал к себе.

Первою его заботой было обеспечить материально алтайскую миссию и служащих в ней. Немало потрудился он при открытии Православного Миссионерского общества в Москве, будучи усердным участником в этом деле, как и при составлении устава Миссионерского общества; в этом уставе, по его инициативе, постановлено выдавать алтайским миссионерам в известном размере за пять прослуженных лет неотъемлемую прибавку к жалованью.

Возвращение его из Петербурга было праздником для Алтая.

Наступила горячая пора работ, и он сам принялся неустанно за все труды в миссии, возбуждая своим примером усердие к труду и всех служащих в ней. Дома он и ночи просиживал за делом: бывало, не поспится что-нибудь, – пойдешь бродить по густым рощам и видишь в окне его рабочего кабинета приветливо светит огонек на его рабочем столе.

Даже минуты отдыха у него не пропадали даром: к праздникам Рождества Христова, святителя Иннокентия Иркутского, Богоявления и другим из-под его рук выходили через гектограф картинки, изображавшие эти праздники, с тропарем и кондаком, подписанным внизу картинки; эти картинки он раздавал учащимся и грамотным; иногда, впрочем, очень редко, он жаловался на сплин:

– Ночью сплю, – говаривал он, – и днем сплю запоем.

А сам уснуть ночью часа два-три, да после обеда около получаса для успокоения нервов.

В поездках отец архимандрит был неутомим. И на верховой лошади, и в простой тележке, и в экипаже, более или менее удобном, совершал он тысячи верст без отдыха.

Первым он проехал кузнецкою чернью (тайгой) в Минусинский округ (Енисейской губ. – на С. Восток) до пограничного города Таштыма и дальше, а Алтай изъездил во всех направлениях; был и на Китайской границе, и на озере Норд-Зайсан.

Получив известие о прибытии в город Томск иконы святого великомученика Пантелеимона с частицею Его мощей (в сей же иконе), – дар Афона Алтайской миссии, – 1879 года 24 июля отец архимандрит Владимир отправился на встречу ее вместе с иеромонахом отцом Антонием в двух экипажах. Взят был и я, в качестве келейника, и инородец Григорий Ф. Суртаев (сверх штата служивший при миссии), в помощь отцу Антонию (отец Антоний – родной брат архимандрита) для сопровождения святой иконы от города Томска до села Улалы.

Ехали днем и ночью. В город Томск приехали 26-го июля довольно рано (около 4-х часов вечера); пятьсот с лишком верст проехали менее, чем в двое суток, а дорогою пили чай всего лишь три раза, так как съестного с нами ничего не было.

Непривычные к такому посту я и Суртаев жаловались друг другу:

– Есть хочется...

Суртаев не вытерпел и в селе Анисимовском (Боровлянка) на квартире выпросил небольшую булку и, отделив часть мне, утолил голод.

В селе Медведском пили чай у священника о. А. Т-ва. К чаю были поданы баранки (сухие крендели). Мне заметным показалось то, что отец архимандрит разломил одну баранку, но не ел, а, знаю, что он был голоден.

Поехали далее.

Дорогою отец архимандрит говорит:

– Вот, к чаю-то подали этих баранок, которых я есть не могу... что бы подать простого хлеба!.. Баранки опротивели мне еще в семинарии.

Потом он рассказал, что когда-то, выехав на Рождественские каникулы, на первом станке все ехавшие вместе семинаристы напустились на все, недоступное и запретное в семинарии.

– Я был тогда, – говорил он, – еще в первом классе, в числе маленьких: табак не курил... А старше так накурили в комнаты, что хоть топор воткни. Я же напал на чай с баранками и, когда вышел на свежий воздух, голова моя закружилась, и меня стошнило – то ли от лишнего употребления баранок, то ли от дымной атмосферы в комнате... С того времени и к носу не могу поднести баранку.

Едем дальше.

Мелкие деньги у меня для расчета за прогон израсходовались и, вот, в селе Проскоковском вошел я в лавочку против почтовой станции, чтобы разменять деньги. Лавочница не иначе обещала разменять деньги, как если я что-либо куплю.

Оглянувшись по лавочке, я не нашел ничего подходящего кроме баранок, коих и купил два фунта. С фунт отделил я голодному Григорию Суртаеву.

Лошади были поданы, и мы опять поехали.

Отъехали версты три – отец архимандрит и спрашивает:

– Что это у тебя в карман повозки?

– Баранки, – говорю.

И сказал, по какому случаю он куплены.

– Не нашел, – говорит, – что лучше-то купить?.. А, ну-ка, покажи – какие сибирские баранки?..

Видимо, голод и его стал томить сильно.

Вынув из кармана всю связку и развязав мочалку, я подал их ему. Взял отец архимандрит одну баранку, разломил, понюхал и, вспомнив рассказ свой о баранках, говорит:

– А ведь сибирские баранки не пахнут ничем!

И, благословясь, стал кушать. Потом потянул вторую, третью и т. д. Гляжу, баранки убывают. Чувствуя голод, и я начал стягивать с другого конца мочалки баранки... И – не проехали мы и пяти верст – как покончили с ними.

Отец архимандрит и говорит, усмехаясь добродушно:

– Вот и не могу есть баранки!..

Поехали далее по Московскому тракту к городу Томску и к вечеру того же дня благополучно доехали.

В городе Томске пробыли недолго.

6-го августа, тотчас по окончании литургии и молебна в Благовещенском соборе, святая икона великомученика Пантелеимона была вынесена крестным ходом из города Томска вместе с двумя явленными чудотворными святыми иконами – Нерукотворенным образом (села Спасского) и Божией Матерью (села Ярского), которые пошел сопровождать иеромонах Антоний с данным ему в помощь кончившим курс наук в томской духовной семинарии и пожелавшим поступить на служение в алтайскую миссию Матфеем В. Турбиным, а я с Суртаевым пока остались при архимандрите.

На другой же день (7-го августа) я командирован был отцом архимандритом вслед за отцом Антонием, чтобы, догнав его, вручить предписания преосвященного Петра и томского губернатора, дабы причты церквей по пути, благочинные, а также волостные и сельские власти свидетельствовали в этих бумагах о благополучном шествии святой иконы великомученика Пантелеимона.

К тому же и повозочку отца Антония нужно было ему доставить.

Догнал я святую икону уже в селе Спасском, а потом с нею проследовал через село Ярское и деревню Алаеву до деревни Варюхиной.

К утру, 9-го августа, отец архимандрит приехал с инородцем Суртаевым в деревню Варюхину. Суртаева оставил с отцом Антонием при святой иконе, а меня взял с собою.

В город Барнаул прибыли 10-го к вечеру и пробыли здесь три дня.

18-го августа, в семь часов вечера, выехали из города, Барнаула и, переплыв здесь же реку Обь, направились через деревню Санникову на деревню Жилину (на тракт), но, при выезде из деревни Санниковой, уже в сумерках, ямщик круто повернул вправо, и мы поехали совсем не той дорогой, какой было намечено ехать.

Пришлось мне отворять несколько ворот (кажется, до шести) в паскотинах деревень, расположенных вверх по реке Оби, а деревни ни одной мы не видали.

Тут ямщик, увидя свою ошибку, высказался, что он плохо знает дорогу на деревню Жилину.

Миновав все паскотины, мы не вдруг попали в деревню.

Было уже темно. Потащились мы шагом по косогорам и грязным ложкам. Мне привелось нащупывать тростью проселочную дорогу и сказывать ямщику, куда проехать.

Подъезжаем ближе к деревне. Вот уже и изгороди какие-то… Чуть я не оборвался в яму (подовинную)... тростью и дна не мог достать.

Осветившись зажженной спичкой и оглядевшись, объехали эту яму.

Подъехали к реке и не знаем, насколько она глубока. А за рекой видны огоньки в окнах изб, даже слышен громкий (крикливый) деревенский! разговор.

Ямщик отпряг одну пристяжную лошадь и поехал через реку на разведки.

В это время сзади нас подъехал мужичок на верховой с песенкой (выпивши) и, почти наткнувшись на экипаж, выразил свое удивление крепкою русскою бранью:

– А что это за?

Потом спрашивает:

– Что тут за люди?

Отец архимандрит ответил – из духовенства-де.

– Да зачем вас сюда ч…-то занес?

Отец архимандрит в свою очередь спросил:

– Да ты-то кто такой?

– На-вот, – последовал ответ, – Якова-то Петровича не узнал!.. А ты-то кто будешь? Поп, что ли?

– Нет!

– Благочинный?

– Нет.

– Да, что за...? – (нецензурная брань).

– Да не анхирей ли уж?

– Ну, немного пониже! – ответил отец архимандрит, усмехаясь.

Наконец удалось ему как-то объясниться с Яковом Петровичем, кто он.

Потом ругань Якова Петровича направилась в сторону ямщика, который не в долгое время возвратился из-за реки и объявил, что это – деревья Фирсова.

– Да по чё те (да зачем тебя) дьяволы затащили сюда-то?

И Яков Петрович пуще накинулся с бранью на ямщика, но отец архимандрит уговорил его не браниться, указывая, что таким образом не поправить ошибки.

– А вот лучше проводи-ка нас до деревни Санниковой.

Яков Петрович не вдруг, но согласился сесть на облучок с ямщиком, привязав свою лошадь к пристяжной сбоку, и мы покатили крупной рысцой.

В деревню Санникову (прямо – восемь верст) приехали скоро.

Яков Петрович говорит:

– Вот, заедем к сватье пиво пить.

Оказалось, что земская квартира у сватьи Якова Петровича, но пива не было, за что он побранил сватью, укорив:

– А я гостей-то каких важных к тебе привез!

Когда вошли в избу, освещенную двумя сальными свечами, Яков Петрович, увидев на груди отца архимандрита блестящий крест, чего в темноте видеть не мог, упал к ногам его и, кланяясь, просил прощения за то, что ругался. Отец архимандрит простил Якова Петровича и, узнав, что он раскольник, сказал:

– Вот ты нас при ночной темноте вывел сюда, в деревню – чем же я заплачу тебе за это?

Тот всячески стал отказываться от всякого вознаграждения.

Отец архимандрит говорил:

– Я хочу тебе заплатить за добро твое весьма дорогим, бесценным, если ты только того пожелаешь…

– Я по старой, истинной вере служу! – смутился тот.

Подали самовар.

И за чаем, и после чая долго беседовал отец архимандрит с Яковом Петровичем, забыв дорогу и усталость. Результатом беседы было то, что Яков Петрович умилился, перекрестился истово со слезами и сказал:

– Вот-те Христос, в первый же пост поеду в город, в собор, поговею, раскаюсь во всех грехах и перейду в Истинную Православную Церковь со всею семьей.

Исполнил ли Яков Петрович свое обещание – не знаю.

Проводив его в два часа ночи, мы легли уснуть.

Отец архимандрит ни за что не хотел ложиться спать в комнате, как я ни уговаривал.

– Здесь – клопы, и угарно от самовара, – говорит.

А я говорю, что в повозке не дадут уснуть ему козлы (яманы), которых я заметил с вечера целое стадо.

– Ну, что они мне сделают? – сказал он. – Спи ты сам, где хочешь…

По настоянию отца архимандрита пришлось приготовить ему ночлег в повозке, а сам я лег в комнате и, отворив окно, уснул хорошо, хотя и немного.

Встав, выхожу на крыльцо умыться. Отец архимандрит, открывая фартук повозки, говорит:

– А... ты уже поднялся: видно, клопы не дали уснуть?

– Нет, – говорю, – и клопов нет, и воздух чист, потому что я отворил окно и уснул хорошо.

– А ведь правду ты сказал, – продолжает он шутливо, смотря на меня добрыми глазами. – Посмотри-ка под повозкой-то не сломали ли яманы что-либо своими большими рогами?

Посмотрел и говорю:

– Краска на одринках изрядно побита.

– Ишь ведь, какие рожищи-то! – продолжал он усмехаться. – Дрались глупые, гонялись друг за другом, а тот, которого побеждали, старался укрыться под повозкой и длинными, как шашка, рогами рубчатыми изрядно бороздил по одринкам повозки всю ночь... Вот и вышла твоя правда: так и не дали они мне забыться, уснуть хотя одну минуту... Ну, да мне это в наказание, милый: послушаться надо было: послушание ведь паче поста и молитвы…

В пять часов мы выехали из деревни Санниковой на тракт и благополучно этим путем доехали до города Бийска, нигде не останавливаясь.

В тот же день вечером мы выехали в Улалу.

Помню ясно и то лето, когда мы ездили в поездку за Телецкое озеро для освящения Башкоусского храма, и я был взят, как диакон, в числе прочих.

Поездка эта совершена была без особенных приключений: до Телецкого озера – на верховых, а по озеру – на двух больших дощатых лодках (третья – малая – тащилась на привязи).

Во время плавания по озеру не раз закидывали невод, подаренный отцу архимандриту, и улов всегда был удовлетворителен, так что даже оставалось от обеда и ужина, а кушающих было двадцать семь человек. Остаток солили, складывая в колоды, сделанные наскоро.

Освящение храма в Башкоусе при торжественном богослужении, доселе невиданном местными инородцами, совершаемом на их местном наречии, так подействовало на крещеных и некрещеных во множестве собравшихся инородцев, что они почти весь день говорили:

– Якши, сюрекей якши!.. (Хорошо, весьма хорошо).

А вечером к разложенным кострам нашим (алтайская иллюминация) подходили за разъяснением непонятного из богослужения.

Мы постарались, по возможности, разъяснить им, и беседа наша продолжалась за полночь.

Освящение храма надолго останется в памяти башкоусцев.

По освящении храма, на обратном пути, при устье реки Челушмана, впадающей в Телецкое озеро (как и все речки, за исключением реки Бии), кроме обычной телецкой рыбы, тальменей, кускучей, хайрюзов, сельдей и проч., пойманы были неводом две стерляди, небольшой осетр и севрюга на 32 фунта.

Далее, при устье реки Камги, вышел неловкий случай.

Закинули невод.

Отец архимандрит, по обычаю, встал на малую дощатую лодку, управляемую П. Д. Тренихиным, оперся на свою трость и глядел, отплывая с внешней стороны невод. Рыбы показалось так много, что отец архимандрит потерял обычное хладнокровие и стал кричать то на левое крыло, то на правое:

– Тяните нижнюю тетиву!

Вообще стал горячиться; он любил, чтобы всякое дело выполнялось аккуратно и старательно.

Рыба стала показываться в первых же ячейках невода при выходе их из воды: значит, невод был полон рыбой.

Но, к удивлению всех, когда невод стал выходить из воды, рыбы в нем не оказалось, разве кое-где запуталась, и то некрупная.

Дело объяснилось просто: перед закидыванием невода позабыли завязать рукав среди невода (мотню): рыба вся и вышла ею.

Разочарованный отец архимандрит, заметив это, не дождался, когда вытянут совсем невод из воды, поспешно вышел из лодки, снял шляпу и, поклонившись, сказал:

– Покорно благодарю!

И моментально скрылся в свою палатку.

Всем стало очень неловко за свою неосмотрительность, а посему многие разошлись, кто куда, по берегу озера; остались одни гребцы-инородцы выбирать мелкую рыбу из ячей невода, посвистывая и повторяя:

– Калак!.. калак!..

Архип А. Борзенков пошел, к устью реки Камги, и вдруг он увидел в яме с водой иссохшего протока как бы колоду, но колода шевелилась.

Борзенков закричал по берегу:

–Тащите невод!.. Невод тащите!..

Некоторые из рабочих догадались, что невод нужен, чтобы загородить выход рыбе из протоки, и освобожденный уже от рыбы невод потащили по галькам (отмелому берегу) одним крылом вперед, опеленали в яме колоду, вытащили на отлогий берег и с трудом убили камнями громадных размеров тальменя. Тальмень был так велик, что Борзенков (довольно большого роста мужчина), сделав толстый рогаль, задел его под жабры, взвалил (не легко) на плечо и потащил по берегу к стану. Голова тальменя была вровень с головою Борзенкова, а хвост тащился по земле: тальмень был около трех аршин.

Все закричали:

– Тальмень, тальмень, тальмень!..

Отец архимандрит выглянул из палатки, потом вышел полюбоваться на тальменя, расспросил, как его поймали, и огорчение его тотчас же прошло.

Остальная часть поездки совершена благополучно.

Я с отцом Макарием, ныне митрополитом Московским, и прочими возвратились в Улалу прежде отца архимандрита.

Отец архимандрит остался на Телецком озере, а с ним и большая часть спутников, но два иеромонаха, отец Макарий – ныне митрополит Московский, – отец Дометиан, Константин Н. Евтропов, я и отрок Макарий (из новокрещеных теолесов) с шестью гребцами отправились обратно в Улалу.

На озере поднялась буря с дождем такая, что мы с немалым трудом переплыли озеро. К вечеру буря утихла.

Уже в сумерках гребцы стали предлагать причалить для ночлега на отлогом, удобном берегу, но отец Макарий приказал плыть: ему хотелось скорее попасть к указанному месту: он всегда горел желанием вершить дело, на которое его посылали.

Стало совсем темно, а отец Макарий все велит плыть, не обращая внимания на подводные камни, на которые не раз приходилось натыкаться, оплывая утесы. Наконец, гребцы отказались совсем работать, да и я на корме стал жаловаться на темноту ночи.

Причалили к отмели, не особенно удобной для ночлега. Вскипятил я чаю, напились с особенным аппетитом.

Вбить в каменную россыпь колья для палатки было невозможно, да в темноте и подыскать их было трудно, а дождик накрапывал, поэтому я растянул палатку по набойному водой и обсохшему лесу, а под ним расчистил место для ночлега.

Легли спать во втором часу и не все еще уснули, как вдруг – и весьма громко – закричал отец Дометиан (из орловцев), неестественным голосом:

– Вядьмедь… Вядьмедь!..

Все вскочили, и отец Дометиан стал рассказывать, как во сне давил его медведь. Видимо, сказались впечатления дня, так как этих медведей мы немало видели по берегам; а гребцы-инородцы, спавшие саженях в десяти под лодкой и услыхавшие его крики, говорили между собою:

– Видно, отец Дометиан лег спать на место, где спал прежде медведь: он ему и привиделся.

До Кебезени путь наш орошаем был обильным дождем, но и непогоды, и дожди были так привычны миссионеру, что на это явление природы редко кто обращал внимание.

Мне на долю пало быть много лет около архимандрита Владимира: горячий и пылкий на дело, он, случалось, и пробирал меня за упущения, но это никогда не умаляло моей любви к нему, да и кто мог не любить его? Он был нашим отцом, другом, советчиком и, подобно тому, как для моего отца был «незабвенным» архимандрит Макарий, – для меня и для всех нас, миссионеров тех лет, когда архимандрит Владимир был с нами, он остался любимым и незабвенным до конца наших дней.

В постройках отец архимандрит был опытным строителем-архитектором. Сами постройки, совершенные под его руководством, свидетелями стоят и по смерти его. А между тем, он сам высказывал:

– Уча плотников и печников– я сам учусь!

Случалось иметь дело с подрядчиками по постройке, не вполне добросовестными. Отец архимандрит на первых же порах из разговора усматривал недобросовестность и лукавство некоторых, или по спросу об них кого-либо сведущего и знающего их. Вот, например:

Пришел некто Ф. К. просить подряд плотничной работы.

Отец архимандрит, за недосугом, сказал:

– Приходи завтра!

А между прочим, узнал, что Ф. К. – человек нетрезвый и неблагонадежный: не достроил в Паспауле дом с церковью в верхнем этаже – сбежал, да и другие постройки исполнял недобросовестно.

На другой день приходить К. опять с той же просьбой.

Отец архимандрит, как бы в первый раз видя К., спрашивает – кто он, откуда, что нужно и проч.

Когда Ф. К. объявил, что он – хороший плотник, что он много построил по миссии молитвенных домов – и там-то, и в другом, и в третьем месте, и в Паспауле.

Отец архимандрит переспрашивает:

– Так ты это в Паспауле строитель?

– Я, я, батюшка: в Паспауле я выстроил.

– Так ты выстроил?..

– Я, я! – отвечая, подтверждают Ф. К.

– Так это ты-то не достроил и убежал?

Ф. К. удивился, что новоприезжий начальник уже знает об его недобросовестности и замолчал.

Отец архимандрит пожурил и сделал ему такое отеческое наставление, что Ф. К. видно было иногда лишь в числе рабочих.

Лучшие здесь плотники и печники, как Архип А. Борзенков, Лукиан Петрович Панов и другие потом говорили:

– Когда жив был отец архимандрит и преосвященный Владимир, молились мы об его здоровье, а теперь будем, пока живы, молить Господа об упокоении блаженной души архиепископа Владимира в раю... Хотя мы и знали каждый свое дело мало-мальски, но он нас научил лучше работать.

Архип Борзенков не откажется подтвердить, что при составлении планов какой-либо постройки, вечером, по окончании работ, отец архимандрит приглашал его, Борзенкова, и незаметно научил читать и, хотя и не особенно красиво, подписывать, где понадобится, свое имя и фамилию.

На все это нужно было особенное радение и терпение. Учил же он всегда всех и всему отечески и с любовью.

Многие и теперь вспоминают:

– И пожурит, бывало, до слез он, зато после на душе станет так хорошо, что на веки не забудешь.

Первыми постройками под наблюдением отца архимандрита были дом для начальника миссии с домовой Иннокентиевской церковью наверху и помещение для первой двухклассной Филаретовской школы миссии, открытой и устроенной им (здание Филаретовской школы перестроено из дома отца архимандрита Макария, что перевезен из села Маймы; теперь уже нет этих зданий: они устарели и разрушились или переделаны), с квартирой для наставников и других членов школы. Потом храмы в Чопоше, Муюте, Александровке и в Улале – большой храм Всемилостивого Спаса, на постройке которого он буквально сидел каждый день с раннего рассвета и до поздних потемок, кроме праздничных дней или изготовления и отправления почты и других безотлагательно важных дел.

Подрядчик Борзенков и рабочие удивлялись, когда это он спить и когда ест. Разбудит их на рассвете, придут на работу, а работа размечена карандашом по вершкам.

Пообедав наскоро, заберется в уголок постройки и прикорнет, сидя, на минутку, а тут придут подрядчик с рабочими и дивятся: работа опять размечена.

Однажды, не заметив в углу отца архимандрита, один рабочий чуть не над его головой изругался весьма неприличной бранью, как вдруг услыхал снизу голос отца архимандрита:

– Эй, брат, в условии при подряде этого не было!

Рабочий обомлел и тотчас же попросил прощения у него и после почти два дня вздыхал и раскаивался: «Что это я сделал! Как-то вырвалось же».

Макарьевский храм и Сайдыпский молитвенный дом построены при его же содействии (последний – в память пятидесятилетия с основания Алтайской миссии отцом архимандритом Макарием) и освящены им, когда он был уже епископом Бийским (первым викарием Томской епархии).

В обращении со служащими в миссии отец архимандрит Владимир был строг, как начальник, но и милостив, как отец. Вступив на кафедру епископа Бийского, стал еще добрее, вникал в положение всех и каждого, даже причетников с их семействами и толмачей. Да и с простым народом и с более знатными мира сего он умел поговорить и подействовать на всех и каждого так, что и доднесь если не все, то многие вспоминают с любовью, как о действиях, так и о словах его, глубоко запечатлевших в сердцах многих.

Тяжело было расставаться с ним в 1883 году, когда он уезжал на Томскую кафедру; еще тяжелее и горестнее было в 1886 году, когда он нарочито заехал в село Улалу проститься с Алтайскою миссией, отправляясь далеко на Ставропольскую кафедру.

Приезд этот приноровлен им был к 7–9 мая, когда бывает здесь большое стечение народа, и оо. миссионеры собрались все в Улалу, как и в 1886 году, к приезду его на служение в миссию.

10-го мая трогательно было прощание в Улале и окрестных селениях. Много пролито слез, много вылетело вздохов как бы об умирающем отце осиротевших детей.

– Вчини, Господи, душу усопшего раба твоего, архиепископа Владимира, с родители и сродники его скончавшимися, в вечный покой – светлое место! Аминь.

А. Макарова-Мирская

«Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся?

Если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяносто девяти незаблудившихся». (Мф.18:12–13).

Широко раскинулась степь; там, на юге, синеющий «острец»⁴⁶ ее слился с голубым горизонтом неба, и только на западе извилистой линией тянутся, то понижаясь, то вздымаясь кверху, задернутые синеватою дымкою далекие горы.

На первый взгляд степь кажется пустынной; но привычный глаз дальнозоркого степняка сейчас же отличил бы вон там, вдали, среди взволнованной небольшими холмиками равнины, черную, слегка дымящуюся точку. Это – юрта бурята-степняка, а вблизи ее, как крапинки на синем фоне, рассыпалось стадо баранов.

Солнце высоко уже поднялось над горизонтом, и почти отвесно падающие лучи его раскаляют воздух; видно, как движется он по синеющему пространству, «мельтешит» тоненькими-тоненькими прозрачными струйками; степь дышит ароматом душистых трав, слегка кружит голову и пьянит запах развернувших после ночного отдыха свои лепестки цветов, на которых, как блестки алмаза, сверкают кое-где капельки еще не совсем обсохшей росы.

По степной равнине, без тропы, без дороги, бредет юноша-бурят.

Широкое, с выдающимися скулами, загоревшее и продымившееся от постоянного дыма юрты, лицо его покрыто каплями пота; струйками сбегает он из-под остроконечной, с красной кисточкой на верхушке, меховой шапки с длинными распущенными наушниками, которую бурят то и дело снимает с головы и тащит в руках, широко распахивая полы длинного, почти до пят, овчинного тырлыка; узкие, заплывшие жиром глаза его устремлены вдаль, к дымящейся среди холмов черной точке.

Жарко ему; он то и дело отпыхивается и тяжело дышит, но, по привычке, не снимает своего тырлыка.

Идти еще довольно далеко, а силы уже слабеют. Идет он с раннего утра и во рту, что называется, маковой росинки еще не было.

Хочет он прилечь в зеленой, только что обсохшей от стоявшей здесь недавно воды ложбине, но только что опустился у кучки высоко поднявшегося над зеленью травы камыша, как камыш зашевелился, из него выползла маленькая, с черноватой спинкой, змея.

Бурят испуганно отскочил в сторону.

– Хорохой! Хорохой! (т. е. Червяк! Червяк!) – зашептал он и, схватив тут же лежавший побелевший от времени череп павшей лошади, хотел было запустить им в змею, но она мигом юркнула в траву и скрылась.

– И лучше! – подумал бурят, бросая на землю кость. – Убил бы ее, было бы хуже: стала бы она жаловаться на том свете бурхану...

Сам он идет к старому Цыремпилу, известному по всей степи шаману, просить его защиты и пожаловаться ему на несправедливость людскую.

Стал бы Цыремпил жаловаться бурхану, а тут хорохой:

– Убил меня Цырен Доржиев...

– Нет, так лучше! Сайн! (хорошо) – решил в уме молодой Цырен и побрел дальше.

Пока бредет Цырен к старому Цыремпилу, мы воспользуемся этим временем и расскажем читателю, кто он.

Цырен Доржиев родился в этой же степи, в прокоптевшей от аргального⁴⁷ дыма юрте.

Неприветливо встретила Цырена жизнь при самом появлении его на свет: вместо груди умершей при рождении его матери, старая бабушка (мать отца) всунула ему в рот, как соску, кусок завернутого в грязную тряпицу старого, прогорклого сала, которое вместе с так же завернутой в тряпку нажеванной сухой арсой⁴⁸ было единственной его пищей; мелко истертый лошадиный навоз служил ему постелью, а дым от сжигаемого в юрте вместо дров этого же навоза (аргала) немилосердно ел ему глаза...

Казалось бы: как выжить при такой обстановке ребенку? Но Цырен не только выжил, а даже вырос крепышом.

– Настоящий хуцашек (молодой баран)! – говорил его отец.

Отец Цырена, Дорчжи, или Дорчжишка, как больше звали его друге, был бедняк; беднее его, кажется, не было никого во всей степи. Все имущество его заключалось в старой-престарой белой кобыле, на которой он пас чужих укэ⁴⁹ и хуца⁵⁰.

Человек он был по-своему религиозный: в его юрте, в самом почетном углу стояли онгоны⁵¹, сшитые из шкурок зайца и хорька и украшенные разноцветными тряпочками; Дорчжишка никогда не забывал насыпать в расставленные перед ними маленькие чашечки арсы или затурана⁵² и даже иногда подливал тарасуна⁵³.

В том же углу, но далеко выше онгонов, висела у него маленькая, старая, закоптевшая от времени иконка Св. Николая Чудотворца.

Дорчжишка особенно чтил эту иконку:

– Микола – самый большой бог, – говорил он всегда.

Но чашечки ни с арсой, ни с затураном он перед нею не ставил:

– Русские этого не делают.

Но зато у иконки был прилеплен маленький огарочек восковой свечки, который он выпросил, будучи в соседней станции, у знакомого казака.

Всем несложным хозяйством Дорчжишки заведывала его старая мать.

Однажды она заболела: после продолжительного недоедания объелась на тайлагане⁵⁴.

Испугался Дорчжишка:

– Умрет еки⁵⁵, кто будет кормить и нянчить его кук⁵⁶ и кэ⁵⁷...

Поехал он к Цыремпилу, тому самому шаману, о котором упомянуто выше, просить умилостивить или заклясть злых духов, напустивших болезнь на мать.

Для того чтоб умилостивить злых духов, надо было принести жертву, а у Дорчжишки не было ни хуца (барана), ни укэ (коровы), оставалось – зарезать последнюю кобылу, единственное его достояние, без которой он и в пастухи не мог годиться.

Жаль было Дорчжишке резать кобылу, но жаль и умирающую мать.

Долго думал он и, наконец, решился.

– Кырчихи!⁵⁸ – говорит он шаману.

Кобыла была зарезана и принесена в жертву. А когда вернулся Дорчжишка от шамана домой, мать его уже умерла.

Надо было хоронить ее.

Не хотелось Дорчжишке хоронить свою мать в степи, где зимой завывает злая шурга⁵⁹, заметая все снегом:

– Холодно будет ей зимой.

Решил он похоронить ее в долине между двух гор, куда буряты зимой загоняли от непогоды свой не имеющий загонов скот:

– Там будет ей теплее, – думает Дорчжишка.

Вырыл он могилу и хотел уже опустить в нее умершую, как вдруг увидел на выкинутом из могилы песке маленький желтенький блестящий камушек.

Поднял его Дорчжишка и, оторвав от одежды покойницы тряпку, завернул в нее камушек и запрятал за голенищу унтов.

Через некоторое время в юрту к Дорчжишке случайно заехала поисковая партия золотоискателей.

Дорчжишка показал доверенному партии найденный им камушек, и тот сказал, что это:

– Алта!

Т. е. золото.

Взял он камушек себе, а Дорчжишке дал за него двадцать пять рублей и пообещал еще много денег, если Дорчжишка укажет ему место, где нашел камушек.

Дорчжишка указал место.

И вот пустынная до того долина, служившая загоном для бурятского скота, вдруг ожила.

Выросло в ней целое поселение.

Целый день, с раннего утра до позднего вечера, стоить в ней грохот и шум от золотопромывальных машин; грохочут по камням таратайки, в которых возят на машины золотоносные пески; целый день не умолкает гомон кишащих, как в муравейнике, в разрезах людей, добывающих золотоносный пласт.

Золото в долине оказалось богатое. Добывали его до сотни пудов в лето, и неистощимые запасы его лежали еще в земле.

Дорчжишка теперь уже не пас чужих коров и овец – он жил здесь же, на прииске, в новой хорошей юрте.

Ходил он теперь не в рваном нагольном тырлыке, а в новом овчинном, обшитом по полам и кругом плисовою каймою, а на груди еще с разноцветными вставками; на голове у него была крытая синим китайским шелком остроконечная шапка с длинными, всегда распущенными наушниками и красной кисточкой на макушке.

Раздобрел он, и его широкое, лоснящееся лицо стало еще шире, совсем заплыло жиром, отчего и без того узкие глаза его казались еще уже совсем как щелки.

Каждый день теперь ел он жирных хуца и пил не тарасун и даже не араку⁶⁰, а самый чистый спирт, которого давали ему из приискового амбара, сколько выпьет.

– Скорее запьется... Сдохнет! – говорил управляющий прииском. – А то еще надоумит кто-нибудь дурака – станет попудные требовать...

На приисках обычно открывателям или лицам, указавшим золотоносную площадь, платят попудные от 150 до 200 рублей и более с каждого добытого пуда золота, так что будь на месте Дорчжишки кто-нибудь другой, владельцам прииска пришлось бы платить ему тысяч пятнадцать – двадцать ежегодно.

Дорчжишке же ежедневно давали из амбара мяса или предоставляли ему самому колоть для себя баранов, что ему доставляло особое удовольствие, и давали, сколько выпьет, спирта, денег же почти не давали, да о них и не думал Дорчжишка:

– Хуца – байна! Спирт – байна!

Т. е. баран – есть, спирт – есть, а больше ему ничего и не нужно.

Работы с него не спрашивали: ешь и спи, спи и ешь, – вот и все.

И Дорчжишка как нельзя более добросовестно исполнял это.

Его кэ (мальчики) и куки (девочки) жили с ним и тоже росли, ничего не делая, заплывали жиром от обильной пищи и были счастливы.

Давно уже забыли они свою арсу (кислый сушеный творог с мукой), которой питались раньше; теперь ее не ела даже их черная нохойка (собака).

Владельцы найденного Дорчжишкой прииска разбогатели и из мелких торговцев превратились в миллионеров:

– Золото само лилось в их карманы!

Прошло несколько лёт, и Дорчжишка спился окончательно. Теперь он уже никуда не ходил, а лежал в юрте и только пил.

В отпуске спирта ему не отказывали:

– Скорее сдохнет!..

Старуху-мать его давно уже выкопали из могилы – была похоронена на золотосодержащей россыпи – и, положив в гроб, закопали на горе.

Пришло время умирать и Дорчжишке. Просит он похоронить его рядом с матерью, но могила его матери давно уже сравнялась с землей, заросла, и о ней забыли, где она находится, так что, когда умер Дорчжишка, пришлось похоронить его в другом месте.

После смерти Дорчжишки дети его оставались жить на прииске, получая, как и раньше, полное содержание от приискового управления.

Скоро о Дорчжишке все забыли, и когда на прииск приехал новый управляющий, то он, радея о хозяйских интересах, прежде всего отменил выдачу содержания Дорожкиным детям:

– У нас не благотворительное учреждение, чтоб кормить дармоедов! – строго заметил он, когда кто-то из служащих вздумал было заступиться за Дорчжишкиных детей. – Хотят жрать – пусть идут на работу!

Но работать Дорчжишкины дети не умели: не научил их Дорчжишка приисковой работе.

Пришлось им уйти с прииска и искать приюта у бурят-степняков.

И вот младший из Дорчжишкиных детей, Цырен, шел искать защиты у старого шамана.

Все ближе и ближе становится черная точка. Теперь уже ясно видно, что это юрта.

Легкий ветерок время от времени наносит от нее едкий запах аргального дыма, и молодой бурят жадно втягивает его, предвкушая близкий отдых, а, может быть, и еду: голод давно уже давал себя чувствовать.

У юрты он встретил много бурят, съехавшихся, очевидно, для шаманения.

– Менду, кэ! – встретил его старый шаман.

Цырен низко поклонился ему.

Узнав в нем сына Дорчжишки, шаман любовно посмотрел на него.

Когда же Цырен, со слезами на глазах, рассказал ему, что его выгнали с прииска, нахмурился старый шаман; глубокая складка легла между его седыми, нависшими на глаза бровями, а широкие скулы его как будто стали еще шире; черные глаза его сверкнули злым огнем...

Молча, сердито погрозил он куда-то в пространство старческой рукой, затем поднял к небу глаза и несколько минут оставался в таком положении, что-то едва слышно шепча губами, из чего Цырен расслышал только одно слово:

– Окторгой, окторгой...

Когда шаман опустил вниз голову, лицо его было по-прежнему невозмутимо спокойным.

Между тем приблизился вечер; настала пора приступить к жертвоприношению, по случаю которого и собрались здесь буряты.

Приведена была белая кобыла. Буряты свалили ее на землю и стали держать. Цырен тоже стал помогать им, держа кобылу за голову, крепко придавив ее к земле.

Шаман, завернув рукав своего тырлыка, вытащил из ножен большой, остро отточенный нож и, пробормотав что-то про себя, с размаха воткнул его в шею лошади.

Брызнула струя теплой крови, залив державших и обагрив белую шерсть...

Лошадь, вздрогнув, рванула голову и, подняв ее, посмотрела своими большими кроткими глазами в глаза Цырену.

Цырен отвернулся.

Ему вдруг стало жаль эту кобылу...

Содрали с кобылы шкуру и разостлали ее на земле, а часть мяса положили в котел и поставили на огонь.

Когда мясо сварилось, все стали есть его.

После еды шаман оделся в сшитый из коровьей кожи, шерстью вверх, кафтан, расшитый разноцветными лоскутами и обшитый из них же сделанной бахромой, весь увешанный разными погремушками и колокольчиками. Взял он трубку и стал усиленно курить, проглатывая дым.

Скоро у него появилась икота, которая становилась все сильнее и сильнее...

Шаман опустил глаза и задрожал...

Отбросив в сторону трубку, он взял бубен и сел на разостланную кобылью шкуру.

Погасили огонь.

Настала немая тишина, среди которой вдруг раздались удары в бубен, сначала тихие, нежные, едва уловимые... Потом все сильнее, сильнее... Зазвенели колокольчики, загремели погремушки... Звуки бубна растут и крепнут... И вдруг превратились они в сплошной шум...

Закаркали вороны, закрякала утка, засвистали кулики, закричала жалобно чайка... И вдруг все оборвалось, и снова настала немая тишина...

Присутствующие замерли...

Прошла минута, и звуки возобновились с большей силой.

Удары бубна, бряцание погремушек, звон колокольчиков, дикие крики – все перемешалось, слилось в один общий гул и было похоже на вой приближающейся бури...

И вдруг опять все смолкло...

Шаман запел.

Зарыдала мать над умершим ребенком, плачет жена о любимом муже, стонет и ухает выпь...

Песня оборвалась...

Послышались заклинания и дикие крики...

Снова удар в бубен – и опять целый хаос звуков!.. Шаман вскочил на ноги и затоптался на месте... Вспыхнул зажженный бурятами костер.

Движения шамана становятся все сильнее и энергичнее; бешено скачет он, кидается в стороны, ударяет в бубен, поет, дико кричит...

Падает, вскакивает и снова продолжает плясать...

Глаза у него полузакрыты, рот судорожно искривлен, зубы оскалены, и по губам текут слюни...

Вот он, дико вскрикнув, упал и забился в судорогах... На губах у него выступила пена...

Присутствующие бросились к нему и стали держать его.

Через несколько минут шаман заснул.

Долго спал он, и буряты хранили гробовое молчание, боясь пошевелиться...

Наконец шаман проснулся.

Встал он, потянулся, обвел всех блуждающими глазами и, остановившись на одном из бурят, что-то тихо проговорил ему по-бурятски.

Что сказал он, Цырен не расслышал, но, видимо, шаман сказал что-то неприятное, так как бурят, к которому относились его слова, вмиг поник головой, и лицо у него стало темнее ночи...

Хотел Цырен спросить у него, что так опечалило его, но не посмел.

Он еще молод, чтоб лезть с расспросами к старшим.

На другой день рано утром старый Цыремпил, вместе с Цыреном, отправился на прииск, с которого Цырен только что ушел. С ними поехали несколько бурят.

Поздно вечером они были уже около прииска.

Остановились на горе, высящейся над приисковой долиной.

Надо было принести жертву.

Жертвы у Цырена не было, да и шаман жил бедно: одна только кобыла и была у него... На ней вдвоем верхом приехали они с Цыреном.

Шаман решил зарезать кобылу.

Когда часть мяса была съедена, шаман, одевшись в свое одеяние, приступил к шаманению.

Страшен был на этот раз шаман.

Грохотал неистово его бубен, и сам он дико ревел, как разъяренный зверь...

Когда вспыхнул костер и осветил его лицо, буряты в испуге отшатнулись – до того был страшен шаман...

Излив свои жалобы, шаман обернулся лицом к прииску и, высоко подняв кверху руки, кидаясь из стороны в сторону, с пеной у рта стал дико выкрикивать проклятия...

И когда он произнес последние слова, особенно громко выкрикнув их, и эхо разнесло их, откликнувшись в соседних горах, то казалось, что самые скалы повторили его страшную клятву, а налетевший вдруг ветер как-то особенно сердито прошумел в эту минуту в тихо дремавшем до того лесу...

Буряты в испуге прижались друг к другу и боятся поднять глаза: никогда они не видали еще таким страшным шамана...

Но вот старый шаман вскрикнул еще и, схватившись рукою за грудь, повалился на землю.

Испуганные буряты подбежали к нему... Но он был уже мертв!..

* * *

Внезапная смерть шамана произвела сильное впечатление на юного Цырена.

Ушел он отсюда в казачью станицу и нанялся в подпаски.

Пастух, которому дали его в помощники, был тихий, степенный старик с длинной белой, как у библейского патриарха, бородой.

Звали его Силла; но казаки переделали имя его по-своему и звали его Силантием.

Будем и мы называть его Силантием.

Силантий принял Цырена радушно.

Цырен с первого же дня проникся каким-то особым уважением к старому пастуху и стал стараться угодить ему.

Силантий был грамотен и всегда носил с собой маленькую книжечку в синем, выцветшем от времени переплете, на верхней крышке которого был вытиснен крестик; крестик этот когда-то был оттиснут золотом, от которого теперь остались одни блесточки.

Книжку эту Силантий читал ежедневно.

Сгрудит он стадо, усядется где-нибудь на холмике, вынет из кожаной сумки книжечку, снимет шапку, перекрестится раза два-три на восток и читает про себя.

Видя, с каким благоговением относится Силантий к маленькой книжечке, Цырен тоже невольно проникался уважением к ней.

– Онгона, – звал он ее, видя изображенный на ней крест.

Не мог забыть Цырен смерти шамана.

– Бурхан убил шамана, – размышлял он. – За что?!

Мысль эта гвоздем засела ему в голову и не давала покоя.

Рассказал он однажды (по-русски он говорил хорошо) старому Силантию.

– Бог наказал, – заметил Силантий, выслушав его рассказ.

– За что? – спрашивает Цырен.

– За то, что проклинал других людей... Призывал несчастья... А кто копает яму другому – сам в нее свалится... Вот он и свалился...

Непонятны были объяснения Силантия Цырену.

– Как же так, – рассуждал он, – бурхан убил шамана за то только, что он проклинал обидчиков, а обидчиков не наказал...

Он никак не мог примириться с этим...

Око за око и зуб за зуб – было, по его мнению, только справедливостью.

Но Силантий говорил другое:

– Любите врагов ваших, молитесь за обижающих и гонящих вас...

С этим Цырен еще более не мог примириться:

– Как бы ни так, – думает он, – тебя гонять люди, а ты за них же молись!

И он, по простоте своей, думал, что Силантий, по старости лет, просто-напросто «заговаривается»...

Но Силантий говорил, что так написано и в маленькой книжечке, а книжечке Цырен не смел не верить...

Однажды Силантий прочел ему Нагорную проповедь.

Чем-то новым, непонятным, но хорошим повеяло на Цырена...

Никогда не приходилось ему слышать таких слов; чувствует он, что что-то хорошее, но это хорошее никак не укладывается в его голове: так все не похоже на повседневные отношения людей... |

Не понятно ему:

– Если кто захочет взять у тебя рубашку, отдай и верхнюю одежду...

– Да так придет кто-нибудь, да и разденет тебя донага! – говорит он Силантию.

– И отдай! – отвечает тот. – Значит, так Богу угодно: без воли его и волос с головы не спадет…

– А кто был Иисус? – вдруг спрашивает Цырен.

– Иисус – это Бог, – объясняет Силантий.

– Микола!..

– Нет... Николай угодник только святой. Он был такой же человек, как все люди, но угодил Богу и стал святым...

– А что такое святой?

И Силантий начинает рассказывать ему о святых; ровным, чуть-чуть певучим голосом рассказывает он житие за житием.

Как красивые сказки, слушает их Цырен и вдруг прерывает Силантия вопросом:

– А где они теперь?

– Кто?

– Святые-то!

–Там, на небе... у Бога! – показывает вверх рукою Силантий.

Цырен устремляет взор кверху и долго смотрит на бирюзовый свод, по которому, как большие комья ваты (белой шерсти, думает Цырен), плывут облака. Яркое солнце заливает ослепительным светом голубеющую, – не зеленеющую, а именно голубеющую от покрывающих ее острецов – степь... Благоухает она ароматом цветов; словно фимиамом, кадят они, славя призвавшего их к жизни Творца...

Дышится полною грудью легко и свободно; так хорошо на душе…

Чувствует Цырен, что начинает спадать слепота с его глаз; вот-вот он увидит что-то очень хорошее... Он еще не знает, что именно, но чувствует, что это так хорошо, что нельзя передать словами: это можно только чувствовать...

– Иисус – Бог... Где же он теперь?..

– Умер...

– Укуджи (т. е. умер)! – с ужасом воскликнул, привскочив на месте, Цырен.

– Умер за нас грешных и воскрес... и вознесся на небеса... И царствует там, сидя одесную Отца, и царствия егоже не будет конца! – осеняет себя крестным знамением Силантий.

Цырен, смотря на него, бессознательно крестится.

Старый Силантий, заметив это, гладить его своей корявой, заскорузлой рукой по черным, как смоль, коротко остриженным волосам...

И Цырену стало так хорошо от этой ласки старика, – еще никто в жизни не приласкал его – и глаза у него вдруг стали влажными, и две капельки скатились из них на его смуглые щеки и засверкали на солнце...

– Ты что?! – встревожился Силантий, увидев у него на щеках слезы.

– Сайн! Сайн (т. е. хорошо, хорошо)! – успокоил его Цырен.

И старый Силантий еще раз любовно потрепал его по голове.

– Иисус – это Бог, – продолжает он прерванный рассказ. – Он сходил на землю, чтобы научить людей как жить, чтоб всем было хорошо.

Простыми, но понятными даже ребенку словами, такими же не мудрыми, какими, вероятно, вели свою проповедь галилейские рыбари, рассказывает Силантий, как в семье бедных, простых людей родился Божественный Младенец, первым приютом Которому послужили скотские ясли...

Как такие же, как они, пастухи первые пришли поклониться Ему.

Как вырос Он, как крестился и как выступил на проповедь.

– Не имея где главу приклонить, – повествует Силантий, – ходил Он по земле, творя чудеса и зовя людей к иной, новой жизни, научая любить друг друга, делить между собой последнее, прощать обиды...

– И воистину рай был бы на земле, если бы люди Его послушали... Но злы люди от рождения... жадны... Восстали они на Батюшку-Милостивца...

И льется его бесхитростный рассказ, как был предан Он; как Он, Всемогущий, могущий одним мановением уничтожить своих поносителей, смиренно стоял избитый, оплеванный... как, окруженный насмешливой толпой, несет Он на согбенных плечах крест, на котором распнут Его...

– Изнемог, Батюшка, под ношей крестною и хочет Он прилечь отдохнуть на ступенях богатого дома, но еврей – хозяин дома гонит его: иди! Иди!..

Слушает Цырен, и все крепче и крепче сжимаются у него кулаки, а при последних словах правая рука его ухватывается за ручку торчащего за поясом ножа и крепко стискивает ее; глаза, горят огнем...

Шаг за шагом видеть его безыскусственный рассказ Силантия на Голгофу, где пригвождают ко кресту Его, так Любящего этих ослепленных злобою людей...

И не проклинает Он их, а, подняв очи, молится за них:

– Не ведают, что творят!

– Не нн...а..до!.. Б...бу...деть! – не выдерживая далее, останавливает Силантия, хватая за плечо Цырен; он весь вздрагивает, и слезы ручьями текут из его глаз...

Растроган и Силантий: на поседевших ресницах у него тоже нависли капли слез...

Притягивает он голову Цырена и жмет ее к своей старческой груди, и оба рыдают.

Одна из щипавших около них траву овец остановилась против них и уставилась на них глазами.

– Хуца, хуца смотрит! – указывает на овцу Цырен.

– Глупый, она ничего не понимает, – замечает, улыбаясь, Силантий.

– А, может, и понимает, – возражает ему Цырен.

С этого дня Силантий и Цырен стали друзьями; полюбил его Силантий как родного сына.

Каждый день вели они беседы о Боге, о святых. Теперь многое уже было понятно Цырену.

Как-то сами собой отошли от него его прежние боги; какими жалкими и смешными казались ему теперь эти сшитые из заячьих и хорьковых шкурок онгоны, пред которыми буряты, в слепой вере, расставляют в чашечках арсу и затуран...

Жаль ему своих сородичей-бурят, не знающих Истинного Бога...

Хочется ему пойти и рассказать об этом Боге, которого он узнал; но нет у него слов объяснить...

Он чувствует Его величие; он чувствует Его присутствие там, в этой синеве величественно раскинувшегося голубого свода; в живительных лучах ярко светящегося солнца; льющийся по степи благоухающий аромат цветов кажется ему дыханием Его; Его присутствие он ощущает всюду, чувствует, что каждый цветочек, каждая былинка живет только Им...

Но нет слов объяснить все это...

Часто кажется Цырену, что Распятый и Воскресший Бог так близко к нему, что вот-вот Он появится и скажет, как написано в маленькой книжечке:

– Придите ко Мне труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас…

Радостно, приятно и в то же время страшно Цырену сознавать близость Бога...

Словно прозрел он от слепоты и впервые увидел свет...

Обида, гнездившаяся в сердце у него со дня изгнания с прииска, куда-то исчезла. Он чувствует, что нет у него ни малейшей злобы к обидевшим его.

– Шамана Бог наказал за то, что он хотел им зла, – рассуждает он и вдруг решает:

– Нет… Он не наказывает: Он и своих обидчиков простил...

– Но кто же творить на земле зло?..

И пытливые мысли одна за другой теснятся у него в голове.

Разбуженный Силантием ум его, как только что пробившийся из-под земли ключик воды, устремляется по всем направлениям, не пробив себе еще определенного русла…

* * *

В это время на прииске произошло событие, которое не могло не взволновать Цырена.

В вершине долины, в горе была открыта богатая жила рудного золота.

Воздвигли рудообрабатывающую фабрику, и закипела работа...

День и ночь гремят взрывы динамита, взрывая в скале кварцевую жилу; грохочет огромными стальными пестами, круглые сутки, не переставая, фабричная толчея, дробя и размельчая золотоносный кварц...

Однажды рано утром смотритель штольни⁶¹ принес в домик-караулку, около штольни, несколько патронов динамита и положил на скамью, а дочь караульного, доставая с полки тяжелый чугунный утюг, уронила его на патроны...

Раздался оглушительный взрыв, как будто из нескольких пушек выстрелили в один раз...

И домика как не было: в один момент он был разрушен до основания.

Из всех, бывших в домике, спаслась каким-то чудом только шестилетняя девочка, которую и вынули, услышав крик ее из-под груды бревен, совершенно невредимой, сбежавшиеся на взрыв люди.

Стали разбирать бревна избушки и извлекать изуродованные и изорванные в куски трупы погибших. Избушка была почти разобрана, и трупы извлечены, но рабочие вздумали еще растащить кучу лежавших одно на другом бревен... И вдруг в ужасе отскочили: из взрытой взрывом земли торчал, несколько приподнявшись, открытый гроб, из которого выглядывал, скаля зубы, чей-то скелет, а высунувшаяся из гроба костяшка руки скелета словно грозила или показывала на что-то...

Оказалось, что домик случайно был построен на забытой могиле Дорчжишкиной матери.

Услышав об этом, Цырен заволновался...

– Шаман призвал эту беду! – решил он про себя.

Но когда поделился он своей мыслью с Силантием, тот просто объяснил это событие.

– Истинно тут рука Божия! – говорит он. – Покарал Господь взрослых по грехам их, а младенца невинного среди развалин сохранил невредимым...

– За что же покарал Бог? Люди эти ни в чем не повинны, – возражает Цырен.

– Не можем, дитя мое, мы знать это, – объясняет Силантий, – чужая душа – потемки!

Страшно стало Цырену: в первый раз Бог, Которого он узнал, предстал Грозным, Карающим.

Он не хотел этого...

Добрый, просто смотрящий на все Силантий и тут вывел его.

– Может, и не покарал, а попустил только, Батюшко, отступился... А враг рода человеческого тут как тут...

Цырену стало стыдно, от его мыслей, и в то же время чувство радости вдруг охватило его: Бог его (он так и называл «мой Бог») опять засиял в любви и всепрощении.

Но в сердце своем Цырен ощутил укор себе:

– Иисус Бог и то простил обидчикам, а я звал шамана... Может, от его проклятий и случилось несчастье...

И тут же твердо решил отдавать свой заработок на содержание так чудесно спасшейся девочки-сироты; но мысль эту он не высказал Силантию, решив поговорить с ним об этом завтра.

Это было вечером, а ночью Цырен, проснувшись, вдруг будит спавшего Силантия.

– Что?!. Волки?! – вскочил встревоженный Силантий.

– Нет! Нет! – успокоил его Цырен. – Кто-то Светлый-Светлый приходил во сне... Звал меня.

– Хороший сон! Великий сон! – одобрил Силантий.

Рассказал ему Цырен относительно своего решения отдавать свой заработок на содержание девочки-сиротки.

– Золотое у тебя, Цыреша, сердце! – говорит Силантий. Недаром же тебе и сон такой приснился... Только, скажу я тебе, заработок твой, трешка в месяц, тут не помога... Да о девочке, слышал я, без тебя уж позаботились: служащие приютили ее... А вот что скажу я тебе: креститься тебе надо!

– Как креститься?! – изумился Цырен.

Да вот как маленьких русские крестят.

– Неужто можно?! – обрадовался Цырен.

– Можно, можно, дитя... Я вот в воскресенье же поговорю с отцом Петром…

– Дедушка!.. – хотел что-то еще сказать Цырен, но слезы, слезы радости сдавили ему горло, и он крепко припал к плечу Силантия.

– Плачь, плачь, дитятко... Хорошие это слезы, – говорит Силантий, гладя Цырена по голове своей мозолистой рукою и целуя его в лоб.

* * *

Настала осень. Цырена о. Петр, по просьбе Силантия, присоединил к православию; Силантий был и восприемником его. Цырен при св. крещении был назван Симеоном.

Зимой молодого Семена Силантий пристроил в школу.

Нельзя описать той радости, какая охватила Семена при поступлении в школу... Ему казалось, что он видит хороший сон; вот-вот проснется он, и ничего этого не будет...

О дальнейшей его жизни я расскажу в другой раз.

М. Ярославцев

1. Много есть народов на земле, но нет такого народа, который не признавал бы Бога; монгол и китаец, киргиз и алтаец – все они ведают Бога. Всякий народ признает, что небо и земля, солнце, луна и звезды произошли не сами собой. Если бы спросить: кем устроен мир? – то, несомненно, всяк сказал бы, что он устроен Богом.

2. Кто же этот Бог, создавший все? Кто этот Бог, так прекрасно устроивший землю и море? Где Его место жительства? Если Он на небесах, то где Он был прежде создания неба? Итак, где живет Бог?

Бог не живет на одном месте, как человек, у Него нет определенного местопребывания; но и нет такого места, где не было бы Бога, земля не может вместить в себе света солнечного, а Бога, создавшего солнце, не может вместить ни небо, ни земля. Он, светлейший солнца в тысячу тысяч крат, присутствует везде. Не живет Он далеко где-нибудь, но близко: вот здесь – среди нас. Он, создавший стада зверей и скота, не ест мяса животных; создавший всякую плоть и кровь живых существ, не пьет крови их; нет у Него ни тела, ни костей, не имеет Он вида, как вид человека; у Него нет глаз, как у человека, но весь Он есть око, видящее все, весь – ухо, все слышащее; весь – ум, ведущий все; Он знал мир до создания мира; все, что должно быть, Он знает прежде, чем то сбудется. Все, что было прежде, Он помнит и знает, как теперь совершающееся.

Если Бог есть таковой Свет, то почто Он не открывает Себя взору человека? Слепой не может видеть солнца, грешник не может видеть Бога, светлейшего солнца. Как в сумрачный день из-за облаков нельзя видеть солнца, так, из-за грехов, человек, носящий и плоть, и кости, не может видеть Бога. Слепой, хотя не видит солнца, но чувствует теплоту солнечную, согревающую тело его; человек, носящий плоть и кости, хотя и не видит Бога, но ощущает действие Духа Божия, согревающего сердце его.

3. Но если Бог не живет на этой земле, под луной, ни на небе, где находится солнце, если Он не ест мяса, не пьет крови, если Он Сам не нуждается ни в чем, то для чего Им создан мир?

Бог есть Бог щедрот и милосердия; Он, Вседовольный и Всеблаженный, восхотел создать существа разумные и способные к восприятию блаженства, чтобы соделать их участниками Своего блаженства и радости; восхотел создать человека, который бы не знал ни болезни, ни смерти и был бы вечно блаженным; создать землю, украсить ее, как ковром, цветами и растениями, чтобы человек наслаждался зрением красоты ее; создать луну, которая бы светила ночью, и солнце, которое освещало бы днем, согревало бы зимой, весной теплотою изводило бы зелень из земли, а летом помогало созреванию хлеба; восхотел создать разного рода животных, чтобы человек употреблял их для езды и работ, молоком их питался, употреблял для одежды шерсть их; для питья создать воду; для питания – разного рода деревья, покрытые листьями, чтобы в знойный день под тенью их человек находил себе прохладу; птиц, которые услаждали бы слух человека пением своим. Господь все устроил прекрасно и полезно, чтобы человек, взирая на это, познавал благость Божию; слыша гром небес, познавал силу Божию; видя необозримое для глаз море, недосягаемую для птиц высоту гор, человек с трепетом познавал бы величие Божие; взирая на все творения Божии, так прекрасно устроенные, человек прославлял бы Бога, – вот для чего создан Богом мир. Итак, небеса и земля созданы, чтобы они возвещали славу Божию; человек же, одаренный разумом и способностию говорить, – для того, чтобы он наслаждался блаженством, созерцая красоту всего устроенного, любил и прославлял всеблагого Бога.

4. Но если Господь создал человека, чтобы он наслаждался на земле блаженством, то почему у человека бывает меньше радости, чем горя? Почему на земле бедствующих больше, а счастливых меньше? Если Господь создал людей, чтобы они любили и благословляли Его, то почему не все одинаково чтут Его? Почему Его чтут только те, кто хотят чтить, а не чтут те, кои не хотят того? Если Бог создал людей бессмертными, то почему люди стали умирать? – так думают про себя некоторые люди.

Все наказания и все бедствия постигли людей за грехи. Первый человек, созданный Богом, по обольщению дьявола, презрев заповедь Божию, соделал грех; с грехом явилась смерть. От первого человека произошло потомство, зараженное грехом и умножившее грех. С грехом явились в мир болезни и смерть. Одолеваемый грехом человек подвергался бедствиям; за грех Бог отвратился от человека и лишил его Своего благословения; лишенный благословения Божия, человек потерял и счастие, земля стала несчастливою и перестала рождать хлеб в изобилии, скот начал умирать с голоду и гибнуть от заразы. Для людей стало меньше радости, но больше горя; грех на земле умножился безмерно. Бог, видя, что люди отступили от Него, что умножившиеся беззакония их превзошли меру терпения Его, прогневался на людей и послал на землю потоп, которым истребил всех. Но сохранил только одного благочестивого старца Ноя с женою, с тремя сыновьями и женами их, благословил его и произвел от него новое потомство. Бог определил, чтобы на земле были власти и суды; чтобы воры и обидчики были судимы властями и наказуемы; чтобы важные преступники, убийцы принимали суд от царей, лишаемы были родины, томились в неволе, на месте изгнания, заключаемы до смерти в тюрьму или наказываемы смертью; кто избегнет суда человеческого, того постигнет Божий суд. Начальник или судья, который не дал суда обиженному, будет судим и наказан Богом. Грешник, оставшийся здесь без наказания, получит суд после смерти. А в последний век Бог будет судить всех людей. Праведников, после суда, примет в свет Свой и дарует им блаженство; грешных же и не веровавших в Бога пошлет в муку вечную, где они будут гореть в огне неугасимом; будут плакать и рыдать; никогда не будут видеть света; будут томиться и вопиять.

5. Все ли грешники будут преданы этим страшным мучениям, или некоторые освободятся? Все должны мучиться, если не очистятся от грехов. Но на земле нет человека, который был бы свободен от греха; и нет человека, который мог бы обрести средство искупить себя от грехов и отвратить от себя гнев Божий; посему, все осуждены во ад. Так, человек, созданный бессмертным, подвергся смерти; назначенный для вечного блаженства – подвергся вечным мукам, от которых нечем ему искупить себя. Бедный человек! Какому ты бедствию подвергся! Лучше бы не жить тебе на земле, лучше бы не родиться тебе! Боже! ужели Ты, Милосердый, никогда не сжалишься над людьми, Тобою созданными? Не спасешь нас, беспомощных?

6. Славьте Бога, ангелы, живущие на небесах; поклоняйтесь Ему, земнородные! Славьте Бога все народы! Он умилосердился над вами, как Отец над детьми, и восхотел спасти вас. Как же Он спасет нас; не благоволил ли даром простить грехи наши? Нет, суд Божий праведен, определение Его неизменно, слово Его непреложно. Грех мира не простится, пока не будет искуплен. Но как спасти человека, когда он не может дать выкупа за себя? Слава Богу! Еще прежде создания человека, Триединый Бог определил в совете Своем, чтобы Сын Божий искупил человека, если сей согрешит, будучи обманут диаволом. Бог Отец, для спасения мира, благоволил, чтобы Единородный Сын Его, неразлучно пребывающий с Ним и совечный Ему, имеющий с Ним единую славу, единую силу, сошел с небес, Бесплотный принял на Себя естество и образ человека; пожил на земле, возвестил людям спасение и научил их истинной вере; чтобы Он, Невинный, пострадал за виновных, дабы спасти их от вечных мучений; Бессмертный умер бы, чтобы соделать бессмертными людей, подвергшихся смерти; чтобы, пролив кровь Свою, искупил мир от грехов и, восшед на небеса, восприял в славу Свою и любящих Его.

1. Бог, еще до создания человека, в совете Своем определил, чтобы Сын Божий искупил человека, если сей по обольщению диавольскому, должен будет погибнуть.

2. Но Бог Един, кто же Его Сын? – спросит кто-нибудь. Выслушайте слово о сем.

Бог Един, но в трех Лицах. Кто эти три Лица?

Первое Лицо Св. Троицы – Отец, второе – Сын, третье – Дух Святый; не три Бога, но Единый Бог, Троица нераздельная. Ни один человек не может постигнуть Бога, каким бы острым умом ни обладал он. Как нельзя перелить воду беспредельного моря в малый сосуд, так нельзя человеку постигнуть своим умом тайны Св. Троицы. поскольку же таинство Троицы непостижимо для ума человеческого, то Бог Сам благоволил открыть его людям. Никто не может вполне познать тайны Св. Троицы; но кто хочет разуметь ее, хотя отчасти, тот может несколько уразуметь ее из рассматривания видимого солнца. Солнце, хотя и одно, но имеет в себе некую тройственность; первое из сих трех – самое солнце, второе – свет его, третье – теплота. Но смотри: солнце, свет и теплота – не три солнца, но единое солнце. Подобно сему и учение о Боге: Отец, Сын и Святый Дух не три Бога, но Един Бог. Отец все соделал Сыном и совершил Духом Святым. Для спасения человека погибающего, по причине греха, и не обретающего средства ко спасению, Он посылает Единородного Сына Своего.

3. Когда настало время спасения людей, Сын Божий, сокрыв Свой Божественный свет, сошел на землю и, соделав Материю Своею непорочную Пречистую Деву Марию, родился от Нее, как младенец, восприяв на Себя образ человека. Сын Божий, сделавшись человеком, наречен был Иисусом Христом. Он стал ходить повсюду и учить людей. Сделавшись человеком, Он не перестал быть Богом. Являя Свою Божественную силу, Он совершал дела, каких никто не может делать; преподавал учение, какого не может открыть ум человека. Слышавшие слова Его говорили: никогда человек не говорил так, как этот человек. Он предрекал будущее, исцелял неизлечимо больных; давал силу ходить лежавшим на смертном одре; слепорожденным давал зрение; немым – способность говорить; хромым – ходить; возлагал руки на больных, и они исцелялись; повелевал ветрам, и они повиновались Ему; повелевал волнам морским, и они утихали по слову Его; властно повелевал бесам, и они со страхом и трепетом оставляли людей, одержимых ими; по слову Его воскресали мертвые. Иисус Христос преподал ясное учение о Боге, о состоянии душ человеческих после смерти, о нескончаемых мучениях грешников и о блаженстве праведников в немерцающем свете Божием; преподал учение о том, что человек должен любить Бога паче всего, а ближнего любить как самого себя. Чтобы люди могли знать, что Иисус Христос есть воистину Сын Божий, Отец Небесный два раза свидетельствовал о Нем гласом с небес: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, Его слушайте. О пришествии Своем на землю Иисус Христос говорил: Бог, Отец Небесный так возлюбил, что не пощадил Сына Своего Единородного, но предал Его для спасения людей, чтобы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную; что Он пришел не судить мир, но спасти мир, и спасти не горделивых праведников, но сокрушенных сердцем грешников, а нераскаянных привести к покаянию; что Он посвящает Себя за людей и пострадает за них, чтобы избавить их от мучения; прольет кровь Свою, чтобы искупить их от грехов; умрет, чтобы спасти их от вечной смерти; крестом сокрушить власть диавола и введет в свет Божий сидящих в мрачных местах ада; кровь Свою даст в питание, а плоть – в пищу верующим, чтобы освятить их; что Он умрет и воскреснет, дарует бессмертие причащающимся Тела и Крови Его и воскресит всех людей в последний век; верующие в Него будут там, где и Он; что Он на земле созиждет Церковь Свою, соделав ее неодолимою для полчищ бесовских. Иисус Христос, поживши на земле тридцать три года с половиной, совершил дело спасения людей, явственно показав Свою Божественную силу; Невинный, Он предал Себя на мучения, чтобы избавить грешный мир от вечных мук; не возбранил распинателям пригвоздить пречистыя руки Свои ко кресту и лить пречистую кровь Свою. Бесстрастный Бог, Он пострадал за людей, Бессмертный – умер; после смерти, в третий день, как Бог, Он воскрес; по воскресении много раз явственно являлся верующим в Него благочестивым людям. Когда наступил день вознесения Его на небо, собрав избранных Своих, Он сказал им: «Вот исполнилось то, что Я говорил; дана Мне всякая власть на небеси и на земле: идите во весь мир и проповедуйте все, что слышали от Меня: кто послушает вас, уверует в Меня и крестится, тот спасен будет; а кто не уверует, осужден будет; Я буду всегда с вами, до скончания века». Сказав это, Он благословил их, и вознесся на небо. Избранные Им двенадцать апостолов пошли ко всем народам, проповедовали Богооткровенную веру. Господь поспешествовал им повсюду, являя чрез них чудодейственную силу Свою: исцеляя больных, изгоняя бесов, соделав верующих в Него неустрашимыми пред лицем мучителей своих, призывая грешников к покаянию, неверующих приводя к вере. Многие народы приняли крещение. Избранные Им св. апостолы написали все, что Господь говорил, и чему учил, и что сотворил, живя на земле. Верующие в Господа Иисуса Христа называются христианами. Души тех христиан, которые при жизни своей жили благочестиво, по смерти не бывают низводимы во ад, не предаются диаволу, но, чистые и светлые, возносимы бывают в места светлые и блаженные, и тела некоторых из них по смерти остаются нетленными. Многие больные, приходящие к св. мощам для поклонения, получают исцеления, бесноватые – от бесов освобождение. Таковые христиане, угодившие Богу, называются святыми. Святых угодников Божиих много; из них особенно прославившиеся в нашей стране: святитель Николай, целитель Пантелеимон, святитель Иннокентий. Святые угодники Божии и при жизни своей, силою Божиею, исцеляли больных, изгоняли бесов, иные воскрешали мертвых, – и по смерти помогают тем, кто с верою призывает их. После вознесения Иисуса Христа на небо святое общество верующих в Него ежегодно стало постепенно умножаться, а общество чтителей диавола – умаляться. В прежние времена здесь не было ни одного крещеного алтайца, теперь же число некрещеных ежегодно убывает, а крещеных – увеличивается.

3. В последний век Господь Бог Иисус Христос опять придет на землю со славою; все мертвые тогда воскреснут; небо и земля поколеблются; горы сдвинутся с оснований своих; солнце померкнет; на земле будет уныние людей; померкнет и луна; все народы ужаснутся; звезды упадут с неба, как листья с деревьев. Бог, Творец вселенной, придет на землю, озарив ее сиянием Своим; как Царь и Судия воссядет Он на престоле и отделить народы друг от друга, как отделять овец от козлов; верующих поставить на правую сторону, а неверующих – по левую. Разлучит детей от родителей, мужей от жен и поставит добрых по правую сторону, а нечестивых – по левую. Бог, как Праведный Судья, совершит Свой праведный суд и нелицеприятный над всеми: богатыми и бедными, господами и рабами; всякому воздаст по делам его. Скупого богача Он так будет судить: ты сделал богом своим скот и имущество свое, о них только и думал, на них только надежду возлагал, забыв Меня, создавшего твой скот и наделившего тебя имуществом; вместо благодарности ко Мне, ты чтил диавола, Мною проклятого; при жизни твоей ты не думал обо Мне, теперь ли хочешь быть Моим? Иди от Меня в муку вечную, гори в огне, уготованном диаволом! Предавая проклятию вора и грабителя, Бог скажет: «Во всю жизнь свою ты воровал и грабил; Меня не боялся и людей тревожил. Сколько людей ты оклеветал и подверг наказанию; ты украл у вдовы единственную ее корову, заставив ее плакать с детьми; ты украл у бедняка единственную лошадь, оставив его пешего с горем, а детей в слезах: томись же теперь и плач во веки веков, гори в огне, из которого никогда ты и не выйдешь!» Неправедному судье и зайсану скажет: «Сколько людей ты отпускал без суда за мзду, сколько сирот возвратил ты домой со слезами, не разобрав их дело; ты помогал ворам, скрывая ворованный скот в своих табунах; принимая краденые вещи, ты думал: не увидит Бог, не будет судить и взыскивать не станет, за сирот не вступится – узнай же свое заблуждение теперь! Вот, Я – Судя, совершающий над тобой праведный суд. Иди от Меня! Да будет проклятие над тобою, беззаконный! Ты заставлял плакать людей, томись же сам и плачь во веки веков! Не кончатся муки, в которых ты будешь страдать!» Камам, обманывавшим народ, и тем, кто, веря словам их, почитал бесов, скажет Бог: «Я создал для вас лошадь, чтобы вы, употребляя ее для езды, приносили Мне благодарность, а вы отдали ее (лошадь) в жертву бесам; из угождения духу злобы, вы предавали ее мучительной смерти: разрывали ее, выдергивая ноги, удавкой задушали, чтобы она не издавала вопля, снимали кожу ее и вывешивали ее на шесте на посмеяние; бедное животное взывало ко Мне среди таковых мучений! И Мне жаль было его. Теперь Я совершу суд Мой над вами». «Слуга диавола! – скажет Он каму, – ты всегда был обманщиком и лжецом, иди во ад, уготованный диаволу и мучься там во веки веков!» Совершив суд над всеми грешниками, Господь скажет им: «Идите, проклятые, во тьму вечную! Великое горе и пылающий огонь да будут уделом вашим! Идите в беспредельное море огня и страдайте там с диаволом!» И не будет конца мучению их, и никогда оттуда не выйдут они; горе великое они будут терпеть, и никто от него не избавить их. Среди таких ужасных мучений грешник будет отчаянно взывать: «О горе мне! Как стерплю муки нестерпимые!» Будет рвать на себе волосы, терзать свое лицо, и скрежетать зубами, и непрестанно с воплем взывать: «Горе, горе мне!» Будет простирать руки свои вверх и, вздыхая, жалобно взывать: «О Боже, Боже! Если бы мне знать, как жгуч этот адский огонь! Если бы мне помышлять о Тебе во всю жизнь мою! О Боже, если бы Ты с одним из святых, живущих там, во свете Твоем, послал каплю воды остудить мой язык и прохладить меня в этом жару! Но увы! Определение Божие не изменится, и муки мои никогда не кончатся! Если и буду считать годы страданий моих, никогда я не сочту их. О если бы можно было умереть мне, чтобы живому не чувствовать этих горьких страданий!» Но сколько они ни будут взывать, никто их не услышит; никогда не уснут, никогда не умрут. Скажет тогда грешник: «Если бы Бог освободил меня отсюда, всегда бы я стал почитать Его, день и ночь молиться, от всякого греха беречь себя!» Будет так взывать, но ответа не получит, не помилует и не освободит его Бог.

4. Вот, други, вы слышали, как люди своими грехами прогневали Бога и за то на сей земле стали страдать, а после смерти осуждены вечно мучиться в адском огне. Слышали, как Бог умилосердился над людьми и не пожалел послать Единственного Сына Своего, чтобы Он искупил людей от грехов, сокрушил власть дьявола и спас людей от вечных мучений. Слышали, как Сын Божий невинно пострадал за грехи мира, пролил пречистую Кровь Свою, Бессмертный умер и в третий день воскрес; как Бог возвестил людям о воскресении их, дал заповедь о крещении, необходимом для спасения людей; восшел на небеса и в последней век придет совершать праведный суд над живыми и мертвыми. Слышали, что Бог дарует вечное блаженство христианам, жившим непорочно, а грешников и неверующих ввергнет в вечный огонь, где они будут плакать, рыдать и вечно мучиться. Вы узнали теперь, что никто из неверующих в Бога и не очистившихся святым крещением от грехов ничем не может освободиться от тех ужасных мучений. Чтобы все люди могли слышать и знать об этом, Бог послал повсюду вестниками Своими священников, чтобы они проповедовали повсюду. Мы, как уста Божии, говорим вам: «Вспомните Бога и обратитесь к Нему». Не презирайте гласа Божия, говорящего вам: «Обратитесь ко Мне». Не отвергайте воли Божией, желающей спасти вас, чтобы и Бог не отвратился от вас, когда будете с плачем взывать к Нему о спасении, когда преданы будете ужасным мучениям. Если вы теперь не послушаете Бога, Который вас зовет, чтобы вы вспомнили о Нем, то и вас после не послушает Бог, когда вы, преданные вечному огню, в горести сердца, со слезами, будете взывать к Нему: «Боже, умилосердись над нами, теперь мы всегда будем чтить Тебя!» Разумный человек пусть теперь же обратится к Богу, не откладывая до будущего времени. Кто имеет уши слышать, да слышит; а невразумившегося да вразумит Бог!

Митрополит Макарий

Собранный из разных выпусков журнала текст А. Ильенко опубликован здесь: «Опыты богослужебных переводов» https://azbyka.ru/otechnik/Pravoslavnoe_Bogosluzhenie/opyty-bogosluzhebnyh-perevodov-iz-postnoj-i-tsvetnoj-triodi/

Хвала Отцу и Сыну,

Хвала Святому Духу!

Открой мне двери покаянья,

Всему и всем Дающий жизнь!

Ко храму Твоему святому

Стремится в ранний утра час

Мой дух: во храме обитает

Телесном он, и храм его

Грехами осквернён. Но Ты

И благ и милостив: помилуй,

Очисти от грехов меня!

Отныне и до века

Хвала и честь! Аминь.

Наставь меня на правый путь,

На путь спасенья, Богоматерь!

Я душу осквернил свою

Грехами тяжкими, и всю

Провёл я жизнь, как раб ленивый!

Молись о мне: Твоя молитва

Меня очистить от грехов.

По милости Твоей великой

Помилуй, Боже мой, меня!

Любовь Твоя границ не знает;*⁶⁴

Прости же мне мой тяжкий грех!

Дела я ныне вспоминаю,

Дела преступные мои!

Им нет числа, и я при мысли

О страшном дне суда дрожу!

Но, на Твою надеясь милость,

И благость, и любовь Твою,

С Давидом я к Тебе взываю:

По милости Твоей великой

Помилуй, Боже мой, меня!

Смиренье некогда возвысило того,

Кто «Боже, милостив ко мне Ты будь!» молился,

И был оправдан он. Из пропасти греха

Воскликнем с ним и мы от глубины души: «О Боже, Ты один и праведников любишь

И грешных милуешь: помилуй нас, Господь!»

Раскрой Свои объятья мне,

Прими, Христос, меня с любовью!

Из дальней стороны страстей

К Тебе пришёл я, мой Спаситель,

Из дальней стороны греха!

Твои объятия, объятия Отца,

Раскрыть мне поспеши! Я видел, мой Спаситель,

Богатство благости Твоей,

Я видел, что границ любовь Твоя не знает, –

И жил распутно я!

Я сердцем обнищал. Прими, Спаситель,

Моё раскаянье, и сердца моего

Не презирай, Господь! Из глубины души

Взываю я к Тебе: «Пред небом согрешил я

И пред Тобой, Отец!»

Ночь тёмная прошла, и светлый день настал,

И воссиял Твой свет над миром.

Хвалебный гимн от ангелов Ты слышишь,

И славословит всё Тебя!

Кого из любящих Тебя

Рабов Твоих вода покрыла.

Кто стал добычею огня,

Кто жертвой стал землетрясенья,

Кто от руки убийцы пал.

Кого, Господь, на поле брани

Своей косой сразила смерть,

Ко всем будь милостив, Создатель,

Всех к сонму праведных причти!

Когда последней* звук трубы,

Трубы архангела, раздастся

И мёртвых к жизни призовёт,

Тогда рабам Твоим, Спаситель,

Даруй блаженство и покой!

1

Христос, упокой со святыми

Рабов Твоих души, где нет

Страданий, скорбей, воздыханья,

Где царствует вечная жизнь!

2. Анастасия⁶⁷

Бессмертен Ты один, Создавший человека!

Мы, смертные, – земля, и в землю возвратимся:

Таков, Создатель, Твой закон!

Твоё создание, я от Тебя, Господь,

Услышал: «ты – земля, и в землю возвратишься!»

Вот путь, которым все мы, смертные, пойдём,

И «аллилуйя»⁶⁸, гимн святой, –

Надгробное рыданье наше!

О страшном размышляя дне,

Я о грехах своих скорблю...

Что на суде ответить мне

В тот день Бессмертному Царю?

И как, великий грешник, я

Взглянуть осмелюсь на Судью?

Отец. Любовь Святая! Сын

Единородный! Дух Святой!

Помилуй, пощади меня!

Трепещет всё: раскрыты книги,

Открылись тайны всех сердец,

И волны огненной реки

Несутся пред Судьи престолом...

О страшный день, о страшный час,

Когда со славою на землю

Придёшь Ты, Боже! От огня

Неугасимого избавь

Меня в тот день, и пред очами

Твоими, Праведный Судья,

И я. Твой блудный сын, пусть буду

Достоин жребия святых!

Возлюбим, братья, пост: он – подвигов начало,

Духовных подвигов: не будем угождать

Страстям телесным, – возрастим

Души и сердца дарованья!

Распнёмся со Христом, рабы Христовы, –

И мы прославимся, как Божьи дети, с Ним!

Вселится Дух Святой в сердца друзей Христовых

И души наши просветит.

О рай святой, творенье Божьих рук!

О красота красот, блаженная обитель!

Ты – слава праведных, пророков Божьих радость

И всех святых жилище! Умоли

Ты листьев шелестом своих

Создателя, чтоб Он открыл мне снова

Твои врата, грехом закрытия моим,

Чтоб удостоил Он меня

В тебе, священный рай, плодами древа жизни

И радостью святой, как прежде, наслаждаться!

Из рая изгнан был Адам:

Он Божью заповедь нарушил.

Сидит он против райских врат

И плачет горькими слезами,

И стонет он, и говорит:

«О горе мне! Зачем, несчастный,

Творца я волю преступил?

Одну я заповедь нарушил –

И всех лишился райских благ!

О рай святой! ты для меня

Был насаждён Отцом* Небесным,

Но Евы грех лишил меня

Твоих цветов... Моли Того,

Кто – твой Творец и мой Создатель,

Чтоб Он открыл мне вновь твои

Врата!»

И говорит ему

Спаситель: «Кто ко Мне приходит,

Того не изгоняю Я:

Не гибели Моих созданий, –

Я их спасения ищу,

Ищу Я грешных обращенья,

И путь им к истине открыть!»

13

Источник разума и мудрости Учитель!

Во тьме блуждающих Наставник, Просветитель!

Всех обездоленных Защитник! моему

Ты сердцу разум дай и силу дай ему!

Отца Небесного Святое Слово!

Вложи в уста свободное мне слово,

Чтоб я к Тебе взывал: «Спаситель, грешен я,

Но пусть любовь Твоя помилует меня!»⁷⁰.

Господь, моей Владыка жизни!

Стремленье властвовать рабу

Пусть будет чуждо Твоему!

Не празднословья, любопытства

И праздности беспечной дух, –

Смиренья дух, любви, терпенья,

Дух целомудрия мне дай!

Господь и Царь, Чьё Имя вечно

Благословляется! мои

Мне видеть дай грехи, а брата

Судьёю да не буду я!

Господь. Господь! всё пред Тобой трепещет.

Объято страхом всё пред силою Твоей!

Мы повергаемся, Бессмертный, пред Тобою

И молимся Тебе, Святый:

Святых Твоих услышь, Господь, молитвы –

И души наши пощади!

Агнца и Пастыря, мира Спасителя,

Видит Пречистая Мать на кресте,

«Мир торжествует своё искупление»,

Горько рыдая. Она говорит:

«Сердце же Матери жгут нестерпимые

Муки! Распятым Я вижу Тебя,

Сын Мой и Бог Мой: страдания крестные

Терпишь Ты, Боже, за мира грехи!»

Друзья! пусть истинными постом

Наш будет пост, угодным Богу!

Не будем зла творить, не будем

Рабами гнева и страстей!

Пусть слово лжи и клеветы,

Пусть ложной клятвы слово, братья,

Из наших не исходит уст –

И будет истинным постом,

Друзья, наш пост, угодным Богу!

1

Заступник мой и Покровитель

Мне руку помощи простёр –

И спас меня! Он – Бог отца

И мой Он Бог! Он дивно ныне

Прославился! Хвалебный гимн

Поют Ему мои уста.

2

С чего оплакивать начну

Деянья жизни окаянной?

Какое положу, Христос,

Начало ныне скорбным думам?

Ты благ и милостив: даруй

Мне прегрешений оставленье!

3

И я, как праотец Адам,

Закон Создателя нарушил –

И вот, несчастный, вижу я

Себя от Бога удалённым,

Лишённым вечного блаженства.

Лишённым царства за грехи!

4

Одну Твою Адам нарушил

Святую заповедь, Господь. –

И праведным Твоим судом

Лишён был райского блаженства.

Спаситель, что же ждёт меня?

Твоим глаголам вечной жизни

Всю жизнь я не внимал, Господь!

5

Не подражал я Авелю. Спаситель:

Даров Тебе приятных не принёс!

Ни добрых дел, Тебе, Господь, угодных,

Ни жизни праведной, ни жертвы непорочной

Я не принёс Тебе!

6

Великий грешник я, но знаю, мой Спаситель,

Что Ты щадишь созданья рук Твоих:

И в наказании являешь состраданье.

С любовью милуешь, Господь.

Взираешь на того, кто плачет о грехах,

И блудному раскрыть объятья сыну

Спешишь, Отец!

7

О Тройца Святая! Ты – выше всего!

Тебе поклоняемся*, Боже,

Единому Богу! Ты – Милость, Любовь,

К Тебе прибегаю с мольбою:

Сними с меня тяжкое бремя грехов

И слёзы мне дай умиленья!

8

Святая Дева-Богоматерь.

Надежда и Защита всех

Тебя, Владычица, поющих!

Прими раскаянье моё

И бремя тяжкое грехов

Сними с меня, Святая Дева!

9

Внимай моим словам, о небо!

Хвалебный гимн я буду петь

Христу-Спасителю: от Девы

Родился Он и в Мир пришёл.

Внимай моим словам, о небо!

Внимай и ты, земля, словам

Того, кто кается пред Богом

И гимн Создателю поёт.

10

Одежду мне соткал Создатель,

Одежду первую мою.

Я разодрал её – и ныне

Лежу нагим.

Облёкся я

В то рубище, что змей лукавый

Соткал мне, – и покрыт стыдом!

11

Одежду кожаную⁷³ сшил

И мне мой грех и снял с меня

Одежду, сотканную Богом.

12

Как листьями смоковницы⁷⁴,

Одеждой, сотканной страстями.

Стыда одеждой я прикрыт.

13

Плоти кумир одеянием я разноцветным

Помыслов гнусных украсил – и вот осуждён.

14

В страстях погрузил я Твою красоту

(Ты ею созданье украсил!).

Как царскую драхму⁷⁵, найди Ты её.

Создатель, найди Ты Свой образ!

15

Не забывайте! Я – ваш Бог!

Я манну посылал, как дождь!

Моя всесильная рука

В пустыне воду из скалы

Дала народу Моему!

16

Ты одна, душа моя, отверзла

Бездны гнева Бога твоего:

Тело, жизнь, дела ты потопила.

Не вошла в спасительный ковчег.

17

Утверди, Христос, мой ум и сердце

На скале закона Твоего,

На скале Твоей. Спаситель, воли!

Ты один и праведен, и свят!

18

Со страхом Твой пророк⁷⁶ услышал,

Что Сыном Девы, Божий Сын,

Ты будешь и придёшь к сынам

Земли! «Я с трепетом услышал.

Господь и Бог мой, о Тебе!»

Воскликнул он: «и славлю я

Твоё величие и силу!»

19

Конца твоего приближается час –

И ты остаёшься беспечной,

Душа, не готовишься! Близок уж суд:

Судья – при дверях! Пробудись же!

Как сон, мимолётна, как цвет, наша жизнь;

К чему суете предаваться?

20

Ты пригвождён был ко Кресту:

Своё принёс Ты в жертву тело,

Чтоб воссоздать меня, Господь,

И кровь Свою принёс Ты в жертву,

Чтоб ею был Твой раб омыт;

Свой дух Ты предал, Искупитель,

Чтоб привести меня к Отцу!

21

Не для меня чертог Твой брачный,

Не для меня Твой брачный пир!

Светильник мой – в нём нет елея –

Погас; я был во власти сна,

А Твой чертог уже был заперт,

И был уже окончен пир.

Меня же мрачная темница

Ждала, и ждали узы в ней.

22

Великий праведник⁷⁷, он был богат и славен;

На тучных пастбищах паслись его стада;

Он царством обладал, в порфиру облачался,

Венцом глава его украшена была –

И вдруг лишился он богатства, славы, царства

И нищим стал!

23

Господь, и праведных Ты любишь

И грешных милуешь! К Тебе

С мольбою в ранний утра час

Я прибегаю, мой Спаситель:

Моё Ты сердце просвети,

Наставь меня на правый путь

Закона Твоего святого!

Твою, Господь, святую волю

Ты научи меня творить!

24

Вся жизнь моя – сплошная ночь,

И мрак меня густой окутал:

То – мрак моих грехов, Господь!

Но удостой меня, Спаситель,

Быть сыном света, сыном дня!

25

Иосиф праведный, любимый сын отца,

Был продан братьями, был продан ими в рабство:

Он был прообразом Спасителя Христа.

А ты, душа, сама деяниям лукавым

Всю продала себя!

26

Великий Моисей в пустыне поселился.

Иди и ты, душа, живи, как жил пророк, –

И вместе с ним увидишь

Явленье Бога в купине.

27

Пощади Своё созданье, Боже!

Грешен я: прости мои грехи!

Чья душа, Господь, чьё сердце чисто?

Ты один и праведен и свят.

28

Пусть будет для меня купелью Силоамской⁷⁸

Источник слёз моих! Омою ими я

Зеницы сердца – и увижу

Духовными очами

Тебя, Предвечный Свет!

29

От всей души и от всего я сердца

Воззвал к Тому, Кто – Милость и Любовь, –

И Он, мой Бог, меня услышал:

Погибшим был, в аду томился я –

Он спас меня: от смерти к жизни

Призвал меня мой Бог!

30

Грехов моих волны покрыли меня,

Как волны морские – египтян.

31

Готова поглотить меня

Грехов моих пучина

И глубина отчаянья. Господь!

Но тихую в Тебе я вижу пристань:

Спаси меня!

32

Мы все виновны пред Тобой:

Грешили мы, неправдой жили.

Забыли Твой закон святой,

Твоей мы воли не творили.

Но пощади Твоих рабов!

Спаси нас, наших Бог отцов!

33

Как сновидение встающего от сна,

Исчезли дни мои, и я, как Езекия⁷⁹,

На ложе плачу и молюсь,

Чтоб жизнь моя продлилась. Но, душа.

Какой Исаия предстанет пред тобою?

Господь, один Господь!

34

Обратись, душа моя, покайся,

Всё открой, все тайны, все грехи!

Обратись, душа моя, покайся

И Тому, Кто знает всё, скажи:

«Пред Тобой моё раскрыто сердце!

Как Давид, взываю я к Тебе:

Пощади меня, помилуй, Боже,

По великой милости Твоей!»

35

Кого, не умолкая, славят

Небесных легионы сил,

Пред Кем трепещут херувимы

И серафимы, пусть Того

Весь мир и всё, чему Он дал

Дыханье жизни, воспевает,

Благословляет, превозносит

Отныне до конца веков!

36

Радушно принят был преемник Илии

Благочестивой дочерью Сунама⁸⁰.

А ты не приняла в свой дом

Пришельца, странника. И будешь ты

С рыданием из брачного чертога

Извержена, душа!

37

Ты слышала, душа, о том,

Как ниневитяне⁸¹ спасались:

Они во вретище и пепле⁸²

Пред Богом каялись в грехах.

Ты слышала о них, но им,

Несчастная, не подражала:

Своим упорством превзошла

Ты всех грешивших до закона

И всех нарушивших закон.

38

Как плакал Пётр, я горько плачу:

«Господь мой, помяни меня!»

С разбойником к Тебе взываю:

«Будь милостив ко мне!» молюсь,

Как некогда мытарь молился.

И с грешницей рыдаю я.

Ты хананеянку⁸³ услышал:

Услышь, о Боже, и меня!

39

Никто не согрешил перед Тобой, Спаситель,

Как согрешил Твой раб! Но, Милость и Любовь,

Прими моё раскаянье! Со страхом

Я приношу его Тебе.

С любовью я к Тебе взываю:

«Перед Тобой одним я согрешил. Господь!

Ты любишь праведных, Ты милуешь и грешных:

Помилуй, Боже мой, меня!»

40

Когда Ты сядешь на престоле

И славу страшную Свою

Откроешь всем Твоим созданьям.

Каким тогда объяты будут.

Спаситель, ужасом они

И трепетом, увидев печь

Горящую, увидев страшный

Престол Великого Судьи!

41

Изранен ум, безмолвствуют уста.

Душа болит, лишилось мощи тело.

Жизнь замерла, приблизился конец!

Что станется с тобой, несчастная душа.

Когда предстанешь ты пред Грозным Судиёю?

42

Представил я тебе сказанье Моисея*

О том, как создан мир; кто праведником был.

Кто – грешником, о том Писанья* повесть

Из уст моих ты слышала, душа.

Виновна ты пред Богом: подражала

Не праведным, а грешным ты!

43

Что для тебя святой закон

И весть Евангелья благая?

Писаньем ты пренебрегла:

Не для тебя глагол пророков

И слово праведных, душа!

Смотри: ты ранами покрыта,

И нет целителя-врача!

44

Оправдан был мытарь, и грешница спаслась,

А гордый фарисей подвергся осужденью.

Один взывал: «Будь милостив ко мне!»

Другая: «Господи, спаси меня, помилуй!»

А гордый «праведник»: «Хвала Тебе, Создатель,

Что я...» – и прочие безумные слова.

45

Из уст Божественных, душа, ты слышишь: «Горе!»

Преступным городам Господь его изрёк.

Отвергшим проповедь Евангелья Христова.

Страшись примера их! Содому уподобив,

Спаситель их до ада осудил!⁸⁴

46

Спаситель! разбойник злословил Тебя,

Разбойник признал Тебя Богом,

И тот и другой на кресте. Как тому,

Кто Бога в Распятом увидел.

Открой, Милосердый, и мне Ты врата

Святого небесного царства!

47

Весь мир содрогнулся, увидев Тебя

Распятым! Земля трепетала,

Расселись и горы и камни. Господь,

И солнце лучи свои скрыло.

И мёртвых из челюстей ада Твоя

Исхитила смерть, Искупитель!

48

Судья мой, Испытатель мой!

Когда судить живых и мёртвых

С небесным воинством придёшь

Ты снова, милостивыми оком

Взгляни, Спаситель, на меня!

Всех смертных превзошёл грехами

Твой раб, но Ты меня помилуй,

Создатель, пощади меня!

И чтим и славим мы тебя,

Святой отец, блаженный пастырь критский!⁸⁵

Молись о нас: твоя молитва

Избавит нас от гнева и скорбей,

От гибели, от тяжких прегрешений.

Молись о нас, о любящих тебя

И почитающих твою святую память!⁸⁶

Душа моя, душа моя!

Восстань! что спишь?

Конец ведь приближается,

И близок час, когда смутишься ты!

Но воспряни –

И пощадит тебя Христос:

Он здесь, твой Бог! Он – всюду: всё

Собою наполняет Он.

Шедше научите вся языки, Мф.27:19.

В наше время благочестивому русскому человеку, привыкшему на родине видеть благоговейное отношение к религии и святыне, жутко приходится на Западе, где почти сплошь царят неверие и непочтительное отношение ко всему, что дорого верующему христианину. Безверие и безнравственность, как гангрена, поразили Европу и распространяются по ней с такой силой, что бороться с ними стало не под силу ни одному исповеданию. Два года тому назад Лондонский англиканский епископ д-р Ингам заявил с церковной кафедры, что время настало, чтобы все христианские церкви, отбросив мелочные конфессиональные религии, соединились между собой, чтобы сообща, рука об руку, двинуться на общего врага и побороть эту растлевающую гидру атеизма и анархизма.

Но в то же время вне Европы замечается совершенно обратное явление. В Америке, в Азии, в Австралии, в Африке – везде, где только существуют христианские миссии, они процветают и не только растут и увеличиваются в числе, но успешно борются с язычеством и неверием, и то, что христианство теряет в государствах Западной Европы, оно получает сугубо во внеевропейских странах. И здесь как бы на практике сбываются утопические желания д-ра Ингама. Миссии католических и протестантских церквей работают рука об руку и вносят христианскую культуру среди диких племен земли. Здесь европейские государства, отказывающие на родине в покровительстве Церкви и религии, из-за целей политических поддерживают миссионеров, чтобы через них распространить свой престиж и свое влияние среди местного населения.

Каждая нация, каждое исповедание выработало себе более или менее успешные приемы миссионерской деятельности. Англиканская церковь тесно связана с государством, миссии ее самые богатые, так как субсидируются последним. Остальные протестантские миссии субсидируются отчасти правительством, отчасти существуют на суммы, жертвуемые для этой цели единоверцами их. Но нигде нет такой правильной и дисциплинированной организации, и притом находящейся в полной независимости от каких бы то ни было государств и правительств, как в миссиях католических. Они существуют на свои собственные средства или на средства тех учреждений, которым они вверены. У них существуют специальные училища для подготовки миссионеров, и выработаны тысячелетней практикой приемы для своей деятельности. Миссионеры католической церкви часто суть люди призванья, отрекшиеся от мира, почти всегда монахи, привыкшие к послушанию. У протестантов нет монашества, и миссии их состоят из людей или женатых, оставивших семью на родине и потому постоянно озирающихся вспять, мечтая о возвращении, или из холостых, готовых каждую минуту сочетаться браком, случаи чего бывают весьма нередко.

Протестантские миссии действуют по приглашению и под руководством светских властей. Католические имеют определенные, точно установленные границы своей деятельности на известной территории и строго установленную иерархию, под неусыпным водительством римской конгрегации «Пропаганды веры».

Поэтому, чтоб познакомиться с деятельностью миссий христианских церквей Запада, мы прежде всего займемся миссионерской деятельностью Церкви древнего Рима.

Католическая церковь иметь миссии везде, где только нет правильно организованных поместных церквей. Здесь не лишним считаем напомнить, что поместною церковью называется группа диоцезов, принадлежащих одной митрополии. Эта группа называется также церковной областью или провинций и составляет церковную единицу, глава которой – архиепископ – имеет совершенно определенные права и власть над подчиненными епископами, которые именуются его суффраганами. Он носит омофор, имеет предносный крест, созывает и председательствует на соборах, сносится с римскими конгрегациями, совершает хиротонии. Без его ведома епископы ничего не делают.

Конечная цель всякой миссии – образовать поместную Церковь. До этого миссия проходит через три стадии.

В настоящее время едва ли есть местечко на земном шаре, где бы не было католической миссии. Но не так давно, каких-нибудь 25 лет тому назад, когда оставались неисследованными внутренние части Африки и Австралии, Северная Канада, Тибет, некоторые острова Тихого и Индийского океанов, туда посылались единичные проповедники, преимущественно иезуиты, которые являлись пионерами христианства и цивилизации и кончали по большей части мученической смертью. Это можно назвать предварительной стадией, которая скоро перейдет в область преданий. Теперь обстоит дело иначе. Все пространство земного шара, не включенное в число 1051 католических епархий, разделено на 238 участков. Эти участки распределены между 29 монашескими и полумонашескими орденами, которым вверены миссии. В каждом участке находится центральный миссионерский пункт, зародыш будущей митрополии. По всей территории устраиваются миссионерские станции, первое время только посещаемые миссионерами, а затем превращающиеся в оседлые пункты с миссионером-священником, там постоянно живущим.

Прежде чем отправиться в миссию, миссионеры тщательно изучают характер местности, условия климата и почвы, язык местных аборигенов, насколько это возможно, и, явившись на место назначения, смотря по обстоятельствам, или сразу строят часовню и начинают богослужение и проповедь, или, под видом скромных путешественников, постепенно знакомятся с нравами и обычаями жителей и приручают их к себе. Среди фанатически настроенного населения миссионеры нередко скрывают, что они христиане: прием, которого, конечно, нельзя одобрить с православной точки зрения. Лет тридцать тому назад в Индии существовало племя язычников, до того фанатично относящихся к христианству, что они убивали каждого, кто к ним являлся с проповедью о Христе. За дело взялись иезуиты. В совершенстве изучив арабский язык, они поселились среди этого дикого племени под видом магометанских купцов. Подарками и обходительным обращением они расположили к себе этих людей и в продолжение десяти лет работали над их обращением. Они научили их разным мастерствам и искусствам, построили им города, привили им некоторые европейские обычаи, научили их молиться Единому Богу и, наконец, предложили им омыться во очищение души и тела в водах местной реки, которая, по их словам, после их заклинаний станет святее и целебнее Гангуса.

Нравы у них смягчились. Как-то прибыл к ним англичанин, и они привели его к своим учителям, чтобы те научили его их религии и омыли священной водой. Они по-прежнему считали христиан дикой сектой. «Этот англичанин, как и вы, – сказал миссионер, – уже омыт водой крещения, и не требует нового омовения». «Но он христианин!» – воскликнули индусы. «Да ведь и вы христиане», – ответил англичанин. Велико было изумление всего племени, когда они узнали, что они уже два года христиане, сами того не зная!

В Китае миссионеры носят китайское платье и прическу, в Японии – японское и т. д., чтобы как можно меньше отличаться от местных жителей. Некоторые ордена, преимущественно иезуиты, в желании приобрести расположение местных жителей, доходят до виртуозности. Они облекаются в желтые платья буддийских жрецов, перенимают обычаи браминов, избегают соприкосновений с низшими кастами, заковывают в колодки ножки девочек в китайских детских приютах и только неумолимы в двух вещах: они требуют от обращенных безусловной верности религии без всяких уступок общественному мнению, хотя бы угрожала смерть и позор, и христианского целомудрия. В странах, где существует идолопоклонство, католические миссионеры не допускают в своих церквах ни икон, ни статуй, во избежание нехристианского отношения к ним со стороны новообращенных.

Вместе с проповедью миссионеры вносят в страну культуру и образованность. Они осушают болота, орошают поля, учат правильному земледелию и скотоводству, заводят торговлю, устраивают пути сообщения, извлекают минеральные богатства и т. д. Первым делом они открывают школу и учат своему языку, который дикими, обыкновенно, очень мало усваивается. Оказывая медицинскую помощь и самоотверженно леча больных и ухаживая за стариками и увечными, они привлекают к себе симпатии населения и его доверие.

Когда миссия упрочилась в известном район и одного миссионерского пункта оказалось мало, генерал ордена, которому вверена миссия, докладывает в Рим о положении дел и просит папу дать этой миссии начальника с правами апостольского префекта. Миссия возводится в апостольскую префектуру и является зерном, из которого вырастет будущая Церковь.

Апостольский префект – священник, может быть и епископ. Он – начальник и предстоятель своих сослуживцев, духовный отец и пастырь христиан, живущих на территории префектуры. Он ведет дело самостоятельно, отдавая отчет непосредственно в конгрегацию Пропаганды, но в то же время сообщает об успехах и ходе дел своему орденскому генералу и руководствуется его советами. Там, где есть префектура, миссия вышла уже из младенческого периода. Домовые каплицы и школы на открытом воздухе заменены настоящими храмами и приходскими училищами ео штатом священников, катехетов и учителей. Некоторые из числа духовных лиц и учительского персонала вышли из местных жителей. При церкви – больницы с врачами, братьями и сестрами милосердия, богадельни с симпатичнейшим орденом «маленьких сестер бедных» и приюты для сирот и брошенных детей, которых воспитывают как будущих миссионеров.

Апостольский префект – официальное лицо. Он отвечает за миссию и иметь дело с гражданскою властью. В странах некатолических он находится под покровительством дипломатического представителя Франции, посла или консула. Территория здания миссии считается принадлежащей Франции, и все члены ее в языческих и магометанских странах пользуются правами экстерриториальности. Из Франции же миссии получают главные средства для своего существования. Средства, на которые существуют миссии, троякого рода. Во-первых, они начинаются на средства того ордена, которому они поручены. Орден же собирает эти деньги с верующих особым тарелочным сбором, который всегда бывает обильным по следующим причинам: более одного сбора за богослужением не бывает; деньги идут полностью туда, куда он предназначены; перед сбором на миссии обязательно говорится проповедником увлекательная проповедь, которая нередко заканчивается так: «Вы не думайте отделаться каким-нибудь ничтожным пятифранковиком. Меньше золотого я принимать не буду!» Наконец, самый сбор делают самые уважаемые люди в приходе, знающие каждого в лицо, которым отказать неловко.

Затем орден объявляет о нуждах миссии в своих журналах (каждый орден имеет один или несколько органов печати). Сыпятся пожертвования, делают по обещанию ризы, сосуды; в пользу миссии устраиваются концерты, спектакли, даже балы. Все собранные деньги передаются ордену, и тот добросовестно выполняет намерение жертвователей.

Второй источник – миссионерские комитеты. Благочестивые христиане, интересующиеся миссиями (а для того, чтобы возбудить этот интерес, издается масса журналов и иллюстрированных «магазинов», посвященных миссионерскому делу на всех языках), собираются в комитеты, цель которых поддерживать миссией материально. Всего больше этих комитетов во Франции, чему способствует много патриотическое чувство, а самый богатый и щедрый комитет – Лионский, дающий в год несколько миллионов франков на это дело. Каждый комитет контролируется и находится под председательством местной епархиальной власти. Среди французской аристократии считается большим почетом принадлежать к подобному комитету.

Третий источник – заказные обедни.

Все священники католической церкви получают гонорар за каждую отслуженную ими обедню. В миссиях, где нет никаких более доходов, священники-миссионеры живут исключительно на обеденные деньги.

Что это за обеденные деньги?

В католической церкви литургия находится в особом почете, и каждый верующий всегда отдает предпочтение, вместо того, чтоб заказать молебен святому, или напутственный, или за болящего, или панихиду, или пропеть всенощную на дому, как это принято у нас, – отслужить обедню с тем или иным намерением «интенцией». В православном молитвослове (иерейском) существуют такие «службы различные», применяемые к литургиям, но они редко употребляются (кроме заупокойных), а молитвы проскомидии, изменяемые согласно каждой особой службы, едва ли где-нибудь прочитываются служащим иереем. В униатских церквах востока они в употреблении и до сей поры.

Итак, хочется верующему, чтоб священник за него помолился перед престолом Божиим, – он заказывает обедню… Болен ли кто, или умер, или отправляется путешествовать, вообще во всех случаях, когда у нас служатся молебны, заказываются обедни. В восточной церкви существует трогательный обычай поминовения на проскомидии, связанной с вынутием частиц из приносимых просфор. На Западе это участие верующих за литургией вышло из употребления и заменено теми же заказными обеднями. За неимением просфорного приношения верующие лишены возможности иметь обеденное поминовение за той обедней, за которой они присутствуют, так как священник не имеет права за одну и ту же обедню брать денег с нескольких лиц, и каждое «поминание» требует особой обедни.

Поэтому выработалась такая программа.

Каждое воскресение и обязательный праздник, когда все верующие бывают у обедни, приходской священник обязан служить за всех своих прихожан и не берет за это деньги. Поминания же, оплаченные по определенной таксе, обыкновенно совпадающей с монетной единицей государства – рубль в России, гульден в Австрии, франк во Франции – распределяются на остальные дни, а излишек отдается другим священникам того же прихода, а если остается, что обыкновенно бывает, так как священников не хватает для того, чтоб удовлетворить всех верующих, то все эти оставшиеся «обедни» отсылаются епархиальному архиерею. Епископ, в свою очередь, раздает их бесприходным священникам, а избыток отсылает в Римскую конгрегацию пропаганды веры, которая посылает их священникам-миссионерам. Фонд этот никогда не истощается, и священники-миссионеры живут исключительно на эти деньги, которым ведется самая строгая отчетность, за которую в приход отвечает настоятель, а в миссии – ее начальник.

Когда миссия расцветёт настолько, что будет иметь нужду в епископе, благодаря которому она могла бы превратиться постепенно в самостоятельную епархию с правильно организованными приходами, об этом сообщается в Рим, и Пропаганда посылает туда доверенное лицо убедиться на месте в успехах миссии и необходимости дать ей епископа. Это доверенное лицо никогда не бывает из того же ордена, которому поручена миссия, во избежание оптимистических взглядов и давления от монастырского начальства. Чтобы префектура была возведена в викариатство – высшую степень, требуется прежде всего, чтобы она в состоянии была сама содержать своего епископа, свои церкви и школы и своих священников; чтобы епископ имел приличное своему сану помещение и положение и был бы обеспечен от каких-либо недоразумений с гражданской местной властью. Затем необходимо, чтоб епископ беспрепятственно пользовался прерогативами своего сана, и ему была бы обеспечена полная свобода отправлены своих функций. Если все эти данные имеются налицо, префектура возводится в викариатство, а папа посылает префекту две грамоты: в одной – апостольский префект возводится в сан епископа титулярного (имеющего титул in partibus infidelium) какой-нибудь древней восточной епархии, а в другой – получает именование викария апостольского и известные, сопряженные с этим званием привилегии (между которыми замечательна одна: право единолично рукополагать епископа, но не иначе как публично, на торжественной обедне и в сослужении с двумя пресвитерами, кроме рукополагаемого).

Получив эти бумаги, избранный епископ обращается к ближайшему католическому архиерею или архиереям, которые на основании этих грамот дают ему благодать хиротонии. Чаще всего, однако, он пользуется случаем, чтобы съездить в Рим ad limina или в свой родной монастырь повидать своего бывшего настоятеля и там получает рукоположение, согласно всем уставам церкви.

Несмотря на некоторые привилегии, апостольские викарии уступают шаг епархиальным епископам, и вот по какой причине: они не «обручены» пастве, которая временно им поручена, которой управляют от лица папы, которого они являются викарии. Между тем, как епархиальные епископы, по учению католической церкви, суть викарии не папы, а Самого Христа. Поэтому епископы католические перемещены быть не могут, а викарии могут. Таким образом, уподобляясь апостолам, эти епископы-викарии в своей миссионерской деятельности не связаны ни с какой местностью. Миссия, достигшая положения апостольского викариатства, есть уже молодое деревцо, находящееся накануне полного расцвета. Каким образом и как скоро оно его достигает, зависит от многих причин, преимущественно политического свойства. Индийские и Японские миссии давно уже превратились в поместные церкви Индии и Японии, а Китай, в котором существует целая сеть викариатств, вполне готовых для перехода в самостоятельные церкви, никак еще не может выйти из положения миссий, так как нет на то согласия китайского правительства.

Цель установления апостольских викариев исключительно миссионерская. Но не все миссии одного и того же вида. Одни викарии стоят во главе апостольских викариатств в странах языческих, другие учреждены в государствах христианских, где прежде существовала католическая иерархия, уничтоженная протестантизмом, где долгое время не допускалась католическая пропаганда, и до сих пор не может быть учреждена правильная иерархия.

Таких викариатств в Европе 7:

Германские: Северная Германия, Ангалет, Саксония.

Скандинавские: Дания, Швеция, Норвегия.

Английская: Гибралтар.

Наконец, третий род викариев апостольских на православном востоке, в турецких землях.

Эти викарии в сане архиепископа и совмещают эту должность с положением апостольского делегата, патриаршего наместника или митрополита, примаса. Благодаря этому, эти викарии имеют влияние едва ли не более, чем восточные патриархи, во всяком случае, не менее. Они имеют юрисдикцию над всеми христианами-католиками подчиненного им округа, и в их лице объединяются все обряды, находящиеся в унии с Римом.

К числу этих викариев принадлежат:

Наместник латинского патриарха в Константинополе, который в то же время апостольский делегат «для христиан восточного обряда». В настоящее время эту должность занимает архиепископ Кесарии Палестинской монсеньор Сарди, италианец.

Египта и Аравии; резиденция в Александрии, архиепископ Киринейский монсеньор Бриант, апостольский викарий и делегат для восточных, италианец.

Сирии; резиденция в Бейруте, Джианики, архиепископ Серреса, италианец.

Эти три викария-делегата имеют власть более патриаршей. Они – папские делегаты для всей местности, где одновременно находятся католики разных обрядов, у которых каждая нация имеет своего епископа и патриарха, представителя нации. Делегат же над всеми нациями и патриархами – официальная полудипломатическая особа.

Затем, Афинский католический митрополит – делегат для всей Греции и островов. Исфаганский митрополит – делегат для всей Персии. Смирнский – викарий для всей Малой Азии. Затем следуют викарии в епископском сане, для Болгарии, Македонии и Фракии и для арабов в Адене. Наконец, титул викария апостольского, а не митрополитов, имеют представители некоторых церквей восточного обряда, например, Сиро-Малабарской церкви св. ап. Фомы в Индии и абиссинской.

Более подробно о роли патриархов и делегатов в католической церкви мы скажем в свое время, здесь же обратим внимание читателей лишь на то, что все католические миссии на православном востоке направлены к одной цели: подчинить его господству Римской Церкви.

Апостольские викариатства так же, как и префектуры находятся в ведомстве Пропаганды, за исключением тех, которые установлены в христианских странах Европы. Эти последние подлежат Статс-Секретариату – (папскому министерству иностранных дел) и конгрегации чрезвычайных дел (не подходящих ни под одну конгрегацию и тоже исполняющих функции министерства иностранных дел). Делегаты и викарии востока по делам, касающимся восточных, сносятся с отделением пропаганды, самостоятельной дикастерией, называемой конгрегацией пропаганды веры восточных обрядов. Обе конгрегации имеют общего представителя – кардинала, самого могущественного лица после папы и потому называемого «красным папой». «Черным папой» зовется генерал иезуитов. Этот тоже руководит миссиями, но не явными, а строго секретными. Об этих миссиях будет нами сказано в свое время.

Центральный орган, управляющий католическими миссиями всего света, и в ведении которого, кроме миссий, еще состоят молодые поместные церкви и все без исключения восточные церкви, находящееся в унии с Римом, всех восточных обрядов, с их патриархами и архиереями – это Римская Конгрегация Пропаганды веры. Римские конгрегации вообще представляют собою как бы коллективное министерство по той или другой отрасли церковной администрации или суда. Во главе стоит не одно лицо, а несколько, и дела решаются большинством голосов. В некоторых конгрегациях председательствует сам папа, в других – один из кардиналов по назначению, причем случается, что те же кардиналы заседают в разных конгрегациях, но в одной префектом – один, а в другой – другой. В тех конгрегациях, где папа председатель, один из кардиналов занимает должность секретаря. В других секретарем бывает архиерей, не имеющий пурпура, или прелат (священник, принадлежащий к римской курии и имеющий особые привилегии). В конгрегации Пропаганды состоят членами 20 кардиналов, из которых кардинал Готти – префект, т. е. председатель и прямой начальник всего состава (кроме членов, разумеется) и докладчик папе. Конгрегация собирается три раза в неделю. В Пропаганде кроме секретаря, прелата Лоренти есть еще субсекретарь, прелат Зеккини. Секретарь восточных обрядов – прелат Роллери, перед которым заискивают восточные митрополиты и патриархи, находящиеся в общении с Римом, так как секретари конгрегаций тоже имеют свой день доклада папе, который, таким образом, имеет возможность каждое дело выслушать с двух сторон.

В каждой конгрегации существуют «консульторы» (советники). Эти консульторы тоже по назначению и выбираются из сведущих лиц, духовных сановников. На первом месте архиепископы, на втором – прелаты, на третьем – иеромонахи различных орденов.

В Пропаганде участвуют: 4 архиепископа, 1 епископ, 9 прелатов и 18 монашествующих: архимандритов, генералов орденов и иеромонахов. Все дела предварительно обсуждаются ими прежде, чем имеет на заседание конгрегации.

Затем следуют чиновники, не имеющие духовного сана, бухгалтеры, делопроизводители, писцы, адвокаты, нотариусы, землемер, архитектор, прокурор, кассиры, архивариусы, переводчики. Они составляют так называемый экономат Пропаганды и разделены на три секции.

При Пропаганде состоят и духовные чиновники – священники, будущие прелаты, знакомящиеся с делом, служа переписчиками, докладчиками, архивариусами и делопроизводителями. Они называются «офицерами» конгрегации.

При Пропаганде состоит особая комиссия, под председательством одного из кардиналов, занимающаяся пересмотром поместных соборов в церквах, подведомственных этой конгрегации. Известно, что в католической церкви соборы собираются периодически, но должны быть санкционированы Римом.

Пропаганда обладает весьма ценным архивом, в который посторонние лица не допускаются. Едва ли кроме самого Ватикана, существует в свете более богатое хранилище древних манускриптов, подлинных актов международного значения и документов церковной истории. Масса исторических тайн погребена под ее сводами. Масса политических загадок ждет своего историка.

В ведении и в здании Пропаганды находится коллегия пропаганды, семинария и общежитие будущих миссионеров, воспитываемых и обучаемых на счет церкви. Имея академические курсы, коллегия имеет привилегию выдавать дипломы на ученые степени: бакалавра, лиценциата и доктора. Эти, столь громкие по названию, степени соответствуют нашим: аттестату зрелости и диплому студента семинарии, студенту академии кандидату.

Путешественник, приезжая в Рим, поражается в первый же день нигде более не наблюдаемым на улице зрелищем. Со всех сторон города по направлению к Пропаганде, находящейся в центре Рима, рано утром (а после полудня обратно) шествуют воспитанники различных коллегий, в подрясниках того или другого цвета, присущего каждой из них. Каждая нация имеет свою коллегию и свой цвет. Русины-униаты в голубых полукафтанах с оранжевым поясом. Поляки в зеленых сутанах. Греки в рясках и камилавках. Богемцы в ярко-красных подрясниках. Португальцы в зеленых с желтыми кантами и т. д. Все эти семинаристы, живущие и воспитывающиеся в своих национальных заведениях (числом 30), сходятся ежедневно в коллегии Пропаганды и совместно слушают богословские курсы, которые им читают профессора-священники на латинском языке. В самой Пропаганде воспитываются аборигены таких экзотических стран, которые не имеют коллегий: китайцы, японцы, негры, малайцы, кафры и др. Их присылают из миссии, выбирая самых способных, безупречной нравственности, обучив их предварительно латинскому языку.

Учебный день начинается обязательно с литургии. Затем идут занятия, смотря по курсу. Кроме общебогословских наук, на академических курсах преподается и самое миссионерское дело. Бывают пробные диспуты на богословские темы. Изучаются особо тщательно пастырское богословие и апологетика.

Такие же школы и семинарии существуют при специальных миссионерских общинах в других городах католического Запада, а также при тех монастырях, из которых вербуются миссионеры-иноки.

Таким образом подготовляются миссионеры католической церкви, нередко удостаивающиеся после нескольких лет успешной проповеди почетного звания Апостольского миссионера.

Окончив курс с дипломом доктора и получив посвящение в священный сан, будущий миссионер направляется Пропагандой или своим монастырем на место назначения. Если он уроженец тех стран, то его отправляют на его родину, если же он европеец, посвятивший себя миссионерскому делу, то его отправляют туда, куда влечет его собственное желание. Принимается во внимание состояние его здоровья, его наклонности, его характер, даже его мелкие недостатки, чтоб направить его именно туда, где он может принести наибольшую пользу, и где он был бы желанным гостем. Прибыв на место, молодой миссионер не сразу получает ответственное назначение. Он поручается в качестве помощника какому-нибудь опытному миссионеру и под его руководством проходит первые шаги пастырского служения. Молодые люди обычно рвутся вперед на подвиг, на опасность, на мученичество. Старики сдерживают эти порывы и направляют их ревность на подвиги самоотвержения и покорности воле Божией, на исповедничество, которое подчас труднее мученичества. Жизнь миссионера полна терний. От него требуется много силы воли, настойчивости, хладнокровия и терпенья. Последнего более всего. Редко ему приходится пожинать плоды своего посева или видеть успех своего дела. Это увидят другие. На всяком шагу встречаются препятствия, которые надо обходить, и даже такие, перед которыми приходится остановиться и начинать все сначала: например, в один день пожар или ураган разрушает все здания мисси, построенные с таким трудом в течение десятилетий. Или только что начался успех проповеди – воздвигается гонение, и миссионерам приходится перейти на новое место. Или все идет прекрасно, а за недостатком средств все начинает рушиться.

Все эти искушения неизбежны. Но молодого неопытного священника иногда начинает смущать мысль, что само небо не благоприятствует его делу. В таких случаях испытанные руководители зорко следят за молодыми миссионерами, и поддерживают их бодрость, и не дают впасть в уныние. Они советуют не огорчаться неудачами и молиться, молиться как можно более. Католические священники вообще посвящают молитве очень много времени, хотя службы Западной Церкви короче Восточной. Под угрозой смертного греха, священник должен ежедневно прочитать все службы полностью: утреню, часы, вечерню и повечерие. Точно также он ежедневно служит обедню и по крайней мере полчаса предается «умному деланию» – молчаливому размышлению на нравственно-богословские темы. Все службы, кроме, понятно, литургии, католический иерей может прочитать вне храма, и даже не перед иконой и сидя. Он может читать утреню идя по полю, сидя на трамвае или в карете, в вагоне железной дороги, на скамейке в саду. Эти службы ушли от народа и совершаются только в монастырях и соборах. Вечерня еще совершается в праздники по приходам. В миссиях же все службы заменяются четками, или, по-католически, розарием. И эта первая молитва, которой учат обращенных. Случается, что у одного миссионера-священника паства разбросана на протяжении нескольких сот верст. Им устроены здесь и там среди верующих миссионерские станции – простой деревянный барак, могущий служить помещением для церкви. Священник объезжает эти места, где служит литургию, а где ограничивается проповедью и розарием. Розарий состоит в том, что верующие читают молитву Господню и потом по четкам 10 раз ангельское приветствие. Это самая употребительная молитва среди католиков.

Черпая силы в молитве, жертвуя Богу огорчения, получаемые в своем служении, молодые миссионеры проходят школу терпенья и искуса и становятся способными к самостоятельной деятельности. Сперва им даются отдельные поручения, и, если они их умело выполнят, им, наконец, поручается самостоятельное дело. Миссионер предоставляется самому себе и должен показать свое умение. Чтобы его поощрить и напомнить о том, что миссионерская деятельность есть деятельность апостольская, начальник миссии представляет его к званию «апостольского миссионера», которое он получает вместе с особым благословением от самого папы. Это звание дает следующие преимущества:

1) Освобождение от обязательного поста и говения до известного часа в постные дни, поскольку это необходимо для его здоровья, не стесняет его деятельности и не порождает соблазна.

2) Если он не имеет возможности в миссии прочесть всю службу, он может заменить это молитвой розария.

3) Может служить на море, если море спокойно.

4) Может иметь антиминс и служить везде, где находит удобным.

5) Имеет право служить литургию до рассвета и после полудня.

6) Ему дается право на 5 лет освящать четки, медали, кресты, освящение которых является привилегией епископа и некоторых монашеских орденов, так как связано с известными условиями (индульгенции, о которых будем говорить в свое время).

7) Право чтения запретных книг, кроме астрологических и безнравственных.

Монахам предоставляются еще следующие права:

1) Носить полотняное белье и кожаные сапоги (тем, которым устав их монастыря это запрещает).

2) Ездить верхом и пользоваться всеми средствами передвижения (католические монахи должны ходить пешком).

3) Получать, хранить у себя и тратить деньги (католические монахи не имеют права иметь денег).

Есть еще особые права относительно индульгенции на случай смерти, привилегированных престолов и т. д., но мы их не касаемся, так как для того, чтоб объяснить их, надо предварительно разъяснить всю сложную систему индульгенций, что отвлекло бы нас слишком далеко.

Все эти привилегии чрезвычайно целесообразны. Миссионер является на свое дело духовно вооруженным и ничем не связанным, кроме послушания начальнику миссии. Если он не успеет прочесть положенного или не сумеет соблюсти пост, – совесть его спокойна и его не отягощает. Он весь отдается своему делу. До какой степени католическая церковь предусмотрительна, видно из следующего правила: если священник-миссионер окажется единственным священником в известной местности и ему нет возможности найти другого священника, чтобы исповедоваться, то он перед началом богослужения может совершить общую исповедь своих прихожан, желающих приступить к таинству, после чего читает разрешительную молитву над всеми сразу. При чтении этой молитвы он и сам получает разрешение вместе со всеми своими духовными чадами!.. В католической церкви до сих пор в силе правило «священномученика Лукиана», в котором заключенному за исповедание веры священнику разрешается совершение литургии без антиминса.

В странах тропических и с нездоровым климатом миссионеры нередко расстраивают свое здоровье и для поправления его едут к себе на родину. Там им сейчас же находится дело в миссионерских школах, где они, на практике изучавшие это дело, преподают его будущим миссионерам. Но редко какой из них долго пробудет на родине: его тянет туда, где он работал, а главное – затаенное желание каждого – умереть на своем посту, если уж не придется удостоиться мученического венца, – предмет вожделения каждого католического миссионера.

Дело в том, что гонения никогда не прекращались и не прекращаются в католической церкви, особенно в миссиях, рассыпанных по всему свету. То в Китае, то в Новой Гвинее, то где-нибудь в Дагомее или Конго местным жителям надоест католическая пропаганда, отвлекающая народ от древних верований и преданий, навязывающая им чуждые обычаи, порабощающая его иноземному влиянию, почти всегда вносящая смуту в общественные дела и разделение в семействах. Начинаются погромы. За ними следуют репрессии со стороны европейцев: представления консулов с требованием наказания виновных, смещение местных властей, и нередко присылка французских броненосцев.

Терпение язычников лопается и, с молчаливого согласия оскорбленных и униженных властей, начинается форменное гонение. Христиане заключаются в тюрьмы, обвиняются в государственной измене и приговариваются к смертной казни. Конечно, путем отречения можно спасти себе жизнь, но такие случаи редкость. Большей частью необыкновенное воодушевление царить между христианами; составляются подробные акты всего происходящего, пишутся протоколы, которые пережившими пересылаются в Рим, и на основании последних, а также следствия, подтверждаемого дипломатическим путем, из конгрегации Пропаганды в конгрегацию обрядов вносится дело о причислении к лику блаженных таких-то миссионеров, замученных за веру. Папа подписывает декрет о начатии процесса своим крестным именем „placet Joseph“, так как является в начале этого дела не вершителем его, а смиренным ходатаем пред престолом Божиим, чтобы Господь прославил своих служителей.

Неописуемое впечатление, когда процесс кончен и папа торжественно объявляет таких-то святыми мучениками. Нельзя передать того энтузиазма, который в эту минуту наполняет всех католических миссионеров, как будит их соревнования, как сулит надежды – быть прославленными после своей смерти еще в этом мире.

(Продолжение следует).

Бывший миссионер

Просматривая богословские и, в частности, миссионерские журналы, мы с сожалением должны отметить печальный факт: в них до чрезвычайности скудны сведения о деятельности внешней миссии. Интерес журналов по преимуществу сосредоточен на внутренней миссии, на расколо-сектантстве, а в последнее время – на борьбе с общим неверием. Слов нет, это чрезвычайно важные области.

Охранять чистоту православной церкви надо всеми способами, и отказ от борьбы с сектантством во имя якобы свободы совести, есть подсказ людей, безусловно равнодушных ко всякой вере. Человек, принявший какое-нибудь положение за истинное, не может принять положений противоречащих. А в делах веры это особенно имеет место.

К сожалению, борьба с сектантством не всегда поставлена у нас надлежащим образом. В последнем оо. миссионеры отнюдь не повинны. Если их проповедь начинает привлекать народ, на ней стараются поставить определенный политический штемпель и тем самым унизить в глазах части населения.

То же самое следует сказать относительно борьбы с неверием. Здесь всякий верующий заранее берется в подозрение и, елико возможно, опорочивается.

Проповедь православия никогда, даже во времена язычества, не была на Руси столь стесненной, как теперь. Тем самым для ревнителей создается святая и высокая задача поддержать знамя веры, невзирая ни на какие стеснения. Мы должны пересмотреть свои методы, осознать недочеты своей деятельности и выработать новые пути, сообразно изменившимся условиям.

Самое главное условие проповеди православия – это вера, вера и вера, подкрепленная соответствующими ей делами. С неверием можно бороться только верой. Доказательства «от разума» тут не помогут, так как, оторвавшись от веры, мы вступаем на шаткую почву произвола.

И, кажется нам, что именно теперь должно быть обращено усиленное внимание на внешнюю миссию. Здесь сами условия работы среди полудиких язычников или темных мусульман требуют много мужества и незаурядного рвения к вере. Здесь именно – горнило, в котором могли бы выковаться люди, сильные духом.

Уязвимое место нашей миссии и есть именно этот недостаток духа.

«Миссионерский сборник» (ноября 1913 года) резко отмечает это обстоятельство даже в отношении членов Всеросс. Мисс. Общества.

«Одною из главных причин (тормозящих деятельность Миссии) должно признать недостаток энергии и ревности в меньшинстве и полную бездеятельность в большинстве членов Всероссийского Мисс. Общества. Мы, члены Общества, дали или даем по своим средствам денежные взносы и только этим, по большей части, и ограничиваемся. А самой деятельностью своею способствуем ли мы распространению и утверждению истинного Богопознания, спасительного учения Христова».

Кроме того, мы весьма плохо знакомы с условиями проповеди среди иноверцев. «Черниговское Слово» (№ 1967-й, 1913 г.) по этому поводу пишет: «До сего времени в России почти не изучали современного мусульманства, и задачею лиц, отдавших себя исламоведению, оказывалось, обыкновенно, исследование старины, тех основ мусульманства, которые были заложены пророком Мухаммедом (Магометом) и его ближайшими учениками и последователями. О том, как живут мусульмане наших дней, под какими влияниями они развиваются, каковы их цели, стремления, потребности, какие меры могли бы способствовать к их переходу в христианство, – все это оставалось и в значительной мере остается русскому обществу неизвестным. А ведь в России свыше 15 миллионов (?) подданных-мусульман!»

Мало того, благодаря нашей инертности и новому вероисповедному закону, который есть ничто иное, как подтверждение нашей инертности, мусульмане сами ведут пропаганду ислама среди инородцев.

«В массе инородцев, – пишут Синодские „Церковные Ведомости“ (№ 43-й, 1913 г.), – все более распространяется и крепнет убеждение, что ислам превосходит христианство, что не только язычники-инородцы, но и русские принимают ислам. Тщательно приводится в татарских газетах статистика, что из православия перешло русских три человека, инородцев столько-то; приводятся тут и соблазнительные мотивы, что у магометан позволено многоженство, нет таинств и т. п. Распространению татарских газет и успеху их деятельности нужно приписать то, что уже язычники Волжско-Камского края ходатайствовали перед Сенатом принять им ислам». |

Казанский «Православный Собеседник» также отмечает влияние магометан на волжских инородцев. Чувашские и мордовские поселки оказываются иногда сплошь омусульманенными.

Между прочим, священник Тихон Ефремов передает любопытные сведения относительно условий христианизации язычников-черемис Царевококшайского уезда, Казанской губернии («Православный Собеседник» за Июнь 1913 года).

Язычество держится здесь благодаря умственной отсталости и консерватизму женщин.

«Захотят черемисские женщины затопить баню, приготовить белье – и будет баня; не захотят – не будет. Православные топят баню в субботу, а черемисы, под влиянием мусульман, в четверг вечером, под пятницу. Скажешь черемисину: не в четверг бы нужно мыться в бане, а в субботу вечером для воскресенья, и он отвечает: это бабы сделали так, а не я».

«Добрый черемисин из „начинающихся христиан“ не думал „делать пятницу“, а предполагал „делать воскресенье“, но жена его по-мусульмански в пятницу уже испекла блины, и черемисин подчиняется ходу дела».

«Против жены, помимо жены и без жены черемисину ничего нельзя делать: жена его входит в добрую половину его дела, его жизни, а в языческих праздниках тем более».

«Черемисин не хотел, например, делать поминки по языческому обряду в Великий Четверток, но у жены уже готово: пол выметен, на столе блины, ватрушки, сырник, пиво и проч.»

Если муж сопротивляется, жена упрекает: что скажут родственники, соседи и однодеревенцы?.. Наконец, и „старые“ люди (покойники) могут наслать какую-нибудь беду, если останутся без угощения.

«Таким образом, – заключает свящ. Ефремов, – чем больше думаешь о коснении черемис в язычестве, тем более приходится убеждаться в том, что в деле просвещения черемис весьма сильным тормозом служат в настоящее время черемисские женщины. Если окинуть мысленным взором весь тот широкий переворот, который совершили для своего племени центральная крещено-татарская и симбирская чувашские школы, то придется сознаться, что переворот сделан не одними мужскими школами, но и параллельными женскими, которые всегда имелись при сих школах».

У луговых черемис нет такой школы. В целях христианизации населения свящ. Ефремов рекомендует открыть общежительную школу для девиц при Уньжинской центральной школе.

«По своему мягкосердечию черемисские женщины никогда не возражают христианскому проповеднику, из чего можно вывести заключение, что они склонны к христианской вере, но не знают лишь ее учения».

Но постройка школ сама по себе еще не обеспечивает максимума русского влияния на инородцев.

В «Уфимских Епархиальн. Вед.» (№ 17-й, 1913 г.) по этому поводу находим любопытный факт. В деревне Кучкове (Белебеевского уезда) магометанин Мигуш всячески соблазняет чуваш принять ислам, обещая каждому перешедшему купить пятидесятирублевую тюбетейку. «Такое заманчивое обещание на некоторых простодушных чуваш действует очень сильно», особенно на тех, которые живут здесь давно (лет 90–100) под непрерывным влиянием татар-магометан.

В Кучкове есть министерская школа, но, к несчастью, «учитель противодействует миссионерскому деланию священника в этой деревне. Он (учитель) вообще индифферентный в религиозном отношении, не допускает священника в здание школы для совершения богослужений! с миссионерской целью (под предлогом), чтобы молящиеся не загрязнили пола».

И факт этот не единственный. Каждый миссионер может привести их сколько угодно.

Только на далекой окраине, по-видимому, свободны русские пастыри от упреков в русификации и занесении грязи в школы. Но туда интеллигенция редко заглядывает по своей воле.

Газ. «Колокол» передает любопытные сведения о деятельности свящ. о. Коврова на о. Новая Земля.

«Прошлую зиму о. Иоанн Ковров вместе со своей семьей провел в Белушьей губе, где деятельно занимался в одном из домов (так как церковь-школа еще не вполне готова) обучением самоедских детей в возрасте от 7 до 15 лет. По словам священника-учителя, с детьми пройдено почти все, что полагается проходить в первый год обучения по программе церк.-прих. школ. Дети при поступлении в школу совершенно не понимали по-русски, поэтому в первое время пришлось исключительно заниматься наглядным изучением русского языка. Дети знакомились с русскими названиями разных предметов и в настоящее время могут уже говорить по-русски, читают и пишут. Самоедские дети признаются учителем способными».

«Самоеды Белушьей губы весьма расположены к церкви-школе и охотно отдают своих детей учиться. Дети охотно посещают школу и на уроках проявляют живой интерес. Редко бывал в школе самый старший из учащихся мальчик. Как способный владеть ружьем (ему 15 лет), он в течение зимы три раза был отправляем домашними на восточную (Карскую) сторону промышлять белого медведя».

Суровая природа и оторванность окраин делают весьма тяжелой работу оо. миссионеров на них. Вот, например, что сообщает журнал «Голос Церкви» (№ 10-й, 1918 г., ст. «Камчатская миссия») об условиях миссионерской проповеди на Камчатке:

«Чтобы попасть в жилище, в юрту туземцев, надобно верхом по закоптелому бревну спуститься чрез дымовую трубу, а спускаясь, приходится рисковать попасть в горящий вокруг столба костер на земляном полу юрты, дым же, выходящий от этого костра через ту же входную трубу, окутывает с ног до головы спускающегося, разъедает до боли глаза и переполняет нос и рот.

Исстрадавшийся в дороге путник мечтает легко вздохнуть, хотя в этой яме-юрте; он жадно глотает сравнительно теплый воздух подземного жилища, пропитанного дымом и... как будто гноем...

Что за люди окружают его теперь? Почти всегда больные и голодные люди. У них и среди них приходится „отдыхать“. И во время отдыха вы увидите людей с отгнивающими частями тела, безногих, с искаженными выгнившими лицами всякого возраста от младенца до старого.

Вот ползет десятилетний мальчик, покрытый страшными гнойными язвами, и бессвязным глухим стоном просит о помощи и облегчении.

Его несчастная мать, исстрадавшаяся за него, делает мальчику своеобразную операцию. Она вырезает его гнойные наросты рабочим тупым грязным ножом, вытирает раны сухой травой и, конечно, засоряет их еще более.

В другом месте ютится голая семья калек.

В углу юрты сидит на земле глухая старуха корячка с выражением на лице жалкой идиотской улыбки и сдирает ногтями с гниющего плеча запекшуюся кровь с гноем и присохшую грязную меховую тряпку, заменяющую бинт, а возле этого полуживого существа валяются голодные собаки и щенки, ласково облизывающие ноги больной и подбирающие сорванные с больного места куски кровавых тряпок»...

Ужасная картина. Много нужно мужества и неподдельного героизма, чтобы вынести ее.

Заранее можно предположить, что работа миссии встречает здесь непреодолимые трудности. Однако в слабой работе ее виновата не одна обстановка.

«Камчатские туземцы (тунгусы, коряки, чукчи, ламуты, чуванцы и юкагиры) разбросаны на 643.824 кв. версты. Одно стойбище отстоит от другого на сотни и даже тысячи верст. И на всем этом пространстве всего лишь два миссионерских стана с двумя разъездными оо. миссионерами. Миссионеры, получая содержание 40 р. 83 к. в месяц и годовое пособие на разъезды 100 руб., при всем желании, не в состоянии объехать и одной десятой части своих инородцев, так как за две или за три подводы собак с версты миссионер должен платить 12–18 к., и, таким образом, поездка за 1000 верст до первых стойбищ и обратно уже стоит всего годового содержания миссионера.

Так что, если миссионеру совесть не позволяет сидеть сложа руки и даром есть мерзлую рыбу, то он вынужден совершить миссионерские поездки, входя в долги... По этой-то причине крещенцы – тунгусы и коряки – иные от 10 до 20 лет не видали священника, не приступали к святым таинствам исповеди, причащения и брака. Семейства крещенцев соединились с язычниками, дети их не крещены. Многие крещенцы уже отпали от православия и по вере и обычаям предков язычников устраивают языческие торжества с жертвоприношениями, умилостивляют злого духа – повелителя грозных стихийных явлений природы, приносят ему в жертву лучших ездовых собак (стоящих на Камчатке 100, 150 р. и дороже), приносят жертвы „аппаппелю“ (небольшой холм, на котором коряки ощущают присутствие духа их предка – старика, жившего якобы близ моря и повелевавшего морем и ветрами). Наконец, все отпавшие занимаются шаманством – призыванием злого духа „калыангын“».

Словом, дела для жаждущих подвига натур – непочатый угол.

Читая описания вроде вышеприведенных, испытываешь горькое чувство.

В России среди интеллигентных кругов постепенно проявляется интерес к вопросам религии. Но пока этот интерес направлен только к критике основ учащей церкви и ее деятельности.

Громадная же масса инородцев, живущих наподобие диких зверей и лишенная возможности узнать о Христе и Его Вере, остается вне круга этих интересов.

Пока на Камчатке работает только миссионер о. Нестор со своими помощниками, и нельзя сказать, чтобы его воззвания о помощи Камчатскому братству (открыто в 1910 году) имели должный успех. Средства братства по-прежнему ограничены, несмотря на то, что воззвания его распространяются в отзывчивой к делам веры России.

Помимо частной помощи миссиям, главным образом, необходима помощь правительственная. Будучи планомерно оказанной, она дает прекрасные результаты.

Вот что пишут Синодские «Церковные Ведомости» (№ 43-й, 1913 г.) о просветительной работе в Туркестанском крае.

«В обширном Туркестанском крае с 61 миллионами туземного населения, среди которого русского населения всего триста тысяч, нужно было принять меры к сближению туземцев с русским населением и его языком. Это достигнуто стараниями первого туркестанского генералгубернатора К. Т. Кауфмана. С первых же дней своей административной деятельности он вошел в сношение с министерством народного просвещения о командировании на один год или более профессора Казанского университета Н. И. Ильминского, просветителя инородцев и создателя системы для школьного просвещения инородцев Волжско-Камского края. Но Н. И. Ильминскому не суждено было побывать в Туркестане, и по его рекомендации был прислан кандидат богословия Казанской духовной академии, прошедший курс противомусульманского отделения Н. П. Остроумов. Благодаря стараниям генерал-губернатора К. П. Кауфмана и специалиста-педагога Н. П. Остроумова, здесь открылись русско-туземные сартовские и киргизские школы с обучением сартовскому и киргизскому языкам с арабской письменностью и русскому языку с русской письменностью. Школы эти быстро вошли в доверие туземного населения и стали необходимою потребностью населения, – населения самого фанатического, по выражению К. П. Кауфмана во всеподданнейшем докладе. Несмотря на то, что когда обсуждался вопрос об открытии русско-туземных школ, сартянки сидели на крышах противоположных домов и плакали, что их детей будут обучать русской грамоте, теперь просвещение показало им свою пользу. Теперь все русско-туземные школы переполнены. Несмотря на недавнее присоединение края (48 лет), из этих школ вышло много учителей, переводчиков, толмачей, фельдшеров, кассиров, бухгалтеров, волостных и аульных писарей, стражников и целый кадр приказчиков, говорящих по-русски».

В просветительно-миссионерской деятельности нуждаются, однако, не только окраины, но и центр. В этом отношении любопытны отчеты о деятельности донских епархиальных учреждений (Донского Отдела православного палестинского общества и др.).

В Донской епархии при 21-миллионном православном населении проживает более 200000 старообрядцев, до 10000 сектантов разных сект, свыше 80000 калмыков и до 2,5 тысяч магометан.

«В свое время для поднятия успехов миссии предположено было открыть Миссионерское Братство в станице Платовской и миссионерские кружки в различных местах округа; приспособить квартиру миссионера к открытию приюта для малолетних калмычат, числом до 10, где бы они, бесприютные, под руководством о. миссионера, могли воспитываться на глазах своих сородичей и со временем сделаться полезными людьми для них. То и другое, с Божией помощью и с благословения архипастыря, приведено в исполнение: 11 мая 1912 года после молебна и акафиста св. Кириллу и Мефодию было открыто Братство, в состав которого вошли пока 20 братчиков, а к дому о. миссионера сделан пристрой для кухни и столовой будущего приюта, для чего из средств Комитета отпущено до 500 руб. денег».

Нельзя не признать, что все же это ничтожная часть того, что должно быть сделано в Донской епархии. Как бы ни были велики усилия оо. миссионеров, они не могут достойно выполнить задачу христианизации иноверцев Донского края без поддержки общества.

Это и отметил в своей речи Высокопреосвященнейший Владимир, архиепископ Новочеркасский.

«Откуда черпают миссионерские общества свои средства, если не от православных чад своих. 0 если бы сюда поступали не скудные лепты, – если бы все мы сомкнулись вокруг церкви и принесли бы, по примеру первых христиан, к ногам ее от имений своих щедро, тогда и мы вправе были бы требовать и больших успехов от деятелей миссии».

В отчетах Донского Отдела правосл. палестинского общества заслуживает внимания характеристика условий христианской православной проповеди на Святой земле.

«Для сердца русского, православного драгоценны святыни этой земли, как освященной стопами божественного нашего Искупителя. Сколько устремляется сюда благочестивых душ из России. Донской Отдел Палестинского общества содействует устройству для них на востоке странноприимных домов, больниц, особых паломнических караванов, удешевлению путевых расходов, изданию путеводителей и проч. и проч. Но и местное население Святой земли нуждается в нашей помощи.

Коренное православное население Палестины – феллахи очень бедны, угнетены иноверной властью и лишены всякого духовного руководства. У них нет ни больниц, ни школ, так что необходимость заставляет их отдавать своих детей в школы инославных. К ним же православные обращаются и за медицинскою помощью; но прежде, чем получить ее, они должны выслушать миссионерскую проповедь. Кроме этого ощущается недостаток в самом необходимом для укрепления веры – в храмах. Христиане-арабы, вынесшие на своих плечах все мусульманские гонения и отстоявшие для христианского мира сохранность св. мест, не пользуются поддержкою и от родственного им по вере, но чуждого по языку и обычаям греческого духовенства, а, напротив, или совсем игнорируются последним, или встречают с его стороны презрение; даже самое имя «араб» в устах иерусалимских греков обратилось в укорительное название.

Православные св. земли должны выносить на себе дружный натиск западных миссионеров, столь же враждебных православной Церкви, как и господствующий класс населения – мусульмане. Пропаганда католическая усилилась в Св. земле со времени восстановления в Иерусалиме латинского патриаршества, (1848 г.). Ему подчинены были издавна нашедшие себе приют в Палестине францисканцы, эти, как они себя величают, «стражи гроба Господня», пользовавшиеся громадными доходами, стекавшимися со всех концов латинского мира. В короткое время после этого вся Палестина была наводнена целыми легионами в высшей степени дисциплинированного, мягкого, как воск, в руках вождей, войска, составляющего католических миссионеров. Католики пользуются всяким случаем к пропаганде: и бедностию коренных жителей и их беспомощным положением, действуют и подкупом и обещанием консульской защиты от угнетения иноверной власти. Они или прямо совращают туземных христиан в латинство, или склоняют в унию православных, предоставляя им сохранение восточного обряда и даже догматики, довольствуясь на первый раз только признанием главенства непогрешимого папы; воздвигают благолепные храмы, в которых совершается стройное богослужение, нередко на родном для феллахов арабском языке. Все внимание латинянмиссионеров направлено, по излюбленному выражению католиков, против схизматиков, т.е. православных, так как пропаганда среди мусульман строго запрещена, а среди евреев она не могла имеет успеха. Главным средством к пропаганде служат учебные и воспитательные заведения для местного подрастающего поколения, которых у католиков в Палестине насчитывается до 80 с 5000 учащихся, а в Сирии – до 295, с иезуитским университетом св. Иосифа в Бейруте во главе и с 18 почти тысячами учащихся. Тому же содействуют больницы, амбулатории и другие учреждения. Успех пропаганды поразителен: теперь в Св. земле находится до 40 католических приходов. Точно также и протестанты выслали сюда целую фалангу своих ревностных миссионеров-совратителей с грудами золота и с предложениями даровых школ, больниц, сиротских приютов. Правда, миссионеры протестантские не могут считаться особенно опасными для православия, так как они в глазах туземцев не пользуются уважением и не заслуживают даже имени христиан, как не имеющие почти никаких церковных обрядов, не признающие постов и т. п.

Если дело латинской пропаганды пойдет так же, как оно шло доселе, скажем мы словами покойного доктора Елисеева, то, увы! – недалеко то время, когда Иерусалимская патриархия останется совсем без паствы, а православие без исповедников на Св. земле.

С сильным влиянием католиков сталкиваемся мы и в Северной Америке. Вот что передают Синодские «Церковные Ведомости» (№ 38) о состоянии Алеутской и Североамериканской миссий.

Всех православных в Северной Америке, по приблизительному подсчету, около 200.000 человек. Конечно, сравнительно с римско-католиками (12 миллионов), методистами (6 миллионов), баптистами (5 миллионов), лютеранами (2 мил.), пресвитеранами (почти 2 мил.) и епископалами (почти 1 мил.), православных в стран пока еще малое число. Подсчет православных по национальностям дает такие цифры: русских 63.000, галичан 27.000, угорщан 12.000, сербов 21.000, буковинцев 29.000, греков 3.000, сиро-арабов 20.000, албанцев 6.000, индиан 2.000, алеутов 3.100, эскимосов 5.000 и американцев 120 человек. В 1912 году миссией присоединено 2702 человека.

Полный подсчет всех приходов и церквей будет: 170 самостоятельных и 116 приписных, итого 286 (против 1911 г. на 22 больше), разделяющихся на 6 благочиний! В этом итоге русских приходов и церквей, с постоянными причтами, 113 и приписных 116, сербских 11, сиро-арабских 26. В 1912 г. вновь построены прекрасной русской архитектуры храмы: в Скрантоне, штат Пенсильвания, на месте сгоревшего в ночь под 6-е января, в Эдвардсвилле, в Монтреале, в Саут-Бенде, сербская церковь в Лос-Анджелосе, в Гери, в Пассайке, в Форт-Вильяме, провинции Онтарио. В настоящее время строятся церкви: сербская в Индиана-Харбор, в Коалдейле, в Нью-Британи, в Герминии и четыре церкви в Канаде.

Но не все те места, где православные уже сорганизовались в правильно действующие братства, вошли в сеть приходов. Русскими, можно сказать, кишит Канада, между тем у миссии нет до сих пор ни одного прочного пункта в Канаде от побережья Атлантического океана до самого г. Виннипега. Причиною тому является недостаток материальных средств, которые слишком слабы, чтобы отвечать на нужды русского народа в пределах Канады. Там, где надлежало бы, как в главном месте этой страны, иметь даже викариатство, православная миссия еле может содержать только иеромонаха. Между тем чуткий в целях пропаганды и папский Рим уже выслал в ноябре 1912 г. в Канаду униатского епископа, галичанина по происхождению, Никиту Будку.

Деятельность православного духовенства в Северной Америке весьма нелегкая. Особенно тяжки труды и лишения миссионеров в Канаде и на Аляске. Настоящий подвиг представляют разъезды их здесь по примитивным дорогам – многими часами, в стужи, бури, под страхом нападения диких животных, службы в нетопленых часовнях и т. п. На Аляске приходится разъезжать по отдаленным часовням, на собаках, питаться при этом гнилой вяленой рыбой (юкола). Отсюда почти все миссионеры страдают ревматизмом и истерией. Но и в Соединенных Штатах в деятельности духовенства требуются громадное напряжение и самоотверженность. Расстояние, отдаленность места, откуда требуют по телефону или телеграфу для напутствования, крещения, погребения, венчания, нисколько не останавливает православного американского пастыря-миссионера. Отдать распоряжения по приходу и по дому, собрать церковные вещи и свои на дорогу – дело десяти, двадцати минут, и вот уже о. миссионер мчится в вагоне железной дороги, не теряя напрасно ни часа времени. Почему и здесь среди духовенства только и слышно, что тот заболел от переутомления, и тому врачи приказывают немедленно переменить климат для сохранения жизни, и только для очень немногих бьет весело десятилетний юбилей их служения в миссии.

Враждебными для миссии силами являются: по всей Америке – римский католицизм с его разветвлением «униатством», в Канаде, кроме того, пресвитерианство, а в Штатах – революционные русские элементы, эмигрировавшие сюда издавна, на Аляске – пресвитерианство и Армия спасения.

Римский католицизм в Америке имеет свыше 12 мил. человек. Когда-то преследуемый, он стал ныне доминирующею силою в стране. В целях уловления православных, в Америке в 1912 году папою издана была булла, разрешающая преподавать евхаристию и на опресноках, и на квасном хлебе. Таким способом в глазах простодушных людей маскируется различие между православием и католичеством. В то же время, как устно, так и письменно, православная Церковь всячески порочится католиками, как схизматическая и ложная.

От римско-католиков в этом отношении не отстают и пресвитериане. Противодействуют православной Церкви и социалистические организации в Штатах. Все чистое, святое, дорогое сердцу русского человека ими поносится, хулится, высмеивается, и притом с поразительною злобою.

Действительность, однако, показывают слабость всех подобных приемов врагов православия. На первом плане в этом случае должны быть поставлены переходы в православие целых униатских приходов. На Аляске действуют пресвитериане, Армия спасения и методисты, и несмотря, однако, на десятки и даже сотни тысяч долларов, истрачиваемых ими, они не имеют большого успеха среди туземцев Аляски. Прозелиты их исчисляются единицами, да и то они покупают их совесть за большие деньги. Аляскинцы все православные и притом совершенно русские душою.

И. Л.

20 мая сего 1913 года в городе Чите, в квартире начальника Забайкальской духовной инородческой миссии, отца архимандрита Ефрема и в его присутствии состоялось собрание представителей от православных корейцев, проживающих в разных городах Российской Империи, начиная от города Благовещенска до города Перми. На собрании обсуждался вопрос о мерах более успешного распространения среди корейцев православной веры. На этом же собрании был разрешен и вопрос о моей поездке для проповеди слова Божия корейцам, проживающим на Олекминских приисках, до которых едва ли только мог доходить голос, призывающий их к принятию христианской веры.

Моя поездка продолжалась до трех месяцев. Выехал я из Читы 10 июня, а 11, ровно через сутки, был в городе Иркутске. В течение 5 дней, которые я провел в городе Иркутске, было сказано мною две проповеди здешним православным корейцам, которых насчитывается около 40 душ. Проповедь я вел о том, что такое крещение и что одно крещение нас не спасет, если мы будем жить как язычники, в грехе и без нравственного исправления.

Относительно здешних корейцев можно сказать только одно похвальное; главное, это – их религиозность, которую они постоянно проявляют и в разговорах, и на деле. Ни одно дело у них не начинается без молитвы – все дела семейные и общественные сопровождаются молитвою. Особенно отрадно было мне наблюдать господствующую между ними христианскую любовь, общую дружбу, доброжелательство и взаимную помощь и многие другие высокие христианские качества, которых нет у корейцев-язычников.

Имеется у иркутских корейцев начальная школа, содержащаяся на скудные средства корейцев. В ней проезжающим корейцам предоставляется бесплатный приют.

У здешних корейцев три рода занятий: одни содержат прачечные, другие – мелочные лавки и третьи занимаются набивкой и продажей готовых папирос. Дела у них идут очень хорошо. Благодарение Богу! Раньше, до принятия христианской веры, когда жили язычниками, они с трудом заработанные деньги употребляли на пьянство, на кутежи и на другие позорные дела, которые могли вызывать к ним презрение. Тогда они даже не находили возможность прилично одеваться, а теперь, при тех же источниках заработка, живут хорошо, одеваются чисто и даже из своего заработка выделяют средства на дела благотворительности, например, – содержать школу, которая требует значительных расходов, приобретают для этой школы Евангелия, молитвословы и друг. книги.

Утром, 17-го июня, на пароходе «Сибиряк» я поехал дальше от Иркутска, вниз по Ангаре.

По берегам Ангары живут большею частью буряты. Все они православные и ушли далеко от тех бурят, которые все еще пребывают в языческой тьме.

Июня 18-го дня пароход остановился в г. Балаганске, где я провел один день и выехал. Через 4 суток прибыл на ст. Жигалово. Расстояние от Балаганска до Жигалова 200 в. Дорога все время идет лесом, ехать очень опасно. Здесь расстояние от станции до станции свыше 20 верст. Путешественнику по целым дням приходится ехать по угрюмой дикой тайге, лишь изредка встречая признаки жизни. Начиная от Жигалова, дальше население богатое, селения встречаются чаще, потому и ехать удобнее и не так опасно. Жигалово служит одним из важных пунктов по доставке провизии на прииски Ленской Компании.

В Жигалове провел один день. По случаю мелководья, до соседней станции – Шамановки пришлось ехать на лодке. Отсюда на пароходе «Анна» поехал дальше и на 6-е сутки прибыл в Витим. Как в Жигалове, так и здесь, в Витиме, население богатое, земля сравнительно плодородная.

Из Витима через 3-е суток прибыл в Бодайбо. Здесь живут несколько корейцев, которым я в течение 6 дней говорил проповеди и подготовлял не принявших христианской веры к принят ее. Корейцы с удовольствием слушали слово Божье, и многие желали принять св. веру.

По ветке железной дороги, проведенной Ленским Товариществом, мне пришлось ехать дальше, до конечного пункта моего путешествия, до Карелова, где живут около 1500 человек корейцев рабочих. На станции Феодосеевске, которая отстоит в 75 верстах от Бодайбо, я остановки не сделал, но на следующей станции – в Тихоновке остановился, чтобы испросить разрешение у станового пристава на свободный пропуск на прииски.

Так как цель моей поездки заключалась в проповедничестве, то пристав рекомендовал мне обратиться к здешнему благочинному, который сначала отнесся ко мне с большим недоверием, а потом, убедившись по моим документам в том, что я действительно еду для проповеди слова Божья, принял меня очень ласково и даже подарил мне Святое Евангелие, которое теперь я храню как память и как дар за мою дальнюю поездку. Прибыв в Карелово, я свободно вздохнул, считая свою цель достигнутой.

Карелово расположено между двумя горами. Люди здесь живут в землянках. Прииски занимают пространство шириною около 3-х верст, длиною около 13–14 верст. На этом пространстве работают: корейцы – около 1500 человек, китайцы – около 800 человек и русские – около 300 человек. Провизия здесь очень дорогая: хлеб стоит 15 коп. фунт, фунта мяса – 30–35 к. Но на далеком севере поразило меня не дорогая жизнь, а глубокое невежество рабочих, полное отсутствие религиозного интереса и нравственная неразвитость. Водка, стоящая здесь 1 р. 50 к. бутылка, в праздничные дни льется широкой рекой, порождая всякие безобразия и преступления. Эти овцы без пастыря возбудили во мне такую жалость, что я при каждой встрече с ними припоминал слова апостола Павла неверующим евреям: «Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих…» (Рим.9:3). 19 дней провел я в Карелове и, где мог, говорил и проповедовал слово Божие, привлекая немало слушателей, среди которых были люди и озлобленные против меня, которые всячески старались, чтобы мое влияние не распространялось на слушателей и внушали им недоверие ко мне и к моим словам. Были люди и равнодушные к моим словам, но таких было очень мало; к сожалению, немного было и таких, которые совсем были готовы к принятию святого крещения. Желающих принять святое крещение было десятка два, которые наедине со мною соглашались, а в толпе с другими никогда не поддерживали меня из-за опасения, как бы не сделаться жертвами озлобленной против меня и против моих слов толпы. Один раз мне приходилось говорить на полном собрании всех здешних корейцев, которые на этот раз собрались принести жертву языческому богу – кумиру, которого они почитали за великого благодетеля и глубоко верили, что этот мнимый бог пошлет им счастье, если они с усердием принесут жертву. Но я расстроил их, сказав, что они заблуждаются, что такое служение совершенно неразумное и ложное. Этого было вполне достаточно, чтобы вооружить против себя эту толпу и привлечь на себя гнев, который доходил до того, что они готовы были лишить меня пищи, но в данном случае меня спасло мое самообладание, спокойная, невозмутимая совесть: среди озлобления, я чувствовал себя спокойным и думал, что Правда Божия покорить все. Хотя корейцы и решили умертвить меня, но ни один их них не смел первым поднять на меня руку, видимо стесняясь той ответственности, перед Невидимым Богом, которую они чувствовали в душе, и только насильно удалили меня из своего собрания; я покорился своей участи. После этого случая многие, видя мою твердость в вере, хотели принять христианскую веру, при первом удобном случае, но все же я желанных результатов не достиг, по той причине, что вдруг пошли непрестанные дожди, и затопило все в низких местах, и внимание всех отвлечено было предстоящей голодовкой. Говорить больше не приходилось. Думаю и верю, однако, что брошенное семя проповеди не погибнет, но даст росток и принесет плод.

Мекка и Медина остаются единственными недоступными для европейцев-христиан местами на всем земном шаре. И не естественные преграды служат тому причиной, а слова, заповеданные Мухаммедом своим последователям в Коране. Меккская мечеть Кааба – цель религиозного паломничества мусульман всех стран и центр всего мусульманства, – по смыслу 28 стиха 9 главы Корана, доступна только адептам религии Мухаммеда.

Для многих из нас, живущих в XX веке, такое явление может показаться абсурдом, но это – факт. Вся острота вопроса сказывается там на месте, в священной для мусульман области Мекки и Медины. Мусульмане России не все даже знают о таком запрещении для христиан показываться в этой священной для мусульман области, как в этом не раз приходилось нам убеждаться из разговоров с мусульманами Казанской и Вятской губерний.

Всякий раз, как только нарушитель этого обычая был признаваем и уличаем в христианстве, он предавался смертной казни. И, при всем том, запрещение христианам показываться в Мекке, вместе с сопутствующими ему опасностями, отпугивая людей обыкновенных, притягательным образом действует на людей, имеющих склонность к приключениям и страсть к любознательности. Начиная с XVI столетия, известны несколько бесстрашных европейцев, которые с риском для своей жизни, перерядившись в мусульманское платье и внешне соблюдая мусульманские обычаи, не останавливались перед трудностями изучения языка и обрядностей, не сробели перед необходимостью быть в сообществе со своеобразным и даже опасным сбродом, не устрашились тягостей сухопутного и морского путешествий и, побывав в Мекке и Медине, вышли оттуда без вреда, унося с собой тяжким трудом добытое знание. Благодаря таким отважным людям, мы и имеем в настоящее время любопытнейшие описания как Мекки и Медины, так и всех тех религиозных церемоний, которые совершаются там мусульманами-паломниками.

Август Ралли задался целью соединить в одну книгу рассказы этих отважных европейцев-паломников в Мекку, о их дорожных приключениях, вместе с кратким изложением их наблюдений над Меккою и ее обитателями.

Свою работу автор выполнил по строго обдуманному плану. Состояние Мекки и Медины, а также и нравы населения этих городов время от времени меняются; неизменными остаются лишь обряды паломничества и вид Великой мечети – Каабы. Ввиду этого обстоятельства автор в первых четырех главах своей книги, на основании рассказов путешественников, описывает Мекку, Каабу, совершение обрядов хаджа (паломничества мусульман к Каабе) и Медину, а в последующих главах он опускает все, касающееся этих предметов, уступая все место личным и характерным чертам отдельных путешествий. Все путешественники в дальнейшем расположены в хронологическом порядке своих путешествий.

Первый из известных европейцев, посетивший Мекку, был Людовик Бартема, дворянин из города Рима (1503 г.). В самом конце путешествия он едва не поплатился жизнью за свою любознательность. Во время прогулки по улицам Адена в нем признали христианина, и так как он отказался произнести мухаммеданский вероисповедный символ, то был брошен в темницу, на ноги ему были надеты 18-фунтовые кандалы. Только притворное принятие на себя образа идиота (на востоке таковые считаются святыми или вдохновенными лицами) дало ему возможность избежать смерти.

В 1568 г. Мекку посетил марселец Венсан Леблан, страстный охотник до всякого рода путешествий и приключений; в 1607 г. в качестве раба при одном персе Мекку посетил Иоганн Вильд, родом из Нюренберга; в 1680 г. таким же образом посетил Мекку англичанин Джозеф Питс.

А. Ралли называет всех этих лиц в деле посещения Мекки мелкими застрельщиками, название до некоторой степени удачное, если принять во внимание принудительный характер путешествия некоторых из них, слабое наблюдение за всем и описание виденного всеми ими.

После XVIII столетия, в которое стены Мекки не видели ни одного европейца, в XIX столетии Мекку посещают, как правильно выражается автор, жрецы науки. Так, в 1807 г. Мекку посещает Бадия-и-Леблих, более известный под избранным им для себя именем Али-Бей эль-Аббаси, уроженец г. Бискайя. В 1809–1810 гг. Мекку посетил русский подданный Ульрих Гаспар Зеетцен, родившийся в 1767 г. в Софиенграде, в княжестве Ольденбург (Иевер), которое в 1793 г. в царствование Екатерины, перешло к России. Жаль только, что на пути из Мекки в Басору он был убит, а вместе с тем пропали и все его записи, которые, судя по некоторым данным, были очень ценны. В 1814–1815 гг. Мекку посетил Иоганн Людвиг Буркгард, известный под именем Хаджи-Ибрагима. Его описания Мекки и до сих пор являются источником точного знания относительно этого города. Его описание мечети Каабы признается несравненным и окончательным. В том же 1814 г. в Мекке был Джиованни Финати (Хаджи Мухаммед). В 1841–1842 гг. Мекку посетил француз Леон Рош (Хаджи Омар). В 1845 г. мы видим второго русского подданного, посетившего Мекку – Георга Августа Валлина (Вали-Аль-Дин), жителя Финляндии. В 1853 г. Мекку посетил англичанин сэр Ричард Бертон (шейх Хаджи Абдалла), написавший три объемистых тома о своем полном опасностей путешествии. В 1860 г. Мекка видела в своих стенах немца Генриха-Фрейгера фон Мальцана (Сиди Абд-ур-Рахман бен-Мухаммед эс-Скикди). В 1862 г. Мекку посетил англичанин Герман Бикнель, в качестве обращенца в ислам.

Все упомянутые путешественники уже умерли. Из находящихся в живых европейцев-паломников в Мекку первым является Джон Фрайер Кин (Хаджи Мохаммед Амин), посетивший Мекку в 1877–1878 гг. Голландец Снук Хургронье (Абд-эль-Гаффар) является вторым из живых европейцев, видевших Мекку в 1885 году. В 1894 году Мекку посетил француз Жерве Куртелемон (Абдалла).

В заключительной главе автор сообщает некоторые данные о построении в 1908 г. Хиджасской железной дороги. Номинально она начинается от Дамаска, но когда завершена будет последняя часть Багдадской железной дороги через горы Тавра, тогда можно будет ехать в Мекку по железной дороге непосредственно из Константинополя. В 1908 г. была торжественно совершена церемония открытия дороги в Медине. Вопросом нескольких годов является то время, когда шум локомотива будет слышен у Каабы. А, вместе с тем, можно думать, что и доступ в Мекку христианам будет менее рискованным, чем это было для вышеуказанных путешественников.

С внешней стороны то и другое издания – английское и русское – вполне приличны. Перевод г. Гринкевича вполне литературный. Сравнительно с оригиналом в нем недостает только некоторых иллюстраций. В переводе даны следующие иллюстрации: 1) мечеть Мекки и Каабы; 2) двор мечети в Медине; 3) главные ворота Мединской мечети. Тогда как в оригинале иллюстраций более десятка. Кроме тех, которые приложены к переводу, здесь есть еще следующие: 1) вид Мекки (с фотографии Снук Хургронье); 2) опять вид Мекки (с фотографи Снук Хургронье) с другой стороны; З) двор мечети Каабы; 4) портрет Иоганна Людвига Бургардта в возрасте 24 лет; 5) южная стена Мединской мечети (с фотографии Жерве Куртелемона от 3 окт. 1908 г.); 6) ниша, пред которой молился Мухаммед (с фотографии Жерве Куртелемона от 3 окт. 1908 г.); 7) главная улица в Медине, ведущая к мечети (с фотографии Жерве Куртелемона от 3 окт. 1908 г.); 8) портрет Христиана Снук Хургронье.

Между прочим, не видим оправдания замены заглавия оригинала «Христиане в Мекке» на заглавие перевода «Мекка в описаниях европейцев». Лучше было выдержать заглавие оригинала, как более соответствующее содержанию книги.

* * *

В последнее время христианские церкви отметили, что деятельность их миссионеров развивается далеко не так успешно, как следовало бы ожидать. Расследованием причин такого явления заняты теперь многие богословы Запада.

Роланд Аллэн, выдающийся миссионер англиканской церкви в северном Китае, автор «Истории осады европейских делегаций в Пекине», в цитированных нами книгах доказывает, что главнейшая причина малоуспешности христианского миссионерства среди языческих народов лежит в том, что оно слишком отдалилось от того метода, который показал нам св. Павел, этот величайший устроитель христианских церквей среди языческого мира своей эпохи.

Вот сущность, по мнению, Р. Аллена, метода св. Павла:

Св. Павел никогда не составлял себе заранее определенного плана действий и шел туда, куда направлял его Св. Дух; он искал открытых дверей и выбирал для своих поучений такие места, где был уверен найти слушателей; целью его всегда было: внушить непосредственно веру в Христа как в Бога, а не доказывать только величие Его учения, другими словами: Христос был Бог не потому, что учил хорошему, а потому учение Его хорошо, что Он – Бог.

Собрав несколько верующих и окрестив их, св. Павел немедленно устраивал общину – церковь. Он рукополагал ей священника, устанавливал церковный обряд, организовывал сборы на ее скромные нужды и уходил в другой город, к другому народу, оставляя юную церковь жить, расти и крепнуть силою веры сынов Церкви и благодатию Св. Духа. Правда, он временами сам навещал ее, писал к ней послания, посылал ей своих учеников, но не вмешивался в ее самоуправления. Руководства, даваемые им этой церкви, имели всегда общий характер, ни в чем не напоминающий ту мелочность, до которой доходят в некоторых современных христианских церквах власти по отношению к своим миссионерским колониям. Инструкции, какими снабжаются, например, католические миссионеры при отправлении своем на места их будущей деятельности, у св. Павла мы не найдем. Дисциплина его была чисто духовного свойства, и единение этих первых церковных общин заключалось в подчинении не регламентациям одного духовного иерарха (папизм), а Утешителю – Духу Истины.

Вот в чем, по мнению Р. Аллэна, разница между методом миссионерства св. Павла и нашими.

Со времени деятельности св. Павла прошло почти две тысячи лет; обстановка, при которой приходилось работать апостолу, к нашему времени несколько изменилась: цивилизация облегчила миссионеру доступ в некультурные страны, фанатизм язычников стал меньше угрожать свободе и жизни христианского проповедника, история и этнография ближе познакомили его с народом, в котором он собирается искать прозелитов, Евангелие переведено уже более чем на 500 наречий, и тем не менее, дело обращения подвигается очень туго. Азия, эта колыбель человечества, едва насчитывает одного христианина на 700–800 туземных жителей. Мало того, такие религии, как буддизм, образовавшийся во втором веке по Р. Х. из конфуцианства и даосизма, и как исламизм, явившийся еще на три века позднее, не только не поддаются христианизации, но, по-видимому, крепнут и распространяются, отбирая назад то тут, то там позиции, завоеванные апостолами и их первыми последователями; буддизм находить вероисповедников среди христиан Европы, а перед исламом западные церкви настолько чувствуют свое бессилие, что уже слышен шепот: «Африка для мусульман».

Раздел христианской церкви, расколы и сектантство, появившиеся затем в отделившихся частях, равно как и политические трения между христианскими государствами, не могли, разумеется, не вредить миссионерству, но, очевидно, что не в этом только его больное место: диагноз, поставленный Р. Аллэном, небезоснователен, так как труд его вызвал на Западе много одобрительных отзывов как в прессе, так и среди духовенства.

Бесспорно, что методы и принципы миссионерства нашей православной церкви несравненно ближе других стоят к методам св. Павла, но, тем не менее, наши духовные и светские люди, проникнутые верою в благодать Св. Духа и рвением к заповеди Христа – проповедовать слово Его всем народам, найдут в сочинении Р. Аллэна много поучительного.

К. М-р.

I. Останавливаясь на вопросах о магометанстве и язычестве и средствах и способах воздействия на них, VI Отдел Высочайше учрежденного при Святейшем Синоде Присутствия признал необходимым принятие следующих общих мер.

1) Миссионерское дело в отношении к магометанам и язычникам в поволжских и сибирских епархиях главным образом совершалось при посредстве устроенных по системе Н. И. Ильминского инородческих школ. Сими школами, по возможности, ограждалось отпадение инородцев в магометанство и утверждалось сознательное и одушевленное усовершенствование инородцев в христианской вере и жизни. Посему необходимо программу Ильминского в инородческих школах и самую систему дальнейшего распространения этих школ охранять и ценить. Система Ильминского зиждется на потреблении местных инородческих языков. Целесообразность лежащего в основе сей системы принципа подтверждена преосвященными епископами Леонидом и Кирионом, засвидетельствовавшими печальные результаты игнорирования сего принципа на Кавказе. Так как система Ильминского встречает противодействие со стороны Уездных наблюдателей, не знающих инородческих языков и потому требующих русификации татар и других инородцев, то желательно, чтобы наблюдение за инородческими школами было сосредоточено в лице людей, прекрасно знающих эти языки. А если в некоторых местах раздается заявление о том, что то или другое инородческое село само настолько обрусело, что подрастающее его поколение вполне правоспособно учиться на русском языке, то, во избежание споров и столкновений, необходимо касательно языка преподавания в школах таких сел иметь особое суждение уездным наблюдателям совместно с инородческими наблюдателями и местными приходскими священниками. Для придания воспитанию и обучению инородцев данной местности целесообразной определенности и твердости полезно образовывать из законоучителей и учителей этой местности местные училищные советы. Что же касается местностей Кавказа, обуреваемых магометанством, то желательно для школ оного употребление того языка, на котором говорит данное племя.

2) Постановленное относительно школ должно быть применяемо и к богослужению и выбору священников. Там, где не понимают славянского языка, необходимо поддерживать богослужение на инородческих языках; в приходах же смешанных можно служить поочередно на русском и инородческом языках, при этом, если какая-либо народность не имеет своего языка, при полном непонимании русского языка, допускается служение на том языке, который им более понятен. В таких приходах полезно ставить священников из природных инородцев, или таких русских, которые знают инородческий язык настолько, чтобы править на нем божественную службу и совершать живую проповедь.

3) Особенно важно, ввиду появления многочисленных магометанских журналов (в одной Казани их пять), книг и брошюр, направленных против христианства, основать апологетический и полемический журнал на татарско-русском языке в Казани и таковой же на грузинском языке на Кавказе – ввиду 1 ½ мил. магометанского населения, сохранившего свой природный грузинский язык. Основание подобного журнала является не только желательным в целях научного ознакомления с магометанством и магометанскими народами, а равно сближения магометан с русским народом и ознакомления с христианской религией, но и делом первостепенной важности, на которое не должно жалеть нескольких тысяч рублей в год, но приложить особое попечение о том, чтобы привлечь к нему сведущих лиц. Для Грузии же нужно переиздать древние полемические сочинения местных богословов против магометанства. Не менее важно поручить казанским ученым составить краткое руководство для сравнительного изложения главнейших основ христианского и магометанского вероучений в простейшей форме, наподобие существующих противоштундистских и других катехизисов.

Таковой противомагометанский катехизис необходимо перевести на все языки и наречия, доступные магометанскому населению, и, кроме того, издавать общедоступные миссионерские листки с самым широким распространением.

4) Желательно, чтобы Казанская Переводческая Комиссия, в целях более широкого и плодотворного выполнения возложенной на нее задачи перевода на инородческие языки священных, богослужебных и других книг, открывала свои филиальные отделения в тех городах, которые являются административными и умственными центрами для тех окраин, где проживает много инородцев (Иркутск, Астрахань, Тифлис, Петербург); в Петербурге такое отделение могло бы быть образовано при Издательской Комиссии Училищного Совета при Святейшем Синоде.

5) На Кавказе должно иметь особое наблюдение за остатками христианского благочестия среди магометан-грузин и, по возможности, пользоваться развалинами христианских святынь, привлекающих магометан-поклонников, как средствами влияния на их совесть.

6) Необходимо озаботиться, чтобы во всех богословских школах и в школах учительских и второклассных в местностях, где есть магометанское население, преподавались миссионерские предметы и местные инородческие языки в форме обязательных предметов.

7) Одной из главных помех к обращению в христианство магометан разных народностей является страх неизбежной мести от своих бывших единоверцев, избежать которой инородцы могут только в том случае, если получат возможность выселяться или к христианам своего племени, или во вновь учреждаемые христианские поселки, каковые существуют в настоящее время в Самарской губернии и Тургайской области, благодаря заботам и стараниям местных епископов.

Представляется делом огромной церковной и государственной важности, чтобы местные миссионерские комитеты и епархиальные начальства получили от гражданской власти практическую возможность устраивать подобные поселки на государственных землях Заволжья, Сибири, Крыма, Кавказа и т. п. местностей. В равной степени это необходимо по отношению к новообращенным язычникам.

8) Желательно, чтобы крещение инородцев совершалось по убеждении в искренности их намерений и твердости верований, по возможности в местных селах и приходах, допуская таковое в городах лишь в крайних случаях угрозы от родных и бывших иноверцев.

9) Соглашаясь с тем, что миссионерское влияние бывает прочнее, если оно оказывается со стороны местного деятеля, а не со стороны приезжих, а с другой встречаясь с фактом неправоспособности к этому со стороны большинства приходских священников, поглощенных пастырскими обязанностями для верных христиан, Отдел полагает, что весьма желательно распространить практику некоторых Заволжских епархий, архипастыри которых старались назначить в села со смешанным населением вторых священников из инородцев, в качестве ли второго штата, или на диаконском штате со специальным назначением ведать прихожанами из инородцев, и по возможности местных магометан и язычников.

10) Желательно для миссионерских целей в инородческих приходах образовывать особые кружки ревнителей веры, а там, где это, по каким-либо причинам, оказалось бы затруднительным, разрешать священникам избирать себе помощников из учителей и других лиц религиозно настроенных, для собеседования с инородцами, возлагая на архипастырскую попечительность епархиальных преосвященных заботу о возможном поощрении и вознаграждении трудов сих лиц. Для производящихся же в инородческих приходах религиозно-нравственных чтений и бесед выработать особые программы и указать руководства.

11) Необходимо, чтобы миссионеры, ввиду закона 17 апреля 1905 года об укреплении начал веротерпимости и закона 17 октября того же года о свободе слова, изменивших правовое положение иноверных исповеданий и вызвавших в свет многочисленную антиправославную и антихристианскую литературу, переоценили все употреблявшиеся досюда способы миссионерствования, дабы стоять на высоте знания и опыта.

12) Особенно благотворное религиозно-бытовое значение имеют для крещеных инородцев инородческие монастыри мужские и женские, тем более, что сами инородцы обнаруживают неудержимое стремление к основано таких обителей по всему Заволжью, невзирая даже на препятствия со стороны церковных и гражданских властей. Преосвященный Антоний в бытность епископом Уфимским, уступая желаниям инородцев, в продолжение полутора лет устроил 6 монастырей: 2 мордовских, 2 чувашских и 2 черемисских, которые были быстро населены отшельниками и щедро оделены землею, лесами и хлебом от соседних сельчан своего племени. Монастырь врастает в народный быт, как дерево в почву, связывающееся с нею не только своим главным корнем, но и множеством небольших корешков, разрастающихся во все стороны. Так и община с насельниками-инородцами и со всею системой своего церковного строя и хозяйственного быта – вся целиком становится предметом благоговейной любви и посильного подражания местных крестьян на 100 верст окрест, как, например, Михайлово-Черемисский монастырь, Казанской епархии, близ Васильсурска, этот инородческий Валаам.

Другие деятели миссии, священники и учителя, – одинокие деятели, а монастырь является таковым в лице десятков и даже сотен своих насельников, которые сами того иногда не подозревают.

Посему Отдел признает необходимым, чтобы церковная власть всюду шла сочувственно навстречу стремлениям инородцев устраивать свои монастыри, обыкновенно возникающие из небольших групп отшельников по лесам и болотам Заволжского края. Но, признавая за инородческими монастырями и общинами большое просветительное значение, необходимо требовать, чтобы настоятелями и настоятельницами в оных были лица или из природных инородцев или знающие их языки (Ж. 21).

13) В видах лучшей постановки миссионерского дела среди инородческого населения в Приволжских и Приуральских епархиях необходимы: а) периодические епархиальные и окружные съезды инородческих священников, для обсуждения, под руководством опытных лиц (епархиальных миссионеров и т. п.), назревших нужд миссии, 6) издание повременных религиозно-нравственных листков и книг, в) устройство книжных складов и г) учреждение специальных книгонош-начетчиков, которые могли бы оказывать противодействие магометанской пропаганде своими беседами на местах особого и излюбленного скопления магометанских миссионеров, каковы базары, вагоны железных дорог и т. д. Желательно снабдить сих книгонош бесплатными билетами для поездок по железным дорогам, подобно тому, как этими билетами пользуются книгоноши Московской Синодальной Типографии и Британского Библейского Общества. (Журн. №№ 4, 10 и 21, т. II).

II. Отдел имел суждение и о миссии специально противоязыческой и постановил: противоязыческая миссия должна разделяться на миссии: а) против ламаизма, который исповедуют инородцы, населяющие Прибайкалье, и калмыки, живущие в Астраханской и Ставропольской епархиях и в области Войска Донского, и б) против язычества в собственном смысле этого слова, исповедуемого инородческими племенами, не вышедшими еще из патриархального образа жизни. В чем же должна заключаться та и другая миссия, и какие виды попечения должны быть приняты в отношении к ламаитам и язычникам?

1) В отношении к ламаитам нужно прежде всего добиваться от правительства, чтобы сохранить за ними название «ламаитов», вопреки их ходатайству об именовании их буддистами. Хотя ламайство и есть одна из сект буддизма, однако было бы ошибочно считать ее главною представительницею этого вероучения. Буддизм возник и сложился за 5 веков до Рождества Христова в Индии, ламаизм же сформировался в относительно позднее время, XIV–XV в. в. нашей эры в Тибете и представляет собою смесь среднего (махаянического) буддизма с шиванизмом и даже шаманизмом. В то время как чистому буддизму присущи стремления «не от мира сего», – чисто духовные, ламаизм претендует и на политическое господство. Присвоением ламаитам общего именования буддистов расширится сфера их действования и влияния не только на проживающих в Империи буддистов других сект – китайской и японской, и шаманистов, но и на единоверных последним жителей Китая, Японии и Задней Индии. Засим для правильного действования в отношении к ламаитам, необходимо поставить тамошнюю миссию на надлежащую высоту. Причем следует, для воздействия на кочующие племена, учредить при миссии походные церкви-палатки, а также и передвижные миссионерские школы.

2) Относительно патриархальных инородческих племен надо помнить, что они уже усвоили начатки христианской веры. Им лишь недостает энергии сделать перелом в своей жизни и принять христианство. Так, у них пользуется почтением и поклонением святитель Николай Чудотворец. Надо использовать этот культ почтения. О сем надлежит напомнить преосвященным епархий, где живут такие инородцы. Необходимо составить жизнеописание Святителя и распространить его на всех инородческих языках. Таким же почтением в Северном крае (Вятка, Пермь, Тобольск и др. города) пользуется Симеон Верхотурский. В монастыре сего Преподобного надлежало бы устроить все миссионерские учреждения, привлекши для сего способных лиц. Но миссия при этом не должна забывать о том печальном материальном положении инородцев, в котором они находились по причине практикуемой в отношении к ним ужасной и преступной эксплуатации. Ей желательно противопоставить широкую христианскую благотворительность. Одним из печальных явлений этой эксплуатации инородцев (остяков, самоедов и др.) является спаивавание их водкой, что деморализует их и препятствует делу миссии. Следует ходатайствовать пред правительством о том, чтобы оно приняло против этого страшного зла все зависящие от него меры и средства (т. II, стр. 227–228, Журн. № 7).

III. Отдел имел суждение об учебно-миссионерских заведениях и постановил: желательно по образцу миссионерских заведений (Ардонской семинарии в ее первоначальном виде и курсов при Казанской духовной академии) образовать миссионерские школы в Чите, Туркестане и Закавказье. Но школы эти желательно не отрывать от народа. Для сего следует привлекать в школы по преимуществу взрослых. Желательно также, чтобы в школы поступали и инородцы. Сделавшись впоследствии миссионерами, они будут пользоваться большим доверием своих соплеменников, и потому слово их будет действеннее. Засим Отдел обратил внимание на то обстоятельство, что состояние некоторых Сибирских миссий (Якутской, Благовещенской) далеко неудовлетворительно: требуя на свое содержание большие средства, они делают слишком незначительные выпуски, ибо большая часть воспитанников, в виду недостатка в Сибири людей образованных, оставляет семинарию до окончания курса и избирает себе службу в посторонних ведомствах. Ввиду сего Отдел выразил пожелание, чтобы такие семинарии заменены были миссионерскими школами при монастырях и миссионерскими курсами (Журн. № 7).

IV. Отдел имел суждение: а) о восстановлении миссионерских курсов в Вятке и даровании им правильного устройства утверждением для них устава и б) об учреждении при епархиальных миссионерских комитетах особой должности члена по миссионерским делам из инородцев того племени, которое по преимуществу населяет данную епархию. Занимая какую-либо должность в епархиальном городе, таковой член мог бы быть ближайшим советником епархиального архиерея по делам внешней миссии. Постановил: ходатайствовать о сем пред высшею духовною властью (т. II, стр. 236, Журн. № 14).

Отдел слушал письмо Тобольского противомусульманского миссионера священника Е. К. Елисеева о необходимости для противодействия исламу учреждения противомусульманских миссий среди татар в епархиях: Казанской, Костромской, Вятской, Рязанской, Уфимской, Оренбургской, Пермской, Самарской, Симбирской, Саратовской, Астраханской, Таврической, Томской, Тобольской и Омской. В каждой епархии должен быть отдельный епархиальный миссионер, а в каждом уезде – сотрудник миссионера. Сотрудниками могут быть крещеные татары на вакансиях священников, диаконов и псаломщиков за небольшое добавочное вознаграждение. Они будут проповедовать и вести беседы на татарском языке. Постановил: принять настоящее письмо к сведению (т. IV Журн. № 37 и прилож.).

V. Имея в виду, что центром мусульманства в России является г. Казань, VI Отдел с особым вниманием отнесся к тем мерам, которые Казанским епархиальным начальством и местными деятелями указываются к пресечению возможных способов пропаганды ислама и ограждению православных от увлечения в сети его заблуждения. Так: а) Отдел заслушал представленный высокопреосвященным архиепископом Казанским в Святейший Синод проект об упразднении Миссионерского Отделения в Казанской духовной академии, Миссионерских курсов и инородческих стипендий в Казанской духовной семинарии и устройстве, взамен их, в Свияжском Успенском первоклассном монастыре инородческой миссионерской семинарии для приготовления кандидатов на священнослужительские должности в инородческих приходах и деятелей инородческой миссии и б) доклад профес. М. Машанова по содержанию изложенного проекта. Отдел постановил: I) признать не только желательным, но, ввиду переживаемых событий (закон 17 апреля 1905 г.), настоятельно необходимым не только сохранить существующие в Казани подготовительные к противомагометанской и противоязыческой миссии учреждения, но развивать и усовершать их, для чего представлялось бы соответственным: а) представленный высокопреосвященным архиепископом Казанским проект реорганизации миссионерских курсов, поскольку в нем указывается на не вполне удовлетворительную постановку дела на курсах, в целях всестороннего его обсуждения, передать на заключение Совета курсов. При сем Председатель Отдела преосвященный Антоний с своей стороны заявил, что необходимо: 1) лекционную систему преподавания заменить урочною, диалогическою с вопросами и ответами, как более соответствующую развитию слушателей; 2) в виду неискоренимой у большинства профессоров привычки к лекционному преподаванию, а также в интересах более тесного объединения учебной корпорации курсов, не определять на будущее время профессоров и доцентов духовной академии преподавателями богословских предметов на миссионерских курсах, а на предметы миссионерские определять их лишь в случае ненахождения таковых преподавателей вне академической корпорации. Сверх того, иметь суждения о назначении наблюдателя миссионерских курсов председателем Совета и о сохранении за ректором академии звания лишь почетного покровителя курсов без настоятельского звания в Спасском монастыре. Конечно, такая замена возможна лишь при смене ректора академии его преемником. 3) Нужно существенно переработать программы учебных предметов нравоучения и вероучения, ибо нынешние программы и учебники для лиц, прошедших пространный катехизис, представляют собою лишь бездарную и бесполезную размазню уже известных им сведений (как и для гимназистов, изучающих Закон Божий в 7-м и 8-м классах). Нужно или составить новые учебники, или изучать вероучение по богословию преп. Иоанна Дамаскина (каковым оно и было в греческих школах до Восточной войны 1877 г.), а нравоучение – по книжке Е. Феофана «Путь ко спасению». 4) Обширная «История миссии» и «этнографии» различных племен отнимают без пользы слишком много времени у слушателей. Из этих материй достаточно составить введение к полемике (уроков на 7), а прочее время посвятить обличению иноверия и языкам.

II) Так как положение Казанской духовной семинарии в центре города, во втором этаже гостиного двора не может быть не признано вредно действующим на настроение воспитывающихся в ней инородческих стипендиатов, то следует ходатайствовать о соединении положенных в семинарии инородческих стипендий в одно общее учреждение – инородческое общежитие при семинарии, которое можно было бы поместить в соседнем с семинарией монастыре, дав ему монастырский строй и уклад;

б) Отдел имел суждение о выраженном высокопреосвященным архиепископом Казанским пожелании о том, чтобы в ведение Казанского епархиального начальства и братства св. Гурия передана была Казанская крещено-татарская школа. Постановил: школа имеет значение не для одной только Казанской епархии, а для целого ряда епархий с инородческим населением; посему не представляется соответственным передавать ее в исключительное ведение Казанского епархиального начальства. Засим эта школа – завет приснопамятного Н. И. Ильминского. Из уважения к памяти основателя школы, знавшего, что он делает, ее необходимо сохранить в настоящем ее виде и положении. Нельзя также забывать и того, что эта школа находится в ведении Министерства Народного Просвещения (т. II, стр. 235–236 и 264–282, журн. № 13 и прилож.).

в) VI Отдел слушал отзыв иеромонаха Серафима (в мире А. Д. Иноземцева, бывшего директора 3-й Казанской гимназии) по вопросу о том, нужны ли противомусульманские курсы при Казанском Спасском монастыре в том виде, в котором они ныне существуют. По мнению о. Серафима, прежде чем решить этот вопрос, следует категорически определить цель, для чего они существуют, и уже действовать прямо для достижения этой цели, устраняя все, что служит для достижения этой цели препятствием, откуда бы оно ни исходило. Цель существования противомусульманских курсов ясна с первого уже взгляда. Она состоит в истинном (а не по бумажным только отчетам) научении старокрещеных мальчиков и девочек православной христианской вере и нравственности, чрез их сородичей и в удержании в этой вере и нравственности отпадающих в магометанство – в удержании не чрез «усмотрение» светского начальства, а чрез признание самими отпадающими превосходства христианства пред магометанством. Может быть, скажут, что этого признания достигнуть трудно, потому что отпадающие по своему умственному развитию не способны убедиться умственными доводами и готовы сказать: «Что тут рассуждать. Как молились наши деды и отцы, так и мы будем» (догматика магометанская для массы даже и магометан недоступна для понимания). Но вот дело в чем: все богослужение, все молитвы магометанские – и на арабском языке, которого простолюдины вовсе не понимают. А что если бы им эти арабские молитвы кто-нибудь стал читать на их природном языке. Да тогда бы их мечети с муллами арабистами прямо опустели. Войдите в психологию мусульманина-простолюдина: его постигло горе, душа его хочет излиться в молитве к Богу, попросить Его помощи, но он не имеет права сделать этого на своем природном языке, он должен прочитать арабскую суру из Корана (я син), которой он вовсе не понимает. А дайте-ка ему православную христианскую молитву о помощи Божией на его природном языке; да его сердце невольно дрогнет, и слезы потекут из глаз... Отсюда вывод ясен: дайте старокрещеным татарам все православное богослужение на их родном языке, тогда увидите, многие ли из них прельстятся арабиной. А между тем находятся люди ученые, которые советуют знакомить их с Кораном, хотя и в видах обличения его.

Покойный Н. И. Ильминский в своих изданиях для старокрещеных татар даже и от алфавита арабского отказался, мало того, даже имя Божие арабское (Аллах) заменил чисто татарским (Ходай). Если вести собеседование с муллами и воспитанниками медрес, то, конечно, придется коснуться и догматики магометанской, но знакомить с ней простых старокрещеных татар, хотя и в видах обличения ее, нет надобности никакой. Но где, скажут, взять священников из старокрещеных татар. А вот и следует их брать с противомусульманских курсов, что при Казанском Спасском монастыре, а не хватит их, – из старокрещеных татар, окончивших курс в Казанской учительской семинарии, но это только в крайнем случае и с большою осторожностью относительно их нравственности и убеждений, ибо ныне «дне лукави суть». Ставить в священники русских в татарские приходы, – разумеется таких, которые якобы знают татарский язык, – и еще непрактичнее: как бы русский ни знал татарского языка, между его душой и душой природного татарина, родственной связи нет, а без нее пользы будет мало. Возьмите вы немца, знающего отлично русский язык: на русскую простую душу он не произведет такого влияния, как природный русский. А отдавать старокрещеных татар в русскую духовную семинарию «с надеждою священства», – значит познакомить их с забастовками, подпольною литературою и другими прелестями. Да и программы православных семинарий не для них писаны. (К чему им гомилетика? К чему церковная история? Зато учения отцов Церкви, патрологии, они там не услышат). Нет, место обучения православных старокрещеных татар – монастырь и при нем общежитие, под наблюдением людей, облеченных иерейским саном, а еще лучше монахов. Да и не особенно много нужно им наук: полно изучить православную догматику по богословию о. Иоанна Дамаскина, нравственное богословие по «Пути ко спасению» еп. Феофана, Священную историю, ознакомиться с Священным Писанием и отцами Церкви и литургикой. Для собеседований с муллами можно взять самое существенное и из догматики мусульманской, и полно на первый раз. С уставом церковным они ознакомятся, присутствуя при богослужении, которое в одной из церквей монастыря должно обязательно совершаться на татарском языке. Что касается церковно-приходских старокрещеных школ, то обучение в них должно вестись обязательно на татарском языке, а с русским – дети ознакомятся уже в конце обучения в школе, ибо цель таких школ – не русификация, а утверждение детей в православной вере Христовой. Благодаря этому не полезно было бы отдать на полное усмотрение наблюдателей церковно-приходских школ и инородческие; для этого должны быть особые наблюдатели, вполне знакомые с инородческими языками. Иначе, как они будут вести беседу «по душе» с учениками младших отделений, когда не будут знать их языка? А в этой беседе почти вся сущность дела. Если вместе с старокрещеными татарами будут жить и другие юноши-инородцы, то и теми и другими может управлять один и тот же заведующий курсами (с которого следовало бы снять всякие хлопоты о материальном благосостоянии курсов, вменив ему в обязанность одну нравственно-воспитательную часть). Но оо. диаконов, стремящихся чрез курсы лишь к достижению священства, не лишнее было бы выделить в другое помещение. VI Отдел постановил: выразить полное согласие с изложенными в сказанном отзыве соображениями и положениями (т. IV, журн. № 37).

г) Отдел обсудил и одобрил ряд мер, выработанных бывшей в октябре 1906 года в гор. Казани комиссиею для выяснения мер к ослаблению отступнического движения среди крещеных татар. Вот какие меры проектированы сказанной комиссий. 1) Учреждение при Святейшем Синоде миссионерского и переводческого отделов; 2) учреждение центрального органа миссии в г. Казани, где могли бы объединиться все отрасли миссионерской деятельности епархии. Наилучшим пунктом для централизации миссионерской деятельности может служить какой-либо монастырь в Казани, например Иоанно-Предтеченский или Зилантовский; 3) реформирование существующего в гор. Казани братства св. Гурия, с включением в совет его большого числа членов и представлением ему более полномочий в области миссионерской и с особым органом – миссионерским журналом; 4) преобразование монастырей Казанской епархии в миссионерские, в частности Мироносицкой пустыни в женский монастырь для черемисок; 5) забота об организации женских миссионерских общин и немедленная организация таковой общины в школе при с. Елышове, Мамадышского уезда; 6) учреждение, вместо предложенной в гор. Казани церковно-учительской школы, семинарии с учениками из инородцев и русских, знающих инородческие языки, с переводом в семинарию стипендий Казанской духовной семинарии для инородцев; 7) преобразование школ в Отарах и Дюсьметевской в двуклассные крещено-татарские школы; 8) возвышение материального обеспечения учителей школ среди инородцев, совмещением с должностью учителей должности псаломщиков или увеличением содержания до 150 руб. в год; 9) возбуждением ходатайства пред Святейшим Синодом об ассигновании средств на улучшение миссионерского дела; 10) открытие книжных складов, назначение по селениям книгонош-миссионеров, открытие богаделен и приютов для инородцев, и 11) издание полемического против ислама журнала и книг (т. IV, журн. № 33).

VI. Засим VI Отдел имел суждение о выработанных Уфимским, Оренбургским, Самарским и Симбирским Миссионерскими Комитетами, согласно определению Святейшего Синода от 30 января – 6 февраля 1906 года за № 646, мерах к укреплению православия в инородческих приходах и к улучшению постановки вообще миссионерского дела. Меры эти следующие:

а) Уфимского комитета: 1) назначать лучших и достойных кандидатов священства из инородцев, окончивших полный курс богословских наук, исключительно в инородческие приходы, а в случае недостатка таковых кандидатов допускать и других лиц, главным образом учителей народных школ, окончивших курс учительских инородческих семинарий и достойных получения священного сана, подвергая их экзамену по богословским предметам; 2) чтобы возможность совершения богослужений и треб на инородческих языках была наилучше обеспечена в приходах со смешанным населением, если не окажется возможным иметь два штата причта, открывать штатные вакансии диаконов, с назначением на сии вакансии священников, но с тем, чтобы один священник, хорошо знакомый с местным наречием, совершал богослужение на понятном для инородцев языке, другой же исполнял службу и требы по-славянски для русского населения.

В смешанных приходах богослужение должно совершаться сообразно с обстоятельствами и числом инородцев, частию на местном наречии, частию на славянском; 3) желательно увеличить число обучающихся в духовной семинарии учеников инородцев на полуказенном содержании до 8 человек в каждом классе, с тем непременным условием, чтобы по окончании курса назначать таковых лиц в инородческие приходы; 4) в местной духовной семинарии ввести преподавание миссионерских предметов, с обязательным изучением Корана и с обязательным изучением одного из инородческих языков; 5) места псаломщические замещать преимущественно учителями из инородцев, хорошо знающих церковное пение и способных руководить хором и общим пением. Церковное пение на инородческих наречиях, где есть церковно-приходские и миссионерские школы, сделать предметом внимательного изучения в школах; 6) необходимо узаконить предварительное преподавание самых тщательных пастырских увещаний по отношению к инородцам при отпадении в магометанство; 7) в числе общих мер к охранению и укреплению веры и сокращению случаев отпадения признать – увеличение числа церковно-приходских школ, главным образом женских инородческих; необходимо выработать проект передвижных миссионерских школ, находящихся в исключительном ведении миссионерского комитета, и походной миссионерской церкви.

6) Оренбургского комитета: 1) необходимо лиц, назначаемых в инородческие приходы, как из природных инородцев, так и русских, знающих инородческие языки, хотя бы и окончивших учительскую семинарию, подвергать сокращенному богословскому испытанию; 2) желательно, чтобы в приходах с инородческим населением служба совершалась на их наречии, в приходах же со смешанным населением – частию на славянском и частию на инородческом языке, а в приходах с преобладающим русским населением принять за правило, чтобы служба на инородческом языке непременно совершалась один раз в течение одного месяца; 3) по отношению к отпадшим от православия употреблялись меры увещания и нравственного воздействия, помогая в нужных случаях материально тем членам семьи, которые чрез отпадение глав поставляются в крайне тяжелое положение, вынуждающее и их к невольному отпадению.

в) Самарского комитета: 1) признать желательным, чтобы, при отпадениях от православия, местными священниками делались увещания отпадающим; 2) в случаях заявлений об отпадении от православия лиц в местах их временного жительства, сообщать о том в ту епархию и тот приход, где они приписаны и числятся по документам и надлежащим образом известны, и 3) ввиду большого значения женских церковных школ в инородческих селениях в деле христианского просвещения инородцев, содействовать на будущее время открытию и поддержанию новых инородческих школ для девочек.

г) Симбирского комитета: а) написать письмо к профессору М. А. Машанову и просить последнего о составлении им руководства для священников по вопросу о превосходстве христианского учения пред магометанским по подобию существующих противосектантских катехизисов и 6) просить совет православного миссионерского общества об учреждении отделения переводческой комиссии в Симбирске для издания книг на чувашском языке с выделением части денег, отпускаемых переводческой комиссии в Казани. Сверх сего Симбирский комитет обратил свое внимание на положение инородческих школ епархии. Прежде школы эти были проводниками церковности. Учителя являлись ближайшими сотрудниками священников, и влияние христианской школы на массу народа было сильнее. Теперь положение изменилось. Агитаторы не оставили в покое учителей инородческих школ, распространяя и среди них отрицание авторитета святой Церкви, ненависть к религии и путем печати подрывая авторитет деятелей христианского просвещения. Народу грозит распространение полного безверия. Миссионерское направление школ стало падать с упразднением должности инспектора чувашских школ. Ныне не замечается прежней любви к церковности и к церковному пению. Чтобы поддержать дело просвещения чуваш, священники должны сплотиться и принять более живое и деятельное участие не только в церковных, но и школьных делах. Поэтому главным деятелем в приходе должен быть священник. Он должен быть озабочен избранием подходящих учителей с известным направлением, ему должно быть предоставлено право рекомендовать кандидатов Училищному Совету (новейшие правила Министерства Народного Просвещения подтверждают это право). Главным предметом в школе должен быть Закон Божий, важно и церковное пение, причем при изучении закона Божия Новый Завет должен быть расширен, а Ветхий сокращен. Для единодушия в деятельности клира нужно бы предоставить право священникам рекомендовать епархиальному начальству кандидатов на должность псаломщиков, известных им по своей христианской настроенности. В целях же более успешного насаждения православия и развития церковно-школьного дела, среди чуваш Симбирской епархии, необходимо озаботиться объединением инородческих церковных школ под надзором одного инородческого наблюдателя. Во главе инородческих школ должен быть поставлен твердый и опытный руководитель с тем, чтобы он направлял дело инородческого пастырства и Учительства и внимательно наблюдал за тем, насколько на деле осуществляются инородческими деятелями начала, положенные в основу просвещения инородцев Н. И. Ильминским и его ближайшими сотрудниками. В область ведения инородческого наблюдателя должны войти весь Буинский уезд, Засурская часть Курмышского уезда и села чувашских приходов Симбирского уезда. Преподавание Закона Божия в инородческих школах, как министерских, так и земских, поставить под наблюдение того же наблюдателя. Комитет высказался за необходимость открытия двухгодичных богословских курсов при Симбирской чувашской учительской школе. Существующая в городе Симбирске чувашская учительская школа и состоящее при ней женское училище приготовляли и приготовляют учителей и учительниц. Из окончивших курс в школе учителей поставлялись главным образом священники не только в Симбирской, но и в Самарской, Уфимской, Саратовской, Оренбургской и Казанской губерниях, священников и диаконов из школы вышло свыше 200 человек. Отзывы об этих священниках от местных преосвященных были вполне благоприятны. В настоящее время было бы очень важно и даже необходимо расширить их богословское образование, учредив двухгодичные богословские курсы с тем, чтобы на них могли поступать более способные и достойные из окончивших курс в учительской школе. Учители и учительницы, вышедшие из школы, трудились и трудятся согласно заветам Н. И. Ильминского в духе христианского просвещения инородцев, причем учительницы иногда становятся спутницами жизни священников из чуваш, не прекращая своего просветительного влияния на женскую половину населения. Таким образом и чувашские женщины не остаются без миссионерского воздействия. Заговорив о христианском просвещении инородцев путем школы, комитет заметил, что программа для второклассных школ слишком обширна и для чуваш невозможно основательно пройти ее в три года, тем более, что третий год их обучения главным образом уходит на практические занятия в образцовой школе. Было бы весьма полезно и целесообразно для школ в Харновар Шигалях и Красных Четаях программу по некоторым предметам немного сократить, например, геометрическое черчение, природоведение и гигиену. При этом для большого и основательного ознакомления учащихся с богослужебными книгами и церковным чтением и пением на славянском языке необходимо курс учения на один год продолжить, для чего, не увеличивая бюджета на содержание преподавателей и не расширяя школьного помещения, принимать в них через два года один раз, т. е. будет два класса и в каждом классе будут учиться по два года; при этом комитетом признается полезным и весьма желательным заведующих второклассными школами в Харновар Шигалях и Красных Четаях от приходских обязанностей освободить и назначить в эти приходы особых приходских священников. Из поставленных таким образом второклассных названных двух школ могли бы выходить учителя школ грамоты и кандидаты на должность псаломщиков в инородческие приходы. На тех же основаниях следует преобразовать и женскую двухклассную Старо-Алгашинскую школу. Комитет остановил свое внимание и на крайне грустном для дела миссии факт, а именно, что существуют в епархии такие села, в которых церкви имеются, но в которых священники не живут, по неимению казенного жалованья и по недостатку получаемых средств. Отдел постановил: а) меры, выработанные Уфимским, Оренбургским и Самарским комитетами, как основанные на указаниях опыта, признать отвечающими цели и нуждам Уфимской, Оренбургской и Самарской епархий и посему одобрить их. При этом VI Отдел остановил особенное свое внимание на следующем постановлении экстренного заседания Уфимского миссионерского комитета от 24 февраля. «Циркуляром Министра Внутренних Дел 18 августа 1905 года преподаны руководственные указания об отпадающих из православия в иную веру, причем относительно отпадающих в нехристианское исповедание не предусмотрено о предварительных пастырских увещаниях в неуклонном пребывании в православной вере, между тем такое увещание требуется по отношению к лицам, отпадающим в инославие более сознательно. Поэтому тем более необходимо узаконить предварительное преподавание самых тщательных пастырских увещаний по отношению к инородцам при отпадении в магометанство, так как многие из них успели искренно принять православие и сами едва ли решились бы переменить веру, без влияния на них внешних причин, насилующих совет. Действующий закон предоставляет только губернатору возможность удостовериться «средствами», которые он «признает более действительными», в том, что отпадающий от православия действительно принадлежит к той нехристианской религии, какую желает исповедовать, и засим сообщает епархиальному начальству для распоряжения об исключении из православных метрических списков. Было бы более действительным средством, если бы «поверка» «средствами», «какие наиболее действительные» относительно отпадающих предоставлялось духовной власти. Если сего нельзя будет допустить, во избежание подозрений к тенденциозности, т. е. всемерного задержания в переходе в иную веру, то во всяком случае епархиальному начальству должно быть дано более участия в рассмотрении вопроса об отпадениях, чём только принятие распоряжения губернатора об исключении из православных списков (указ Святейшего Синода от 14 декабря 1905 года за № 12). Так как губернатор убеждается в праве лишь на переход в другую веру на основании дознания местных полицейских властей, было бы желательно, чтобы это дело великой важности было поручаемо более компетентным лицам (земскому начальнику или другим лицам, хорошо знакомым с бытом местного населения), при непременном участи лиц, уполномоченных от епархиального архиерея с правом предъявлять свои соображения при уяснении факта духовного отпадения лица, ищущего иноверия, а консистории представлялось бы входить в суждение о возможности беспрепятственного перехода из православия в иную веру».

Признавая за приведенным постановлением Уфимского миссионерского комитета, поскольку оно затрагивает не разрешенный еще, но требующий незамедлительного разрешения вопрос о производстве увещаний отпадающим от православия лицам, общее и обязательное и для других епархий значение, VI Отдел постановил просить Святейший Синод утвердить указанные в сем постановлении меры и преподать их к общему руководству.

6) Проектируемые Симбирским епархиальным комитетом меры одобрить, за исключением учреждения богословских курсов при учительской семинарии и учреждения отделения переводческой комиссии в Симбирске. Вместо богословских курсов при учительской семинарии VI Отдел полагал бы более полезным учредить таковые курсы при Симбирском Покровском монастыре, причем выразил пожелание, чтобы они отделены были исключительно для одних только чуваш. Относительно переводческой комиссии VI Отдел высказался со всею решительностью, что ей место быть в Казани, где для ее целей имеются налицо все нужные средства (см. доклад проф. Машанова. – Журн. и прот. засед. т. II, стр. 274–282). Что же касается отмеченного комитетом такого грустного факта, как существование в Симбирской епархии сел с церквами, но без священников, то VI Отдел, признав дальнейшее продолжение оного весьма опасным для целей миссии, выразил мысль о возможности командировать в такие села монашествующих иереев (т. II, стр. 230–233, Журн. № 10, п. 1; т. IV, Журн. № 37, п. 2).

VII. Наконец, VI Отдел заслушал заявление И. А. Износкова о желательности преобразования Богодуховской, Оренбургской губернии, и Березовской, Уфимской епархии, двухклассных церковно-приходских школ во второклассные учительско-миссионерские школы. Означенные школы существуют при миссионерских станах, недавно учрежденных при Богодуховском, Оренбургского у., и Камско-Березовском Богородицком, Бирского уезда, монастырях. В этих школах обучаются преимущественно дети старокрещеных инородцев. Преобразованные во второклассные школы, они могли бы приготовлять хороших учителей для инородческих школ, а если бы засим эти учителя поступили в духовные семинарии, то из них создался бы прекрасный контингент для замещения вакансий священников в инородческих и смешанных приходах. Постановил: ходатайствовать о таковом преобразовании пред Святейшим Синодом (т. II, стр. 232, Журн. № 10, п. 2).