Руководство для сельских пастырей
1872. Т. 2. № 18–35

III. Иконы, изображающие третье лицо Святой Троицы, Бога Духа Святаго

Третье лицо Святой Троицы на памятниках древнехристианского искусства никогда иначе не изображалось, как только под символическим образом голубя. Бог Дух Святой Сам благоволил освятить этот образ, когда, при крещении Спасителя, низшел на главу Его в виде голубя: и сниде Дух Святый, читаем мы в евангельском описании означенного события, телесным образом, яко голубь, нань (Лк.3:22). Или: и виде Духа Божия сходяща яко голубя (Мф.3:16). По свидетельству Тертуллиана², голубь удостоился такой высочайшей чести по причине его простоты и незлобия; а св. Иоанн Златоуст говорит³, что голубь естественными свойствами невинности, плодовитости, близости и дружественной привязанности к человеку удивительно-наглядно изображает те благотворные нравственные действия, которые Дух Святой производит в душах верующим. Поэтому образ голубя с самых первых веков христианства был благоговейно принят Церковию и усвоен христианским искусством для означения третьего лица Пресвятой Троицы.

Особенно всегда и неизменно этот священный образ голубя воспроизводился в древнехристианских крещальнях, – в исторических ли сюжетах крещения Спасителя, или просто в виде отдельных изображений его на стенах этого здания и на купелях, – то посредством живописи, то мозаикой, или скульптурой и проч... Кроме того, над купелями часто также привешивались на золотых цепочках голуби, отлитые из золота, как это было в церкви Рэймской по случаю крещения Клодвига. Позднее вошло даже в обычай приготовлять наподобие голубя сосуды для хранения в них святого мира, и святой евхаристической жертвы, каковые сосуды обыкновенно привешивались к киварию над престолом. Наконец, чтобы выразить Божественное наставление от Духа Святого, столь необходимое особенно учителю Церкви, христианские художники изображали голубя над его головою, или на плечах, как, например, это можно видеть на древних иконах св. Григория Великого и называли такого голубя даже особым характеристическим именем голубя вдохновителя. Под образом же человеческим Дух Святой отдельно от других лиц Святой Троицы никогда не изображался на древнехристианских иконописных памятниках, только в некоторых изображениях всех трех лиц Святой Троицы он носит так же, как и прочие два лица, человеческий образ, что увидим сейчас в обозрении изображения таинства Пресвятой Троицы.

IV. Иконы, изображающие таинство Святой Троицы

Много затруднений и опасности христиане встречали в способах изображения высочайшего таинства христианской веры – таинства Пресвятой Троицы. Почему и здесь, как и везде в подобных случаях, прибегали они к разным символическим знакам. Самым первым и употребительным символом таинства Св. Троицы, оставшимся доселе в христианской иконографии с тем же значением, был равносторонний треугольник, изображавшийся в различных комбинациях, или с монограммой Христова имени, или с апокалипсическими буквами А и ω, или с другими таинственными знаками, как это можно видеть из представленных здесь рисунков с древних памятников:

Потом, образом Св. Троицы всегда считалось первохристианской Церковью явление Аврааму у дуба Мамврийского трех ангелов в виде трех странников (Быт.28). В таком смысле сюжет этот воспроизведен в старинной мозаике в церкви св. Марии Великой, памятнике V века; здесь мы видим Авраама, который, встречая трех странников, обращается с приветствием к одному из них. Немного пониже этой картины три странника уже представлены сидящими за столом, на котором пред каждым из них лежит по хлебу, имеющему вид треугольника, что́, очевидно, сделано художником с целью указать на таинство Св. Троицы. Этот самый сюжет встречается и в мозаике церкви св. Виталия равенского. Вот рисунок с этого интересного памятника:

Другой наглядный образ таинства Пресвятой Троицы представляют изображения крещения Спасителя, какие встречаются на древнехристианских памятниках. В этих изображениях Бог Отец представляется под видом десницы, простертой из облака и как бы олицетворяющей Божественный глас с неба: сей есть Сын Мой возлюбленный, – Бог Сын стоящим в реке Иордане и принимающим крещение от Иоанна, – Бог Дух Святой нисходящим на главу Спасителя в виде голубя. Таково было изображение таинства Святой Троицы, украшавшее некогда церковь св. Феликса в городе Ноле.

Таинство Св. Троицы изображено в мозаике в церкви святых Косьмы и Дамиана, относящейся к VI веку, еще так: Спаситель представлен на горе в положении учащего, а над его головою висит в воздухе венец, поддерживаемый только изолированной рукою, которая, как мы сейчас видели, служила в древности символическим знаком Бога Отца; – далее, по направлению к Спасителю летит голубь, которого голова окружена сиянием, и который, очевидно, олицетворяет собою Св. Духа. Наконец недавно открытый саркофаг, принадлежащий теперь Латранскому музею, представляет таинство Св. Троицы под видом трех человеческих фигур, изображенных в одном и том же возрасте, с очевидной целью выразить тем совечность трех лиц Божества. Они заняты творением первой жены. Вся постановка этого в высшей степени интересного сюжета такова: лицо, изображающее Бога Отца, сидит на троне, покрытом драпировкой, и под ногами имеет скамейку, или подножие древних. Второе лицо, изображающее Бога Сына, стоит впереди, полуобратившись к Нему лицом и держит свою руку на голове Евы, которая только что вышла из бока Адама, еще лежащего у ног ее, и стоит пред сидящим на троне. Наконец, третье лицо, изображающее Бога Духа Святого, стоит позади сидящего на троне Бога Отца. Этот памятник, представляющий неизмеримый интерес во всех отношениях, принадлежит второй половине IV века и найден в фундаменте базилики св. Павла, построенной императором Феодосием. Вот рисунок с него⁴:

Священник, входя в дом молоканина по данному ему обещанию говорит: «Мир дому сему».

Молоканин: «Спасет Христос на добром слове. Просим покорно пожаловать. Садитесь. П. А. Мы нажидали вас, как вы пообещали».

Св. Благодарю за привет.

Другой молок. И вас благодарим; вы ведь пожелали нам того мира, какой Христос дал апостолам по воскресении Своем?

Св. Да, именно этот Господень мир, братскую любовь и согласие разумею.

Мол. Чего бы лучше желать всякому, но вот беда – много мешает этому ин закон во удех наших, противувоюющь закону ума.

Св. Так святой апостол Павел сказал в послании к Римлянам (Рим.7:23), и мы должны признаться... Например, что́ мешает вам ради святого мира, ради любви, заповеданной в Евангелии, соединиться с православными во едино стадо Христово? Гордость только ваша, одно нежелание расстаться со своим самоучительством; к тому еще привычка жить на вольке, по степному, не зная ни праздников по нашему, ни постов, ни других обязанностей, какие возлагает на нас Христова Церковь. Не правда ли?

Мол. А ваши православные разве лучше нас живут?

Св. К прискорбию моему нельзя похвалиться всеми. Здесь одна причина, почему и православные многие не похожи на православных. Широкая степь, житье на скотских хуторах вдали от Божьего храма, – это поневоле заставляет иных молоканить, особенно из тех, которые ничего не знают о своей православной вере и об обязанностях христианских. Конечно, не приходило бы в голову и таким темным людям изменять своей св. вере, если бы не было для них соблазна.

Мол. Какой соблазн! Мало ли их по России идут в нашу секту, где и наших нет. У всякого своя воля.

Св. Неправда, други мои. В коренной Руси редкий знает, какие такие есть на свете молокане. Секта ваша только и находит себе приют в такой глуши, на краю русской земли, как наша степь, и притом только в малосведущем крестьянском сословии.

Мол. И здесь никто не соблазняет ваших: мы себе живем, они – себе…

Св. Здесь могут соблазняться и без ваших особенных стараний. Вы знаете – Он сказывал мне про былое житье свое в степи, когда они были хуторами вместе с вашими «У них», говорит, «большак (старший сын) грамотный, на речах боек и толковать по Библии здоров, – так на беседу к ним приходили и другие ихние по близости; а ты лежишь себе праздник без дела. Прибегут бывало ребятишки наши и скажут: там поют!… читают!… – в тоску бывало ударит с досады, что сами ничего не знаем, и всей семьей живем ровно калмыки. – Ну, от скуки бывало и пойдешь к ним на беседу. Сначала ходил – только бы послушать Божие писание, а там дослушался до того, что мне», – говорит, «совсем пообычилось по-ихнему и псалмы петь, и молиться». Когда уж двух сынов женил и сам стал жить в селе, тогда только он опомнился. Тут Господь привел мне поговорить с ним путем, и он теперь живет примерно, и так любит Божию Церковь, как дай Бог любить ее всякому.

Мол. А это разве плохо, если он жил по-нашему и молился?

Друг мол. По-нашему един Бог и Отец для всех, Тому и он с нашими поклонялся; разве это плохое дело?

Св. И по-нашему, доскажу я словами св. Апостола: един Бог и един Ходатай Бога и человеков (1Тим.2:5), Тому и мы поклоняемся.

Мол. Нет, вы не столько Богу, сколько иконам поклоняетесь, и ходатаев у вас не перечтешь, и всех их почитаете, как богов каких…

Св. Друг мой, к чему говорить такие пустые речи. Ведь этак сбивают с толку только малограмотных простаков: они всякой басни поверят. Если тебе угодно, я делом докажу, что и по нашей православной вере – един Господь Бог, славимый в Троице единосущной и нераздельной, – Ему единому поклоняемся и служим, как истинному Богу. Послушайте символ, т.е. правила нашей православной веры, на которых мы утверждаемся. Вот в этой азбуке он есть (беру с полки азбуку), – только жаль, вы никогда не обращаете внимания на этот символ и на толкование его.

Мол. Нам на что ваши правила. У нас настоящая вера та, которая наздана на основании Апостол и Пророк, сущу краеугольну самому Иисусу Христу (Еф.2:20).

Св. Вот на этом самом основании и утверждается символ нашей веры. Разберите-ка его толком, и вы сами увидите, что мы веруем во единого Бога. Вот послушайте: «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым».

Мол. Бога никтоже виде, нигдеже. Да такого стиха, какой вы читали, нет во всей Библии, а говорите – вера ваша на основании Апостол…

Св. Вы прежде поймите, други мои, что́ значат слова: «видимым же всем и невидимым». Они значат, что мы веруем во единого Бога Отца, Творца всего того, что есть на небе, и что есть на земле, – Творца всего видимого и невидимого. Это прямо взято со слов апостола Павла в послании его к Колоссянам. Там в главе 1, ст. 16 (Кол.1:16) говорится: Тем создана быша всяческая, яже на небеси и яже на земли, видимая и невидимая. – По второму члену нашего символа мы веруем «и во единаго Господа Иисуса Христа Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век». Так говорится о Нем в Евангелии от Иоанна в гл. 1, ст. 12–18, и еще у Пророков, например в Псалме 2, ст. 7; в Псалме 109, ст. 3, у прор. Мих. гл. 5, ст. 2; Исаии гл. 53, ст. 5. «Света от Света», так объясняет евангелист Иоанн рождение Христа. «Бога истинна от Бога истинна» – это в первой же главе Евангелия его смотрите.

Мол. Это так, положим по Божию писанию; откуда же у вас вера в иконы-то?

Св. Святые иконы почитаются у нас не по вере в них, а по усердию, по любви к самому Богу и святым Его, какие на иконах изображены. Но об этом я после скажу. Вы прежде возьмите в толк, что мы по символу веруем во единого Бога, – значит, точно так, как учит само Св. Писание. Икон почитаемых у нас много, – столько, сколько есть святых, коих изображения сто́ят почета; а Господь Бог един, и вы никогда не услышите и не найдете в наших церковных книгах, чтобы мы в молитве взывали, как идолопоклонники: «боги наши, помилуйте нас»!, а говорим: «Господи Боже наш, помилуй нас! – Боже милостив буди мне грешному… Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое!.. – Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!... Яко Тебе единому подобает всякая слава, честь и поклонение»…. Хоть бы из вас кто пожелал принять наше св. Крещение, так прежде всего и от вас непременно потребуется вера во единаго Бога, иначе и крестить нельзя.

Мол. О нас нечего хлопотать; мы и так, по заповеди Божией, поклоняемся единому Богу. Вы о себе подумайте. Ваши архиереи выдумали почитать иконы вовсе не к делу. Они по-нашему кумиры, которые запрещаются во 2-й заповеди, и в Пс.113:5 о них говорится: уста имут, и не возглаголют: очи имут, и не узрят…

Св. Нет, други мои, иконы наши нисколько не похожи на кумиров или идолов, о коих говорится в 113-м псалме и в других местах Библии. Знаете ли, что такое кумир? – Жаль, что вы люди неученые: только говорите о себе, что все знаете, а если правду сказать, то никто из ваших не сумеет правильно, по силе ударений, препинаний, со смыслом прочитать, как мы читаем. Но, чтобы понимать Божие Писание, как следует, для этого недостаточно еще уметь только читать, – надо еще знать, какие народы жили прежде на белом свете, какие теперь есть и где; какие веры были у того или другого народа, обычаи, образование, занятия, нравы….

Мол. К чему нам знать ваши науки? Господь просвещение мое и Спаситель мой. Кто идет по Христу и закон Его соблюдает, того Сам Господь ухлебит хлебом разума, и водою премудрости напоит, говорит Сирах (Сир.15:3).

Св. Для того, чтобы идти по Христу и заповеди Его соблюдать, – для этого, правда, не к чему знать разные науки, а для тех, кто хочет дознать, какая вера истинная, какая нет, – почему та вера настоящая, от Бога, а другая ложная и ненастоящая, не от Бога, для таких людей надо непременно знать разные науки, особенно историю тех народов, о которых упоминается в Библии, и верования их.

Мол. Как же Апостолы-то из простых, да все знали? Господь утаил от премудрых и разумных, а младенцам открыл, как говорит Он в Евангелии Матфея (Мф.11:25).

Св. Апостолы – это совсем иное дело. Они были младенцы по уму, пока не знали Христа. Когда же стали Его учениками, тут как не научиться было им от такого Небесного Наставника! Его одно слово производило чудеса, одна проповедь просвещала тысячи людей, а Апостолы почти постоянно были при Нем и слушали из Божественных уст Его учение до самого вознесения Его на небо. Потом на них, постоянных Его учеников, Господь ниспослал еще Духа Святого, Который совершенно просветил их и наставил на всяку истину. Они вдруг получили даже способность говорить разными языками, которых нам с вами в тридцать лет не выучить.

Мол. Там в Деяниях Апостольских дальше читайте, – Бог говорит: излию от Духа Моего на всяку плоть; и будут пророчествовать сыны ваша и дщери ваша (Деян.2:17–18). Значит, истина Господня всем ныне открылась без наук ваших.

Св. Всем – и калмыкам, и татарам, и еретикам? Нет, не всем, а только тем, которые каются во грехах, веруют во Христа и чрез св. Крещение очищаются от грехов, те и получают дар Святого Духа, как вот сказал дальше ап. Петр (Деян.2:38). – Вот так-то и всегда вы, други мои, сбиваетесь по Свящ. Писанию, – от того, что самоучкой хотите все узнать, и притом еще берете слова из Писания отрывками, – только такие, какие по мысли вам. Значит, истина Господня вам еще не открылась, вы еще не просвещены….

Мол. А вы получили, думаете, дары Святого Духа?

Св. Не имею всех даров благодати, как Апостолы: они одни назначались на служение всем народам, какие на свете есть, одни и получили все дары, им потребные. Но для моего собственно пастырского (священнического) служения мне Господь даровал благодать Свою с возложением рук архиерейских, подобно тому, как Тимофей, ученик апостола Павла, принял от него благодать священства (1Тим.4:14).

Мол. Так зачем же было вам еще проходить разные науки? Получили, как Тимофей, дар священства, да и все бы.

Св. И Тимофей тогда получил этот дар от Апостола, когда о нем братия с разных областей засвидетельствовала пред Апостолом, что он достоин и может быть пастырем (Деян.16).

Мол. Не поверю, чтобы чрез науки можно было удостоиться даров от Бога и, значит, наследовать Царство Небесное.

Св. Кто же про то и говорит? Для своего собственного спасения не науки нужны, а только правая вера и добрые дела; но чтобы учить и вести других ко спасению, для этого требуются еще и науки некоторые. Ну что если бы ты захотел напр. доказать татарину, что он держит не правую веру, как охулишь ты веру его, когда не имеешь понятия о ней? Точно также и об иконах, о коих речь у нас зашла, как ты можешь говорить, что они кумиры, когда сам не знаешь, что такое кумир, или идол.

Мол. Ну скажите, скажите нам, мы послушаем.

Священник есть хозяин дома, в котором живет; дом его постоянно открыт для служебных, а иногда и для частных сношений с прихожанами. Священник есть отец семейства; у него есть жена, дети, прислуга. Ах, если бы и здесь он во всем был примером для своих прихожан! Если бы по домашней, семейной его жизни прихожане могли устраивать свой домашний, семейный быт!

Священнику надлежит быть дом свой добре правящу (Тим.3:4), – будет ли то дом его собственный, или церковно-приходской. Дом этот и по наружному и по внутреннему своему виду должен отличаться от других домов в приходе. Все, что показывает мирскую суетность и не столько служит к удобствам жизни и лучшему сохранению здоровья, сколько делается из подражания современному вкусу и требует бесполезных затрат, – все это неуместно в доме священника. В этом отношении его дом должен быть примерным только по чистоте и порядку содержания. Не всегда, конечно, есть возможность и время самому хозяину собственными руками устроять эту чистоту и порядок; тем не менее на обязанности его лежит постоянная забота о сохранении чистоты и порядка в доме. Священник, как хозяин дома, должен постоянно и настоятельно внушать правила чистоты и порядка своему семейству и прислуге. Дом его должен быть в приходе образцом чистоты и порядка содержания; но отнюдь не напротив.

Но отличительной особенностью и самой существенной принадлежностью священнического дома должны быть святые иконы и книги духовного содержания, так чтобы по одному этому признаку всякий легко мог узнать, что это дом не чей-либо, а служителя Церкви Христовой. Желательно было бы, и пастыри Церкви к этому должны прилагать свое старание, свои заботы и внушать прихожанам, если у них дома церковно-приходские – чтобы священнические помещения состояли не из одного, а из нескольких покоев, и чтобы из этих покоев священник мог отделить собственно для себя не меньше двух, – один для приема служебных посетителей своих, а другой для домашних своих молитв. Во всяком случае у священника должна быть хоть одна для него собственно комната приемная и молитвенная его. Прекрасно, если в этой комнате на передней стене помещается целый ряд икон, представляющий собою род церковного иконостаса, – на столе у этой стены, прилично покрытом, стоит св. Евангелие, лежит честный крест и епитрахиль, в котором священник каждый раз совершает свои утренние и вечерние молитвы и приготовляется к служению литургии, если в этой комнате хранятся в приличном месте акафистники и другие церковно-богослужебные и церковно-учительные книги, – если все тут у него приспособлено для домашней его молитвы и требуемых церковно-учительством его занятий, а за неимением другой, собственно приемной комнаты, и для приема прихожан и домашних его бесед с ними. Но истинным образцом священнический дом будет тогда, когда и в других его комнатах взор прихожан часто будет встречать либо икону, либо картину религиозного содержания. Странным и – весьма странным представляется дело, если священник – служитель Бога вышнего и Его Церкви ограничивается всего двумя-тремя иконами в своем доме и не имеет в нем ни свеч, ни масла, чтобы возжечь их пред иконами. Как же он будет, например, читать каждый раз, приготовляясь к литургии, каноны Божией Матери, Ангелу-хранителю или Предтече, если у него в доме нет изображений этих святых – ни особых, ни совместно с другими изображениями?! Но всего хуже то, если священник не имеет особой у себя в комнате иконы Спасителя, любовь к Которому должна быть всегда первым чувствованием его сердца. Без икон, или с иконами, но в незаметном числе, дом священника представляет взорам его прихожан жилище обыкновенного, и притом не усердного к Богу и к Церкви Его святой, человека. Между тем как тот же самый священнический дом, благолепно украшенный святыми иконами, пред которыми теплится лампада, сразу дает им видеть и чувствовать, что они входят в дом пастыря Церкви, всегдашнего о себе молитвенника.

В дом священника прихожане входят с просьбой совершить у них требу, за советом, для разрешения своих недоумений и недоразумений, для открытия духовному отцу своему лежащего у них на душе горя и проч. и проч. В этом разе священнику иногда не только не легче сравнительно с отправлением службы в церкви, или требы в приходе, а напротив гораздо труднее вести себя так, как требуют правила и долг священства, при всем желании поступать по этим правилам и исполнять этот долг. Почему же так? Потому что и семья священника, даже искренно преданного своей службе, не всегда может быть одинакового с ним направления, и другие условия домашней его жизни могут мешать ему при исполнении долга. Чтобы управить своим домом так, чтобы все здесь могло служить добрым, а не иным, примером для всех, – чтобы могло усилить, а не ослабить его пастырское влияние на весь приход, – для этого священник иногда должен бороться, так сказать, с собственною плотию и кровию, под чем я разумею семейство его и вообще его домочадцев.

Прежде чем войти в вашу собственно комнату, прихожанин ваш – эта овца, ищущая духовного пастыря своего – случайно ли сталкивается с членами семейства вашего и с прислугою вашею, или же как это обычно у сельских наших прихожан, особенно у бедных и не совсем богатых, намеренно отправляется в помещение вашей прислуги, просто сказать – в кухню, и чрез прислугу вашу докладывает вам о себе. По правде сказать, не легок этот доступ к нам наших бедных прихожан. Но наша священная обязанность – всеми мерами облегчать его и не негорькое их с нами свидание всеми возможными способами услаждать. Внушайте же и членам семейства вашего и прислуге вашей, чтобы они того, кто ищет вас, не встречали гордым взглядом, или грубым словом, тем более упреком в его докучливости вам. Поставьте дело так, чтобы ваша прислуга отнюдь не держала нуждающихся в вас прихожан ни на улице у ворот, ни во дворе у сарая, особенно зимой и в непогоду; но чтобы ласково отворяла им двери, по крайней мере кухни вашей, если не передней, какой, может быть, у вас и не имеется, и пришедшего не держала бы на ногах у порога, а затем не медлила бы известить вас о нем. О господине, или хозяине дома, часто судят по его прислуге. Каков, говорят, прием в передней или в прислужнической, такого нужно ожидать и в гостиной, или в хозяйской; потому что доброта или грубость господина или хозяина дома легко сообщаются прислуге, по влиянию и силе примера. Так же будут судить и о вас, – по вашим домашним, люди, – особенно те, которые еще не близко знают вас и ваших домашних. Но суждение – суждением, а дело – делом. Дело же здесь в том, что такой или другой прием, такое или другое обхождение прислуги священника и членов его семейства в отношении к приходящим в его дом прихожанам может или облегчить, или затруднить сим последним доступ в этот дом, и таким образом или расположить их к нему, или же оттолкнуть от него. Долг истинного пастыря дать надлежащую постановку этому, так сказать, преддверию своего домашнего пастырского святилища. За неизменное правило поставьте, достоуважаемый сопастырь, чтобы в вашем доме никогда и ни под каким видом не произносились обычные в других домах слова: «дома нет», в ту пору, когда вы дома. Это – крайнее, чем может быть унижен дом священника. Ложь и обман в доме пастыря Церкви – в доме духовного отца и учителя! Где же после этого будет правда и истина, и по какому праву вы потребуете этой святой добродетели от вашего прихожанина?

Как скоро стало вам известным, что вас ожидает прихожанин ваш по своим нуждам к вам; тотчас приготовьтесь принять его. – В чем тут должно состоять приготовление ваше? Конечно, не в том, что́ вам сказать ему; это покажет вам разговор ваш с ним. Думается, что священнику неприлично принимать прихожан своих всегда в том, в чем приход их застает его. Хорошо, если прихожанин пришел в такую пору, когда священник ожидает чьего-либо к себе прихода и в таком случае бывает одет, как следует, и не находится за занятием, которое, будучи неподходяще к домашней священнической одежде, требует особой, рабочей одежды. В таких случаях приготовление священника к приему прихожанина коротко и не составляет особенности. Но нередко бывает так, что священнику докладывают о прихожанине или тогда, когда он занят работой черной и пачканной, для какой бывает такая уж и одежда и от какой на священнике загрязнена бывает не только одежда, но и лицо и руки, – или же тогда, когда он отдыхает от трудов и совсем не имеет на себе верхней одежды, как это бывает, напр. летом в жары, а если и имеет, то так называемую спальную – халат, туфли. Неужели полагаете, что в этих последних случаях священник, не унижая себя, может принять прихожанина в том и так, в чем и как тот его застал, а не обязан поспешить, оставив свое занятие, или отдых, умыться и одеться для того, чтобы прихожанин его видел в нем именно духовного пастыря своего, во всем его наставляющего и во всем подающего ему добрый пример? Скажете, так уж привыкли видеть нас дома наши прихожане! Не привыкли они, а приучены к этому нашей небрежностью о себе и о них. Не говорите, что это мелочи; из подобных мелочей слагается вся жизнь; если одно – мелочь, другое – мелочь и т.д., то что же остается наконец в жизни великого?! А между тем представьте себя посторонним свидетелем этой мелочи, и вы поймете всю ее неблагопристойность, недостойную пастыря. Вот входит в комнату священника прихожанин и приступает к отцу своему духовному за благословением, – и этот отец – духовный в запачканной рабочей одежде, или же в халате и туфлях, а то и совсем без верхней одежды, с непричесанными волосами, с неумытым лицом, грязной рукой преподает духовному сыну своему благословение, а тот целует его руку. Согласитесь, что это картина не только не привлекательная, но и безобразная. Не говорите и того, что так ведется исстари. Мало ли есть у нас старых грехов, с которыми, для чести нашего звания, давно бы пора покончить? – Но да сохранит вас Господь и от того, чтобы быть вам нововводителем не старых, современных грехов: да сохранит вас Господь от того, чтобы вы выходили к прихожанину своему, или встречали его с картами напр. в руках, с папиросой во рту и проч. Итак если священник хочет, как и заповедано ему, быть образом – примером для прихожан своих домашним своим житием; то он никогда не забудет приготовиться к приему прихожанина своего даже по внешнему своему виду, по своей одежде. За приличную домашнюю одежду священническую принят у нас кафтан, или полукафтанье, как инде эту одежду называют; но было бы вполне благоприлично, если бы священник каждый раз выходил к прихожанам своим в рясе, нарочито для этого имеющейся, не богатой, конечно, а простой, но всегда чистой.

Не так трудно, можно сказать – даже легко это внешнее приготовление священника к приему у себя на дому прихожан, и если оно не бывает, то единственно по непростительному невниманию нашему к делу. Несравненно труднее, даже бывает иногда до невозможности трудно приготовить себя принять прихожанина с подобающим нам – пастырям Церкви благодушием. Вот вам не совсем здоровится, вы чем-либо огорчены, чем-либо встревожены, чем-либо заняты, иногда делом серьезным. Но в эту-то именно пору является к вам в дом прихожанин ваш не как праздный посетитель, а как имеющий к вам по службе вашей надобность. Как вам в таких и подобных случаях устроиться, как сохраниться, чтобы принять прихожанина вашего с подобающим вам благодушием? И принять, или не принять его? Непременно принять; только постарайтесь преодолеть себя, – постарайтесь выйти к нему с таким видом, чтобы он нисколько не заметил вашего недовольства, вашего недосуга. Примите его с лицом сияющим, как подобает ангелу Церкви Божией, и с любовью пастыря доброго, готового душу свою положить за овцы своя. Выслушайте его с полным участием и глубоко войдите в его положение. И прихожанин ваш из вашего дому принесет в свой дом светлое и отрадное чувство, дух которого благотворно повеет и в его убогой хижине. Но если вы вынуждены будете отказать пришедшему в беседе с ним, что впрочем должно быть не иначе, как только по причине особенной безвременности прихода, наприм. перед обедней, к которой вы готовитесь в воскресный день, или в праздник, и то не всегда, – есть случаи, в которых и здесь отказ невозможен; то и самый отказ ваш должен быть проникнут любовью и ласковостью, а не строгостью и суровостью. Строгость и суровость ваша не привлечет к вам сердец прихожан ваших, а напротив – оттолкнет их от вас. При этом отказ ваш никогда не должен быть, как говорится, на отрез: такими отказами вы сделаете дом свой недоступным для прихожан, и поселите в них нелюбовь к вам и ко всему тому, что у вас. В отказе своем вы только должны назначить прихожанину другое время для бесед, – не более; и затем уже время это должны исполнить во всей точности.

Приходящие к священнику по нуждам духовным так много имеют права на внимание к себе у него, как ни у кого другого. Исповедать напр. и приобщить больного или похоронить безродного, не дело ли общехристианское, и для священника, приглашаемого выполнить его, не есть ли такое дело, к которому он сам должен располагать своих прихожан и которое должно составлять для него духовную радость по самой трудности своей? Равным образом, когда одни приходят в дом священника – поведать ему тяжесть греха, который мучит их совесть, другие – попросить у него наставления, по случаю нетрезвости и развращения своих мужей или жен, третьи – посоветоваться, что делать с непослушными и непокорными детьми, – все это не такие ли нужды, с которыми прихожане имеют полное право обращаться к своему священнику, как духовному отцу своему? Священник должен выражать полное свое сочувствие к этим людям, чтобы не потерять доверия к себе ни у них, ни вообще у всех своих прихожан, но чтобы напротив своим сочувствием к ним еще больше увеличить число приходящих к нему с подобными вопросами. Духовные нужды, обыкновенно, меньше чувствуются, чем телесные потребности; и если к священнику приходят за христианским советом и наставлением, то приходят весьма немногие, и по преимуществу в одно время года, именно в Великий пост, когда говеют, т.е. постятся и приготовляются к исповеди и причащению св. Таин. Между тем не первое ли есть дело удовлетворения духовным потребностям и не лежит ли это дело прямо и единственно на вашей пастырской обязанности? Возбуждайте же в прихожанах своих первее всего чувство этих нужд, и если по случаю их они сами обращаются к вам, хотя бы то и в малом числе, то приветливостью и своим сочувствием к приходящим вызывайте их на новые, более частые посещения вас. Глядя на этих немногих, и другие многие с охотою будут обращаться к вам по таким нуждам своим. Принимайте эти посещения с радостью, а не с недовольством. Посмотрите, какое множество народа каждый день у адвокатов, лекарей, купцов и ремесленников, и как они не только не тяготятся такими посещениями, но даже заискивают их! Не скажете ли, что то их занятие и там их интерес? Но не скажут ли противу этого и вам: а принимать прихожан ваших, приходящих к вам по нуждам своим духовным, без неудовольствия с вашей стороны, и поставить себя так, чтобы они шли к вам с радостью, не ваша ли священная обязанность? Нет интереса? – Но разве вы избрали свое пастырское звание и поставлены в него с тою целью, чтобы преследовать житейский интерес, а не духовный?! Не тяготитесь же никогда удовлетворять душевным нуждам прихожан ваших и не изнемогайте духом при исполнении этого долга вашего. К апостолу Павлу, случалось, каждый день стекались верующие, и притом в таком множестве, что стечение это походило как бы на нападение какое: кроме внешних, нападение еже по вся дни, говорит он сам о себе, и попечение всех церквей. Однако же вот каково было его отношение к нуждам верующих: кто изнемогает, и не изнемогаю (2Кор.11:28–29).

В Риме есть легенда, что апостол Петр был епископом Рима 25 лет, 5 месяцев и 11 дней, и что тот папа, который проживет в сане первосвященника римского столько же времени, будет последним папою. Как бы в оправдание такого верования ни один из всех бывших доселе пап не достигал этого рокового срока. Только нынешний папа Пий IX 23 июня прошлого года в полном здравии отпраздновал свой 25-ний юбилей, а в ноябре перешел уже и за пределы предполагаемого епископского служения апостола Петра. Суеверные католики, соображаясь с знамениями времени, со страхом ожидали исполнения на Пие IX грозного предсказания о конце папства, и предсказание это отчасти исполнилось в том смысле, что Пий IX оказался последним светским папой, последним представителем светской власти папства. Конец этой власти, как известно, положен был в 1870г.. 20 сентября того года Рим был занят итальянскими войсками, 2 октября последовало народное голосование в пользу присоединения папских владений к Италии, а 27 ноября открыт был итальянский парламент. С этого времени Рим уже не столица католического мира, а только столица объединенной Италии. Как прежние ограничения светской власти папства, так и в особенности совершенное уничтожение ее не только римской курией, но и всеми усердными католиками встречено было как вопиющее нарушение прав главы католического мира, как попрание всех догматов католицизма. Папа давно уже предал великому отлучению Виктора Эммануила и всех способствовавших объединению Италии. Но не только с православной, а и с католической точки зрения лишение папы светской власти может и должно представляться лишь благим устроением Промысла. Что светское господство существенно не соединялось с духовной властью римских первосвященников, не было необходимым для духовных отношений папства, это показывает и древняя история, когда папство не было еще светской монархией, и особенно последние полтора года истории папства. Хотя рьяные ультрамонтаны доселе еще продолжают кричать против совершившегося факта и оплакивают папу как «ватиканского пленника», как «гонимого мученика», который терпит всякого рода уничижение и нищету и стеснен во всех своих действиях, но все эти вопли совершенно несправедливы. Папа пользуется полною свободою, не терпит никаких стеснений от итальянского правительства и также беспрепятственно, как и прежде, ведет все дела своей духовной администрации. Бывшее доселе «царством от мира сего», папство может теперь обратить все свои силы к тому, чтобы уподобляться «царству не от мира сего»; оно не будет иметь побуждений и поводов вмешиваться в политические и мирские дела, как это было доселе ко вреду как самого католицизма, так и вообще всей христианской Церкви. Ожесточение папы против итальянского правительства подавало повод к слухам о намерениях папы переселиться из Рима то на остров Мальту, то в Испанию, то во Францию, то наконец в Австрию. Все эти слухи доселе оказываются неверными. Итальянское правительство в отношении к папе действует с полным уважением к его правам и достоинству, а папство, хотя и продолжает проповедовать, что нет общения света со тьмою и Христа с Велиалом, тем не менее вполне сознает, что его обаяние гораздо будет сильнее, если папа останется в Риме, чем если он переселится в какую-либо другую страну.

К действительному ущербу католицизма и папства могут служить не ограничения его вроде лишения папства светской власти – подобные ограничения могут только приближать католицизм к характеру истинной Церкви, – а напротив дальнейшее развитие идеи папства, расширение и усиление незаконных прав и притязаний папства. Все исторические протесты против папства и католицизма, все ереси и расколы в католической церкви появились именно в эпохи особенного развития ложных идей и притязаний папства. Прошедший год также доказал, что одинаковые причины производят и одинаковые следствия. В июле 1870г. на Ватиканском соборе был объявлен новый догмат, или лучше, новая ересь о непогрешимости папы. Этим абсурдом папство окончательно завершало всю прежде наросшую ложь теории папской власти: очевидно, оставалось сделать один только шаг, чтобы в XIX веке повторить безумие некоторых средневековых канонистов, не обинуясь называвших папу богом. С католической точки зрения казалось бы для папства, вознесенного на высоту непогрешимости, теперь должен был наступить период торжества полного, небывалого… Но вот прошло не более года после появления на земле непогрешимого человека, как мир католический охватывается расколом, размеры которого растут больше и больше и не видится конца поднявшемуся брожению. Мы говорим о старокатолическом движении. Учение о непогрешимости папства возмутило совесть лучших представителей католической науки и католического общества, и вопиющая неправда этого учения раскрыла глаза и на многие другие догматы и злоупотребления папства. Начавшись в кругу людей науки, старокатолическое движение больше и больше сообщается и народным массам и кроме Германии распространяется в Австрии, Франции, находит сторонников в Англии и даже в Италии. Европейские правительства, не сочувствуя новому догмату, большею частию поддерживают или по крайней мере не препятствуют этому движению, признают старокатоликов равноправными с новокатоликами, предоставляют им церкви для отправления богослужения и т.п. Главнейшие положения старокатоликов, как они высказаны на мюнхенском конгрессе, бывшем в сентябре прошлого года, следующие: «Мы твердо держимся», говорится в утвержденной на этом конгрессе программе, «древней католической веры, как она выражена в писании и предании, равно как и древнего католического богослужения. Как полноправные члены католической церкви, мы не позволяем отделить нас ни от церковного общения, ни от пользования происходящими отсюда церковными и гражданскими правами. Направленные против нас отлучения мы считаем незаконными и произвольными. Держась исповедания веры, утвержденного тридентским собором, мы отвергаем принятые при Пие IX в противность церковному учению и основаниям собора апостольского догматы, особенно о папской непогрешимости и о высшем авторитете папы. Мы держимся древнего церковного устройства. Мы отвергаем всякое притязание стеснять епископов в непосредственном самостоятельном управлении частными церквами. Мы отвергаем содержащееся в ватиканских декретах учение, что папа есть единственный поставленный от Бога носитель всего церковного авторитета и всей церковной власти, отвергаем как противное тридентскому канону, по которому богоучрежденная иерархия состоит из епископов, священников и диаконов. Мы признаем первенство римского епископа, как оно было признано на основании св. писания (?) отцами и соборами в древней нераздельной христианской Церкви. Мы признаем, что правила веры могут быть определяемы не исключительно мнением папы и согласием с ним епископов, клятвенно обязанных повиновением папе, а согласно с учением св. писания и древнего церковного предания, как оно изложено у признанных отцов и соборов. Даже и собор не может издавать безусловно обязательных декретов, если у него, как у собора ватиканского, нет существенных внешних условий вселенских соборов, если он идет вразрез с основами Церкви и с преданиями. При содействии богословской и канонической науки мы стремимся к реформе в церкви, реформе, которая бы в духе древней Церкви уничтожила нынешние беспорядки и злоупотребления и удовлетворила бы желаниям католического народа принимать участие в делах церкви, причем, без нарушения единства церкви в учении, могли бы быть приняты во внимание национальные воззрения и потребности церкви. Мы надеемся на воссоединение с греко-восточной и русской Церковью, разделение с которой последовало без настоятельных причин и не основано ни на каких непримиримых разностях. При осуществлении этой реформы, путем науки и прогрессирующей христианской культуры, мы ожидаем также постепенного примирения и с протестантскими и епископальной церквами.» Между другими частнейшими положениями старокатоликов особенно замечательны требование образования от духовенства в уровень с современными состояниями науки, вопреки учению папского силлабуса, и требование отмены целибата. – Нельзя не видеть всей справедливости основных начал этой программы, насколько они касаются протеста против ватиканских догматов и современного папства. Нам православным нельзя не сочувствовать и высказываемой старокатоликами надежде на воссоединение с православною Церковью. Но при этом нельзя не видеть, к сожалению; и колебательности, нетвердости, внутреннего противоречия в идеях старокатоликов. Отвергая католическое учение о папской власти, с новым догматом о непогрешимости, отрицая папство в его сущности, старокатолики вместе с тем не хотят отделяться от католической церкви, с церковным единением хотят удержать за собою все права католицизма и протестуют против папской анафемы, произнесенной над ними. Далее, говоря о древней Церкви, поставляя идеалами предполагаемой реформы Церковь нераздельную, Церковь вселенских соборов, в тоже время они заявляют, что они держатся постановлений тридентского собора! Можно ли не видеть здесь непримиримого противоречия? И может ли тридентский собор представлять старокатоликам прочную опору? Известно, что на этом соборе не были отвергнуты ни ложное учение об исхождении Св. Духа и от Сына, ни средневековое учение о папской власти, и даже была сделана оговорка, что соборные постановления ни в каком случае не могут быть объясняемы «в ущерб власти св. престола». Развитие того ложного начала, которое называется папством, началось не с тридентского собора, а с IX века, но тридентский собор освятил это начало уже в широком развитии. Поэтому старокатолики, если хотят отделиться от новокатоликов, должны отступить не за 300 только лет, ко времени тридентского собора, а на целое тысячелетие и искать идеала церкви и основ к реформе в древней нераздельной Церкви и только в ней одной⁵. Успех первого «старокатолика», первого восстановителя древней католической церкви – Овербека, представившего уже на рассмотрение св. синода свою старокатолическую литургию, объясняется именно тем, что он пошел этим «царским» путем полного отрицания всей истории католицизма и папства со времени отделения западной церкви от вселенской, и церковный вопрос решил лишь на основании учения и практики древней вселенской Церкви. Подобно Овербеку, и для новейших искателей древней вселенской истины руководителем может быть только православная греко-восточная Церковь, неизменно верная хранительница истинного учения и преданий древней Церкви. Более полное и серьезное знакомство с православием могло бы вывести старокатоликов из лабиринта их внутренних противоречий и дать надлежащее направление вполне законному протесту, возникшему в сознании западного христианства. К сожалению, даже у передовых людей нового движения не достает светлого, свободного от предрассудков понятия о православной Церкви. Предводитель старокатолической партии доктор Деллингер, читая в Мюнхене 31 января первую лекцию о воссоединении церквей, позволил себе сказать о крайней нетерпимости православной Церкви, вследствие которой все войны России были будто бы войнами религиозными, войнами верующих против неверных!. Не есть ли это очевидное доказательство того, что г. доктор не знает духа, характера и истории русской церкви. Несмотря однако же на полное невежество в отношении к православной Церкви, господствующее на западе, нельзя не видеть, что сознание западных христиан, уклоняясь от папства, в последнее время не бросается как прежде в широкие двери подручного и знакомого протестантства, а ищет какого-то другого исхода, более близкого к началам православия. Дело Овербека, Геферли, обращение многих славян в православие после провозглашения догмата о непогрешимости, обращение Беринга, наконец движение старокатоликов – все это не однородные ли знамения нового времени? Не налагает ли это на православный мир особенно настоятельной обязанности более и более раскрывать начала хранимой в православной Церкви истины пред лицом ищущих истины христиан западных?..

А.В.

Глава XX. Каким образом должно наставлять упорных и непреклонных; как – легкомысленных и непостоянных

Наставление 18

Иначе должно наставлять упорных и непреклонных; а иначе – легкомысленных и непостоянных. Тем надобно напоминать, что они слишком много о себе думают, и потому пренебрегают советами других; а сих вразумлять, чтобы они были повнимательнее к себе и сколько-нибудь дорожили своими мнениями, не предаваясь легкомыслию и непостоянству. Ибо если бы и те и другие вели себя иначе, то одни всегда уважали бы советы других, а другие не были бы так переменчивы в своих мыслях и действиях. Первым из них апостол Павел заповедует: не бывайте мудри о себе (Рим.12:16); а последним: да не бываем ктому младенцы, влающеся и скитающеся всяким ветром учения (Еф.4:14). А премудрый Соломон об одних говорит: устне мудрых (высокомудрствующих о себе) снедят плоды путей своих (дел своих), и своего нечестия насытятся; а о других: сердца же безумных нетверда (сами на себя непохожи – =cor dissimile) (Притч.1:31; 15:7 снес. Ис.3:10). И действительно, сердце премудрых всегда одинаково и само себе равно (=sibimet ipsi semper est simile), и если убеждения его правильны, то оно никогда не собьется с пути правого; а сердце безумных переменчиво и неустойчиво (=dissimile est), так что оно, постоянно изменяясь, никогда не может на чем-нибудь остановиться. И так как пороки большей частью одни от других происходят, зарождаясь от одних и производя другие; то духовным врачам надобно с особенной заботливостью обращать внимание на то́, что они, врачуя греховные недуги, тогда только могут с надлежащим успехом исцелять от них своих больных, когда с корнем вырвут эти пороки в самом источнике их. Упрямое же упорство происходит от самонадеянности и гордости, а безрассудное непостоянство – от легкомыслия и неосновательности.

Итак закосневшим в упорстве и непреклонности надобно внушать, чтобы они познали и сознали свой недуг надменности и высокомерия, стараясь препобедить себя; иначе, считая для себя унизительным подчиниться даже правильным советам и убеждениям других, они останутся пленниками и рабами гордости. Можно указать им, для поучительного назидания, например Спасителя, Который, будучи по существу едино со Отцем, говорил однакож о Себе: снидох с небесе, не да творю волю мою, но волю пославшаго Мя Отца (Ин.6:38), и, как Сын человеческий, явил Собою нам пример подчинения воли своей. И чтобы расположить нас к этому, Он и на страшном суде суд свой приписывает Отцу, говоря: не могу Аз о Себе творити ничесоже, но, якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть; яко не ищу воли Моея, но воли пославшаго Мя Отца (Ин.5:30). Как же после сего человеку отказываться от подчинения воли своей воле другого, когда Богочеловек, пришедши в мир явить славу свою, свидетельствует, что Он ничего не может творить Сам от Себя и суд свой приписывает Отцу?

Напротив, легкомысленных и непостоянных нужно располагать к установлению в правилах твердости и постоянства: ибо плоды (следствия) непостоянства сами собою уничтожаются, когда корень их – самое легкомыслие исторгается из сердца; и всякое здание тогда только бывает прочно, когда твердо его основание. Если же сердце не твердо, то и мысли не постоянны. Вот что́ апостол Павел говорит о себе на этот раз в послании к коринфянам: еда что убо легкотою деях? или, яже совещаваю, по плоти совещаваю, да будет у мене еже, ей ей, и еже, ни ни (так что у меня то да, да, то нет, нет) (2Кор.1:17)? Он как бы так говорит, свидетельствуя о себе, что он чужд такого состояния: «я не влаюсь ветром непостоянства, потому что не поддаюсь и не предаюсь легкомыслию».

Молим вы, братие, знайте труждающихся у вас,

и настоятелей ваших о Господе, и наказующих вы,

и имейте их по преизлиха в любви за дело их. (1Фес.5:12–13).

Так писал ап. Павел к христианам церкви Солунской, убеждая их, и вместе с ними и всех христиан, – почитать и любить преимущественною любовью служителей алтаря Господня за дело их. Святой апостол не просто убеждает, но убеждает с особенною силою и сердечностью; не повелевает, не предписывает, но, дабы сильнее подействовать, просит и молит. Молим вы, говорит он, молим вы, братие, знайте труждающихся у вас, и настоятелей ваших о Господе, и наказующих вы, и имейте их по преизлиха в любви за дело их. Какое же то дело служителей Христовых, ради которого апостол умоляет христиан почитать их и иметь их по преизлиха в любви? Остановимся вниманием на этом вопросе и, в честь тезоименитства нашего архипастыря, побеседуем о том, почему мы – христиане должны почитать и любить преимущественною любовью пастырей и учителей наших.

Священство есть служение, состоящее в строении Таин Божиих, в проповедании слова Господня и в руководстве людей к вечному спасению и блаженству небесному. О первой должности свящ. служения ап. Павел говорит: тако нас да непщует человек, яко слуг Христовых и строителей таин Божиих (1Кор.4:1). Вторая обязанность – проповедание слова Божия возложена на служителей Слова самим воплотившимся Словом. Сам Божественный Учитель заповедал своим ученикам, а в лице их и тем, которые будут преемниками их власти и должности, проповедать слово благовестия всем языкам, всей твари. Шедше научите вся языки, говорил Он ученикам своим, посылая их на всемирную проповедь (Мф.28:19). Шедше в мир весь, проповедите Евангелие всей твари (Мк.16:15). И власть руководить верующих во Христа в Царствие Божие, власть пасти стадо Божие, т.е. управлять христианами и иметь над ними нравственный надзор, дана служителям Церкви самим небесным Пастыреначальником, вечным Архиереем, Главою Церкви – Господом нашим Иисусом Христом. Слушаяй вас, Мене слушает (Лк.10:16), сказал Он тем, кому поручил пасти свою Церковь. Аминь глаголю вам, елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси, и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех (Мф.18:18). Итак дело служителей алтаря Господня состоит в том, что они совершают высочайшие новозаветные таинства, возвещают нам глаголы живота вечного, проповедуя Евангелие Царствия Божия, и ведут нас к Царствию Небесному в наследие живота вечного.

Если вникнем в существо этого дела, если поймем и сознаем, как высоко и важно дело пастырского служения само в себе; то для нас понятно будет и то, почему апостол заповедует нам почитать служителей Божиих за дело их. Поистине, бр., высоко и важно дело пастырского служения!... Так высоко и важно, что другого дела выше и важнее сего нет и не будет на земле. Высота и важность сего дела открывается как из цели, для которой самим Богом установлено на земле священство, так и из тех наименований, которые дает слово Божие служителям Христовым. Цель священства, по апостолу, состоит в том, чтобы созидать Тело Христово, приводить всех в единство веры, всех возводить в меру возраста исполнения Христова, всех делать святыми. Священство установлено на земле для того, чтобы людей грешных соделать праведными, рабов греха и диавола – сынами Божиими; оно установлено для того, чтобы Бога низводить в человека, и человека возводить к Богу. Вот как высоко и важно дело служения пастырей Церкви Христовой! Выражая это столь высокое назначение пастырского служения, слово Божие усвояет возвышенные и многовыразительные наименования тем, которые проходят это служение. Оно называет их ангелами Господа Вседержителя (Мал.2:7), потому что они возвещают людям волю Господню, – соработниками у Бога (1Кор.3:9), потому что они возделывают ниву Божию, насаждают и напаяют ветроград Христов, – премудрыми архитектонами (1Кор.3:10), потому что устрояют и созидают Царство Божие на земле. Сам небесный Пастыреначальник называет служителей алтаря то солью земли, ею же в воню благоухания Христова, осоляется жертва Божия – дух сокрушенный и сердце сокрушенное и смиренное; то светом мира (Мф.5:13–14), которым освещается земля, помраченная грехом, и которым должны согреваться бедные пришельцы земли, обнаженные дела благого; то пастырями, которым он вручает овец своего стада, искупленных дорогою ценою, ценою Его Божественной крови. И как повиновение, так и неуважение пасомых к этим пастырям небесный Пастыреначальник относит к Себе Самому. Иже вас приемлет, Мене приемлет (Мф.10:40). Слушаяй вас, Мене слушает, отметаяйся же вас, Мене отметается (Лк.10:16).

Видите, бр., как высоко и как важно дело пастырского служения! Как же нам не почитать тех, которых Господь Бог почтил таким званием? Как не благоговеть перед теми, на которых возложена такая обязанность? Мы почитаем и уважаем приближенных слуг Царя земного; тем более должны почитать служителей Царя Небесного. И как там, – не почитать того, кто облечен высоким саном, почтен особенною доверенностью царскою, значит – оскорблять самого Царя; так и здесь не почитать ангелов Господа Вседержителя, соработников Божиих, значит – или совершенно не понимать их святого служения, или не внимать самому Богу, Который заповедует воздавать всем должная, Который прямо и ясно требует от людей почтения своим служителям. Итак, молим вы, бр., апостольским словом, знайте, т.е., почитайте труждающихся у вас, и настоятелей ваших о Господе, и наказующих вы… за дело их.

Но кроме почтения к духовным пастырям за их высокое служение, апостол требует еще от нас и особенной любви к ним за дело их. Молим вы, бр., пишет он, имейте их по преизлиха в любви за дело их. По самой природе нашей человеческой мы любим тех, которые делают нам добро, – и чем выше это добро, чем больших трудов требует оно от тех, кто его для нас делает, тем и любовь наша к таким благодетелям должна быть выше, чище и сердечнее. Но скажите, братия, кто больше служителей алтаря делает нам добра? И какое звание, какое дело труднее звания и дела пастырского служения?..

Спасительно и благотворно для нас дело служения пастырей Церкви. Ибо чрез них мы, в таинстве Крещения, соделываемся христианами, получаем чистоту и невинность, которую потеряли в прародителях наших; чрез них, в таинстве Миропомазания, подаются нам дары Духа Святого, освящающие, укрепляющие нас и дающие нам силу и возможность достигать Царства Небесного. Потом, когда в продолжение своей жизни мы удаляемся от Бога и снова умираем чрез грех благодатной жизни, они – служители милосердаго Бога, в таинстве Покаяния, приводят нас опять к Отцу Небесному, истребляют в нас смертоносный яд греха, и вместо его полагают жизнь, питая нас, в таинстве Евхаристии, Телом и Кровию Господа нашего Иисуса Христа, Который есть живот наш. Столько получаем мы благодеяний от Бога чрез служителей Христовых, как строителей таин Божиих!

Но пастыри Церкви суть наши учители, молитвенники и руководители; и это их служение благотворно и спасительно для нас. Как учители наши, они открывают нам, что́ есть воля Божия, благая и угодная; они научают нас, как нам жить и что делать, дабы быть истинными христианами: они показу́ют, как нам жить в жизни домашней, как поступать в жизни общественной, как вести себя в храме Божием, что делать днем и ночью, утром и вечером, – словом, везде и всегда их наставления руководят нас. Только слушайте, братия, и слушайтесь этих наставлений, и вы будете счастливы здесь – на земле, и блаженны там – на небе. Как молитвенники наши, пастыри наши выну возносят за нас молитвы к Богу; молятся за нас больше нас самих; молятся и тогда, когда мы сами забываем про молитву. Войдите, например, в простой день в храм Божий на утреннее молитвословие, и вы часто увидите там почти одних служителей алтаря, возносящих молитвы к Богу за всех христиан; никого нет, – а служитель Христов, предстоя престолу Божию, молится и просит Бога помянуть в Небесном Царствии своем и тех, которых нет во храме, которые предаются еще ночному покою на ложах своих. Как молитвенники наши, пастыри Церкви не только непрестанно молятся за нас теперь, когда мы живем здесь – в этом мире, но будут молиться за нас и тогда, когда мы оставим этот мир; могут забыть нас друзья и родные, но они никогда не забудут нас, они всегда будут приносить бескровную жертву за спасение наше.

Как руководители наши по распутиям лукавого мира сего к блаженной вечности, они указывают прямой и верный путь в Царствие Божие и ведут к нему. Косных и ленивых на благие дела возбуждают, заблуждающихся вразумляют и наставляют, одних умоляют со всяким долготерпением и кротостью, других обличают нещадно, противляющихся же истине со рвением и упорно запрещают со властью. Как Отец Небесный, пославший Сына своего Единородного для спасения мира, Ему одному дал весь суд над миром; так Сын Божий дал власть суда, власть вязать и разрешать тем, которых избрал и послал продолжать великое дело спасения человеческого рода. И определенное ими, их приговор на земле, по слову самого Господа Иисуса Христа, утверждается самим Богом на небе. Елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси, и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех.

Очевидно такие дела, совершаемые для нас нашими духовными отцами, нашими пастырями и учителями, нашими молитвенниками и руководителями не могут быть без особенного труда и без тяжких забот для них самих. Как строитель таин Божиих, необходимых для спасения каждого, служитель Божий должен быть, так сказать, выше обстоятельств жизни, выше условий места и времени, выше забот о себе самом. Всегда и везде он должен быть готов исполнять дело служения своего, хотя бы то стоило ему здоровья и самой жизни. Но с особенным трудом, печалями и огорчениями сопряжено звание служителей Христовых, как пастырей и учителей наших. Чтобы научать других путям Господним, они сами наперед должны узнать эти пути, и для сего должны поучаться в законе Господнем день и ночь. Чтобы действовать на других с добрым успехом, пастырь должен быть всем для всех, подобно апостолу Павлу; приспособляясь к характеру каждого, должен как бы изменять себя: то быть твердым и строгим, то кротким и снисходительным, употреблять то ласки, то строгие внушения, то просьбы, то угрозы, похвалу или порицание… Как служитель благодати, действующей на сердца бесчисленными способами, он должен давать своей любви и своей ревности различные виды, сообразуясь с расположением и потребностями каждого; должен запрещать, умолять, обличать; должен обуздывать дерзость, усмирять буйство, исправлять злоупотребления, вопиять против соблазнов… Какой труд и сколько забот! И если бы эти труды и заботы всегда приносили желанный плод, то хотя в этом было бы утешение и облегчение для пастырей и учителей наших; но очень часто бывает напротив. Часто голос пастыря, как голос в пустыне, раздается без пользы, часто его слова и убеждения падают на бесплодную почву, не истребляют терний греха, не обращаются в семена, возращающие плоды добродетели; а это в свою очередь служит новым источником скорбей и болезней для доброго пастыря. Бывает иногда и так, что если пастырь не безгласен как наемник, не боится стать прямо в лице соблазну и пороку, его преследуют унижение, несправедливости, даже ненависть и гонения. «Тяжки», говорит с собственного опыта святой Златоуст, «тяжки для многих учители и духовные пастыри…»

Но всего, что должны делать и делают пастыри и учители наши для пасомых, и с какими трудами и заботами проходят дело своего служения, – всего этого не выскажешь словом. Смотрите, братие, лучше на самое дело.... Высокий образец христианского учительства и отеческого искусства наставлять и убеждать, горячего усердия к совершению службы Божией и глубокого благоговения, мудрости духовной в управлении вверенных от Бога людей, знаемой и прославляемой далеко за пределами местной паствы; назидательный пример пастырских трудов, отечественных попечений и неусыпных забот о благе словесного стада Христова; живое доказательство того, как дело служителей Христовых, спасительное для нас, трудно для них самих, – все это у каждого из нас пред глазами... Смотрите и убеждайтесь.

И всем этим трудам, всем этим печалям и заботам служители Христовы подвергаются за дело свое – за то, что они созидают и устраивают наше благо временное и вечное!.. Как же нам не любить их особенной, преимущественной любовью за это их дело? Братие! и язычники любят своих благодетелей, а мы христиане... и бессловесные животные умеют ценить благодеяния, умеют быть благодарными, умеют любить тех, которые делают им добро; – а мы люди, мы с сердцем и разумом.... Будем же внимательны к апостольскому молению, будем почитать труждающихся у нас и настоятелей наших о Господе, и наказующих нас и иметь их по преизлиха в любви за дело их.

Чем же мы будем выражать свою особенную любовь к служителям Христовым, нашим пастырям и отцам? Любовью, и только любовью, – сердечной любовью... а такая любовь, как любовь истинная, не требует, да кто учит ее, она сама знает, – чем выразиться, как и когда, любовь не умеет таиться... Ныне в день рождения в ангельскую жизнь ангела киевской церкви выразим, братие, любовь нашу к пастырям и учителям своим – сердечной, пламенной молитвой к милосердому Отцу Небесному за нашего отца и архипастыря, за нашего великого иерарха, носящего в себе и на себе образ Христа – Пастыреначальника – да сохранится, да продлится, да благоустроится его вожделенное здравие и долгоденствие. Аминь.

Пр. М. Богданов

Священник. Рад поговорить с вами, други мои, только удержитесь перебивать речь. После, когда доскажу о кумирах, можете говорить все, что вам угодно. – На грешной земле искони идет борьба истинной веры с язычеством, ересями и другими заблуждениями, как борьба света со тьмою, духа с плотию. Диавол с досады, что навсегда лишен вечного блаженства, не переставал и не перестает совращать народ от Бога к себе. Он внушил людям злую мысль, что не один Бог, а много богов. Вот те, которые стали верить и верили, что не один Бог, а много богов, и названы язычниками, а вера их – язычеством, или идолопоклонством. По усилиям диавола, особенно одолевало веру в единого истинного Бога язычество, иначе идолопоклонство, которое тем соблазнительнее, что очень угождает похотям человеческим. Из язычников у греков и римлян обоготворялись даже пороки. Так, на разгул и пьянство был у них бог, называемый Бахус, на любодеяние тоже была богиня – Венера. У египтян, тоже язычников, в стране которых жил избранный Богом народ еврейский, были еще боги, которые выдуманы ими по их занятиям и по другим их надобностям. У них, например, главное занятие было земледелие и скотоводство, потому и богом главным был у них бык, называемый Апис, которого выливали из золота или серебра. Там еще народ много терпел от крокодилов и ядовитых змей, потому и крокодила почитали за бога, и – даже кошку, так как она имеет силу умерщвлять змею одним прикосновением своей лапы. Образы всех этих и других богов своих они выливали из металла или делали из камня, или из дерева, и считали их настоящими богами, приносили им жертвы и поклонялись им как настоящим богам. Вот эти-то самые обоготворенные образы и называются идолами, кумирами, а на нашем языке – еще истуканами. Поклоняясь таким богам, язычники единого истинного Бога, Иже есть на небесех, не ведали. Среди такого-то народа жили израильтяне рабами в Египте и там научились поклоняться идолам, да так пристрастились к идолопоклонству, что на пути в обетованную землю, при видимом чудном Божием покровительстве, не раз сожалели об египетском житье своем, а раз, как Моисей на короткое время оставил их одних, ушедши на гору Синай для получения от Бога заповедей, у них такая открылась ревность и любовь к идолам, что они тут же настояли на том, чтобы для них немедленно был слит из золота телец (Исх.32:4), т.е. бык в малом виде. Для такого-то склонного к идолопоклонству народа Господь и написал в первых заповедях: Аз есмь Господь Бог твой: да не будут тебе боги, кроме Меня. Не сотвори себе кумира, ни всякаго подобия, елика на небеси горе (как например солнце, луна и тому под.), и елика на земли низу (как – телец, кошка, человек и проч.), и елика в водах под землею (как наприм. крокодил, змея и тому под. тварь), да не поклонишися им, ниже послужиши им (Втор.6:9). Несмотря на такие запрещения Божии, евреи и после, в земле Ханаанской, все-таки впадали в веру язычников – филистимлян, хананеян и других, с которыми жили по соседству. Потому пророкам, как проповедникам воли Божией, приходилось тогда постоянно обличать это идолопоклонство, и объяснять, что идолы ничего не значат; как говорит например пророк Давид в псалме 113, что они уста имут, и не возглаголют, очи имут, и не узрят...., или Соломон в Премудрости (Прем.13:10), также прор. Исаия (Ис.44:12–18), Иеремия (Иер.2:27) и другие. Во времена апостолов язычество или идолопоклонство было также во всей силе, потому и св. апостолам приходилось обличать его (см. Рим.1:23; Откр.9:20). Почитание таких ложных, выдуманных и сделанных руками человеческими богов, конечно есть величайшее оскорбление для Господа Бога нашего, Творца и Вседержителя. Какое же сравнение! ....

Мол. Ну, погоди.... ты вот говоришь, – кумиры выдуманные боги; а иконы ваши разве не выдуманы? Разве Бога можно сотворить из дерева, золота, или написать красками? Бога никтоже виде, нигдеже, ... говорится у Иоанна (Ин.1:18); а вот в главе 4, ст. 23 и 24 (Ин.4:23–24) сказано: истинные поклонницы поклонятся Отцу в духе и истине; таковых поклонников Отец ищет Себе.

Св. Прежде остановимся на словах: Бога никтоже виде.... Действительно по существу Он есть Дух, потому никто не может видеть Его в сущности, каков Он есть во всей славе Своей; даже самые ангелы не постигают существо Божие.

Мол. А вы изображаете....

Св. Изображаем не то, каков Господь Бог в сущности, а только тот образ человеческий, в каком Он благоволил явить Себя. Так Бога Отца изображаем Ветхим деньми – в том именно виде, как описывает Его пророк Даниил (Дан.7:9), – еще и так, как видел Его в откровении пророк Исаия (Ис.6). В существе и Сына Божия Иисуса Христа никтоже знает, токмо Отец небесный (Мф.11:27), однакож и вам известно, что Он даже и тело наше благоволил принять от Пресвятой Девы Марии ради нашего спасения, образом обретеся, якоже человек (Флп.2:7), и жил на земле, как человек. Эта самая земная жизнь Его и изображается на иконах точно так, как описывается в Евангелии. Так есть икона, на которой вы увидите, в каких обстоятельствах Христос родился, как Он младенцем лежал в яслях, как поклонялись ему волхвы, пришедшие с востока, по указанию звезды; на иконах наших вы увидите как Он крестился от Иоанна Предтечи в реке Иордане, и как Дух Святой сходил на Него с неба в виде голубя; мы также изображаем те случаи, когда Он учил народ, творил чудеса; изображаем Его тайную вечерю с учениками, предание Его от Иуды. На иконах у нас вы увидите, как вели Его – Спасителя нашего на распятие и как распяли Его за наши беззакония…

Мол. Да разве только это у вас на иконах?!...

Св. Еще изображаем Матерь Господа Иисуса, святых апостолов Его и других угодников Божиих, – подвиги их, как они спасались, и как это описано в книгах. Такие изображения хоть не живые, но указывают нам: вот так возлюбите и вы Христа Спасителя, как любили Его те, какие здесь изображены, подражайте и вы им.

Мол. Павел апостол в 1 послании к Тимофею пишет: образ буди верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою (1Тим.4:12). Слово же их и то, как они любили Бога и верили Ему, – все это есть у них в посланиях, и мы подражаем им без икон ваших.

Св. Други мои! вам ли хвалиться, что вы умеете подражать им!… Очи ума и сердца так затемняются у нас страстьми и похотьми, что надо нам света да света, побуждений да побуждений. Вот например у Сираха сказано: помни последняя твоя, и во веки не согрешиши (Сир.7:39); так некоторые православные, чтобы помнить смерть и суд Божий, делают заранее гроб себе, или изображают его красками и ставят в той комнате, где молятся Богу. Ну, какой тут грех? По-нашему чем больше напоминаний и побуждений к добрым делам, тем лучше. Так это для нас грамотных; а что сказать о тех, которые не могут читать Божия писания? Для них икона та же книга, да еще внятнее и сильнее действует на сердце, нежели самое Писание.

Мол. Хорошо, – ну так вы смотрели бы на иконы свои очами, да и только, а то нет, – вы им кланяетесь, как богам, лобзаете ровно живых; значит, вы изменили славу нетленнаго Бога в подобие образа тленна, как говорит ап. Павел в послании к римлянам (Рим.1:23).

Св. ап. Павел в этом месте послания своего говорит так не о христианах, к которым пишет, а о том, что было до Христа, как т.е. тогда язычники, не знавши совсем истинного Бога, Который есть дух и не имеет тления, как все вещественное, стали почитать богами бездушных идолов или кумиры, о каких я вам выше говорил, из тленного вещества сделанные, и таким образом, значит, изменили славу нетленного Бога в подобие образа тленна.

Мол. А иконы ваши разве что понимают, когда им кланяются и лобзают их?

Св. Послушай: тебе не приходилось ли когда-нибудь читать в Евангелии о страданиях Господа нашего Иисуса Христа не просто на беседе, а собственно для себя наедине, когда находит уныние или скорбь какая давит душу. В часы скорби сердце наше бывает доступнее для благодати Божией: ты одной главы не прочтешь, как слеза канет, и там глубоко – в самом сердце отзовется какою-то неземною отрадой. Ты невольно наклоняешься и лобызаешь строки св. Евангелия, которые благодатно повеяли на тебя. Ведь бывает это?

Мол. Как же, это может быть.

Св. Что ж, лобзание строк евангельских грешно или нет? Тут сама душа просится прильнуть к слову о Спасителе нашем.

Мол. Тут какой грех! … Ведь слово-то Божие.

Св. И мы лобзаем и оказываем должный почет поклоном – как словам евангельским о Спасителе, о Пречистой Матери Его и проч., так равно и ликам их. Для нас все равно – изображение оных словами или красками; только бы оно было согласно с описанием евангельским и преданием апостольским.

Мол. Нет, по-нашему не все равно. Слово Божие не похоже на рукотворенное. Евангелие можно почесть, как у израильтян скрижали завета почитались по повелению Божию. Это от Бога, а иконы люди пишут.

Св. Ты, друг мой, опять сбиваешься на языческих идолов, – изображение красками того, что написано в Евангелии, равняешь вымышленным богам, болванам. К чему твердить только то, что тебе по нраву, а не согласно ни с Божиим писанием, ни с верой нашей, ни с здравым рассудком.

Мол. Как несогласно с писанием! Ведь не Сам Бог написал вам иконы; маляры пишут их!

Св. А Евангелие, да и вся Библия разве подана с неба книжкой, как теперь она есть? Не людьми ли делается бумага, краска для печати и проч.? И скрижали Моисеевы, и кивот завета, – все сделано не Божиими руками, а человеческими. Почитайте-ка Втор.10 сначала: во оно время рече Господь ко мне (Моисею): истеши себе две скрижали каменны… И сотвори ковчег от древ негниющих… И истесах две скрижали каменны, якоже и первыя… И написа на скрижалех по писанию первому… и вложих скрижали в ковчег, его же сотворих… И другое все, что указано в Исх.10, все это сделано руками человеческими, однакож Господь сказал Моисею: познан буду тебе оттуду, то есть от кивота свидения (ст. 6).

Мол. Погоди, погоди.… тут видишь – было веление Божие; опять не дерево было важно, а словеса Божьи.

Св. И мы не краску и дерево почитаем, а нашему сердцу дорог лик Спасителя и святых Его. Мы читаем учение и дела Христовы в Евангелии, но для сердца, любящего Его, этого мало. Мы хотим зреть Его с Материю Его еще очами в том виде, как они были на земле. Грешно ли это? Смотря глазами например на икону Спасителя, то есть на Его изображение, мы душою переносимся на небо и видим Его как будто лицом к лицу. Значит, и поклоны и лобзания наши относятся не к бумаге или доске, на которой написан Спаситель, а к Нему самому.

Мол. Его можно почитать и без иконы, по одному Евангелию.

Св. Кто же говорит – нельзя. Мы православные молимся и без иконы, когда случится, наприм. в дороге, да и на всяком месте, но все-таки где образ святой есть, мы считаем его пособием в молитве. Если я люблю Спасителя моего, то мне любо смотреть и на изображение Его, особенно когда молюсь Ему. Где сердце, там и глаза.

Мол. Если бы Христу было угодно почитание образа Его, то разве Он не велел бы это в Евангелии? Вон тут от Мф.22:37 прямо сказал Он: возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею мыслию твоею, а не сказал: еще и почитанием икон Его.

Св. Вы, други мои, хотите, кажется, указывать Христу Спасителю, как и учить-то Ему нас. Сказано, чтобы мы любили Бога всем сердцем, – в этом многое содержится. Настоящей, полной любви, настоящему усердию нельзя написать правил. Про то само сердце знает, как выразить свою любовь. Вот например в волостном правлении приглашали вас пожертвовать на памятник Богдану Хмельницкому, который освободил весь киевский край русской земли от власти поляков; хотят, чтобы заслуги такого славного мужа не забыты были нашими потомками. Для этого сольют из меди наподобие его во весь рост человека и поставят на площади в Киеве. Подобных памятников везде у образованных людей очень много на городских площадях, на могилах, и – все они делаются не по писаному закону, а по внушению любящего сердца.

Мол. Ну, и образа ставили бы только для памяти, а вы любите и почитаете их вместо Бога.

Св. Нет. Вы, будто с намерением, все не так, как надо, говорите слова свои. Образ, если почитается, то не вместо, а ради самого того лица, которое на нем изображено. Мне, други мои, пришлось как-то по делу зайти в один дом к вашим. Смотрю, в переднем углу на иконнике чулки, рукавицы, клубки и разное тряпье. Библия тоже на этой полке, но ее чуть видно за разными разностями. Между тем на стене я заметил – на бумажке нарисован солдатик и висит за стеклушком, которое обклеено – видно от таракан. Я беру эту рукотворенную картинку и спрашиваю подошедшую близко ко мне старуху: кто это написан? «Это сынок мой», говорит старуха. «Уж пятый год мы его – родимого не видим. Только мне и отрадушки – вот как посмотрю на него, а когда и поплачу над ним. Что делать! материнское сердце не стерпит.» Видите, простые речи, но здесь сказалась любовь к родимому сыну от всего сердца. Вот и укажите этой матери, что не так надо любить сына, и заставьте ее бросить картинку его в печь! Она из любви к сыну дорожит и бумажкой, на которой он хоть кое-как нарисован. Не большей ли нашей любви сто́ит Христос Спаситель и Бог наш, или Пречистая Матерь Его – наша усердная заступница и ходатаица пред престолом Божиим на небе?!..

Мол. Жены не пример нам, хотя они и наши: не сто́ит на них и указывать. По-нашему, изображение ничего не значит.

Св. Что́ разумно и хорошо, того ни в ком и никогда нельзя назвать дурным. Скажите мне: Государя Императора вы, конечно, почитаете?

Мол. Как же Царя не почитать? Сам Господь велел.

Св. А портрет Его, который вы видите например в волостном правлении и во всяком судебном месте, сто́ит какого-либо почтения?

Мол. Мы…. не знаем; начальники говорят: закон есть, что нельзя браниться, сквернословить там, где царский портрет находится, и в шапке пред ним не велено стоять.

Св. Да, действительно это законом установлено. В судебном заседании портрет царский занимает место самого Царя, как бы сам он тут присутствует и напоминает судьям, чтобы судили по правде, не по своему хотению, а как он указал в законе. Что же тут не хорошего-то? Почему и не почесть этот портрет? Есть же пример в книге Быт.47:31. Иаков, умирая, поклонился на верх жезла Иосифова, почитая в этом жезле власть, какую имел Иосиф в Египте. Тут дело-то не в портрете, други мои, а в нас самих. Кто любит и почитает самого Царя, тот всегда почтет и изображение его, также как и царское слово его, которое в законе. Хоть бы бадик (посох) его достался мне, и тем бы я дорожил.

Мол. Мы-то так, да сам Царь нуждается ли в этом?

Св. Конечно не нуждается так, как ваши № и № (сектанты из наставников): сняли с самих себя портреты за один раз на 12 карточек и раздают их тому, другому, – вот, мол, полюбуйтесь мною, какой я. Тут одно себялюбие. А такое любимое и всеми почитаемое лицо, как Государь наш, нам самим приятно иметь всегда пред глазами. Да и ему разве может это не нравиться!..

Мол. Оно бы так, пожалуй, если бы на изображения только смотрели, а ведь у вас какой почет-то иконам!..

Св. Св. иконам у нас такой почет, какой был деревянному ковчегу, в коем хранились заповеди – не более. А изображения например Христа Спасителя или Божией Матери, неужели и такого почета не сто́ят? Неужели по-вашему все равно – поставить ли их на почетном переднем месте, или у порога, а то бросить под лавку?

Мол. Зачем это?

Св. Мало того, некоторые ваши даже издеваются над св. иконами, уродуют их, пугают ими детей.

Мол. Ну, этого не бывает. Разве глупой какой это сделает.

Св. Конечно по внушению умных. Вы же наставники обыкновенно толкуете всем, что св. иконы – идолы.

Мол. Нет, мы только утверждаем, что они дела́ рук человеческих, потому и почитать их не надо. Сам Бог запретил.

Св. Неправда. Не все рукотворенное запрещено. Самое Божие писание показывает, какое рукотворенное не угодно Богу. Не угодно Ему, чтобы из дерева, или золота, или из другого чего творили идолов, как прежде говорено, и покланялись таким идолам вместо истинного Бога. То именно рукотворенное проклято есть, какое Богом именовася, говорит премудрый Соломон в главе 14-й. А есть рукотворенное, которое Сам Бог повелел творить из дерева же, золота и из других веществ. Вот прочитайте в книге Исход главу 25-ю, и увидите, что в то самое время, когда Господь запрещал творить кумиры, Он между прочим повелел сотворить в Скинии два херувима злата, изваянна; а в 28-й главе того же Исхода Господь еще говорит Моисею: да сотвориши дску злату, чисту, и в ней да сотвориши образ знамения освящения Господня, – это подобие наших св. образов. Даже и художник для сих работ был избран Самим Богом; об этом говорится в главе 31 и 35 Исхода. Также и Соломон во св. храме сотвори два херувима от древ кипарисных…. и постави посреде храма внутренняго, – в алтаре значит, и объяты быша херувимы златом, – так, как у нас золотят иконостас. И на всех даже стенах храма около ваяния написа подобием херувимов, как у нас по иконостасу; об этом прочитайте в 6-й главе 3 книги Царств. И Господу Богу так угоден был рукотворенный храм сей, что Он освятил его и сказал: будут очи Мои тут – в храме и сердце Мое во вся дни; это сказано в главе 9-й сначала. Да и самый кивот, в коем хранились заповеди, был ведь рукотворен, по Второзаконию глава 10-я, а Господь что сказал о нем: познан буду тебе оттуду (Исх.30:6). Даже самые язычники познали в сем кивоте силу Божию, когда от него сокрушился идол их Дагон, один из богов языческих, и народ был поражаем смертью и язвами, – это смотрите в 1Цар.5, где говорится о пленении кивота Божия азотянами. Еще о сем кивоте прочтите во 2Цар.6:1–13. Когда некто Оза, человек из простых, а не священник, осмелился придержать сей кивот и нарушил, значит, закон запрещающий касаться святыне людям несвященным; то Бог тут же поразил его; Аведдара же за почтение к рукотворенному сему кивоту Господь благословил со всем домом. Видите, что́ сделано руками человеческими во славу Бога, то Он почтил Своею особенною благодатью, а что́ в угоду диаволу, то проклято. Господу было угодно, чтобы и видения пророческие были написаны яве на дске и особо в книгу, – это для того, чтобы лучше мог постигнуть читающий, и чтобы это осталось памятно во дни времен (Ис.30:8; снес. Авв.2:2).

Мол. Те времена прошли. Спаситель после того сказал Самарянке (Ин.4:23): грядет час, и ныне есть, егда истиннии поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною.

Св. Это сказано против самарян и жидов. Самаряне полагали, что Богу молиться и жертву приносить можно только на горе их Гаразин, где был кладезь Иаковль, а жиды или иудеи утверждали, что в Иерусалиме только есть место, идеже кланятися подобает (Ин.4:20). Вот против этого-то ложного мнения Христос и повел речь, – речь новую, дотоле никем не слыханную, которая прямо относится к нашей православной вере. Он как бы так говорит: наступило время нового завета. Полно теперь думать, что мы одни (иудеи), или вы одни (самаряне) только имеем место, где Бог слышит молитвы. Теперь по новому завету, всякий народ имеет доступ к Господу Богу и может наследовать Царство Небесное, где бы он ни жил и в какой бы стране ни молился. Сила-то не в горе самарянской и не в храме иерусалимском, а в нашем истинном богопочтении, в правой вере в Бога и любви к Нему. Но из этого не видно, что все писания ветхозаветные теперь не нужны и ничею нестоющи, и храм Божий и кивот завета будто уж никакого почтения не заслуживали бы, если бы они и доселе оставались целы. Мы православные, по любви к Богу и ныне готовы бы облобызать сей кивот Его, как святыню, прославленную многими чудесами. А храм иерусалимский и Сам Христос так уважал, что по вся дни бывал в нем, как сказано в Евангелии от Матфея (Мф.26:55). Значит Храмы Божии, а с ними и святые изображения, не только не мешали и не мешают почитать Бога в духе и истине, с полною любовию, а еще помогают этому, как прежде толковал я вам.

Каждый раз, когда вы предполагаете выслушать от прихожанина не короткий его рассказ по его к вам делу, или когда видите, что он очень взволнован и находится в возбужденном состоянии, пригласите его у себя сесть – будет ли то даже непочетный прихожанин ваш, будет ли то мужчина или женщина, и успокойте его побочным разговором, не налегая прямо и тяжело, как это нередко бывает, на его больное место, которое и так больно его мучит и для исцеления которого он пришел искать у вас врачевства. Но и вообще не любите и не привыкайте к тому, чтобы прихожанин ваш стоял перед вами на ногах, когда вы сидите. Если вы служитель Христов (а вы то самое и есть); то, конечно, знаете, что Господь наш Иисус Христос стоял иногда пред учениками своими и тогда, когда они возлежали (Лк.22:27), по-нашему – сидели. Но если на это посмотрите вы, как на исключительный случай, или как на высокий пример (последнего, впрочем, не сделают истинные пастыри, потому что для них всегда примером должен быть пастыреначальник их Иисус Христос); то руководственным в этом случае началом для вас пусть служит та общеизвестная истина, что сидя всякий человек и мыслит свободнее и говорит развязнее, чем стоя, тем более такой неразвитый человек, как ваш прихожанин, или ваша прихожанка. А как обаятельна для простых душою и сердцем наших прихожан, и вследствие того как может быть влиятельна честь посидеть у священника – это всем известно.

По местам в наших приходах есть обычай – надо полагать весьма и весьма старый – падать к ногам священника, или же коленопреклоняться пред ним. Что сказать об этом обычае? Удерживать ли его, где он есть, или выводить? Вопрос очень трудный и едва ли возможный для прямого и определенного решения. Как вам желалось бы, достоуважаемый сопастырь, в приходе которого существует такой обычай? Почему прихожане ваши, пришедши к вам в дом, становятся на колени, падают ниц, или же кланяются до земли? Из уважения ли к вашему сану, по смирению ли своему, или по особой к вам почтительности? Всегда ли они так поступают, или же только тогда, когда ожидают от вас какой-либо пользы, хотя бы то и душевной, и боятся выйти от вас, не получивши желаемого? С сознанием ли и разумностью они сие творят, или же без малейшего понимания дела, а машинально, по привычке, унаследованной от отцов? Чувствуете ли вы в душе своей, что этот обычай хоть сколько-нибудь увеличивает честь пастырского звания, или же он только удовлетворяет человеческому самолюбию? Замечаете ли вы хоть какую-либо душевную пользу для прихожан ваших от него проистекающую, или же он остается без малейшего влияния на их нравственное развитие и совершенствование? Решивши себе эти вопросы на основании внимательного наблюдения за каждым из ваших прихожан, вы согласитесь с тем, что бывают случаи, когда от некоторых прихожан ваших вы, хотя бы и не желали того, должны принять земное вам поклонение, или же коленопреклонение, уступая сильному порыву их чувства и будучи несомненно уверены, что удовлетворение этому чувству с вашей стороны принесет много душевной пользы поклоняющемуся вам. Но эти случаи составляют редкое исключение. Что же касается до общего, т.е. до земного поклонения пред священником, как обычая; то надо сказать, такое поклонение и не полезно, и не подобает пастырю, отличительным качеством коего должно быть смирение и любовь. Много и премного творит добра своим пасомым пастырь Церкви; но все, что он творит – не его, а Божие, и не своею силой он творит, а благодатью Христовой. Поклонение до земли и коленопреклонение подобает только Богу, пред которым всякий человек есть прах, а не человеку, хотя бы человек этот и был для нас посредником в подаянии нам божественных даров. Корнилий, сотник – муж благоговеин и бояйся Бога со всем домом своим, при встрече ап. Петра в своем доме, пад на ногу его поклонися; но ап. Петр поспешил поднять его: воздвиже его и сказал ему при этом: востани и аз сам человек есмь (Деян.10:2, 25, 26). Вот пример того, как должен принимать поклонение себе пастырь Церкви, если бы пасомый его в порыве чувства сотворил пред ним такое поклонение! Всего лучше следовать этому примеру первоверховного апостола, а не обычаю, в котором ни для кого нет пользы ни душевной, ни телесной, и который, не принося никому пользы, может возбудить нарекание на нас и вредить благотворности влияния нашего на пасомых. Но что совершенно недостойно пастыря Церкви – каким бы то ни было образом вынуждать такое себе поклонение, желать его и услаждаться им, о том и говорить нечего.

В доме у священника прихожане могут бывать и как гости, т.е. как такие лица, которые находятся в доме пастыря своего не по нуждам своим, но ради гостеприимства. Все ли прихожане, под которыми мы в настоящем случае разумеем домохозяев и старших в семействе, могут быть у священника гостями, или только те, у кого сам он бывает в гостях? Все, если священник не желает быть в приходе своем только требоисправителем, или только чиновником, из которых первый после требы, а другой после службы и бесполезны и не нужны для общества, так как они других – живых связей с ним не имеют, а хочет быть, как и долг велит ему быть пастырем добрым, который овцы своя глашает по имени… и овцы по нем идут, яко видят глас его (Ин.10:3–4). Да, все; но не в том смысле, какой у нас выражают словами: «хлеб-соль вести». В таком смысле можно быть гостем только или у равных себе по развитию и состоянию, или у тех, кто не очень много в этом отношении выше нас, и кто немного ниже нас. И так как тех, других и третьих в сельских приходах наших весьма мало, а иногда и вовсе нет; то священник в этом смысле ни сам быть в гостях у всех прихожан своих, ни к себе всех их приглашать в гости не может. Да такое гостеприимство, если бы оно было возможно даже в широких размерах, и нежелательно для вас, достоуважаемый сопастырь; оно есть гостеприимство мирское, невлиятельное и часто имеет худые концы. В руках ваших есть другое гостеприимство для прихожан ваших – гостеприимство истинно пастырское – самое благоприличное и самое благотворное в вашей пастырской деятельности. Приглашайте после литургии, или после вечерни, в воскресенья и в праздники по два по три человека ваших прихожан-домохозяев к себе в дом (само собою разумеется, это можно делать только тогда, когда вами не предвидятся требы); угощайте их у себя чаем, пирогом, но всегда добрым словом и приветом, не задерживайте их у себя надолго – час времени уже будет много для этого; ведите с ними благоприличные разговоры; устройте такие приглашения по очереди, так чтобы в течение года побывали у вас в гостях все домохозяева, – вот и все будет ваше гостеприимство для целого прихода. Гостеприимство вообще кроме разгульного, оканчивающегося нередко ссорой, чаще разладом, есть звено, крепко связывающее людей между собою. Но такое гостеприимство, о каком сейчас сказано, неразрывно и навсегда связывает пастыря Церкви с его пасомыми, как любящего отца с преданными ему детьми. Не тяготитесь же любить прихожан, чтобы пользоваться их преданностью. Не смотрите на такое, делаемое вами прихожанам, угощение, как на напрасную трату времени, покоя и хлеба-соли вашей. Расположенность и любовь, какую вы приобретете от прихожан ваших своим гостеприимством, сделает ваше влияние на их нравственно-религиозную жизнь неотразимым и могущественным; а это для вас будет несравненно больше и дороже, чем то короткое время и тот ваш покой, каким вы пожертвуете; да и рука дающего не оскудеет. В вашем гостеприимстве прихожане ваши найдут себе добрый пример того, как им и у себя вести это дело.

У священника в гостях бывают люди, с которыми он хлеб-соль ведет, и не прихожане, а сторонние – окрестные ли священники, или же миряне, или и те и другие вместе. Таково ли в этом случае должно быть угощение и времяпрепровождение у него в доме, как в домах светских? Да; оно может быть таково, какое бывает в тех светских домах, где как угощение, так и времяпрепровождение не выходят из пределов благоприличия, но вместе с тем и несколько иное. Не все то, что благоприлично в светских домах, также благоприлично в доме священника, если этот дом во всякое время и во всех положениях своих должен сохранять характер пастырского жилища. Радушный прием и хлебосольство в нем должны присутствовать так же, как и во всяком другом хорошем доме. Но в нем не должно быть ни гостевитости, т.е. любви к частым гостям, ни излишества в угощениях, ни изысканности в развлечениях. Благоразумная сдержанность в том, другом и третьем пусть отличают в этом отношении дом священника – лица духовного от светских домов. Иначе он с одной стороны подвергнется охуждению даже от самых гостей, которые, несмотря на то, что рады бывать в таком доме, никогда не прощают священнику увлечения его светскостью, а с другой – неблаготворно повлияет на приход, так как не незаметным для прихожан и не без влияния на них проходит то обстоятельство, когда и как бывают у священника гости. Обстоятельство, по-видимому, не касающееся прихожан, а между тем и здесь пастырь Церкви должен поставить и держать себя так, чтобы жизнь его служила добрым, а не иным, примером для пасомых. Берегите же, достоуважаемые сопастыри, себя, свое звание и своих прихожан. Глаза прихожан ваших остры и уши их чутки; они увидят и услышат все, что делается у вас, и сердце их болезненно сожмется и крепко смутится, когда глаза и уши доложат им, что светской резвости и веселости, не говоря уже о разгуле, предаются люди, каким это неприлично, если не по летам, то по сану, и соблазнятся. А горе человеку тому, имже соблазн приходит (Мф.18:6)!...

Да не чуждо будет наконец дома пастырского страннолюбие. Страннолюбие есть добродетель так угодная Богу, что на тот дом, где она есть, она привлекает посещение Божие – в благоволительном смысле. Примеров на это много в истории Церкви христианской и в жизни христиан; но мы удовольствуемся одним – всем известным библейским примером Авраама, отца верующих. Страннолюбие есть добродетель, располагающая к нам не только тех, кого мы по страннолюбию принимаем, но и всех других людей, – это добродетель, любезная всему человечеству. Не отказывайте же, сколько вам позволяют средства, в кратковременном приюте, ночлеге и куске хлеба тем, кто нуждается в этом. Апостол Павел страннолюбие поставляет в числе тех добродетелей, в каких должен служить примером пастырь Церкви, как строитель Божий: подобает, говорит он, строителю Божию быти страннолюбиву (Тит.1:8). И в самом деле добрый ли будет это пример со стороны священника, если иной путешественник, особенно зимою, не найдя в целом селе, где остановиться, и в доме священника получит отказ? Да не чужда же будет дома нашего эта любимая Богом и человечеством добродетель – страннолюбие. Пусть напоминает она нам, когда мы ее совершаем, что и мы здесь – на земле странники и пришельцы!...

Работа протестантских миссионеров в Турции не остается без успехов. Агап Эффенди, глава протестантства в Турции, в продолжение целого года путешествовал по турецким областям с целью ревизии протестантских общин и обнародовал следующие результаты о состоянии протестантства в Турции. Протестантское церковное общество, образовавшееся с разрешения султана в 1848 году, состоит теперь из 23000 членов, принадлежащих к двенадцати национальностям. Большею частью турецкие протестанты стоят в связи с американскими миссиями, которые насчитывают 19000 своих членов. Это весьма спокойные, воздержные и трудолюбивые люди; пьянство встречается между ними редко; 85 человек из 100 умеют читать, и 5600 детей или постоянно или только отчасти посещают заведенные общинами школы. Значительную часть своего бюджета они ежегодно употребляют на содержание духовенства и школ, именно для этой цели издерживают 12% своего дохода. Протестантские общины в Турции имеют 250 церквей, на постройку и содержание которых разные миссионерские общины дают богатые средства. В 1870 году на содержание 166 миссионеров и их помощников из туземцев, на содержание сиротского и рабочего дома на 300 человек, трех больниц на 200 кроватей и на печатание и распространение 127000 экземпляров Библии пожертвовано различными миссионерскими обществами: английским 30421 доллар, американским 50228 долл., немецким 23000, – всего 103649 долларов, т.е. более 150000 рублей.

V

Учение о спасении рода человеческого сошествием Иисуса Христа во ад.

Пред изложением V-го урока необходимо рассказать детям с возможною ясностью и полнотою историю страданий и смерти Спасителя. Нисколько не будет лишним, если этот рассказ займет много времени, так что из него одного составится целый урок. Повествование о страданиях и смерти Искупителя само по себе есть один из важнейших пунктов христианского вероучения; но в порядке предлагаемых уроков оно имеет особенную важность потому, что с одной стороны может глубже напечатлеть в памяти детей содержание предыдущего урока, а с другой приготовить их к более ясному пониманию дальнейших чтений. Мы не считаем нужным предлагать здесь в руководство нарочито составленное изображение страданий и смерти Спасителя. Учитель может воспользоваться всякой священной историей, какая только будет у него под руками; но лучше было бы, если бы он почерпнул свой рассказ прямо из Евангелий.

Для того, чтобы история страданий и смерти Иисуса Христа способствовала к большему уяснению предлагаемых уроков, при изложении ее учитель должен обратить особенное внимание детей во 1-х на усилия врагов Господа сделать страдания и смерть Его как можно более позорными и бесчестными для Него; во 2-х на то, что во всех этих усилиях человеческих самое деятельное участие принимала темная злая сила¹⁰.

Вопрос. Для чего диаволу хотелось, чтобы злые люди измучили и убили Иисуса Христа?

Ответ. Диаволу досадно было, что Иисус Христос учит людей каяться во грехах и обращаться к Богу; ему досадно было смотреть, что за Иисусом Христом ходят целые толпы народа и слушают Его учение. Он боялся, что если Иисус Христос еще долго поживет на земле, то Он многих людей обратит к Богу и чрез то ослабит власть диавола над людьми.

В. Но для чего же ему хотелось, чтобы Иисус Христос вытерпел столько страданий и умер с таким позором, что Сам чрез город нес крест на плечах Своих и потом полдня висел пригвожденный ко кресту при насмешках и ругательствах огромной толпы народа? Ведь люди могли бы убить Его сразу, без особенных хлопот?

О. Этим бесчестием и позором диавол надеялся более оттолкнуть людей от Иисуса Христа, чтобы они по смерти Его стыдились вспоминать о Нем и верить тому, чему Он учил.

В. Но разве диавол не знал, что Иисус Христос этими страданиями и этой позорной смертью платит Богу Отцу за грехи людей и сделает то, что Бог перестанет гневаться на людей и опять отворит им небо?

О. Это ему и в голову никогда не приходило. Он даже не догадался, что Иисус Христос есть единородный Сын Божий, что Он есть Бог, сделавшийся человеком. Как сам диавол привык только приказывать своим слугам и принимать от них поклонения; так он и о Боге не мог подумать, чтобы Он когда-нибудь унизился, принял на Себя плоть человеческую, жил между людьми в бедности и терпел от них оскорбления. Он думал, что Иисус Христос простой человек, только любимый Богом за святость, как любимы были Им пророки и все святые люди, которым Бог открывал свою волю. Дьявол даже задумал овладеть Самим Иисусом Христом, т.е. душу Его посадить к себе в ад.

В. Как же мог надеяться диавол, что убивши Иисуса Христа, он овладеет Его душою?

О. До того времени, пока Иисус Христос не заплатил Богу Отцу за грехи людей, небо для людей было затворено, – и души всех людей по смерти нисходили в ад, т.е. в то темное место, в котором господствовал диавол. Душам людей добрых, конечно, лучше было, чем душам злых. Они утешались верою, что Бог когда-нибудь выведет их из ада. Но все-таки они далеко были от Бога, сидели в стране темной, как в тюрьме. Им горько было не видеть Бога и смотреть на диавола, который смеялся над ними, что они сколько ни молились Богу, а все на небо не вознеслись и ада не миновали. Так как диавол не знал, что Иисус Христос есть Бог; то думал, что и Он по смерти не вознесется на небо, а пойдет в ад, как и все люди. Со злобною радостью смотрел он, как Иисус Христос висел на кресте, и с нетерпением ждал той минуты, когда душа Его пойдет в ад, чтобы там посмеяться над ней.

В. Нисходил ли Иисус Христос в ад, после того, как умер на кресте?

О. Нисходил; как шли туда души всех людей, так и Он пошел. Но не обрадовался диавол, когда Иисус Христос пришел в его царство. Тут только диавол разглядел, что это не простой человек, а Бог, тот страшный Бог, который прогнал его с неба, – разглядел и задрожал от страха. Дорого бы он теперь дал, чтобы Иисус Христос навсегда оставался на земле и никогда не приходил бы к нему в ад; но уже дела ничем нельзя было поправить: Иисус Христос пришел в ад.

В. Что же Он сделал диаволу?

О. Разорил его царство; взял из ада всех добрых людей, которые, начиная с Адама и Евы, в продолжение слишком пяти тысяч лет умирали и переходили в ад, всех, которые каялись во грехах и ожидали обещанного избавителя, – и как небо теперь было уже отворено, то Он и перевел их всех на небо; а диаволу оставил только души самых негодных людей: воров, разбойников, пьяниц, таких людей, которые в Бога вовсе не веровали и Богу никогда не молились. Но этого мало, что Иисус Христос разорил царство диавола в аде: Он вслед за тем разорил его царство и на земле.

Примеч. Для того, чтобы прочнее утвердить в сознании детей разрушение хитрых козней древнего змея победоносным Семенем жены, полезно было бы непосредственно за изложением этого урока прочитать детям и даже заставить их изучить известную церковную песнь, обращенную к кресту Господню, в которой сопоставляются древо познания добра и зла и древо крестное, прародители, прельстившиеся по наущению диавола, плодом первого, и диавол, прельстившийся плодом последнего: О треблаженное древо…

Молоканин. От икон какая помощь! Они и в храме Соломоновом были только украшением.

Священник. А вы и для украшения даже не хотите иметь священных изображений. Так они противны вам.

Мол. А к чему? Будто без них нельзя?

Св. Вы все твердите: к чему иконы? Хотя бы для того, для чего пророкам Исаии и Аввакуму Бог повелел написать свое откровение, кроме книги, еще особо на доске (Ис.30:8; Авв.2:2). Вы, други мои, хотите быть умнее пророков и уж распоряжения Божии касательно священных изображений считаете лишними, ненужными. По-вашему, надо бы тогда пророкам сказать Богу: зачем писать видения еще на дске? И Моисей напрасно не возразил Господу: к чему золотые херувимы, или на дщице златой изображать образ знамения освящения Господня (Исх.25, 28); можно, мол, и без этого молиться!

Мол. Что вы говорите! Разве об этом толк-то! Мы только утверждаем, что Бог, хотя и повелел над кивотом поставить херувимов, но кланяться и молиться на них нигде не заповедано. Христос в Евангелии от Луки (Лк.4:8) сказал: Богу твоему поклоняйся, и Ему единому служи. Видимое же упование несть упование.

Св. Кто на видимое уповает? Израильтяне издалека молились ко храму Соломонову, и пророк Даниил даже в плену не хотел молиться по-вашему, просто куда и как попало, а преклоняя колена, молился в дверцы отверзты противу Иерусалима. Что же, на стены храма, или на град они уповали? Нет, они, как и мы, поклоняясь к рукотворенному храму, уповали на Самого Бога, пребывающего в Нем, и молитва их была услышана. (Прочитайте 3Цар.8:43–50; 2Пар.6; Дан.6:10). Да и в скинии куда же молились Господу Богу, как не к кивоту, на котором стояли рукотворенные херувимы. Тут и светильники были, и курение фимиама, и оттуду, говорит Господь Моисею, познан буду тебе, и возглаголю тебе сверху очистилища между двумя херувимами (Исх.25:18–23, 30:6–7). И мы в своих молитвах только, как я говорил, очами взираем на святые иконы, а ум и сердце возносим к самому Богу и к святым, которые на небе славят Его вместе с ангелами, как мы славим на земле. Так утверждено почитать св. иконы и правилом 7 Вселенского собора. Мы во славу Самого Господа и фимиам кадим, яко же Аарон, и светильники ставим, и колена преклоняем в той уверенности, что Сам Он тут присутствует, как в скинии между образами херувимов, и Сам принимает наши молитвы и жертвы.

Мол. Ну, положим, фимиам и светильники и херувимы в скинии были по указанию Божию; а с чего вы взяли ставить в церкви образа с людей, подобных нам, и всем им кланяетесь и служите? Ангел Божий – и тот запретил Иоанну Богослову кланяться ему, сказав: Богу поклонись (Откр.22).

Св. Вы, други мои, приводите слова писания все как-то не к делу. Св. апостол Иоанн по чистоте своей был сам подобен ангелу: клеврет бо, твой есмь то есть сослужитель тебе; и потому ангел не хотел принять поклонение от Иоанна. Однако в том же Св. Писании (Рим.13:7) велено воздавать всем должное: кому страх, страх; кому честь, честь воздавай. Мы по нужде кланяемся и равным себе. Только поклон поклону бывает рознь: ина слава солнцу, ина слава луне, ина слава звездам. Господу Богу мы поклоняемся как Богу, а святым угодникам, как друзьям Его. Да, они друзья Христу Спасителю, как Он Сам называет их в Евангелии от Иоанна (Ин.15:14); значит, могут быть и ходатаями нашими пред Ним, и больше нас грешных сто́ят почета.

Мол. Какие они ходатаи! У нас един ходатай Бога и человеков – Иисус Христос, сказано в писании (1Тим.2:5).

Св. Действительно, Он един есть такой ходатай, Который Сам Себя принес в жертву за грехи наши, и без ходатайства Которого ничья молитва не дойдет до Бога; но пред Самим сим Ходатаем разве не могут угодники Его молиться? Если мы грешные, по словам апостола, можем пред Богом молиться друг за друга и имеем надежду, что Господь услышит нас; то тем более могут молиться за грешных праведники, молитвы коих гораздо сильнее (Иак.5:16). Сам Господь сказал Авимелеху об Аврааме: пророк есть, и помолится о тебе, и жив будеши (Быт.20:7). Пророку Илии поклонился Елисей до земли (4Цар.2:15), так и он по-вашему не так поступил?

Мол. Тут говорится о живых.

Св. Пред Господом Богом и мертвые все живы, сказал Сам Христос (Лк.20:38). Авраам, Исаак, Иаков были уже умершие, однако пророк Даниил в молитве своей призывал их: Господи, не остави милости Твоея от нас, Авраама ради возлюбленнаго от Тебе, и за Исаака раба Твоего, и Израиля (Иакова) святаго Твоего (Дан.3:35).

Мол. Почему же в скинии не было ни лика Авраама с Исааком и Иаковом, ни других каких пророков, а только вот херувимы одни?

Св. Храм Божий у православных христиан устроен по образу и стени, т.е. тени, или некоему подобию небесной церкви, как и скиния Моисеева была устроена, по словам ап. Павла (Евр.8:5; сн. Исх.25). Только в скинии не могло быть иных образов, кроме херувимов; потому что и на небе, около престола Божия, никого тогда не было, кроме ангелов. Ибо хотя и называются праведными Ной, Авраам и другие патриархи и пророки, но и они тогда, по словам того же Апостола, были под клятвой, повинны Богови и лишены славы Божией (Рим.3:19, 23). Когда же Христос искупил всех от клятвы законныя (Гал.3:13; Деян.2:24–32), то и пророки душою переселились на небо, по словам ап. Павла (Евр.12:22–23); и сами апостолы блаженствуют там со Христом на уготованном им месте, как Он Сам обещал им это (Ин.14:2), и все угодники Божии, по смерти своей, как друзья и сонаследники Христу (Ин.15:14; Рим.8:17), духом своим предстоят престолу Его. Подобно сему небесному престолу, и в наших церквах престол Божий (в алтаре) окружают, кроме ангелов, еще лики пророков, апостолов и других святых (коих Господу было угодно прославить и на земле многими чудесами). Словом, мы, как древние израильтяне, по велению Божию, служим во святом храме образу и стени небесных.

Мол. Как же вы образам-то их молитесь?

Св. Мы разве образам их молимся? Прочитайте наши молитвенники; мы никогда не говорим: «святая икона такая-то спаси нас!» Будто икона может спасти? На святые иконы мы только очами взираем, а на помощь к себе в молитвах призываем самих святых, по примеру пророка Даниила (Дан.3:35). Вот наши к ним молитвы: «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, молитв ради Пречистой Твоея Матере и всех святых, помилуй нас!» «Молите Бога о нас святые ангелы и святый угодниче Божий (такой-то; здесь мы называем его по имени), яко мы усердно к тебе прибегаем, к скорому помощнику и молитвеннику о душах наших» пред престолом Бога Вышнего. При этом мы верим, да оно и несомненно так, что Господь молящихся за нас праведников скорее услышит, нежели нас грешных. Что же тут противно Богу.

Мол. Однакож у вас есть и явленные иконы, от которых будто чудеса бывают. Это к чему применить?

Св. Правда, есть у нас св. иконы и явленные; но мы не говорим о них, что они с неба сошли, а считаем их написанными рукою какого-либо угодника Божия, подобного Веселеилу, избранному для такого художества Самим Богом (Исх.31, 35). Так мы знаем по преданию (Нов. Скрижаль, изд. 6, стр. 73. ч. 1), что евангелист Лука был живописец, и любил особенно изображать лик Пресвятой Девы Марии с младенцем Спасителем. Явились те иконы – это значит, что они когда-нибудь скрыты были, как дорогие сокровища, от врагов христианства, или по другим обстоятельствам, а потом, иногда после довольно продолжительного времени, были открыты, или найдены в тех местах, где были скрыты, – что было всегда по тайному указанию, или внушению лиц, на них изображенных, христианам, молитвенно обращавшимся к этим лицам. Чудеса творят не иконы, а Сам Бог, только по ходатайству того святого, какой на иконе изображен. Вы сами знаете по Библии, что не жезл Моисеев разделил море и источил воду из камня в пустыни, а Бог, невидимо тут присутствовавший, по молитве Моисея (Исх.15, 17), и что не от милоти Илииной расступилась вода во Иордане, а из-за милоти Сам Бог сотворил это чудо ради пророка Илии, когда Елисей воззвал: где Бог Илиин (3Цар.2:13–15). А чрез кивот завета сколько было чудес – тоже все от Бога? Опять, из писания известно, что главотяжам и убрусцам с тела св. ап. Павла Господь даровал такую чудную силу, что от одного возложения их на больных и бесноватых – у первых прекращались болезни, а из других выходили злые духи (Деян.19:11–12). Ту же чудную силу дарует Господь и некоторым св. иконам. Особенно икону Пресвятой Богородицы прославляет Он многими чудесами, ради того, что она Матерь Христа Бога и великая ходатаица пред Ним за всех тех, кто к заступничеству Ее прибегает, кто Ее почитает и ублажает, а ублажают Ее вси роди, т.е. все народы христианские. Да и когда не был дивен Бог во святых Своих, скажем словами Псалмопевца (Пс.67:36)! Только знайте, – такие чудные милости бывают по молитвам святых только тогда, когда мы поистине веруем во всемогущество Господа Бога, любим Его от всего сердца и с твердою надеждою на милость Его прибегаем к Нему.

Мол. Так по-вашему Бога будто и почитать и любить нельзя без икон, будто и спастись без них невозможно.

Св. Сумей полюбить хоть отца, мать, или друга, полюбить всем сердцем и наблюди за собой – возможешь ли ты в то же время не любить их портретов, отвращаться от них, презирать их. Правда – это невозможно? После любимого человека всякая, даже пустая, вещь его бывает мила. Так и Господа Бога если ты поистине любишь, то и все Божие тебе любо. Вы знаете, как заповедано в Писании любить Бога: возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею мыслию твоею (Мф.22:37). Возьимейте-ка такую любовь к Богу, отложите свою гордость, перестаньте думать о себе, что вы всех умнее, всех честнее; тогда сами вы не расстанетесь ни с ликом Спасителя и святых Его, и ни с чем таким, что напоминает Его. Самая любовь твоя к Богу покроет всякое сомнение, противное славе Его.

Мол. Разве по гордости мы не принимаем икон; мы знаем то, что в Божием писании нет заповеди о почитании их.

Св. Но нет тоже во всей Библии и запрещения почитать их. Да зачем было и писать особенную для этого заповедь, когда сами видите, не было к сему никакого повода. Во времена апостолов и после них – в течение почти 800-т лет христиане чтили св. иконы и никто в этом их не укорял, никто не восставал против такого их св. дела; поэтому не писали об этом предмете ни апостолы, ни последующие им их преемники – отцы и учители св. Церкви. Но когда в 8-м веке, по искушению диавола и по гордости ума человеческого, всегда ищущего прекословить неоспоримым истинам веры, явились сильные противники почитания св. икон (иконоборцы), то святые отцы и учители составили вселенский, то есть от всех христианских церквей, собор, на котором мудро положили: «храним не нововводно все писанием, или без писания установленныя для нас церковныя предания, от них же едино есть иконнаго живописания изображение, яко повествованию евангельския проповеди согласующее»¹²; а иконоборцев, как нарушителей преданий апостольских и противников учению Христовой Церкви, предали анафеме, то есть отлучили от Церкви, как язычников, как еретиков. Видите ли, и вселенский собор почитание св. икон признал, как и я вам сказывал, согласным с Божиим писанием и не противным, но угодным Господу Богу. Наконец, возьмите себе во внимание то, что кроме миллионов русского народа, святые иконы и крест Спасителя почитают также по-нашему греки, немцы, французы, англичане, итальянцы и другие древнейшие христианские народы (за исключением лютеран и реформатов, отступивших от древнего православия); у всех их великолепные Божии храмы со святыми иконами и сияющими золотом крестами, у всех и в домах эта святыня, вместе со св. Евангелием, занимает первое почетное место. Неужели все эти миллионы христиан не дорожат своим спасением так же, как вы, и меньше вашего понимают, что́ угодно Богу, и что́ нет? После этого ваше сомнение касательно иконопочитания как же иначе и считать, как не пустым упрямством? Но знайте, якоже грех есть чарование, тако грех есть противление, и якоже грех есть идолослужение, тако непокорение (1Цар.15:23).

Мол. Нет, какое тут противление. Мы только не хотим принимать иного благовествования, кроме Христова. Апостол в послании к галатам (Гал.1:8) сказал: если бы даже мы, или ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема.

Св. Посмотрим, други мои, кто из нас поистине принимает благовествование Христово. Прочтите прежде 6-й и 7-й стихи этой главы и снеситесь последними главами этого же самого послания, а так же с Деян.15; тогда увидите, к чему относится указанный вами 8-й стих. Тут дело вот в чем: язычников, уверовавших во Иисуса Христа, апостолы не обязывали обрезываться по обряду иудейскому (Гал.5:6), а крестили их прямо по одной вере во Христа (Деян.8:37). Так крестились и галаты из язычества (Гал.4:8), и ап. Павел не требовал от них обрезания и не учил их, что оно нужно для христиан. Между тем, по отбытии от них апостола, пришли к ним некоторые христиане из иудеев и смутили их своими речами, говоря, что должно и им обрезываться по закону Моисееву, как и они сами обрезаны (Деян.15:1–24; Гал.5:6). Против этих-то самозваных учителей апостол и пишет в том 8-м стихе, что-де не надо их слушать, так как они превращают (переменяют) благовествование Христово, которое так неизменяемо, что если бы – пишет он – даже я опять пришел к вам, или ангел с неба, и стал учить не так, как я в тот раз учил, то анафема да будет – я ли, или ангел. Вот о чем тут речь – о превращении благовествования. А мы в учении своем о св. иконах превращаем ли какое-либо благовествование Христово? Отнюдь нет; в нашей Христовой Церкви соблюдается свято и ненарушимо все, что заповедал Христос Спаситель и Его апостолы. Вот вы так во многом, к сожалению, превращаете благовествование Христово. Например, Спаситель говорит: иже веру имет и крестится, спасен будет (Мк.16:16); аще кто не родится водою и духом, не может внити в Царствие Божие (Ин.3:5). По сему благовестию Спасителя и апостолы заповедали, чтобы каждый крестился (Деян.2:38). Мы так и делаем, а вы нет. Далее, по прямой заповеди Христовой (Мф.26:26–28; Мк.14:22–24; Ин.6:48–68), надо и причащаться св. Тела и св. Крови Христовой, во оставление грехов. Мы и эту заповедь соблюдаем, а вы и тут по своему превращаете благовествование Христово. Если некоторые из ваших принимают водное крещение и причащение, то, прямо против учения апостольского, от простых людей, не имеющих законного епископского рукоположения; между тем как благодать священства, к совершению святых, т.е. таинств, имеют право сообщать только преемники апостольской власти – епископы, и то чрез особенное благодатное священнодействие (Деян.20:28, 14:23; Тит.1:5; 1Тим.4:14, 5:22; 2Тим.1:6; Еф.4:11–13). За такое противление Церкви и их, т.е. самозванных пастырей ваших, и вас заодно с ними, осуждает и сам Христос (Мф.18:17), и апостол Его св. Павел (Тит.3:10).

Мол. Что об этом толковать! Мы сами видим, что креститься и причащаться надо и что пресвитеры могут быть поставлены только от епископа, – это в Божием писании ясно указано, а вот об иконах все-таки не нашли прямого указания во всем Нов. Завете.

Св. В Новом Завете записаны только главные пункты вероучения христианского, а как именно выполнять на деле то, или другое, – каким образом, например, по Новому Завету молиться Богу, отправлять богослужение, как удобнее пользоваться указанными средствами ко спасению – все это, и многое другое, не столько письменно, сколько устно – на словах и на деле передано св. апостолами, а преемники апостолов – пастыри и учители Церкви записали все это в книги, чтобы со временем не забылось.

Мол. От нас Господь не потребует больше того, что заповедано в Божием писании, а ваши пастыри мало ли чего напишут.

Св. В сущности и они до сих пор не написали ничего больше того, что передали им апостолы Христовы или письменно, или на словах и собственным примером своим. И вы если принимаете апостольские написанные послания, то не имеете права отвергать и уставы их, переданные просто на словах (Деян.16:4). Апостол Павел ясно говорит о предании во 2 послании к солунянам, когда так заповедует солунским христианам: братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом или посланием нашим (2Фес.2:15), и повелевает им о имени Господа Иисуса Христа отлучатися от всякаго брата безчинно ходяща, т.е. самовольно поступающего в делах веры и жизни христианской, а не по преданию, еже прияша от него (2Фес.3:6). Тимофея он также убеждает хранить предание (1Тим.6:20), так как оно необходимо и для управления Церковью. А вы – вот написанные послания св. апостолов принимаете, а что они передали на словах, того не хотите принять. Значит, вы и Божию Писанию не во всем верите, – выбираете из Библии только то, что вам по нраву.

Мол. Нет, мы всему верим, что есть в Божием Писании.

Св. Только на словах эта вера ваша, а не на самом деле. Где же у вас предание, какому научали апостолы словесно, усты ко устом, как сказано во 2 послании к солунянам гл. 2 и во 2 и 3 посланиях Иоанна?

Мол. Да можно ли прибавлять что к писанию, когда прямо сказано в конце Апокалипсиса: аще кто приложит к сим словесам, наложит Бог на него язв?

Св. Опять у вас кривое толкование писания. Тут в откровении ясно указано, о каких словесах говорится, – прочтите стих с начала, а не с половины. Когда откровение апостолу (о последней судьбе Церкви Христовой) кончилось, Иисус Христос говорит: я свидетельствую всякому слышащему слова пророчества книги сей, – если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей, то есть книге Откровения, иначе Апокалипсиса. Это откровение называется тут прямо пророчеством, то есть предсказанием того, что сбудется при кончине мира, как в начале сей книги сказано, но нисколько не относится к другим книгам Свящ. Писания, которых в одном Новом Завете, кроме Апокалипсиса или Откровения, 26 книг. Вот от того именно и происходят ереси и разные заблуждения, что всегда были и есть пытливые люди, которые по гордости не хотят покорить своего разума в послушание Христу, как учит Апостол (2Кор.10:5), и еще берутся толковать Божие Писание без руководства Св. Предания и учения св. Церкви.

Мол. Там в Писании все понятно, и обо всем растолковано хорошо.

Св. Что вы говорите, – все понятно! Апостол Петр во 2 послании своем на конце (2Пет.3:16–17) прямо сказал, что в посланиях апостола Павла есть места неудобовразумительные, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие писания. И так вы, говорит, берегитесь заблуждений... Опять вы говорите: в писании обо всем сказано. Но сами знаете, что в конце Евангелия от Иоанна говорится: всему миру не написать всего того, что апостолы видели и слышали от Христа Спасителя (Ин.21:25).

Мол. Значит и не нужно нам, когда не написано в книге.

Св. Други мои! грех так думать; разве Христос и апостолы делали и говорили что без нужды. Всякое дело, какое они делали, и слово, какое говорили, должно быть для нас великим сокровищем, поскольку все это было для нашего спасения; но из этого сокровища много мы потеряем, если отвергнем личные предания апостольские. А они прежде всего и больше делали и говорили, чем писали. Так св. Иоанн Богослов во 2-м и 3-м посланиях своих отказывается хартией и чернилом писать верующим, а находит лучшим о многом говорить усты ко устом; а где мы без предания узнаем, о чем он потом говорил усты ко устам? Также ап. Павел лично устроил – что нужно в коринфской церкви (1Кор.9:34), а в послании уже хвалил тех, кто держит предания так, как он лично предал им (1Кор.11:2), а что именно устроил он в церкви, и за соблюдение каких преданий хвалил коринфян, об этом в посланиях тоже не написано. Он также устно передал ефесским пресвитерам всю волю Божию (Деян.20:27), а что именно сказал, того нигде в посланиях его нет. Опять: в начале Деяний написано, что Иисус Христос, по воскресении своем, в продолжение сорока дней являлся ученикам и говорил о Царствии Божием, а что именно говорено, этого нет в Писаниях. Да и можно ли полагать, что апостолы во всю жизнь свою только и успели сделать и сказать то, что есть в писании? Из 12-ти-то апостолов больше таких, коих учения вовсе нет в писаниях. Таковы: Андрей – брат Петра, Филипп и Варфоломей, Иаков Зеведеев, Фома, Фаддей и Симон Кананит, а из 70-ти только двое – Марк и Лука написали – первый Евангелие, а последний, кроме Евангелия, еще Деяния Апостольские (Феофилакт. Архиеп. Бол. предисл., еже от Матфея св. Еванг.). Апостолы, когда устрояли Церковь Божию, то все, что нужно, передавали ученикам своим на словах и на деле, а не на бумаге. Мы знаем, что до осьми лет после вознесения Господа на небо не было между христианами ни одной новозаветной книги Св. Писания. Все научались богооткровенной вере и святой жизни от устного слова и от живого примера апостолов и поставляемых ими вместо себя пастырей и учителей. Писания апостолов явились уже после, не вдруг все и не вдруг сделались общеизвестными; их можно назвать более сокращением их устной проповеди, а не полнейшею проповедью. Вот эта устная проповедь апостолов, преданная ими на словах и на деле, и составляет предания, исполнения которых ап. Павел требует от христиан и ничем не отличает их от своих писаний, или посланий. Тем же, братие, пишет он к солунянам, стойте, и держите предания, имже научистеся, или словом, или посланием нашим (2Фес.2:15). Ученики апостольские все виденное и слышанное ими от апостолов – все устные наставления их замечали, хранили и передавали своим ученикам, а затем часть этих наибольших наставлений, довольно долгое время остававшихся устными, написаны и сделались известными под именем Правил апостольских. Некоторые из преданий апостольских вошли также в определения вселенских соборов, и внесены в соборные правила. Предания древних пастырей Церкви, которые поставлены были сими апостолами и которым апостолы давали повеление, как напр., ап. Павел Титу, да недокончанная исправлять (Тит.1:5), записаны в правилах семи вселенских и девяти поместных соборов. Предания других отцов и учителей Церкви заключаются в их посланиях, правилах, сочинениях и уставе церковном, и, для употребления в Церкви, были утверждены вселенскими соборами. Все исчисленные предания мы теперь имеем в одной книге: это канон, который составлялся в продолжение тысячи лет (от 1 до X века), и в том виде, в каком теперь известен он, заключился на соборе константинопольском, называемом двукратным. Иначе упомянутая книга называется Правильник, или Кормчая¹³. Таким образом, у нас есть, кроме Св. Писания, еще предания, как драгоценное наследство от апостолов, вместе с писаниями их переходящее из рода в род. По сему-то Священному Преданию, согласно со Свящ. Писанием, и устроено в правосл. Церкви все, что относится к совершению святых таинств, к Богопочитанию и другим обязанностям христианским. По сему преданию мы знаем о многих чудесах, бывших от св. икон в первые времена христианства. Только при пособии предания мы безошибочно можем понимать и Св. Писание, и видеть, какая из христианских вер есть истинно – Христова и православная вера, назданная на основании апостол и пророк, а какая ложно называет себя христианскою и есть неправославная¹⁴. Да и самое Христово Евангелие как могли бы мы принять за действительное слово Божие, если бы предание нас не заверило в этом? Были ведь и подложные евангелия о Христе Спасителе и Его учении. Рассудите-ка об этом хорошенько, други мои!

Свящ. Пав. Бобров

V. Иконы, изображающие Пресвятую Деву

После изображений Спасителя в области христианской иконописи нельзя представить ни одного священного сюжета, который бы настолько привлекал к себе благочестивое сердце верующих и вдохновлял собою художников всех времен, кроме сюжета, изображающего Пресвятую Деву. Но при всей драгоценности этого сюжета мы, к сожалению, не имеем подлинного портрета Богоматери. Отсюда по необходимости нам остается довольствоваться лишь теми условными изображениями Богоматери, какие представляет нам история древнехристианского искусства.

Условное начертание лика Богоматери явилось довольно рано и удовлетворяло благочестивому чувству первых верующих еще задолго прежде, чем было уже решительно утверждено определениями эфесского собора (431г.), осудившего ересь Нестория. Идея, которую христианские художники старались осуществить в этом священном образе, насколько это позволяло состояние христианского искусства в первые века Церкви, состояло в том, чтобы в образе Пресвятой Девы вместе с красотой тела воплотить чувство самой глубокой, высочайшей нравственной чистоты и невинности. Эта идея проходит чрез бесчисленное множество композиций этого рода, в которых христианские живописцы, каждый насколько хватало у него сил и таланта, пытались в прекрасном лице отпечатлеть все нравственное величие и святость пречистой души. Этой идеей запечатлены все древнейшие иконы Богоматери, какие только существовали прежде и после эфесского собора. Общая постановка древнейших изображений Богоматери, обыкновенно представляется в таком виде: Пресвятая Матерь Божия изображена в возрасте полной юности; чистота совершенно небесная дышит во всех чертах ее лица. На ее голове, согласно с обычаем иудейских женщин, накинуто покрывало, которое, окружая ее лицо, ниспадает на плечи. Одежда ее состоит из столы, или далматики, украшенной на передней стороне двумя полосами пурпурового цвета, которые, начиная от плеч, продолжаются до самого нижнего края одежды. Кроме этих полос иногда встречаются на ее одежде еще калликулы¹⁶. Богоматерь обыкновенно сидит на троне, который много походит на епископские кафедры, столь часто встречающиеся в катакомбах, и держит на коленях Божественного Младенца, принимающего от волхвов дары; потому что самые древние изображения Пресвятой Девы, какие только нам известны, не встречаются отдельно, но лишь в сюжете поклонения волхвов новорожденному Богомладенцу. Таков, например, фреск, украшавший кладбище Домитиллы. Вот рисунок с этого прекрасного памятника по копии, хранящейся в Латранском музее¹⁷.

Этот памятник, равно как и рисунок сюжета поклонения волхвов, снятый с фреска, украшающего кладбище св. Каллиста, по своему стилю и исполнению столь прекрасны, что люди компетентные (Де Росси и друг.), не колеблясь, относят их ко второму веку, или, по меньшей мере, к первым годам III века. Эти два памятника и служат одним из самых древних и верных выражений традиционного типа Богоматери, особенно в церкви западной. Все изображения поклонения волхвов, столь обильно рассеянные в катакомбах – в стенной живописи, или в скульптуре на гробницах, а равно и в резьбе на разных вещах, сделанных из слоновой кости, представлены по этому древнейшему образцу. Некоторое различие замечается только относительно убора главы Богоматери, – именно: на некоторых памятниках, особенно в стенной живописи, Она изображается с головой непокровенной и с волосами, собранными повыше лба и посередине разделенными на две букли. Думают, что изображения с таким убором главы Богоматери нельзя объяснять одним произволом христианских художников, но что они явились вследствие строго обдуманной системы, господствовавшей в продолжение известного периода времени, вероятно, в честь девственной непорочности святой Марии, потому что в древности девы начинали носить на голове покрывало только со своим замужеством, а до того времени ходили с головой обнаженной. Археологические исследования показывают, что этот род девического головного убора постоянно встречается в изображениях пиршеств и в бесчисленном множестве изображений лиц, стоящих на молитве¹⁸, и проч.....

Протестанты, желая подорвать догматическое значение православных икон Богоматери, утверждают, будто иконы Пресвятой Девы, как Матери Божией, стали писаться только после Ефесского собора¹⁹, т.е. с 431г. после Р. Хр., а до того времени они имели значение только историческое, что видно, говорят, из того, что существовавшие до помянутого собора изображения Богоматери представляют всегда сюжет поклонения волхвов Спасителю – событие чисто историческое. Но мнение это не может заслуживать ни малейшего значения, потому что оно идет прямо вопреки таким археологическим данным, каковы изображения Богоматери, указанные нами выше. Эти памятники неопровержимо свидетельствуют, что в первохристианской Церкви рассматриваемые нами иконы употреблялись еще задолго до собора Ефесского, и притом в значении догматическом, какое православная Церковь дает существующему у ней почитанию св. икон. Правда, множество изображений Богоматери, существовавших до Ефесского собора, представляются в изображениях сюжета поклонения волхвов Спасителю, т.е. в таких сюжетах, в которых самая историческая истина требовала изображения Пресвятой Девы непременно с Божественным Младенцем; но история христианского искусства показывает, что в веках, предшествовавших Ефесскому собору, тип Богоматери существовал и независимо от сюжета поклонения волхвов. Так, например, на дне одного сосуда, которого происхождение несомненно относится ко временам гонений, потому что на нем заметны были пятна крови, когда археолог Больдетти нашел его на кладбище Каллиста, Пресвятая Дева изображена не в сюжете поклонения волхвов, а отдельно. Вот рисунок с этого древнейшего памятника.

Итак, ни в каком случае нельзя допустить, что в первохристианской Церкви тип Богоматери с догматическим своим значением появился лишь после собора Ефесского, а прежде был неизвестен. Другое дело, если мы скажем, что после собора, осудившего ересь Нестория, – который утверждал, что в Иисусе Христе было два лица и что св. Дева Мария не может называться Материею Божией, – первохристианская Церковь стала предпочитать изображения Пресвятой Девы – Матери пред теми, которые представляли ее только одну, как Деву: тогда мы останемся совершенно верными истории. В самом деле, научение посредством священных образов в христианской Церкви было в употреблении во всякое время: в этих священных изображениях пастыри Церкви имели в виду представить наглядное объяснение истин веры пред глазами народа и как бы вещественные опровержения ересей и заблуждений, раздиравших, по временам, Церковь Христову. Следовательно, нет ничего удивительного, что первохристианская Церковь после собора Ефесского, для опровержения несторианского учения пред глазами народа, а равно и для большего напечатления в нем православного вероучения стала особенно умножать изображения Пресвятой Девы, по преимуществу, как Богоматери, выделив их из сюжета поклонения волхвов Божественному Младенцу. Одним из первых опытов этого типа Богоматери, после собора Ефесского, может служить изображение Пресвятой Девы, открытое на кладбище св. Агнесы и изданное археологами Перре, Мархи и Де-Росси: Богоматерь представлена здесь прямо с лицевой стороны, а Божественный Младенец покоится на ее персях. Такой же самый тип Богоматери является потом на византийских монетах в царствование Иоанна Цимисхия и становится почти неизменным в области византийского иконописания.

Но, умножая изображения Пресвятой Девы с существенным атрибутом ее, как Божией Матери, с Божественным Младенцем, первохристианская Церковь, в своем противодействии несторианству, не ограничилась только таким безгласным опровержением его, – она хотела, чтобы народ мог безошибочно и ясно понимать догматическое значение означенных изображений, и вот она старается объяснить это значение ясно и положительно на самих иконах. Так, история христианского искусства открывает, что со времени Ефесского собора слишком редко можно встретить пример, чтобы на византийских иконах Богоматери близ главы ее не было означено и самое содержание сюжета, или лучше, титул Божией Матери, следующим сокращенным способом: МР̃-ӨṼ т.е. Матерь Божия. Такие иконы Пресвятой Девы – Богоматери, изображенной в прямом положении с Божественным Младенцем на персях сохранялись долгое время и в западной церкви; так что даже в IX веке они воспроизведены были в мозаике римской церкви святой Марии in Dominica, на диптихе Рамбонском и в резьбе на камнях.

Кроме указанных изображений Богоматери, история христианского искусства представляет еще памятники, которые изображали Пресвятую Деву одну, без Божественного Младенца и на молитве. Все эти изображения написаны еще прежде Ефесского собора и имеют обыкновенно такую постановку: Святая Дева стоит, одну руку положив на грудь, а другую подняв к небу, с выражением молитвенного воздыхания о крестной смерти своего Божественного Сына. На других же памятниках, каковы позлащенные сосуды, которые восходят к самой глубокой древности, именно: ко временам гонений, Пресвятая Дева обыкновенно изображалась стоящей с руками простертыми в ту и другую сторону между апостолами Петром и Павлом, или между двумя деревьями, или же между двумя колоннами. А чтобы нельзя было ошибиться в изображенных здесь лицах, для этого делались надписи: MARIA, PETRUS, PAULUS и т.д. Вот рисунок с одного из этих в высшей степени интересных памятников²⁰.

Есть и такие археологические памятники, которые представляют совершенно изолированное изображение Пресвятой Девы. Примером может служить изображение Пресвятой Девы на одной мраморной гробнице в крипте св. Мадлены на кладбище св. Максимина. Оно представляет св. Деву в положении молящейся, одетую в далматику и с следующей надписью над головою: MARIA VIRGO || MINESTER DE || TEMPVIO GEROSALE, каковая надпись несомненно доказывает, что Пресвятая Дева в своем младенчестве была посвящена на служение в храме, и что так именно веровала еще первохристианская Церковь, со временем увековечившая это верование в особенном церковном празднестве в честь Пресвятой Девы, известном у нас под названием: «Введения во храм Пресвятой Богородицы» (21-го ноября). Вот рисунок с этого памятника.

В заключение нашего обозрения изображений Пресвятой Девы на памятниках древнехристианского искусства представим один памятник, который изображает Пресвятую Богородицу в такой обстановке и с такими подробностями, что как нельзя яснее и с точностью совершенно теологическою объясняет сущность того почитания, какое первохристианская Церковь воздавала Божией Матери и то живое упование на ее посредничество пред Божественным Сыном, какое возлагали на нее первые верующие. Памятник этот дает нам гравюра на одном камне, исполненная с редким изяществом и принадлежащая Музею Vettor²¹. Она изображает Пресвятую Деву в позе молящейся с руками, простертыми кверху, с главою покровенною и увенчанною простым нимбом, на персях, согласно с византийским типом, изображен Божественный Младенец, также с нимбом, но не с простым, а с крестообразным. Оба изображенных лица помещены в сосуде вроде урны, или вазы, из которого с обеих сторон струятся два потока воды. На поле гравюры вырезаны сократительные знаки греческих слов: Μήτηρ ΘΕΟV, МР || ΘV, а под ними греческое слово Η ΠΗΓΗ²², источник, относящееся и к Божественному Младенцу Иисусу, Который, по выражению пророка Исаии (Ис.12:3), есть источник, из которого мы призваны почерпать все блага, и к Пресвятой Деве Марии, воспетой в Песни Песней (Песн.4:15) также источником небесных милостей, истекающих от Ливана. Вот рисунок с этого древнего и в высшей степени интересного памятника верований первенствующей Церкви.

Летопись наша о церковных событиях в константинопольском патриархате, вызванных вопросом о самостоятельности и независимости церкви в Болгарии, доведена до половины 1870 года²³. Мы окончили тогда сказание наше о положении дела по церковному вопросу в Болгарии указанием на определение константинопольской патриархии созвать вселенский собор и передать на его рассмотрение и решение дело о независимости и самостоятельности церкви болгарской, каковой она в султанском фирмане, или указе от 28 февраля, объявлена была высокой партией 3 марта 1870 года. С тех пор до настоящего времени церковный вопрос в Болгарии вызвал много событий, ясно показывающих кем, по каким побуждениям и какими средствами задерживалось до сих пор исполнение естественного и законного желания болгар иметь свою автокефальную церковь, какая была у них прежде со времен императора Юстиниана до 1767 года. Эти-то события мы и намерены внести теперь в летопись нашу по церковному вопросу в Болгарии.

В конце 1870 года константинопольский патриарх Григорий разослал грамоты представителям автокефальных православных церквей с приглашением решить вопрос о болгарской церкви вселенским собором. В начале 1871 года получены были им ответные грамоты на это приглашение. Представители церквей востока и Египта, патриархи александрийский, антиохийский и иерусалимский, а также митрополит кипрский и синод афинский разделяли взгляд константинопольской церкви как на домогательство болгар иметь свою самостоятельную церковь, так и на необходимость созвать вселенский собор, с целью осудить это домогательство и оставить болгар по-прежнему в подчинении великой константинопольской церкви. Но святейший синод всероссийский и митрополиты княжеств сербского и молдаво-влахийского находили несправедливым отказывать болгарам в учреждении у себя самостоятельной церкви по примеру церквей в России, в королевстве греческом и в сербском и придунайских княжествах; тем более, что болгары не думали и не думают отделяться в других отношениях от великой патриаршей церкви и не дают никакого повода подозревать их в каком-либо расколе. Они напротив заявляют, что «в делах, относящихся до православной веры и требующих взаимных совещаний и помощи, синод Болгарского экзархата будет сноситься с вселенским патриархом и его синодом». Предстоятели церквей русской, сербской и молдовлахийской находили также ненужным и незаконным созывать представителей всех восточных церквей или вселенский собор для решения такого дела, которое, по каноническим правилам, может быть решено одной местной – Константинопольской церковью. И турецкое правительство, категорически выразивши намерение привести в исполнение свое решение касательно независимости болгар в делах церковных от церкви Константинопольской, со своей стороны не дало разрешения созвать вселенский собор в Цареграде, но окончательно утвердило устав Болгарской экзархии и предоставило болгарам приступить к избранию себе экзарха. Таким образом, предположенный вселенский собор, который, по расчетам греков, непременно постановил бы, по большинству голосов, оставить Болгарию в подчинении управлению великой Константинопольской церкви, не состоялся. Тогда патриарх Григорий, не имея возможности уступить желаниям болгар вопреки своим убеждениям и настойчивым требованиям своего синода и совета патриаршего, и сознавая себя бессильным каким-либо иным путем вывести Константинопольскую церковь из затруднительного положения, в которое она поставлена была его предшественниками, решился добровольно оставить патриаршую кафедру. Испросивши разрешения у Порты, под предлогом слабости здоровья, чтобы своим увольнением не высказать оппозиции распоряжениям правительства, он удалился с патриаршего Константинопольского престола 5 июня 1871 года.

Удалению Григория, весьма уважаемого на всем Востоке за его глубокое благочестие, обширные богословские познания и за твердость в православии, греки старались придать значение чрезвычайное, с целью запугать правительство и побудить его взять назад фирман об образовании самостоятельного болгарского экзархата, выставить болгар виновниками бедствий восточной церкви и отвратить от них всеобщее сочувствие. В печати они возглашали, что православная Церковь не существует более в турецкой империи, что выбор нового патриарха невозможен без нарушения основных законов Церкви, что нет человека, который решился бы теперь принять на себя бремя церковного правления, а если бы и нашелся такой, то он навлек бы на себя проклятие всех православных христиан.

Но такие и подобные им возгласы никого не испугали, не остановили увольнения Григория и не воспрепятствовали избрать на место его другого. Увольнение патриархов в Константинополе дело обыкновенное – сам Григорий VI не в первый раз оставлял патриаршую кафедру. Вместо удалившегося Григория патриархом был избран занимавший уже прежде константинопольскую первосвятительскую кафедру Анфим VI, который 5 сентября 1871г. и вступил – в третий уже раз – на вселенский патриарший престол.

Обращение новоизбранного патриарха с болгарами и его первые действия были самого мирного характера, способного ослабить неприязнь и раздражение обеих сторон и примирить враждующих. Святейший Анфим принял с распростертыми объятиями явившуюся к нему с приветствием болгарскую депутацию; находившегося в числе депутатов Илариона Макариопольского, несмотря на то, что он еще 1861 года лишен был сана константинопольской патриархией, которая считала его зачинщиком распри греков с болгарами по церковному вопросу, его святейшество лобызал, как своего брата и сослужителя, и потом сам посетил болгарских архиереев в доме их экзархии. Совещания касательно самостоятельности болгарской церкви велись в синоде под председательством самого патриарха и предметы спора обсуждались лицом к лицу с болгарскими вождями. Его святейшество, отменяя требования своего предшественника, предоставлявшего экзарху в Болгарии «избрание митрополитов и епископов», но оставлявшего за собою «право на каноническое утверждение избираемых» и обязывавшего не одного экзарха, но и всех митрополитов «поминать имя вселенского патриарха», – находил возможным, согласно с султанским фирманом, «отстранить как посредственное, так и непосредственное вмешательство конст. патриарха в управление духовными делами болгарского экзархата, особенно же в избрание архиереев и самого экзарха», и обязать не всех митрополитов, а только одного экзарха «поминать имя вселенского патриарха». Не соглашаясь присоединить к болгарскому экзархату всех епархий, долженствующих войти в его состав по смыслу султанского фирмана, патриарх изъявлял однако же готовность расширить пределы этого экзархата несколько более, чем его предшественник Григорий VI. Такому соглашению особенно много содействовало русское посольство в Константинополе. Благоразумнейшие из греков и болгар находили необходимым сделать взаимные уступки и сойтись на указанных условиях, чтобы восстановить давно нарушенный мир в Церкви Божией и прекратить вражду гибельную для обеих спорящих сторон. При таком положении дела многие совершенно уверены были в скором миролюбивом окончании церковного болгарского вопроса. Но, к несчастью, вышло не так. У греков и болгар есть много людей с весом и значением, которые ни о каких уступках не хотят слышать. Первые хотят, во что бы то ни стало, отстоять интерес эллинизма и не выпускать из своих рук до шести миллионов православных христиан в Болгарии, а последние со своей стороны не желают ровно ничего уступить из тех прав, которые предоставил им султанский фирман от 28 февраля 1870г.²⁴ Эти-то люди, возбуждаемые и поддерживаемые врагами православия – католическими и протестантскими пропагандистами, поставили дело так, что все взаимные уступки оказались бесполезными для примирения. Они возбудили такую неприязнь между враждующими, что болгары в отчаянии помышляли отдаться наконец покровительству папы, а греки в ожесточении готовы были отлучить их, как еретиков, от общения с православной Церковью. Благодаря этим людям, греки и болгары разошлись в своих желаниях теперь более, нежели прежде.

Вожди недовольных болгар, во главе которых указывают Панарета митрополита г. Филиппополя и представителя того же города, доктора Чомакова, явившись к верховному визирю Махмуд-паше, умоляли его не допускать никакого нарушения султанского фирмана, обеспечивающего права болгарского народа на церковное самоуправление. Верховный визирь в разговоре с вождями болгар дал им понять, что они могут рассчитывать на покровительство оттоманского правительства касательно своего церковного самоуправления. Митрополит Панарет и Чомаков поняли из его слов, что им надобно скорее приступить к делу и произвести окончательный разрыв с патриархией, чтобы не встречать более с ее стороны никакого препятствия по ведению болгарских церковных и народных дел. Для сего они воспользовались господствовавшей среди болгарской в Константинополе молодежи мыслью, что болгарские архиереи, в видах беспрепятственного осуществления желаний своего народа, должны не ожидая признания болгарской иерархии установленным порядком, выступить сами по себе, как признанная церковная власть и действовать в этом качестве помимо всех притязаний патриарха. Они допустили ее произвести в этом смысле волнение среди низших классов народа и потребовать от архиереев, чтобы они служили обедню. Когда это было сделано, митрополит Панарет тот же час изъявил желание служить и склонил к сему и епископа ловчанского Илариона. Лишенный сана макариопольский Иларион решился последовать их примеру, дабы не уронить себя в глазах народа, который, несмотря на осуждение, произнесенное против него патриархией, признает его и доселе в полном архиерейском сане. Накануне назначенного для службы дня, именно 5 января сего 1872г. к патриарху была послана депутация, которая, заявляя неудержимое желание болгарского населения в Константинополе видеть священнодействие своих архиереев, просила его разрешить им служить литургию на другой день. Патриарх, по совещании с синодом, который был собран по сему делу, несмотря на поздний час вечера, отказал депутации в просьбе. Но несмотря на отказ его святейшества, поименованные выше болгарские епископы на другой же день, в праздник Богоявления Господня, в сослужении многих священников из болгар, вопреки церковному правилу, ясно и положительно воспрещающему совершать священнодействия в чужой епархии без разрешения местного епископа, торжественно совершили литургию в болгарской церкви – в Константинополе.

Такое антиканоническое действие болгарских архиереев крайне раздражило патриархию и дало благовидный повод уничтожить все прежде сделанные болгарам уступки в видах примирения с ними. Патриарх, как только осведомился о поступке епископов, нарушивших права вселенского престола, поспешил принести на них жалобу высокой порте и требовал немедленно упразднить временный совет болгарской экзархии и удалить из столицы виновных архиереев и священников. Верховный визирь нашел справедливым и нужным удовлетворить некоторым требованиям его святейшества, именно он выслал в Малую Азию архиереев, допустивших нарушение канонических правил, и дал приказ служившим с ними священникам воздерживаться на будущее время от всякого священнодействия. Но в то же время Махмуд-паша потребовал, чтобы патриарх в свою очередь удовлетворил болгар без всякого отлагательства, угрожая в противном случае привести в исполнение известный султанский фирман о самостоятельности болгарской церкви без согласия великой Константинопольской церкви. Но патриархия не обратила внимания на это требование. В заседании синода 12 января, в котором приняли участие около 30-ти светских лиц, было постановлено – сделать воззвание к болгарскому народу и пригласить его «осудить противу-христианский образ действий своих представителей и архиереев и вступить в лоно матери церкви, всегда готовой удовлетворить законным желаниям своих чад», и объявить болгарам, что патриархат не может войти с ними ни в какие переговоры об удовлетворении их желаний прежде, чем они осудят своих архиереев. Чрез три дня – 15 января был созван собор из прежде бывших константинопольских патриархов, синодальных членов и из архиереев ближайших к Константинополю епархий для суждений о поступке болгарских епископов. После совещания, продолжавшегося два дня, собор постановил: макариопольского Илариона отлучить от Церкви, а Панарета филиппопольского и Илариона ловчанского лишить епископского сана. Это решение собора было прочитано во всех церквах.

Опечаленные ссылкой архиереев и запрещением священникам служить, болгары тысячами обратились к Высокой Порте и просили у нее милости и правосудия. Верховный визирь, пригласив к себе четырех из болгарских передовых людей и узнав от них, что разногласие между патриархатом и болгарами в последнее, самое близкое к примирению время, касалось лишь города Филиппополя и границ болгарского экзархата, предложил им удовольствоваться одним кварталом названного города и половиной из 10-ти спорных между обеими сторонами епархий. Получив их согласие на это предложение, Махмуд-паша объявил святейшему Анфину, что если патриархат не согласится на этих условиях положить конец распре, то Высокая Порта непременно приведет в исполнение султанский фирман о болгарском экзархате. Патриарх дал на это уклончивый и неопределенный ответ, а между тем продолжал собрания и совещания не в пользу примирения.

Такие действия патриархии, не примирявшие, чего хотела и требовала Порта, а еще более раздражавшие болгар и усиливавшие вражду между ними и греками, заставили султанское правительство приступить к устройству автокефальной церкви в Болгарии. Великий визирь разрешил болгарским священникам совершать богослужение во всех болгарских церквах, – что было запрещено им прежде; 25 января официально дозволил болгарскому народу привести в исполнение султанский фирман (от 28 февраля 1870г.) о самостоятельном болгарском экзархате; а 26 января дал повеление возвратить из ссылки трех болгарских архиереев, которые на другой же день и прибыли в Константинополь на правительственном пароходе, нарочно отправлявшемся за ними. По возвращении в Константинополь болгарские епископы собрались во временный совет своей экзархии и здесь, прочитав приказ великого визиря, объявляющий решение правительства привести в действие фирман касательно самостоятельности болгарской церкви, приняли сообща со всеми болгарскими представителями решение просить у Порты дозволения избрать экзарха. 11-го февраля в совете экзархии от великого визиря получен был приказ, коим разрешалось болгарам приступить к избранию себе экзарха.

Кандидатами на степень экзарха в Болгарии были представлены порте следующие епископы: Анфим Виддинский, Паисий Филиппопольский, Иларион Ловчанский, Иларион Макариопольский и Панарет Филиппопольский. Исключив двух последних из списка кандидатов на экзархию, как лиц особенно неприятных патриархии, порта предписала из остальных выбрать того, кто пользуется уважением в православной Церкви. Из тринадцати избирателей шесть подали голос за Анфима Виддинского, а семь в пользу Илариона Ловчанского. Но Иларион, на которого патриархия крепко гневается за совершение литургии вместе с двумя другими архиереями против воли его святейшества, чтобы облегчить соглашение болгарского экзархата с великою церковью, отказался от достоинства экзарха и предоставил оное преосвящ. Анфиму. Выбор этот немедленно был утвержден высокою портою.

Преосвященный Анфим, по происхождению болгарин, воспитывался в высшем богословском патриаршем училище на острове Халки, а затем в Московской духовной академии, где окончил курс со степенью магистра богословия. По возвращении на родину он несколько лет был наставником в означенном халкинском училище. Когда возник болгарский церковный вопрос, Анфим принял в нем горячее участие, но потом скоро охладел к нему. В 1871г. он был назначен митрополитом в Шумлу, но болгары, не принимавшие тогда никого из епископов, посылаемых патриархом, не приняли и Анфима и он возвратился опять в училище на острове Халки, где был определен ректором. В 1868г. Анфим назначен митрополитом в Виддин и с тех пор безотлучно находился в этой своей епархии. Новоизбранный экзарх Болгарии, по своей умеренности и благоразумию, по своей преданности православной Церкви и по уважению, каким пользуется между греками и болгарами, соединяет в себе все необходимые условия для успешного ведения дел непризнанного еще Константинопольскою церковью болгарского экзархата.

Когда состоялось избрание болгарского экзарха, патриарх Константинопольский поспешил опять созвать собрание для обсуждения мер, какие нужно принять ввиду такого нарушения его прав и привилегий. Собрание происходило 15 февраля и состояло из 85 членов, в числе которых было значительное большинство светских лиц. После многих речей, сетовавших на султанское правительство за сочувствие его к болгарам, было постановлено: «объявить высокой порте, а чрез нее и болгарам, что вселенский патриархат не может признать антиканонически избранного болгарского экзарха; но он охотно вошел бы в соглашение с болгарским народом для удовлетворения его законных желаний, если бы последний осудил поступки своих архиереев и представителей и обратился к великой церкви». Великий визирь, когда это решение доведено было до его сведения, заметил его святейшеству, что он, созывая светских лиц для совещания по церковным вопросам, ведение которых принадлежит собору епископов, сам нарушает канонические правила своей церкви и признанный порядок вещей и выходит из круга своих обязанностей; и вместе с тем дал понять ему, что подобного рода собрания впредь не должны быть созываемы.

17 марта «блаженнейший» Анфим – такой титул дан болгарами новому их экзарху, – прибыл в Константинополь. Выезд его из Виддина, все путешествие и вступление в столицу империи были торжественны и сопровождались чрезвычайными почестями, в которых принимали участие духовенство, народ и власти гражданские и военные. Он выехал из митрополичьего дома в Виддине в сопровождении конных и пеших солдат, впереди шли священники и ученики местных училищ с зелеными ветвями в руках и пели гимны. Во всех городах и селениях, куда заходил экзарх, его встречали и принимали со всевозможными почестями как жители, так и власти; солдаты отдавали честь, священники в облачении встречали его с иконами и крестами и произносили речи. В столице встретили нового экзарха болгарские архиереи, члены совета экзархата, почетная турецкая стража, певчие и многочисленный народ, – и все торжественно проводили его до дома экзархии. Одно только обстоятельство помрачило несколько радость торжества болгар при встрече своего экзарха. Болгары предполагали зайти с экзархом в греческую церковь, стоящую на пути их следования, и совершить там благодарственный молебен; но его святейшество, у которого они просили на это позволения, не соизволил отворить для них двери храма.

Последние известия от 4 апреля сообщают, что преосвященному Анфиму, в качестве болгарского экзарха, выдан султанский берат, утверждающий его в этом сане. Берат этот совершенно согласен с султанским фирманом от 28 февраля 1870г., даровавшим болгарам независимую церковь. Вручение берата происходило с большою торжественностью.

В настоящее время болгары уверены, что со временем, когда утихнет раздражение вражды, патриархия поймет наконец неосновательность своих притязаний и, в видах своих же интересов, войдет в общение с экзархиею болгарскою. Не смущает Болгар и то обстоятельство, что учреждение их экзархата греки считают нарушением канонических правил, потому что оно совершилось без согласия великой церкви, одною волею султана, и причисляют их за это к злым еретикам. Болгары говорят грекам: если уничтожение автокефальности болгарской церкви, совершившееся в 1767г. по одной только воле гражданского правительства и с одного лишь согласия константинопольского патриарха, к области которого присоединены были епархии болгарской церкви, вопреки желанию народа, – если это действие не считалось тогда антиканоническим и греки, присвоившие себе, что им не принадлежало, не были оглашены еретиками; то на каком же основании можно называть еретиками их – болгар за то, что они получают обратно то, что принадлежало им издревле, и на каком основании учреждение их экзархата обзывать антиканоническим, когда учреждение это совершилось волею того же самого султанского правительства?

Б.

Глава XXI. Каким образом должно наставлять невоздержных и как воздержных

Наставление 19

Иначе должно наставлять невоздержных, иначе – воздержных. Невоздержные предаются излишеству в словах, легкомыслию в делах и роскоши в жизни; а воздержные не всегда бывают свободны от раздражительной нетерпеливости, нередко же и гордости. Ибо если бы невоздержные не вдавались в многословие, то язык евангельского богача, который пировал и веселился по вся дни светло, не был бы опаляем огнем адским, и несчастный богач не напрасно взывал к Аврааму: отче Аврааме, помилуй меня, и посли Лазаря, да омочит конец перста своего в воде, и устудит язык мой, яко стражду в пламени сем (Лк.16:19, 24). Этими словами евангелист, конечно, указывает на то́, что упоминаемый богач, среди ежедневного пиршества своего, чаще всего грешил языком, и, весь сгорая в пламени, просил поэтому более всего, чтобы ему прохладили язык. Далее, что невоздержание сопровождается легкомыслием в делах, – об этом свидетельствует Писание, когда говорит о народе израильском: и седоша людие ясти и пити, и восташа играти (Исх.32:6, 1Кор.10:7). А что невоздержание влечет и к роскоши в жизни; то это можно видеть из того, что когда чрево расширяется и плоть тучнеет, тогда и все страсти плотоугодия (aculei ibidinis) более и более разжигаются. За то́ подвергся проклятию и древний змий райский – искуситель первых человеков, что возбудил в них хитростью и лукавством чувство пожелания к запрещенному плоду и чрез то́ связал первородным грехом и все потомство их. Ему сказано самим Богом: яко сотворил еси сие, проклят ты: на персех твоих и чреве ходити будеши (Быт.3:14); т.е. как бы так: ты будешь иметь власть над людьми, возбуждая в них нечистые помыслы ума и похоти чрева. И пророк Иеремия прикровенно говорит: и прииде Навузардан, раб царя вавилонского, архимагир (princeps cocorum s. Coquorum – кухмейстер, т.е. начальник над поварами), в Иерусалим, и сожже храм Господень, и дом царев, и вся домы Иерусалимли, и стены Иерусалима окрест раскопа (Иер.39:8–10, 52:12–15, 4Цар.25:8–12)²⁶. У заведующего же кухнею и распоряжающегося поварами главная забота – чрево, для которого все искусство поварское истощает он, чтобы только доставить ему удовольствие в пресыщении. Стены же Иерусалима – это добродетели души, стремящейся к горнему и пренебесному миру. И потому-то сказано, что архимагир всю красу Иерусалима сожигает и стены его разрушает; ибо когда чрево от пресыщения расширяется и плоть от невоздержания тучнеет, то добродетели души от роскоши и изнеженности мало-помалу ослабевают и наконец вовсе подавляются пороками.

А что касается до воздержных, то, если бы нетерпеливость не возмущала иногда души их, – апостол Петр, сказав: подадите в вере вашей добродетель, в добродетели же разум, в разуме же воздержание, – не прибавил бы тут же: в воздержании же терпение (2Пет.1:5–6). Апостол предвидит в воздержных недостаток терпения, и потому дает им наставление соединять с воздержанием терпение. Равным образом, если бы к мыслям воздержных не приражалась нередко и гордость, то и апостол Павел не сказал бы: неядый ядущаго да не осуждает (Рим.14:3). И тот же апостол, уничижая правила надмевающихся добродетелью своего воздержания, присовокупляет к тому: яже суть слово имущи премудрости (всё это имеет только вид мудрости) в самовольном служении и смиренномудрии (in superstitione et humilitate) и непощадении тела, не в чести коей, к сытости плоти (и изнурении тела, в некотором небрежении о насыщении плоти) (Кол.2:23). Здесь можно заметить, что в этом истолковании великий учитель придает мнимой святости их, т.е. суеверию (superstitioni) только вид смирения (humilitatis); потому что когда плоть более надлежащего умерщвляется чрез воздержание, то смиренномудрие выставляется на вид с внешней стороны, а внутри под этим смирением может тем глубже гнездиться высокомерная гордость. И если бы разум не надмевался иногда добродетелью воздержания, то гордый Фарисей не поставлял бы пощения своего в числе как бы особенных заслуг, не говорил бы: пощуся два-краты в субботу (Лк.18:12).

Итак и невоздержные и воздержные пусть будут внимательны к тому, чему они готовы подвергнуться. Пусть первые блюдутся, чтобы чрез свое невоздержание не пристраститься к излишеству в словах, к легкомыслию в делах и к пагубной роскоши в жизни, – чтобы чрез порабощение чревоугодию не поработить себя и другим порокам. Пусть не забывают, что, при каждом удовлетворении прихотливым своим пожеланиям, в них, так сказать, каждый раз повторяется падение прародителей, виною которого было невоздержание. Последние же пусть наблюдают за собой зорко и постоянно, чтобы, избегая телесного невоздержания, не допускали зарождаться в себе другим порокам пагубнейшим, которые как бы из самой добродетели воздержания выраждаются, чтобы, умерщвляя плоть, не предавались раздражению душевного нетерпения и вспыльчивости гнева; чтобы, охраняя себя и от этого недуга, всегда памятовали, что, подавляя в себе нетерпение и гнев, они иногда могут дать в душе своей место новой гостье – гордому самодовольству. Иначе и самая победа над плотью не будет уже иметь цены добродетели, если дух препобеждается раздражительною нетерпеливостью гнева и гордостью, и все благо воздержания плотского не принесет пользы, если дух не предохранит себя от душевных пороков. Поэтому Бог чрез пророка Исаию говорит иудеям, жаловавшимся, что Он не внемлет их пощению: во дни бо пощений ваших, говорит им, обретаете воли ваша, и вся подручныя ваша томите; и вслед затем: аще в судех и сварех поститеся, и биете пястми смиреннаго, вскую мне поститеся? (Ис.58:3–4). Здесь под волею (voluntas) надобно разуметь именно самолюбивое довольство гордости, а под пястью (pugnus, кулак) – гнев. Таким образом тщетно плоть свою изнуряют и измождают чрез воздержание те, которые, предаваясь беспорядочным движениям души своей, погрязают в пороках духовных. Пусть еще воздержные постоянно хранят без всякого послабления свое воздержание и не считают его пред очами сокровенного судии высокой добродетелью, чтобы, полагаясь на ее самостоятельность без других добродетелей, не впасть в обольщение и гордость. Не таковаго (бо) поста Аз избрах, глаголет Господь; но… раздробляй алчущим хлеб твой, и нищия безкровныя введи в дом твой, и проч. и проч. (Ис.58:5–7).

И в самом деле; стоит размыслить, как мала сама по себе добродетель телесного воздержания, если она получает цену только в соединении с другими добродетелями. Посему-то пророк Иоиль говорит: освятите пост (Иоил.2:15); так как освятить пост и значит – показать воздержание плоти, достойное Бога, то есть, в соединении с другими добрыми делами. Да будет же известно воздержным, что воздержание тогда только благоугодно Богу, когда они раздают неимущим то́, в чем отказывают себе; в противном случае пусть выслушают относящееся к ним следующее обличение Господне: аще постистеся и плачевопльствисте в пятинах или седминах (месяца), и се седмьдесят лет, постом ли постистеся ми? и аще ясте или пиете, не вы ли сами ясте и пиете? (Зах.7:5–6). И действительно; не Богу, а себе постится всякий, если то́, в чем отказывает чреву своему в известное время, не раздает нуждающимся, а бережет для удовлетворения тому же чреву в другое время.

Таким образом, чтобы невоздержные не расслабляли и не расстраивали себя и телесно и душевно жадностию к обжорству и пьянству, а воздержные не гордились удручением плоти, надобно напоминать им слова самого Спасителя, – первым: внемлите себе, да не когда отягчают сердца ваша объядением и пиянством и печальми житейскими, против чего присовокупляется здесь и спасительная угроза, и найдет на вы внезапу день той; яко сеть бо приидет на вся живущия на лицы всея земли (Лк.21:34–35); а последним: не входящее во уста сквернит человека; но исходящее изо уст, то сквернит человека (Мф.15:11). Пусть внемлют одни из них одним словам Писания: брашна чреву, и чрево брашном; но Бог и сие и сия упразднит; тело же не блужению, но Господеви, и Господь телу (1Кор.6:13). И в другом месте: благообразно да ходим, не козлогласовании и пиянствы (non in comessationibus et ebrietatibus – не в пиршествах и пьянстве) (Рим.13:13). И еще: брашно нас не поставляет пред Богом; ниже бо аще ямы, избыточествуем, ниже аще не ямы, лишаемся (1Кор.8:8). А другие – другим: вся чиста чистым; оскверненным же и неверным ничтоже чисто (Тит.1:15). Пусть внемлют и невоздержные тому, что об них сказано: им же бог чрево, и слава в студе их (Флп.3:19); пусть внемлют и воздержные тому, что написано и о них: отступят нецыи и от веры… возбраняя женитися и заповедуя удалятися от брашен, яже Бог сотвори в снедение с благодарением верным и познавшим истину (1Тим.4:1, 3). Пусть внемлют и те и те, что́ к кому из них относится, одни: добро не ясти мяс, ниже пити вина, ни о немже брат твой претыкается или соблазняется или изнемогает (Рим.14:21); другие же – не пий одной воды, но мало вина приемли, стомаха ради твоего и частых твоих недугов (1Тим.5:23). Тогда и невоздержные отвыкнут мало-помалу от непомерного пристрастия своего к пище плотской и воздержные не станут презирать и отвергать ее сотворенной Богом.

Где сокровище наше, там должно быть и наше сердце. Вознесся от нас на небо Иисус Христос Господь наш и Спаситель – наше утешение и радость, жизнь наша и блаженство; туда – на небо, к сидящему одесную Отца всегда – ныне и присно должны быть устремлены все наши мысли, желания и надежды. Сего требует и св. апостол Павел, когда говорит: «Вышних ищите, идеже есть Христос, одесную Бога сидя; горняя мудрствуйте, а не земная».

Но как, скажете вы, искать вышних, как мудрствовать о горнем или о небесном, когда мы многого вокруг нас и на земле не понимаем? И нам ли, скажете, – народу темному, неграмотному мудрствовать о таких высоких, недоступных вещах? Пусть занимаются этим люди ученые, мудрые; а у нас голова постоянно занята тем, как бы добыть кусок насущного хлеба, прокормить себя и семью.

Братие! мудрствовать о горнем или небесном не так трудно, как представляется с первого раза. Для этого не нужно много голову ломать, или долго сидеть за книгами; мудрствовать о небесном может легко всякий простой и неученый человек. Что значит мудрствовать о горнем или небесном? Это значит постоянно помнить, что мы живем не для земли, а для неба, и стало быть все дела свои располагать так, чтобы мы по смерти могли жить в обителях небесных, иначе сказать: мудрствовать небесная значит – при всех своих делах помнить о Боге, нашем Отце Небесном, и творить Его святую волю.

Положим, ты трудишься в поле: пашешь землю, засеваешь ее или же собираешь на ней жатву; ты весь занят своею трудной работою; спешишь сделать ее вовремя, чтобы не опоздать посевом или жнитвом; с утра до вечера не имеешь покоя… Когда бы кажется думать тут о небесном, когда все приковывает к земле, которая ежеминутно находится пред глазами? А между тем и при этой тяжелой работе можно мудрствовать о небесном. Начинай каждый раз твою работу молитвою к Богу, оканчивай благодарением Создателю, призывай Его во время труда к себе на помощь; помни, что все зависит от Бога. Кто распоряжается твоим временем: дает тебе день для труда, а ночь для отдыха? Кто подкрепляет твои силы и силы скотины, которая трудится вместе с тобою? Кто дал тебе самое поле для работ твоих? Все это дал тебе Бог. Помни об этом, когда ты трудишься в поле, и ты, при своих земных трудах, будешь мудрствовать о горнем, небесном.

Вот все тяжелые труды твои в поле увенчались наконец добрым успехом. Ты свез хлеб на гумно свое; видишь, что трудился не даром; что у тебя станет хлеба прокормить себя с семьей круглый год, и еще будет остаток. У тебя сердце радуется, глядя на все это обилие; ты соображаешь заранее, как получше сберечь собранное, что оставить для себя и как распорядиться избытком, когда повыгоднее продать, чтобы выручить побольше денег. Забот и хлопот немало; а между тем и при этом ты можешь мудрствовать о горнем, небесном. Возблагодари прежде всего Господа, щедрого подателя всех благ. Подумай, что не одною твоею силою, не одним твоим трудом собрал ты это добро на гумне своем, но получил его от щедрой десницы Господа, Который вовремя посылал дожди на твою ниву и вовремя согревал ее своим солнцем. Размысли о том, чтобы избыток трудов твоих употребить не на пьянство или гулянье, а на то, чтобы привести в порядок твое хозяйство или сделать какое-нибудь богоугодное дело: помочь, например, вдове, сироте, накормить нищего голодного. Заботься, чтобы при земном твоем богатстве собиралось и умножалось твое сокровище на небеси, – т.е. чтобы умножались твои добрые и богоугодные дела. Если такие мысли станут занимать тебя, то ты будешь мудрствовать горняя, небесная.

Но в трудах твоих неудача: червь подточил на ниве твоей корни при самом входе, зной иссушил жатву, прежде чем она созрела, или град побил хлеб в то время, когда ты, радуясь урожаю, готовился уже собрать его; на гумне твоем пусто; видишь, что недостанет и самому тебе прокормиться с семьей целый год; все твои труды пропали. Тут ли мудрствовать о горнем, небесном, когда голова невольно поникает к земле, тоска грызет сердце? А между тем и при этом тяжком горе можно мудрствовать о горнем, небесном. – Отчего это случилось такое несчастье? От воли Божией. Богу так угодно! А Богу ничего не бывает угодно без причины. Он хотел наказать тебя за какие-нибудь дурные и нечестные дела, или испытать тебя – так ли ты будешь любить Его, как любил в счастии. Пораздумай с самим собою об этом; не отдавайся весь твоей тоске и унынию; не заливай горя твоего водкой, которою никогда его не зальешь, а лишь больше себе повредишь; постарайся исправить, что замечаешь за собою дурное; принимай наказание от руки Божией с такою же благодарностью, с какою принимал Его щедроты, – и ты будешь мудрствовать горнее, небесное.

В домашнем быту у крестьянина на каждом шагу заботы и хлопоты. В семье своей он первое лицо; жена и дети от него зависят. Много нужно подумать о том, чтобы они были сыты, обуты, одеты и довольны. Немало хлопот требуется, чтобы удержать в семье порядок, лад и тишину. Занимаясь всем этим, когда, кажется, тут мудрствовать о небесном? А между тем и при всех этих заботах и хлопотах о домашних, можно мудрствовать и о небесном. Для чего дал тебе Бог семью: жену и детей? Для того ли только, чтобы ты кормил их и одевал, или показывал над ними свою силу и власть? Он дал их тебе для того, чтобы ты научил их добру и соделал их людьми богоугодными; чтобы ты мог вместе с ними предстать пред Господа и сказать: се аз и дети, которых дал Ты мне. Если, при всех твоих семейных заботах и хлопотах, ты будешь стараться, чтобы домашние твои чтили Бога и благодарили Его за тебя, чтобы они любили друг друга и получили доброе имя у людей; если ты будешь помнить, что и их нужно приготовить для вступления в обители небесные, как и сам ты должен туда готовиться; то ты, при всех твоих заботах и хлопотах домашних, будешь мыслить горняя, небесная.

Где, кажется, менее всего можно заняться мыслию о горнем и небесном, как не на сельском сходе, куда призывают тебя или для выбора старшины, соцкого, или подать голос о каком-нибудь общественном деле? Со всех сторон тут шум и толкотня, да и дела-то тут таковы, что при них о небесном нет и помину. А между тем и здесь ты можешь мудрствовать о горнем, небесном. Ты призван, например, выбирать старшину. Пред тобою два лица: один человек честный, правдивый и богобоязненный; у другого и смысла большого нет, и за правду много он не постоит, но он чем-нибудь угодил тебе или угостил тебя. За кого из этих двух подашь ты свой голос? За первого, которого считает достойным твоя совесть, или за последнего, который польстил тебе? Если послушаешься ты своей совести, если пожелаешь поступить так, как велит правда Божия, а не так, как твоя грешная воля; то ты будешь мудрствовать по-небесному. – Тебя призывают сказать свое суждение о каком-нибудь общественном деле: о пожертвовании на школу, об отдаче рекрутов, о раскладке недоимок, об опеке над сиротами и том. под.; во всех этих делах можно рассудить по правде, по-Божьему, можно сказать и кривду – по грешной воле человеческой, в угоду каким-либо богачам или приятелям. Когда ты постараешься судить по совести и по-Божьему, ты будешь мудрствовать не земная, а небесная.

Видите, братие, что мудрствовать о небесном не так мудрено, как представляется с первого раза. Я перечислил вам только немногие случаи из вашей жизни, но это можно делать на каждом шагу, всегда и везде; для этого нужно только чаще вспоминать о том, как научил нас жить Иисус Христос и не забывать, что мы на земле только жильцы временные и должны приготовиться к вечной жизни в обителях небесных.

Но у нас есть место, где более всего можно возноситься мыслью к небесному и научиться – как нужно мыслить о небесном. Это – храм Божий. Здесь во всем, что читают и поют, Божия сила и Божия премудрость. Стоя в храме Божием, мы стоим не на земле, а на небе. Нужно только, чтобы мы ходили в храм Божий чаще, по крайней мере в праздничные и воскресные дни и не стояли рассеянно, а внимательно слушали, что читают и поют в храме Божием.

Итак, всякий из нас может исполнить волю Христа Спасителя, Который, вознесшись на небо, тем самым показал нам, что мы должны мудрствовать не о земном, а о небесном.

Вспоминая ныне вознесение Господа нашего Иисуса Христа, постараемся, братия, чтобы это воспоминание послужило нам на пользу. Будем обращать чаще мысли наши туда, куда вознесся Иисус Христос; тому же будем учить и детей наших, и вознесшийся на небо Господь наш Иисус Христос за это ниспошлет благословение свое на нас и на детей наших. Аминь.

VI. Учение о спасении рода человеческого воскресением Иисуса Христа и вознесением Его на небо

При изъяснении закона Божия, равно как и всякой науки, учитель должен постоянно иметь в виду главную идею науки и все преподавание направлять к тому, чтобы раскрыть эту идею и утвердить ее в сознании учащихся. Только сознательное усвоение основной идеи и может быть верным ручательством прочности всех понятий, почерпаемых из науки. В противном случае все частные понятия, сколько бы ни были уясняемы учащимся и как бы усердно ни затверживались ими, – как отрывочные, ничем не связанные между собой, ненадолго останутся в памяти.

Основная идея катехизиса, или закона Божия, кратко, но определенно выражена в первообетовании искупления падшему человеку, изреченном в приговоре змею-искусителю, или, что то же, диаволу: вражду положу между тобою и между женою, между семенем твоим и семенем тоя: Той твою сотрет главу, и ты будеши блюсти его пяту (Быт.3:15). В этом приговоре содержится благодатное обетование разрушения союза между диаволом и человеком, образовавшегося чрез грех последнего, продолжения борьбы со злом, как с семенем диавола, в избранном потомстве прародителей, как с семенем жены, и наконец обетование решительной победы над диаволом, которая будет одержана семенем жены – Искупителем. Эту-то идею учитель и должен постоянно иметь в виду, так чтобы она просвечивала во всем его преподавании. Для сего во всех проявлениях зла, с которыми он будет встречаться при изложении закона Божия, он должен указывать их главную причину – козни диавола, а во всех противодействиях злу искупительную силу Божию, созидающую спасение наше. С этой именно целью мы, раскрывая в предыдущих уроках учение о страданиях Спасителя, старались сколько возможно реальнее выставить на вид деятельность диавола, как главного виновника всех зол на земле. С этою же целью и в последующих уроках при постепенном раскрытии могущественных действий Спасителя мы с возможною ясностью будем изображать злую, хотя обессиленную деятельность врага. Положим, все изучение закона Божия должно клониться не к тому, чтобы учащийся был только посторонним зрителем победы Спасителя над виновником зла, но чтобы понял доставленные Спасителем средства к побеждению греха в своем собственном сердце и научился успешно пользоваться ими, следовательно ему преимущественно должна быть изъяснена победа благодатной силы Спасителя над грехом. Но возможно ли дитяти говорить, что Иисус Христос спас от греха, или победил грех в природе человеческой, или дал людям силу побеждать греховные наклонности и т.п., когда все эти понятия и для взрослого с первого взгляда не удобовразумительны? Детский ум вращается среди одних картинных представлений; в нем едва только пробуждается стремление к отвлеченному мышлению. К отвлеченным понятиям дитя должно быть возводимо постепенно. А это не иначе возможно, как только тогда, когда у него составится с одной стороны живое представление о главном виновнике греха и всех его усилиях удержать людей в своей власти и когда с другой стороны пред ним живо будет изображена победа Спасителя над диаволом и разрушение всех его козней. Только при отчетливом представлении этих двух борящихся противоположностей дитя может уяснить себе, какая именно в этой борьбе выпадает роль на долю человека, и как эта борьба между добром и злом продолжается в сердце каждого человека. Да если бы мы имели дело и не с детским умом, то самое существо рассматриваемого предмета не позволяет смотреть на грех, живущий в природе человеческой, или на греховные наклонности, без всякой связи с понятием о диаволе; ибо эта греховная порча человеческой природы есть не только порождение диавола – семя его, но и постоянная засада, из-за которой он продолжает действовать на нас.

Мы сочли нужным распространиться над этими замечаниями по той особенно причине, что некоторые преподаватели закона Божия, подчиняясь духу времени, говорят ученикам только об искушении прародителей змеем, а при дальнейшем изложении предмета уже не хотят упоминать о диаволе, и исключительно имеют в виду греховные наклонности или страсти человеческие, как будто диавол искушением прародителей и закончил все свое дело. Взамен живых представлений о продолжающейся борьбе змея с победоносным семенем жены они заставляют учащихся затверживать скучные, трудноусвояемые понятия о спасении от греха, о победе над грехом, об угашении страстей, об исцелении греховной порчи и т.п. Такое преподавание, кроме того, что отнимает у науки жизнь и внутреннюю связь, соединено с ничем неизвинительною изменой истине, проповедуемой и словом Божиим и православной Церковью, которая всегда зорко следила за врагом рода человеческого и нарочито обставила жизнь христиан бесчисленными религиозными преградами против нападений его. Обыкновенно оправдываются тем, что частое напоминание о диаволе и его действиях может способствовать к укреплению господствующих в народе суеверий относительно нечистой силы. Но это мысль не основательная. Неужели учение слова Божия и Церкви об этом предмете то же, что бред народной фантазии о нечистой силе или имеет тесную связь с сим последним? Напротив, обстоятельное изложение учения слова Божия и Церкви о диаволе скорее всего может служить к истреблению народных суеверий, как это будет показано при дальнейших уроках.

В конце предшествующего урока была высказана мысль, что Иисус Христос, вслед за тем, как разрушил царство диавола в аде, разрушил его царство и на земле. Повторяя с учениками прежний урок, учитель должен остановить их внимание на этой мысли и сделать ее исходною точкою для вопросов, содержащихся в VI уроке. В прежних уроках детям уже сообщено несколько понятий о царстве диавола на земле; теперь следует возобновить и дополнить эти понятия.

Вопрос. Какое у дьявола было царство на земле?

Ответ. С тех пор как дьявол научил первых людей не послушать Бога, он не переставал и всех потомков их учить, чтобы они не слушались Бога и не думали о Нем. А когда люди не стали думать о Боге, то скоро и совсем забыли Его; тогда дьявол вполне стал царствовать над ними.

В. Как же он царствовал над людьми

О. Он внушал людям, чтобы они думали, говорили и делали только то, что хочется ему, т.е. чтобы придумывали, как бы обворовать кого-нибудь, чтобы ругались между собою, дрались и проч. А в тех людей, которые более других грешили, он даже сам вселялся и жил в них, заставляя их делать все недоброе. Если же являлись на земле люди добрые, то дьявол всех прочих людей научал ненавидеть их, бить и даже убивать до смерти. Особенно он не любил тех, чрез которых Бог напоминал людям о Себе. Лишь только появится такой человек, дьявол постарается научить людей, чтобы прогнали его, или камнями его побили, или голову ему отрубили. Более всех ему ненавистен был Иисус Христос, Который учил людей молиться Богу и делать добро. Диавол боялся, что Иисус Христос совсем прогонит его с земли и приложил все старание, чтобы люди ни в чем Ему не верили.

В. Что же он для этого придумал?

О. Он научил злых людей распять Иисуса Христа на кресте. А на кресте в те времена распинали только людей самых негодных – обманщиков, воров и разбойников. Этого мало: он научил, чтобы по обеим сторонам Иисуса Христа распяли на крестах двух злодеев, которые в то время сидели в тюрьме за воровство и разбой. И когда Иисус Христос висел рядом с этими злодеями, диавол внушал людям, что и Он такой же, как эти разбойники, что Он вовсе не Сын Божий и Спаситель, а обманщик, который морочил людей.

В. И люди поверили тому, что внушал им диавол?

О. Поверили. Смотря на Иисуса Христа, когда Он висел на кресте вместе с разбойниками и умирал в тяжких муках, люди стали думать: какой же Он Сын Божий? Если бы Он был Сын Божий, разве Он позволил бы, чтобы Его так мучили и так над Ним ругались? Какой Он Спаситель людей, когда и Себя самого спасти не может? Должно быть Он в самом деле был обманщик; значит, не стоит и думать о том, чему Он учил, нечего веровать в Него, нечего надеяться на Него. Но ненадолго диавол успел убедить людей в таких мыслях. Все его выдумки Иисус Христос обратил к его же погибели и всю его работу удержать людей в своей власти разрушил одним разом.

В. Как же Он это сделал?

О. В третий день после смерти на кресте Иисус Христос воскрес из мертвых. А этим всему свету доказал, что Он не простой человек, а истинный Бог. Ведь никогда на свете не было примера, чтобы кто-нибудь воскрес из мертвых. Случалось, что святые люди воскрешали мертвых, но они воскрешали их именем Божиим: это значит Бог чрез святых людей воскрешал мертвых. Но чтобы кто-нибудь из людей сам воскрес – этого никогда не случалось. Иисуса Христа никакой святой человек не воскрешал; Он Сам воскрес. Ясно, что Он есть Бог, который всем дает жизнь. А чрез сорок дней по воскресении Иисус Христос со славою вознесся на небо и сел одесную, т.е. по правую сторону, Бога Отца, как во всем Ему равный. Теперь люди поняли, что Он терпел позорную смерть на кресте не потому, что не мог одолеть врагов своих, а потому что хотел принести Себя в жертву Богу Отцу за грехи людей. Стало быть, вытерпел эту смерть по любви к людям, чтобы сделать их опять любезными Богу. После этого люди с большею верою и любовию стали обращаться ко Христу и почитать самый крест Его. И до сих пор, чем более люди узнают, какую милость им сделал Иисус Христос, тем более обращаются ко Христу. А чем более людей обращается ко Христу, тем более уменьшается царство диавола на земле.

При изложении учения о воскресении Иисуса Христа и вознесении Его на небо, учитель должен ознакомить учащихся с обстоятельствами, сопровождавшими эти события, как они изображаются в Евангелии. – Так как в последнем ответе соединено несколько понятий – о воскресении Иисуса Христа и вознесении, о божестве Его, о перемене взглядов людей на страдания и смерть Спасителя; то учитель, чтобы не обременить внимания и памяти учащихся, может разложить этот ответ на несколько отделов, посредством частных вопросов. Так, сказавши о воскресении, он может предложить детям вопрос: что открылось пред людьми чрез воскресение Иисуса Христа? Затем, приступая к изложению учения о вознесении, он может дать такой вопрос: чем еще Иисус Христос доказал людям, что Он есть истинный Бог? Наконец, мысль о перемене взглядов людей на страдания и смерть Иисуса Христа можно отделить таким вопросом: как люди стали смотреть на страдания и смерть Иисуса Христа, когда узнали, что Он есть истинный Бог, равный Богу Отцу?

Православный священник имеет жену и тесно связан с этим лицом по общему закону: будета два в плоть едину. Счастлив он, если обрел себе жену с таким же христианским настроением, какое имеет сам. Он, напр., молится утро и вечер, и она с ним; он готовится к служению, и она при этом устраняет все, что может возмутить дух, или даже только развлечь его, каковы, напр. вопросы по домашним нуждам. Он посылает детей в церковь, и она помогает им скорее собираться туда же; он взыскивает с детей за продолжительные отлучки из дома, или за другое что, и она не защищает виновных и не поблажает им. Он свято соблюдает посты, и она не готовит для себя в пост другой пищи, кроме постной. Счастлив он, если обрел себе в жене своей не только помощницу по дому, но и сотрудницу в пастырских трудах своих и утешительницу в скорбях своих. Он, наприм., учит народ в церкви и в приходе, и жена его содействует ему в образовании и исправлении прихожан то обучением приходских детей, особенно девочек, то примирением враждующих, особенно в кругу женских лиц, то, если он миссионер, полезнейшими услугами в деле миссионерском. Он огорчен по службе и видимо страдает духом, и жена его состраждет ему, не нападает на него, не упрекает его в том, будто он не умеет жить в свете, будто слишком строг, или слишком слаб; но облегчает его скорбь, убеждая его со своей стороны, хоть он и сам это хорошо знает, что без скорби нельзя прожить в мире и что жизнь требует терпения и покорности воле Божией, на что и она совершенно готова. И не на словах только говорит она это, но на самом деле терпеливо и с покорностию воле Божией переносит все лишения, все нужды в жизни и все те огорчения и несправедливости, какие постигают мужа ее на службе. Словом сказать, счастлив и должен благословлять Бога тот священник, которого жена также ему сочувствует и содействует во всем добром по домашнему быту и частию по приходу, также ему послушна и предана, как Феозва, супруга св. Григория Нисского, названная «воистину святою священническою женою»²⁹, или как св. Ноина, жена Григория епископа г. Назианза, а мать Григория Богослова³⁰. Имея такую жену, священник с душевным миром выходит из своего дома на пастырские труды свои и, если по несчастью, там утратит этот мир, то возвратившись в дом, снова находит его. Осчастливленный такою женою и хозяйкою дом священника всегда есть дом мира, любви и согласия; и потому на него с полным уважением смотрят прихожане и всегда ставят его себе в пример для подражания. Счастлив, говорю, священник, если Господь благословил его такой женой, которая есть для него, для его дома и для его прихода ангел мира и любви.

Но большое несчастье для священника, если жена у него не такого характера и не такого настроения, какое требуется от сожительницы, помощницы и сотрудницы пастыря Церкви. Тяжела его жизнь, неуспешны могут быть пастырские труды его, неблаговидно может быть поведение его, если он имеет жену, которая расположена жить в праздности, любит обходить чужие дома, болтлива, излишне любопытна, сварлива, злобна, своенравна, не говорю уже нетрезва. Священник – муж такой жены лишен спокойствия духа; а с беспокойным духом может ли он надлежащим образом исполнять свою службу в церкви и приходе? Стоит ли он на службе Божией во храме, напутствует ли больного, служит ли где на дому молебен, – мысли его тревожно обращены к собственному дому, душа его скорбит о том, что в этом доме нет у него мира и согласия, что в нем после трудов своих, а нередко и огорчений, он не найдет себе душевного покоя и отрады. Опасаясь за беспорядки в семье, какие могут произойти в его отсутствие, он спешит богослужением или требой, чтобы поскорее возвратиться домой. И все это напрасно; ибо не радость и покой находит он здесь, а напротив печаль и бо́льшее беспокойство. Здесь встречает его укор жены за то, напр., что мало носит доходов и не умеет требовать их, здесь встречает его непочтительное обращение к нему избалованных матерью детей, дерзкое требование детьми, вслед за матерью, доставлять им и то, и другое, и десятое, – встречает общая всех холодность к нему, непокорность и неприязнь. Неблизок он был в церкви к Богу, а в приходе к прихожанам, когда, занятый мыслью о своем доме, торопился совершать дело Божие; но и когда пришел домой, то и тут он не свой, а чуждый. Что же остается делать священнику несчастливому женой? Благодушно терпеть и усердно молиться. О терпении известно, что им можно все победить, а молитвой все можно испросить; ибо сказано: просите, и дастся вам. Стяжи же душу свою терпением, достоуважаемый сопастырь, укрепи, закали ее в терпении, чтобы тебе устоять против тех обуреваний со стороны жены твоей, какие могли бы склонить тебя не в пользу пастырского твоего долга. А вместе с тем денно и нощно молись Господу Богу твоему, дабы Он Своею благодатью коснулся ума, сердца и воли твоей жены и направил бы эти силы души ее во благое. Не спеши ни службой в церкви, ни требами в домах прихожан ввиду того, чтобы в собственном своем доме устроить мир, когда там немирно. Без Бога ты этого не сделаешь; а между тем поспешностью своею не угодишь ни Богу, ни людям – своим прихожанам. Лучше всего делай дело свое так, как долг велит, и как делают его тогда, когда в доме все обстоит благополучно, и, молясь с усердием о других, с таким же усердием молись и о себе и о своем доме. Веруй в Бога твоего, что молитва твоя будет услышана, если будешь иметь терпение. Но да сохранит тебя Господь потерять терпение и отдаться нетерпеливости и самонадеянности, которая породила бы в тебе мысль, что ты сам собственными своими силами все переделаешь, сам исправишь ту, которая требует исправления. Пока священник, несчастливый женой, стоит против такого несчастья своего во всеоружии терпения и молитвы, до тех пор он не победим, до тех пор обращены к нему все симпатии прихожан его, и он служит для них примером высокой христианской добродетели – терпения и покорности воле Божией, несмотря на то, что в доме его гнездится непокорность и строптивость. Но коль скоро пастырь Церкви теряет терпение и упование на Бога, дом его становится сценой ссоры, брани и всяких других семейных дрязг, и уже не есть пример для прихожан, а соблазн для них. Не покидай же, достоуважаемый сопастырь, в своем несчастии непобедимого оружия твоего – терпения и молитвы, если бы Господь судил тебя нести крест твой даже до могилы.

Священник есть отец собственных детей, глава своей семьи. И надобно ему быть чада имущу в послушании со всякою чистотою, или что то же, честностию (1Тим.3:4). Пусть теперь священнические дети не составляют, как было доселе, особого духовного сословия, члены коего с малолетства воспитывались в тех видах, чтобы быть им непременно пастырями Церкви – имеют ли они расположенность и призвание быть таковыми, или нет. Пусть будет и так, как стало, т.е. что дети священника суть граждане, для коих не обязательно приготовлять себя к священническому званию. Но это не дает священнику повода воспитывать детей своих иначе, как того требует здравый смысл человеческий, долг отца – христианина и долг отца – пастыря Церкви. По здравому смыслу народов воспитание детей должно быть таково, чтобы из них выходили разумные и добрые люди. По долгу христианскому оно должно быть таково, чтобы из детей выходили члены Царства Божия, которое есть правда, радость и мир, и люди совершенные, на всякое дело благое уготованные. Священник, как человек с здравым смыслом и как христианин, ни на шаг не должен уклоняться от этих требований в воспитании детей своих. Но сверх сего на обязанности его лежит еще и нечто другое, чего он не должен выпускать из виду при воспитании детей. Это другое есть именно то, чтобы он служил примером для прихожан своих в деле воспитания детей, а дети его, пока воспитываются, были бы примером для всех других детей в приходе. Ввиду сей последней цели священнические дети должны отличаться и большею любовью к церкви Божией и большею охотою читать и петь в ней, и большею богобоязненностью, чем все другие дети. Все эти и другие добрые качества священник должен развить в детях своих истинно христианским воспитанием, при котором, кроме внушений и наставлений, сильно действующим на детей средством оказывается собственный его пример и пример его жены, а их матери. Но если дети священника не только мужеского пола, но и женского чрез воспитание не приобретают ни любви ко храму Божию и молитве к Богу, ни богобоязненности, ни других добрых христианских качеств, если они, живя в доме родительском, ведут себя нескромно и неблагоприлично, не соблюдают постов, так что в доме священника в посты и постные дни приготовляется два стола, если они отличаются дерзостью и бесстыдством; то что другое сказать о священнике, отце подобных детей, как не то, что сказал ап. Павел о пастыре Церкви, который не держит чад своих во всей честности: аще своего дому не умеет правити, како о церкви Божией прилежати возможет? (1Тим.3:4–5). Так именно и говорят о священнике, который не умеет воспитывать своих детей; так говорят не только посторонние люди, но и собственные его прихожане. Дом священника есть, так сказать, его малый, непосредственный его приход, а ближайшие прихожане этого прихода суть члены его семейства. Не требуется большой сообразительности и дальновидности, чтобы члены большого его прихода – села или в собственном смысле прихожане его могли видеть неспособность его к пастырскому учительству, если они видят, что он не умеет учить и руководить той малой паствы своей, которая вся помещается в одном его доме. К такому пастырю не пойдут прихожане за советом и наставлением – как им вразумлять и учить своих детей; да и сам он поневоле будет избегать случаев давать наставление детям ли приходским – как они должны вести себя, или же родителям их – как они должны воспитывать детей своих. Как в самом деле священник, которого дети худо воспитываются, может сказать прихожанам своим: «заставляйте детей своих ходить в церковь, молиться Богу, словом – учите детей», когда ему угрожает ответ прихожан: «поучите-ка, отец честной, своих-то деток?» Не найдет ли он извинения себе в том, что он не готовит детей своих к священству? Но и тут он может услышать: «да и мы, отец ты наш, своих не во священники же прочим». Таким образом стеснен, связан священник, у которого дети не воспитаны так, чтобы прихожане видели в них пример для своих детей. Существенную потерю терпит он не только в детях своих, но и в своей пастырской деятельности. Детские сердца прихожан его представляют ему самую благоприятную почву, от возделывания которой мог бы быть обильный плод; а между тем поведение его собственных детей не дает ему возможности даже приступить к возделыванию их, и юные сердца приходских детей, оставаясь невозделанными, дичают. Будьте же внимательны, достоуважаемый сопастырь, к воспитанию собственных своих детей, если желаете иметь благотворное влияние на своих прихожан и быть для них примером в таком важном деле, как воспитание молодого поколения, которое еще при жизни нашей выступит первым деятелем на сцене мира и будет действовать в таком духе и направлении, какие мы в нем воспитаем. Ответственность падает на нас великая; ибо мы отвечаем не за настоящее только, но и за будущее наших детей. Пусть же будет не меньше и внимание наше к воспитанию детей.

Истинное несчастье для священника – отца составляет то, когда он в жене своей не только не находит содействия к доброму воспитанию детей своих, но встречает даже противодействие. В таком случае, пока дети малы, ему остается, покоряясь судьбе, непрестанно молиться ко Господу о том, чтобы Он сохранил сердца детей его от порчи, а затем, коль скоро дети придут в возраст, не медлить отдать их в учебно-воспитательные заведения, и, как до этого времени, так и теперь, со всяким благоразумием, терпением и искусством устранять влияние на них матери, как неспособной созидать счастье собственных своих детей. Да; большое благоразумие, крепкое терпение и великое искусство требуется от вас, достоуважаемый сопастырь, в таком несчастном случае. И только этим, а ничем другим, можно поправить дело и не погубить детей и своей чести. Благоразумие, терпение и искусство ваше в таком случае будет примером для тех из прихожан ваших, которые, подобно вам, лишены счастья иметь в женах своих добрых воспитательниц детей, а для вас послужит охраной чести вашей и влияния вашего на прихожан, если сим последним ведомо будет, что худое воспитание детей ваших идет против воли вашей и против всевозможных с вашей стороны усилий сделать оное добрым. Но тоже против вашей воли, равно как против воли вашей сожительницы, может быть и такой случай, – от какого да сохранит Господь всех отцов и матерей, – что дети ваши, по отсутствию ли дарований, или по особому буйству природы, не поддаются никаким благодетельным влияниям воспитания. Случай прискорбный, жребий тяжелый! Это – тяжкая скорбь отцу и снедающая сердце печаль матери! Но и в этой скорби и печали пастырь Церкви Христовой должен быть для прихожан своих примером христианского терпения и образцом такого наставительного отношения к немудрым и буим своим детям, которое рано или поздно соделало бы и их людьми Божиими, на всякое дело благое уготованными.

Великие государственные события и перевороты простираются не на одну только область чисто политических и социальных отношений; при известной связи государства с Церковью, политических отношений с церковно-религиозными, важные государственные перевороты всегда имели и имеют известное отношение и к жизни церковной, видоизменяя значение и общественное положение Церкви и духовенства, выдвигая те или другие вопросы церковно-религиозного свойства. Иногда влияние таких государственных событий и переворотов бывает еще глубже. Направляя так или иначе народное сознание, возбуждая ум и волю, такие события, особенно великие войны, дают возбуждения и для религиозно-нравственного чувства, так что народ, испытанный в горниле политических бедствий, является нравственно очищенным, духовно окрепшим, более религиозным. Такое значение имели государственные бедствия в нашей истории – например, в период смутного времени начала XVII в. и во время войны 1812г. Подобное же религиозное возбуждение вызвано было и в Германии после войны за освобождение 1813г. Сопровождалась ли какими-либо результатами для церковной и нравственно-религиозной жизни Германии последняя франко-прусская война 1870–71 гг.? Она не могла не сопровождаться известными результатами в отношении церковно-политическом. Правительство новейшей германской империи слишком озабочено вопросами внутренней политики, чтобы не обратить внимания на то влияние, каким пользуется духовенство в отношении к народу. С другой стороны и само общество настолько увлечено стремлением к внутреннему объединению, что не может не возбуждать вопросов о более тесном и религиозном объединении разноверной Германии. Эти правительственные и общественные стремления к внутреннему объединению «общего отечества» и характеризуют все особенно важные церковные вопросы, возбужденные после недавно конченой войны. Самым видным из таких вопросов был вопрос о надзоре за народными школами. В Германии народная школа доселе была школой церковной; надзор за народной школой производился местным протестантским пастором или католическим священником, под контролем суперинтендента или декана (вроде наших благочинных), а высшее наблюдение за школами сосредоточивалось в консисториях и других церковно-административных учреждениях. Закон Божий, преподаваемый духовными лицами, был одним из главных предметов школьного преподавания и образование народа под охраной представителей веры велось в строгом религиозно-нравственном духе. До последнего времени такой порядок дела, за исключением Бадена, сохранялся во всей Германии и признавался вполне удовлетворительным; но после франко-прусской войны обстоятельства изменились. Правительство стало опасаться того огромного влияния на народ, каким пользовалось римско-католическое духовенство в особенности в новоприсоединенных к Германии и не вполне слившихся с нею областях. Действия католического духовенства в Познани, где оно, пользуясь этим влиянием, иногда пыталось поднимать польский вопрос и поддерживало химерические полонофильские идеи, еще более побудило правительство принять меры к ограничению этого влияния. С этой целью еще в прошлом году издан был закон, строго воспрещавший духовенству в проповедях говорить о вопросах политических; с этой же целью утвержден был новый закон о надзоре за народными школами. Церковный надзор за школами заменен инспекцией гражданских властей и высшее наблюдение за преподаванием передано в ведение не церковного, а гражданского правительства, хотя все другие права духовенства в отношении к школе оставлены неприкосновенными. Этот закон, хотя направленный главным образом против духовенства католического, но одинаково простирающийся и на духовенство протестантское, произвел необычайное волнение. В многочисленных петициях по этому поводу и в литературе высказываются, особенно со стороны протестантов, горькие и быть может не совсем несправедливые сетования на это полуотделение школы от церкви. «Евангелическая народная школа, – говорят защитники прежнего порядка, – основана церковью; школьные дома принадлежат церкви; содержание школы большею частью идет от церкви; духовные и суперинтенденты заботились о школах с достойною, более и более возраставшею ревностью, которая доходила иногда до самопожертвования. Будет ли так же удовлетворительно состояние школ при новом порядке? Нет ничего непрактичнее удаления местных надзирателей за школою и замещения их сторонними инспекторами, которые при самом усердном желании и при высоких педагогических способностях, уже по отдаленности от школы не могут так строго наблюдать за нею и в такой мере влиять на нее, как это было при надзоре за ними местного духовного лица. И в наше время налагать хоть один перст на отделение школы от церкви не значит ли пред всем народом торжественно провозгласить, что теперь можно не заботиться о таких вещах как церковь, нравственное воспитание, страх Божий? Полезно ли это ввиду борьбы с неверием, когда наш народ больше и больше заражается безобразными доктринами французской коммуны?»

Объединение, устранение всех условий внутреннего разделения, в каком бы то ни было отношении, составляет предмет особенной заботливости, вместе с правительством и немецкого общества, и эта тенденция выражается и в области церковной. Здесь мы замечаем некоторую аналогию с явлениями, вызванными в Германии после войны за освобождение 1813г. Как тогда государственная централизация в усилившейся Пруссии произвела на свет унию между прусскими лютеранами и реформатами и положила начало так называемой «Евангелической церкви», так и теперь вероисповедное разъединение политически объединенной Германии кажется ненормальностью и вызывает толки, если не о вероисповедном слиянии в одном общем вероисповедании, то по крайней мере о вероисповедном сближении между всеми протестантскими разноверцами Германии. На «октябрьском свободном собрании протестантов в Берлине» в прошлом году доктор Брюккнер читал длинный реферат по этому предмету, встреченный с живым сочувствием собранием. Стремление к духовному единению всех протестантов, – говорит он, – есть существенный результат прошедшей войны. Она не только государству, но и церкви напомнила, что лишь при тесной связи и дружном содействии можно достигать великих результатов. Бесспорно, евангелически-церковное объединение осталось у нас далеко позади политического, но и религиозное объединение также существенно необходимо, как и объединение политическое. Оно требуется не только церковною политикою, но и религиозно-нравственными интересами. Ввиду противодействия Риму и борьбы с неверием Германии необходимо иметь «церковного Бисмарка», необходимо сплотиться всем немецким вероисповеданиям для дружной совокупной деятельности. Но под этим объединением оратор разумеет не слияние различных вероисповеданий, а духовное сближение и общение всех частных протестантских обществ. Средствами или органами такого общения он представляет во-первых общение в евхаристии. Каждый протестант должен быть допускаем к евхаристии в обществе другого протестантского вероисповедания по чину этого последнего, напр. реформат в лютеранском и наоборот. Но главным органом этого общения может быть церковная конвокация, как представительство всех протестантских обществ, – конвокация, созываемая ежегодно, на которую каждое частное церковное правительство и каждый синод присылал бы по крайней мере одного члена. Такая конвокация была бы церковным учреждением, подобным политическому рейхстагу, т.е. была бы общецерковным протестантским представительством, где выражался бы голос всех частных областных религиозных обществ. Здесь устанавливались бы общие начала церковной практики, обсуждались бы все вопросы, имеющие общепротестантское значение, независимо однакож от вопросов вероучения, так как свобода частных вероисповеданий должна быть неприкосновенной. Сообразно с такой задачей, к кругу занятий конвокации могут быть отнесены следующие предметы: пересмотр перевода Библии, отношение областных протестантских обществ к сектам и католицизму, однообразие в отношении к экзаменам и назначению кандидатов на духовные должности, общность в молитвах, в праздновании воскресных и праздничных дней, соглашение касательно отношения религиозного общества к гражданскому браку, вторичному сочетанию разведшихся, соглашение об отношении к государству и школе, особенно неконфессиональной³¹, восстановление церковной дисциплины, или церковного благочиния, однообразное совершение конфирмации, международное содействие миссии между язычниками и разделение областей миссии, решение недоразумений между церковным правительством и синодами и т.п. – Мысль о таком сближении между протестантскими религиозными общинами, не нарушающем догматических разностей частных вероисповеданий, встречена с сочувствием и можно думать, что к многочисленным церковным съездам и сеймам скоро присоединится и общий, так сказать, церковный рейхстаг с именем евангелической конвокации, под влиянием которой быть может со временем сгладятся и все отличия в вероисповедной жизни и практике, существующие доселе между реформатским, лютеранским и евангелическим вероисповеданиями.

Школьная реформа и проект конвокации представляют в себе церковно-политические, так сказать, результаты франко-прусской войны. Но имела ли она какие-либо добрые последствия в отношении религиозно-нравственном? сопровождалась ли религиозным и нравственным возбуждением в протестантстве? На этот вопрос едва ли можно отвечать утвердительно. Во время самой войны не было недостатка в проявлениях живого религиозного чувства, вызываемого бедствиями войны и опасениями за исход ее. Религиозное чувство заметно было даже в официальных сообщениях самого короля Вильгельма. Но с окончанием войны и чувства религиозные, как и патриотические, в протестантском немецком обществе и литературе приняли уродливый характер какой-то религиозной гордости, какой-то духовной надменности. В немецкой литературе патриотический азарт доходил нередко до того, что немцы представлялись избранным народом Божиим, поражение Франции трактовалось как поражение неверия оружием избранных сынов веры, торжество Германии представлялось торжеством протестантства над католичеством или еще хуже – торжеством религии разума над традиционной верой. Упоение небывалого торжества кружило головы, и гордое самомнение прорывалось и в чувствах и воззрениях религиозных и вероисповедных... Кроме возбуждения подобных чувств духовной гордости немецко-французская война едва ли сопровождалась какими-либо добрыми результатами в нравственном отношении. «В войне и победе», – говорит один из известных немецких богословов, Лютард, – «мы испытали щедрую и прещедрую благость Божию и можем теперь воспеть с Герардом: «ликуй и опять возьми гусли твои, о Германия, и пой песни высоким, полным хором. Воспряни духом и благодари Бога и говори: Господи, милость и благодать Твоя да будут с нами во веки». Поет ли наш народ такую песнь? Таково ли настроение нашего народа, произвела ли война религиозное возбуждение? К сожалению, мы не можем дать на это утвердительный ответ. Магдебургская консистория из наблюдений всех окружных синодов делает такой вывод, что «в церковном, религиозном и нравственном состоянии народа после франко-прусской войны напрасно было бы искать признаков новой жизни» и «справедливо опасение, что это время немецкой истории должно остаться без всякого влияния на религиозную жизнь нашего народа». Напротив, после войны ревнители веры и нравственности с особенной силой стали указывать на распространение антирелигиозного и противонравственного направления в Германии. Не говоря о том, что и теперь с прежней силой продолжают свою разрушительную деятельность такие враждебные христианству общества, как «протестантский союз» и общество «свободных мыслителей», что в литературе иногда появляются безобразнейшие глумления даже над христианской нравственностью³², в последнее время в Германии более и более усиливается коммунизм и социализм, развитие которых стоит в некоторой связи с войной и французской коммуной. Несмотря на расширение материального благосостояния Германии вследствие громадных приобретений от Франции, коммунистическое направление получает больше и больше силы особенно вследствие неверия, практического материализма, охватывающего более и более низшие классы общества. «С того времени, говорит один немецкий богослов, как привыкли смотреть на небо как на голубой воздух и на религию как на обман и не признавать никакого иного бытия кроме этой преходящей земной жизни, с того времени стремление к наслаждению и дикая страсть к приобретению достигли такой силы над умами, какой эта страсть никогда не имела в прежние времена, когда тяготение к земному ослаблялось верою в другую жизнь. Вместо религиозных и нравственных сил прежних дней злые умы сумели овладеть массами посредством проповеди идей социализма, который теперь с фанатизмом защищают как новую религию будущего». Основатель и руководитель внутренней миссии доктор Вихерн на многочисленном «свободном собрании протестантов в Берлине» в октябре прошлого года с силою указывал на распространение социализма и коммунизма в народных массах. К ослаблению этого зла Вихерном и некоторыми другими членами этого собрания представлено было много соображений политико-экономического и церковного характера. Между последними рекомендовалась особенно проповедь социалистам, – не церковная проповедь пасторов, так как социалисты не посещают храмов и пасторам не доверяют, а проповедь частная со стороны людей близких к социалистам, знакомых с их воззрениями и способных говорить их языком, людей, которые в беседах с ними умели бы возвышать и очищать их понятия учением слова Божия о труде и собственности. Кроме того заявлялась необходимость действовать и путем печати, возбуждая к этому издателей газет и книг; требовалось, чтобы и церковная проповедь обращала внимание на вопросы, имеющие связь с этими теориями, а также чтобы отношения фабрикантов, заводчиков и других лиц, имеющих дело с рабочим классом, были основаны на началах справедливости и гуманности. Но социализм представляет только наиболее заметное пятно на общем мрачном фоне нравственно-религиозной жизни современного протестантства, и люди веры особенно скорбят об общем антирелигиозном и противонравственном направлении духа времени. Глубоко задумываясь над этим общим злом, понимая, что корни его лежат глубоко в самых основах общественного строя, они взывают к государственному законодательству и требуют, чтобы общественная жизнь утверждалась на вечных основах религии и нравственности. «Исторический вид общественной жизни, внешние условия и внешний порядок ее изменяются; но истинные основы этой жизни постоянно остаются одни и те же, и если отрешаются от них, то все здание оказывается на песке. Задача в том, чтобы связь общественной жизни с религиозно-нравственными основами ее всегда сохранялась нерушимой. Следуя истинному консерватизму, мы должны признать национальное значение религии, проводить ее начала в нашу общественную жизнь, трезво относиться к делу религии и в жизни и в слове; печать должна не разрушать, а охранять и защищать истину религии… Потому что очевидно мы банкротимся; солидный капитал нашей народной жизни уменьшается; пора подумать «о его приращении!»

А.В.

Древний памятник этот есть послание³³ киево-всероссийского митрополита Фотия в Великий Новгород. Замечательный по самой древности своей и важности лица писавшего, он еще более замечателен по содержанию, как заключающий в себе разрешение довольно важных общехристианских, и, в частности, пастырской деятельности касающихся некоторых вопросов, и очень живо выражающий убеждения и верования, крепко стоявшие на Руси в XIV и XV веке. Даже выражения и почти весь строй речи до того совершенны в послании, что не только показывают в своем писателе глубокого, как бы чисто природного³⁴ знатока чистой славяно-русской речи, еще нисколько не ослабленной латино-польскою примесью; а и отличается такою ясностью, которая делает этот древний памятник славяно-русской письменности, по прошествии слишком 440³⁵ лет со времени появления его, почти вполне доступным для нас – читателей XIX столетия; почему и предлагается здесь не в переводе, а подлинником, без всяких изменений³⁶.

Благословение Митрополита Фотия Киевскаго и всея Руси, в великий Нов-город, сыну нашего смирения Архиепископу Ионе³⁷ и посадником, и тысящником, и боляром, к великым и малым людем благословение. Буди вам ведомо чтобы есте жили по закону христианскому, пианства великаго бойтеся, и пиров великых, коли бывает говение Божиим дохновение³⁸ святых Апостол и святых Отец установлением. Пррк глаголет³⁹ сице: измыйтеся и чисти будете, и оставите лукавства от душ ваших предо очима моима и престаните от злоб ваших⁴⁰ научитеся добро творити взыщите суд права избавити обидима, судити сироте, оправдати вдовицу, и аще хощете послушаите мене, благая земная снесте, аще не хощете ни послушаите мене, оружие вы поясть, уста бо Господня глаголаша сия. Сего ради, чада моя о Гдѣ возлюбленная, не ризы ваша глаголет измыти, ни телеса наша тленная украшати, но душевная чувства измыти, от лукавыя мысли и от дел душевредных и ходити путем его, украсивше светильникы своя⁴¹ маслом истинным да яко сподобимся в небесный чертог его внити. достоит вам ныне чада истрезвитися яко же выше рехом, от всяка дела неприязнена обаче⁴² во всякыя посты приходящая. зане Божественное писание глаголет⁴³. милостинье с постом растворена от смерти человека избавляет, не токмо творяще милостыни и паки в звращающеся⁴⁴ на яже⁴⁵ злая дела, на пиянство, и на совокление⁴⁶ пиров, чревообъядение, но с милостынею тело свое притомити со слезами и с крушением сердца приходяща ═ яже пост прилежно провожати добрыми делы, понеже по грехом нашим наводит Господь на нас свою казнь. выже священническый чин⁴⁷ прилежите церквам и всякому правилу церковному, певаите⁴⁸ молебны по заутренней⁴⁹ за православныя царя и князя, и за вся православныя христьяны, а по вечерней понахиды по отшедших душах правоверных царей и князей, по всех отшедших душах в правоверьи скончавшихся, а детей духовных учите часто всякой добродетели к церкви Божии прибегати и пост держати чисто и честно. или кто поп начнет пити до обеда да отлучится священства да не соблазнит многих, а котории люди живут не по закону без благословения с женами, учите их и запрещайте и приводити а к правоверью⁵⁰, чтобы с благословением поималесь с женами, а имут благословения не требовати, разлучати их. или не слушают и вы приношения их в церковь Божию не приима^ите, ни доры⁵¹ тем ни Богородицына хлеба⁵² не дава^ит⁵³. за все бо то попом вина. а котории обращаются к вам, от тех, приводить их к поруце⁵⁴ что им слушать вас, потом. а на пиру коли лучит^еся⁵⁵, а кто до обеда пиют тем Богородицына хлеба не дава^ит. а кои мужи имут и живут с д҃ женою или жена с д҃ мужем. тех Божественная правила по великаго Василия слову от причащениа и от всякаго священнаго⁵⁶ отлуча^ит а в церковь да не входит д҃ лета, а потом да входит в церковь, причащения же да не приемлет до и҃і лет. а г҃ее⁵⁷ бы поиманье не было бы. но аще кто будет млад, а детей не буде ни от а҃ брака ни от в҃ го, тому надоби рассуждение с опитемьею⁵⁸ великою поняти⁵⁹ г҃юю. а в церковь не входит є҃ лет ни святаго причащения, ни доры, ни Богородицына хлеба не приимати таковому. аще ли его рассмотрит духовник, что заповедь его приемлет добре, и видит его умиление и слезы и сокрушение сердца, да причащает его на г҃ее лето.

. детей своих учите прилежно чтобы перестали скверных словес глаголати и лаяти неподобно что лаются отчевым и матерним, зане того в христианех нигде нет. також и родители учили бы дети своя измала чтобы не извыкивали лихых и злых словес. а котории не имут слушати вас, а тех так же от церкви отлучати и от причастия и доры и Богородицына хлеба. того ради приходит гнев Божий на вся вы. учить же их от басней отлучатися, и скоморохов, и злых баб, ворож⁶⁰ не приимали бы и узлов⁶¹ и примолвления⁶² и зелья и ворожения ни лечбы. зане всего того Бог в ненависти имат. и того ради посылает гнев свой на ны. где такии бабы приходят, вы учити запрещением, чтобы их не приимали и сами о том бы ся каяли, а не имут слушати и вы не благословляйте их. а крестьян учить чтобы межи⁶³ себе не держали тех баб лихых нигде, гоняли бы их от себе. понеже то суть врази Божии и сами бы их бегали как от нечистоты. а кто не имет слушати и вы их от церкви отлучайте. а коли венцаете кого, и вы в день венцайте по обеднии, а полдни и в полнощи не венцайте. а крещение творить по проповеданию святых Отец и святых Апостол а не облива^ить водою, но погружаить в кадце на то устроении⁶⁴ в г҃ погружениа в первое погружение ркя⁶⁵, крещается раб Божий во имя Отца, а в в҃е погружение и Сына, а в г҃ее и Святаго Духа. таже потом миром помазати. а кум и кума одино а не два. за не преж сего не было того. а котории игумени, или попы или черньцы торговали преж сего, а отсели бы того ся остали. а лишили бы ся того. за не не предали того святии Апостоли, ни святии Отци не благословили, и яз потомуже. а еще бы есте не венцали девиц меньши в҃і лет, но венца^ит⁶⁶ на г҃і лето поступить. а в котором монастыре черньци, а ту бы черниц не было. черньци особ в монастыре, а чернице⁶⁷ особ в опришнем монастыре. а в котором монастыре черньци, ино бы у них и попы черньци. а попов бы мирских не было ту. а где чернице, а ту бы попы избранныи добрыи были с попадьями, а вдовца бы ту не было попа. Еще же и о сем наказаю чада моя: которий человек позовется на поле⁶⁸, а приидет к которому попу. ино⁶⁹ ему святаго причастия не дати ни креста человать⁷⁰, акы псу. а котории⁷¹ потдаст ему святое причастие. то поп поповства лишен. а егда на поле лезши⁷² утепеть⁷³ человека, рекше душу погубить, по великаго Василия слову, то именуется душегубец. в церковь да не входит д҃ лета а от святаго причастия отлучити и҃і лет ни Богородицына хлеба. а убитаго не хоронити в землю⁷⁴. а которий поп схоронит в землю а той поповства лишен. или егда лезет на поле, а сойдет с поля не бився а того отлучить на г҃ лет от причастья и всякаго священнаго.

⁷⁵ вы попове о всем том людем воспоминаит да не сами осудится⁷⁶ от Бога. вы бо нарицаетеся соль земли⁷⁷, аще стада своа упасет добре, то похвален будет от Бога, аще ли ни, и вы осуждени будете от праведнаго судии, егда приидет в славе Отца своего и вси святии Ангелие с ним обновити землю и воскресити умершаа и в здаст комуждо по делом его. тому подобает честь и слава в век. Аминь. А дана бысть сия грамота на Москве в лето _҂ѕц҃иі⁷⁸. Индикта г҃. Августа месяца к҃ѳ день на усекновение главы Ианна Предтечи. молю же вы чада моя о Господе возлюбленная, аще сия заповеди соблюдете, то от Бога милость и мир обрящете и молитва моя и благословение мое на всех вас буди во веки веком. Аминь.

Всех правил в послании заключается 16-ть.

Правило 1-е⁷⁹ о безусловном удалении от пьянства, а от великих пиров – во время говения;

Правило 2-е о точном выполнении церковного устава (правила);

Правило 3-е об отправлении молебнов после утрени (пред обедней); а панихид после вечерни;

Правило 4-е о неупотреблении священнослужителями питий (крепких) до обеденного времени, во избежание соблазна и о наказании нарушающих это правило⁸⁰;

Правило 5-е о наказании преступников против 7-й заповеди⁸¹;

Правило 6-е о расторжении союза и наказании⁸² четвероженцев;

Правило 7-е о церковном наказании троебрачных⁸³;

Правило 8-е об уничтожении сквернословия в народе⁸⁴;

Правило 9-е об удалении от басен, скоморохов, злых баб, ворожей, различных нашептываний, наговоров, вообще ворожбы и даже лечения чрез ворожбу⁸⁵;

Правило 10-е о венчании браков тотчас после обедни, а не после полудня и не в полночь;

Правило 11-е о Крещении чрез троекратное погружение, а не чрез обливание⁸⁶;

Правило 12-е об одном куме и одной куме, т.е. чтоб не было по два;

Правило 13-е о неучастии игуменов, попов и чернецов в торговле;

Правило 14-е о невенчании девиц раньше 12 лет; на 13 же году венчание разрешалось.

Правило 15-е. В мужеских монастырях не должны быть монахини, а в женских – монахи; в этих последних даже священники не должны быть вдовые; а в первых не могут быть никакие мирские священники, а токмо иеромонахи.

Правило 16-е о запрещении поединков (дуэлей) и наказании участников в них. Это последнее так было сильно, что, хотя бы поединок и не оканчивался смертью того или другого лица, участников лишали причащения на 3 года, даже не давали им креста целовать (разумеется, в церкви и вообще при общественных молитвах); а когда на поединке происходило душегубство, виновного в том должно было отлучать на 18 лет, по правилу св. Василия В.; даже убитых на поединке воспрещалось погребать по чину церковному; а священники, допускавшие послабление в приложении этих наказаний, лишались священства.

Из этих правил: 14-е в наше время существует, как известно, в более обширном виде, так как у нас девицы не венчаются раньше 16-летнего возраста; 6, 11 существуют во всей силе; 7, 9, 13, 15 исполняются меньше, чем предыдущие; 1, 2, 4, 10, 12 – несравненно меньше, сравнительно и с этими последними; правило 3 нуждается даже о распространении сведений о нем; а 5, 8 и 16 требуют всей настойчивости от пастырей, чтобы исполнение их, как можно более распространялось и глубже входило в сознание народа, особенно так называемых высших классов его.

К.О.

VI. Изображения св. Иосифа-обручника

История христианского искусства не представляет ни одного древнего памятника, на котором образ святого Иосифа имел бы первостепенное значение, или был бы воспроизведен независимо от других лиц и сюжетов. Этот святой муж является на христианских археологических памятниках лишь там, где он необходим для соблюдения исторической истины в таких, например, сюжетах, каковы рождество Христово, поклонение пастырей, поклонение волхвов, открытие отрока Иисуса во храме Его земными родителями и проч. Во всех таких сюжетах святой Иосиф изображается всегда на втором плане и в положении зрителя совершающихся при участии его важных событий, представляя в своей фигуре как бы воплощение скромности, согласно с евангельскими повествованиями о нем: он весь проникнут сознанием своего долга – быть видимым хранителем Святого Семейства, он неусыпно и с любовью бодрствует над ним, обыкновенно занимая свое место позади трона, на котором сидит Пресвятая Дева с Божественным Младенцем на коленях; он даже иногда в знак своего покровительства простирает над ними свою руку, если же Божественный Младенец покоится в колыбели, он сидит подле этого драгоценного сокровища. Археолог Бандини описал одну древнюю вещь, сделанную из слоновой кости, на которой изображены два следующих сюжета: в верхней части представлено сновидение Иосифа, – ангел стоит подле одра, на котором спит святой муж, и в знак обращенного к нему повеления: воставь поими отроча и матерь его… протягивает к нему свою руку, готовую пробудить спящего. Ниже изображается уже бегство св. Иосифа и Божией Матери во Египет, – ангел путеводит ослом, на осле сидит Пресвятая Дева; правая рука ее обвилась около шеи Иосифа, который идет подле с выражением на лице чувства глубочайшего почтения и кроткого благоговения вместе с нежною заботливостью. Вот рисунок с этого весьма интересного памятника.

VII. Иконы, изображающие Св. Семейство

Изображения Святого Семейства на древнейших памятниках христианского искусства встречаются крайне редко. Можно указать только на два памятника, которые, по мнению новейших археологов, представляют изображение означенного сюжета, – один, открытый археологом Бозио, на кладбище Каллиста, – а другой, недавно открытый ученым Росси, на кладбище Прискиллы. Оба памятника изображают группу из трех лиц – жены, мужа и дитяти, представляющих Богоматерь, Иосифа-обручника и Божественного Младенца. Вот рисунок с одного из этих памятников.

Ученые археологи предполагают, что означенные лица изображены здесь в момент, следовавший за тем, как земные родители отыскали своего Божественного отрока во храме учащим книжников. Но гораздо чаще рассматриваемый нами сюжет воспроизводился во времена, относительно новейшие, особенно на галльских расписанных саркофагах. В этих изображениях святой Иосиф ведет за руку Божественного отрока и как бы представляет его Божией Матери, которая, выражая на лице своем радость о найденном сыне, кажется, обращается к нему с известным упреком: чадо, что сотвори нам тако; се отец твой и аз боляще искахом тебя (Лк.2:48). Кроме того святое семейство мы видим вместе в других сюжетах, каковы Рождество Христово, поклонение волхвов и пастырей и проч...

VIII. Иконы, изображающие ангелов

Археологические исследования показали, что изображения ангелов на памятниках христианского искусства в различных священных сюжетах являются не прежде IV века, и весьма редко с их особенными атрибутами встречаются в катакомбах. Как на исключение указывают на изображение крылатого ангела, ведущего за руку молодого Товию, которое находится на фреске, украшающем кладбище Прискиллы и относящемся, по мнению Ажинкурта, ко II веку. Этот же сюжет встречается еще на фреске, открытом в 1849г. на кладбище святых Фрасона и Сатурнина, с тем, однако, различием, что здесь ангел изображен в длинной тунике и без крыльев. Но более обыкновенно можно встретить ангелов просто под видом человеческим, в изображениях различных событий Ветхого и Нового Заветов. И в этом случае они представляются то с крыльями, то без крыльев. Так в изображении Благовещения Пресвятой Девы в живописи на кладбище Прискиллы, архангел Гавриил представляется в виде юноши в паллие, сверх туники, – без крыльев и без нимба. В знак приветствия он простирает руку к Пресвятой Деве, сидящей на троне, похожем на епископские кафедры, встречаемые в катакомбах. Тот же сюжет воспроизведен на диптихе кафедрального миланского собора, памятник конца IV века, но здесь Благовестник представлен с крыльями. В некоторых сюжетах Благовещения, кроме архангела Гавриила, позади седалища Пресвятой Девы стоят с благоговением еще два других ангела, как бы затем, чтобы принести свое поклонение Богу Слову в торжественный момент Его воплощения. Изображения Бога Слова в сопровождении служащих Ему ангелов первохристианская Церковь усвоила себе особенно после появления арианской ереси, чтобы вопреки ее лжеучению, выразив свою веру в божество и единосущие Слова, и в священных образах, которыми она украшала свои храмы, дать верующим осязательнейшее опровержение ереси. Так мозаика большой арки в церкви св. Марии Великой представляет сюжет поклонения волхвов, в котором Спаситель изображен на троне, а позади трона стоят два ангела. Далее, мозаика, относящаяся к 400 году и украшающая апсид в церкви св. Агафии Великой в Равенне, изображает Спасителя на изящном троне, вокруг которого также стоят два ангела с нимбами вокруг головы. Примеры таких же изображений Спасителя представляют и другие мозаики Равенских церквей, каковы, например, мозаики церквей св. Михаила и св. Виталия, относящиеся к VI веку... Во всех этих изображениях ангелы представлены с крыльями и с нимбами вокруг головы, – одежда их состоит из белого паллия, накинутого сверх белой туники, и из голубого ораря (вид длинного пояса), висящего с каждого боку. Внизу у края одежды некоторых из них замечается еще монограмма имени Иисуса: I. Таким образом из сказанного видно, что типы, принятые христианским искусством для изображения ангелов вообще происхождения древнего.

Атрибуты, которые придавало ангелам древнехристианское искусство, были следующие:

1) образ, или вид человеческий, который давал верующим понять, как эти умные существа небесные расположены помогать человеку и как готовы всегда исполнять повеления Божии о его спасении: не вси ли суть служебнии дуси, говорит Апостол, в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение (Евр.1:14). По тому же самому мотиву и изображали их еще крылатыми. Крылья самым наглядным образом вызывали в душе человека идею о скорой помощи, которую он может получать от ангелов во всех случаях и обстоятельствах жизни, согласно с словами Псалмопевца: яко ангелом своим заповесть о тебе сохранити тя во всех путех твоих (Пс.90:2).

2) Юношеский возраст, с одной стороны потому, что само Священное Писание представляет ангелов юными, а с другой потому, что этот возраст всего лучше соответствует им, как существам одаренным бессмертием – этою вечноцветущею юностью, – и наконец потому, что такого возраста требует самый характер их обязанностей, к отправлению которых, судя по-человечески, они были бы менее способны, если бы представлялись в образе детей или старцев. При этом христианские художники старались украсить ангелов всею красотою, какую только человек может представить себе, потому что такими именно они изображаются в Священном Писании, – таковы были ангелы, которых Господь повелел поставить на ветхозаветном очистилище над кивотом завета (Исх.25:18–22), – таковы были и те, которых Соломон поставил в своем храме и которые были сделаны из оливкового дерева и вызолочены (3Цар.6:23–28).

3) Кадильница, так как ангелы возносят к Богу наши молитвы, как написано об этом в книге Товита (Тов.3:16) и еще яснее в книге Апокалипсиса, где сказано: и прииде ангел, и ста пред олтарем, имеяй кадильницу злату: и даны быша ему фимиами мнози, да даст молитвам святых всех на олтарь златый сущий пред престолом. И изыде дым кадильный молитвамы святых от руки ангела пред Бога (Откр.8:3–4).

4) Воинские принадлежности, с которыми ангелы изображаются в истории Маккавейской, где мы читаем: Маккавей моляху Господа со всем народом, благаго ангела послати ко спасению Израиля… и явися предводяй их конник в одежде беле всеоружие златое потрясающ (2Мак.11:6–8). Кроме того, ангелам придавались еще различные орудия, которые или напоминают гнев Божий, каков, например, меч, – или милосердие Божие, органами которого служили для нас ангелы, каковы, например, атрибуты страстей Христовых, – или правду и истину, каковы, например, весы. Труба в руках ангела возбуждает мысль о всеобщем воскресении в последний день страшного суда Божия. Наконец, мозаика Равенской церкви св. Агафии Великой, на которую мы уже указывали выше, с двух сторон трона Спасителя изображает архангелов Михаила и Гавриила, из которых каждый имеет в руке жезл, или скорее, золотую трость. Этот атрибут, неоднократно встречается и на других памятниках древнехристианского искусства и напоминает одно место Апокалипсиса, где сказано, что св. Иоанн видел ангела, который имел в руке золотую трость – род сажени, назначенной для измерения – да измерит град, и врата его, и стены его (Откр.21:15), и другое место у пророка Иезекииля, где говорится: и се муж, и зрак его бяше, яко видение меди блещащияся, и в руце его бяше вервь зиждущих и трость мерительная (Иез.40:3).

5) Белая одежда, как знак невинности и духовной радости, не исключающая иногда, впрочем, и других цветов. Притом всякий раз, как ангелы являются человеку, они имеют препоясание: и изыдоша седмь ангел из храма, сказано в Апокалипсисе, препоясаны на персех поясы златыми (Откр.15:6), для означения готовности исполнять все повеления, какие даются им от Бога. Ангельские одежды украшались иногда различными драгоценными камнями, кои символически изображали свет ангельских добродетелей. Так, например, сапфир на одежде ангелов служил символом их целомудрия, – хрусталь – символом чистоты ангельского существа, – гиацинт – символом их небесного слова, – изумруд – символом их природы, вечно цветущей и юной.

6) Ангелы иногда изображались в облаках, или для означения того, что небо составляет их собственное жилище, или же для означения того, что подобно тому, как свет солнечный нисходит к людям чрез посредство воздушных, или облачных паров, так и свет Божественной истины сообщается человеку, смотря по способности каждого, чрез посредство ангелов.

Достойно замечания, что первохристианская Церковь, изображая ангелов с различными атрибутами, всегда помещала их на колоннах алтарей, или на кивориях, а позднее на разных выступах стен в храмах.

Этим она выражала твердую свою веру в то, что небесные существа невидимо присутствуют во храме – при совершении великой и страшной жертвы Евхаристии. О чем учили в своих беседах и поучениях св. Амвросий, св. Григорий Великий, св. Софроний и особенно св. Златоуст, который в своих творениях очень часто повторяет учение о присутствии ангелов во храме во время совершения бескровной жертвы. Это самое древнехристианская Церковь старалась внушить верующим чрез изображения в главнейших частях христианских храмов святых ангелов.

Благосостояние Церкви, в какой бы то ни было стране, весьма много зависит от развития духовно-учебных заведений. Важность этих заведений Церковь сознавала во все времена христианства, от самого начала своего существования. Св. апостолы, облеченные от Спасителя правом учительства, как одним из самых существенных прав своего апостольского служения, во всей силе развивали это учительство; так что каждая основанная ими церковь становилась христианским училищем. Кроме того около каждого из апостолов всегда сосредоточивалось более или менее многочисленное общество учеников; особенно много было таких учеников у апостола Павла. Из них более пятидесяти он исчисляет по именам в своих посланиях, называя их своими споспешниками. Об образовании этих учеников апостолы прилагали особенное попечение, и их-то рукополагали в пастыри новооснованных церквей. Конечно, апостолы не могли утвердить училищ в каких-либо определенных местах, потому что сами они, будучи вселенскими пастырями, не имели оседлости. Переходя с места на место, они водили за собою и учеников своих; стало быть, их училища были как бы подвижными. Но как только обстоятельства Церкви вызывали кого-либо из апостолов к тому, чтобы утвердиться на одном месте на продолжительное время, и даже до конца жизни, то являлось в этом месте и постоянное духовно-учебное заведение. Апостол Иоанн, преимущественно выступивший на апостольскую деятельность после апостолов Петра, Павла и Иакова, избрал постоянным местопребыванием своим церковь ефесскую и оставался в ней до конца своей жизни и, по свидетельству Иринея и Евсевия, в этой церкви завел духовное училище, в котором с особенным усердием воспитывал пастырей для всех малоазийских церквей. Апостол и евангелист Марк, поставленный св. Петром во епископа александрийской церкви, по свидетельству блаженного Иеронима, завел в Александрии духовное училище, с целью главным образом приготовлять пастырей Церкви⁸⁸. Ближайшие преемники апостолов, как пастыри не вселенские, а местных церквей, следовательно получившие прочную оседлость, всюду в своих церквах открывали духовно-учебные заведения. Так Поликарп, ученик Иоанна Богослова, по ясному свидетельству Евсевия, имел в своей смирнской епархии духовное училище. Все эти духовно-учебные заведения первоначально главною своею целью поставляли приготовление избранных лиц к служению Церкви. Но в скором времени к этой цели присоединилось и другое назначение духовных училищ, вследствие чего в составе их произошли некоторые перемены. В самом начале христианства принимали в Церковь людей без особенного приготовления: кто во время проповеди апостольской выражал свою веру, того тотчас удостаивали Крещения. Впоследствии печальные опыты отпадения слабых христиан, или по причине тяжести гонений, или по причине соблазнов еретиков и всего окружающего развращенного мира, заставили пастырей принимать ищущих Крещения в общество верующих не иначе, как после более или менее продолжительного приготовления. Таким образом, при епископских училищах явился новый класс учеников, готовящихся к Крещению, или оглашаемых, которым преподавалось первоначальное учение веры. Само собою разумеется, что приготовляемые к пастырскому служению и приготовляемые к Крещению, по различию круга образования, должны были отличаться друг от друга. Но как большинство было готовящихся к Крещению, то церковные училища, называвшиеся прежде общим именем «διδασκαλία» или «παιδευτήριον», получили особенное название «училищ огласительных». Все эти духовно-учебные заведения глубокой христианской древности первоначально имели одинаковый характер; во всех преподавалась исключительно христианская наука: для вступающих в Церковь – в кратком виде, для готовящихся к пастырскому служению – в обширном виде. Как в том, так и в другом случае истина раскрывалась преимущественно с ее положительной стороны, без жаркой полемики с иудейством, язычеством, или возникавшими в Церкви ересями, без особенных также усилий подкреплять ее множеством доводов, как это было в философских тогдашних школах. Наставники, принявшие учение веры от самих апостолов и глубоко убежденные в его истинности, встречали полное доверие к своему слову и в своих учениках; поэтому, раскрывая им истины веры, исключительно опирались в этом случае на местах Священного Писания. Несомненное свидетельство о таком способе преподавания дают сохранившиеся до нашего времени писания мужей апостольских: Климента Римского, Игнатия Богоносца, Поликарпа епископа Смирнского, Папия Иеропольского, которые были первыми наставниками в своих училищах. Но с течением времени, когда у Церкви завязалась жаркая борьба с философией языческою и с ересями, возникавшими внутри Церкви, пастыри ее сочли нужным расширить круг образования в этих училищах чрез введение наук общеобразовательных, чтобы доставить Церкви силу побеждать врагов собственным их оружием. По различию опасностей, грозивших Церкви в том или другом месте, по различному характеру возникавших ересей, и духовно-учебные заведения в различных местах Церкви получили различные оттенки и направления. Особенным развитием науки до пятого века прославились училища: Александрийское, Антиохийское, Кесарийское, Едесское, Константинопольское. Каждое из этих училищ становилось центром окружающих его других церковных школ, из которых сии последние воспринимали свою жизненную силу; так что все поименованные школы могут быть названы высшими духовно-учебными заведениями в древней Церкви. Из них самое древнейшее и самое сильное по своему влиянию на Церковь во время ужасных гонений второго и третьего века и во время особенного ожесточения ересей в третьем, в четвертом и пятом веках, было училище Александрийское. Оно, можно сказать, было матерью, или образцом, всех прочих училищ, по крайней мере в восточной половине церкви. Мы удивляемся теперь высоким подвигам древних христиан, среди тяжелой борьбы их с язычеством, а еще более с ересями. Нас поражает сонм самоотверженных мучеников и пастырей крепких духом, поддержавших Церковь в то время, когда по-видимому неминуемо грозила ей опасность разрушения. Но пастыри и пасомые первых христианских веков, так сильно противостоявшие напору и язычества и ересей, много приобретали крепости при помощи Александрийского училища. При таком обширном значении первого высшего духовно-учебного заведения христианского, конечно, любопытно знать: каково было его внутреннее устройство.

Из древних писателей христианских, которые сами получили образование в Александрийском училище, или имели случай ознакомиться с ним, никто не оставил полного и подробного описания этого училища. В писаниях древних разбросаны краткие указания, касающиеся разных сторон этого духовно-учебного заведения христианского: его управления, его наставников, способа и хода преподавания в нем, характера учеников и тому под. Но при всей краткости этих заметок, можно составить определенное, хотя и не во всех отношениях полное, понятие о внутреннем устройстве этого училища.

Александрийское училище помещалось на одной из главных улиц города, не в дальнем расстоянии от музея, центра языческой учености, находившегося при храме Сераписа. Оно не составляло особенного здания, назначенного собственно для училища: это было не что иное, как отделение христианского храма в Александрии, известное в древних христианских церквах под именем крещальни; по крайней мере, здесь оно является в третьем веке, когда христиане в промежутке гонений имели возможность устроять довольно обширные помещения для своих богослужебных собраний. В этом же отделении церкви, или близ него, давалось помещение и учителю; так как и вообще дома лиц духовных того времени бывали при самой церкви. При постоянных опасностях тогдашнего времени, самое здание училища конечно не имело ничего особенного в своем устройстве и далеко уступало великолепному зданию музея, украшенного всеми богатствами языческого искусства, а в самый разгар гонений должно было переноситься в частные дома других, более безопасных отделений города.

Главным начальником этого училища был епископ, а до второй половины второго века христианства он же был и единственным наставником в этом училище, как это обыкновенно бывало во всех тогдашних церковных школах. Свой труд в наставлении многочисленных учеников, особенно оглашенных, т.е. готовящихся к Крещению; он, конечно, по необходимости, должен был разделять с пресвитерами и прочими служителями Церкви; но особенного, постоянного наставника для них не назначал. Поэтому-то Евсевий, пересчитывающий по порядку списков александрийских до второй половины второго века, ничего не говорит об особенных учителях этого училища, давая тем понять, что таковыми были сами епископы александрийские. До этого времени епископы имели полное удобство заниматься учительством в этой школе; так как вообще александрийская церковь была еще не велика, и школа христианская среди многочисленного народонаселения оставалась почти незаметною для посторонних лиц. Но с этого времени христианская церковь стала сильно заявлять о себе в городе, и ее училище обратило на себя внимание граждан. Город Александрия во многих отношениях отличался от других городов древности. По своему положению при море, он был главным торговым пунктом для востока и запада, а вместе с тем и главным средоточным пунктом восточной и западной тогдашней учености. Еще со времени Птолемеев стали собирать со всего мира плоды образованности и начались постоянные путешествия сюда ученых со всех стран тогдашнего мира. Кроме музея, центра языческой учености, было множество школ различных философских сект и различных восточных религиозных учений. Эти школы открыты были для всех посетителей. Жители города и путешественники, заинтересованные разнообразными учениями, свободно посещали эти школы. Когда церковь Александрийская вместе с своим училищем обратила на себя внимание всего александрийского народонаселения, то в училище стали являться посетители посторонние, которых представители христианства, руководствуясь словами Спасителя: «грядущаго ко мне не иждену вон», всегда принимали охотно. Таким образом, Александрийское училище из заведения замкнутого сделалось открытым. В числе посетителей стали являться языческие мудрецы, которые заняты были мыслью как получить понятие о христианской религии, так иногда и желанием посрамить истину христианскую своею ученостью. А с развитием гностических сект, которые преимущественно имели притон в Александрии, стали являться целые толпы еретиков и вызывать учителей православия на жаркие состязания. При таких обстоятельствах, прежним методом преподавания, когда истина была раскрываема только с положительной стороны, довольствоваться было уже невозможно. Нужно было и раскрывать истину и в то же время вести жаркую полемику со всеми против нее возражающими. Само собою разумеется, что такой труд для одних епископов, при многосложности их других обязанностей, был уже не по силам. Да притом же, чтобы вести с честью борьбу с разнообразными противными партиями, нужны были и особенные таланты и обширная ученость. По этой причине епископы александрийские стали передавать дело обучения особенным, постоянным наставникам, которые, соответственно названию Александрийского училища, стали называться катехетами.

Передав дело обучения особенному наставнику, епископы удержали за собою только высшую власть над училищем. Эта власть главным образом проявлялась в их отношениях к катехету. Катехет, или наставник Александрийского училища, был избираем исключительно одним епископом, по его личному усмотрению. Избирая наставника, епископы главным образом обращали внимание на таланты и образование избираемого лица; но нисколько не обращали внимания на его звание, или ту степень, какую он занимал в ряду духовных лиц. Поэтому нередко случалось, что катехетами были поставляемы лица, не имея никакой иерархической степени. Пантен, Климент и Ориген вступили в эту должность, будучи мирянами; сан пресвитерский они получили уже впоследствии. Епископ же, по своему усмотрению, мог и удалить катехета. Если Димитрий, епископ Александрийский, дело об удалении Оригена от кафедры передавал на суд целого духовного собора Александрийского, то этому причина была исключительная, – необыкновенная слава Оригена. Во время прохождения катехетом своей должности епископ имел полное право давать ему и другие поручения, посылать его даже в отдаленные страны, временно замещая его кафедру другим лицом. Так Пантен, учитель Александрийского училища, был отправляем епископом в южную Аравию для проповеди, а Ориген, по поручению епископа, путешествовал с проповедью в каменистую Аравию. Само собой разумеется, что епископу Александрийскому принадлежал высший контроль над тем направлением, которого держался преподаватель.

Учреждение братств и миссионерских обществ распространения христианства и православия у нас дело новое и, как всякое новое начинание и предприятие, требует осторожного и внимательного к ним отношения. Вследствие этого печатные отзывы о деятельности этих братств и обществ мы должны встречать со вниманием и с радушием даже тогда, когда в отзывах сих находим описание не блестящих результатов уже достигнутых, а только прочных основ и верных начал для успешного ведения дела. С такой точки зрения мы намерены говорить о деятельности тех миссионерских братств и обществ, печатные отчеты которых находятся у нас под руками; именно: о деятельности братства св. Владимира в Киеве, по отчету оного за время с октября месяца 1870г. по июль месяц 1871 года, братства св. креста в Саратове, по отчету за 1871 год, братства св. Гурия в Казани, по отчету оного за время с 4 октября 1870г. по 4 октября 1871г., иркутской духовной миссии, по отчету за 1870 год, и забайкальской православной миссии, по отчету за тот же год.

Киевское свято-владимирское братство, при самом учреждении своем, в 1864 году, главною целью своих действий поставило утверждение православия в народе в противодействие латино-польской пропаганде, которая сильна была в то время в юго-западном крае. Ввиду этой главной цели, братство св. Владимира приняло на себя заботу о правильном устройстве церковно-приходских школ, как главных проводников православного христианского вероучения, и о поддержке священнослужителей, как представителей православия в крае. В таком направлении оно и действовало до конца 1871 года. Между тем в течение семи лет, со времени учреждения свято-владимирского братства, весьма многое изменилось в юго-западном крае: латино-польская пропаганда ослабела; церковно-приходские школы, особенно при устройстве церковных попечительств, достигли более правильного развития и стали пользоваться большими средствами. Министерство народного просвещения во многих местах открыло свои школы; духовенство сравнительно с прежним своим положением, получило лучшее материальное обеспечение. Естественно было после этого свято-владимирскому братству обратить свое внимание на другие нужды и потребности края. После польского элемента самый сильный элемент, обессиливающий юго-западный край, составляет еврейство; на него-то и обратило свое внимание киевское братство св. Владимира. При современном распространении просвещения и образования между евреями, дети коих обучаются в наших народных училищах и гимназиях, немало встречается опытов желания обращения в христианство. Но эти опыты редко осуществляются. Угрожаемые со стороны семьи, пугаемые единоплеменниками, желающие обратиться в христианство молодые люди из евреев должны или скрывать свое желание, или совершенно оставлять его. Поэтому с конца 1870 года киевское братство постановило своею главною задачею оказывать покровительство евреям, желающим принять христианство, или в виде небольших денежных пособий, или в виде доставления им служебных мест, или наконец в виде доставления им временного приюта как пред обращением в христианство, так и после того. Для достижения последней цели киевское братство, при помощи частных пожертвований, успело приобрести небольшой дом в Киеве и в нем устроить приют для обращающихся евреев. Приобретением дома и устройством в нем приюта братство положило прочное начало заботам своим об обращающихся евреях и доставило сим последним возможность смелее искать христианства, не боясь, как прежде бывало в подобных случаях, бесприютности и небезопасности своего положения. И действительно, коль скоро еврейским молодым людям стало известно, что они найдут себе приют под кровом братства, в случае обращения своего в христианство, обращение их стало умножаться так, что с октября месяца 1870г. по июль месяц 1871 года братство насчитывало уже до 25 человек евреев, окрещенных только по его содействию, между которыми были даже заграничные. Таким образом заботливостью об обращении к христианству не только местных, но и приходящих из других стран евреев киевское братство св. Владимира приняло на себя обязанность миссионерства и, как видно из отчета, не без успеха действовало на своем новом поприще. Но, заботясь об обращении в христианство евреев и оказывая всевозможное покровительство обращающимся, братство св. Владимира в то же время не упускало совершенно из виду и других своих задач и целей. Оно продолжало содержать пансионеров в духовных училищах и учительской семинарии, снабжать бедные строящиеся церкви утварью и необходимыми принадлежностями, поддерживать, где оказывалось нужным, церковно-приходские школы, поощрять приходские попечительства. Такова была деятельность киевского братства в минувшем отчетном году; не велика еще и не объемиста она по своим результатам, но благотворна по своим стремлениям и целям.

Деятельность саратовского братства св. креста главным образом сосредоточивалась: на распространении в народе истин православной веры и опровержении ложных мнимо-старообрядческих мнений, на народном религиозно-нравственном образовании и на христианской благотворительности. Задача широкая и вполне соответствующая просвещенному христианскому чувству.

Самое видное место в этой деятельности братства св. креста принадлежит заботливости его о распространении в народе православия и опровержении ложных старообрядческих мнений, так как расколоучение составляет давний недуг саратовской губернии с течением времени все более и более охватывавший ее народонаселение. Требование, чтобы братство сразу сделало многое для искоренения этого застарелого недуга, было бы слишком строго. Достаточно, если оно на первых порах для искоренения этого недуга положило прочные начала: в чем, судя по отчету, нельзя отказать братству св. креста. Первое, на что обращено было внимание братства, это приготовление достойных деятелей – миссионеров проповедников среди раскольников. Для этой цели братство из воспитанников саратовской духовной семинарии избрало 6-ть человек, специально знакомых с духом местного раскола и способных к борьбе с ним и, приготовив этих воспитанников в семинарии преподаванием им, на свой счет и по своей программе, учения о расколе, послало их, по окончании курса, в села, преимущественно зараженные расколом – по два человека в каждое для миссионерской деятельности. Миссионеры эти, при участии местных священников, в местах своего назначения в течение отчетного года действовали как на раскольников, так и на православных посредством утренних и вечерних собеседований, которые они с теми и другими вели в воскресные и праздничные дни. В таких собеседованиях принимали участие иногда некоторые усердные ревнители православия из прихожан, со стороны же раскольников ратоборцами являлись их начетчики, приезжавшие часто из деревень, отстоящих от мест собеседований на 10–15 верст. Вообще же эти миссионерские беседы так сильно заинтересовали всех – и православных, и раскольников, что на них в нерабочее время бывало на самых малолюдных собраниях не менее 50 человек, а в рабочее не менее 10 человек. Беседы, веденные в форме разговоров, оказывались полезными как для старообрядцев, так и для православных: православные знакомились с христианским вероучением путем живого устного собеседования, которое бесспорно оставляет по себе больше следов, чем отвлеченное его изложение; старообрядцы находили возможность в таких живых устных собеседованиях свободно и беспрепятственно высказывать свои мнения. Вообще результаты таких собеседований, по отзывам самих миссионеров и тех священников, в приходах которых они действовали, были утешительны. Правда, значительных обращений раскольников в православие не последовало; но почва к обращению и примирению их с православною Церковью очищалась и приготовлялась. Неофициальный тон собеседований отнимал у мнимых старообрядцев всякую подозрительность; они охотно искали бесед с миссионерами, посещали места их жительства и их приглашали к себе в домы, рассматривали вместе с ними старопечатные книги и рассуждали о них; некоторые из расколоучителей входили даже в православные храмы с разрешения местных священников, и здесь в алтарях наблюдали за отправлением православного богослужения. Такое миролюбивое отношение к православной Церкви, заступившее место прежнего враждебного, есть одно из драгоценных приобретений. Вот как говорится, между прочим, в отчете братства св. креста об этой благотворной деятельности миссионеров: «Уменье их обращаться с кем бы то ни было из простонародья, а тем более с сектантами, сделало то, что они заслужили себе особое уважение и доверие прихожан села Синодского. Это видно из того, что довольно многие из жителей как православных, так и зараженных расколом, стали искать с ними бесед и с уважением принимать их в свои домы... Прихожане с. Синодского, в большинстве своем придерживаясь раскола, от посещения бесед приходят в сомнение относительно раскольничьих толков и недоверчиво начинают относиться к самим расколоучителям…. На миссионеров давно уже перестали смотреть как на антихристов»... От такой благотворной деятельности миссионеров на первых, так сказать, их шагах можно ожидать, что сеемое ими доброе семя, при помощи Божией принесет обильные плоды. В тех же целях научения православных и вразумления заблудших, беседы ведены были и в самом Саратове, в Киновийской церкви братства св. креста прот. И. Груздевым и свящ. И. Архангельским. Этим путем в Саратове выработалось около четырех личностей, которые и на беседах и по окончании бесед вне храма разбивают раскол на всех пунктах. Таковы результаты открытых воскресных и праздничных собеседований. Видя отрадные для православия результаты миссионерской деятельности, братство надеется усилить и расширить эту деятельность путем приготовления воспитанников духовной семинарии к миссионерским трудам. Да поможет ему Господь.

Заботливость о религиозно-нравственном образовании народа братство св. креста выразило в поддержке приготовительного училища для сельских наставниц, открытого в 1868 году, и о благоустройстве библиотеки при братстве. В училище был дан приют шести воспитанницам, которым были преподаны элементарные сведения по закону Божию, церковному пению, грамматике и арифметике. Библиотека была увеличена числом новых периодических и других изданий, и по-прежнему была открыта читателям всех сословий; ее посещали и молокане и старообрядцы, – первые приходили для бесед о религиозно-нравственных вопросах, вторые для ознакомления с старопечатными книгами, которых в библиотеке есть достаточное количество.

Наконец заботливость братства св. креста о христианской благотворительности, непосредственно лежащей на обязанности так называемого «благотворительного союза» при братстве, по положению 1868 года, должна была заключаться в оказании пособий бедным семействам и в содействии городскому обществу к сокращению числа нищенствующих детей. По недостаточности средств, деятельность братства по первому предмету была весьма ограничена в минувшем году; зато она приняла более широкие размеры в содействии городскому обществу к сокращению числа нищенствующих детей. Средства «благотворительного союза» по этому предмету постоянно увеличивались, и он нашел возможным принять в свой учебно-заработный дом, основанный с целью призрения нищенствующих детей, значительное число оных. К 1871 году в этом доме оставалось 18 мальчиков и 22 девочки, всего 40 человек; к ним в течение отчетного года принято было 11 мальчиков и 7 девочек, всего 18 человек, и за выбытием в течение того же года из заведения 11-ти детей, их осталось в заведении к 1872 году 47 человек (23 мальчика и 24 девочки). В течение отчетного года призреваемые дети обучались закону Божию, грамматике, арифметике, русской истории, церковному пению и ремеслам – мальчики сапожному и башмачному, девочки шитью, вязанью и кухонным работам. Такова была в общих чертах деятельность саратовского братства св. креста, деятельность, заслуживающая полное внимание и уважение! Умножение обществ с подобными целями и стремлениями бесспорно могло бы принести большую пользу обществу и государству.

Не менее широка была деятельность братства св. Гурия в Казани. Главное внимание этого братства обращено было на приведение в порядок и лучшее устройство инородческих и преимущественно крещено-татарских школ. Почему братство св. Гурия обратило особенное свое внимание на школы и чрез них старается действовать на крещенных татар, это отчасти объясняется положением казанского края. Со времени покорения Казани царем Иоанном Васильевичем Грозным татары стали принимать христианскую веру так, что через 100 лет после покорения весь почти край считался просвещенным христианским вероучением. Но это просвещение было внешнее и не пустило глубоко корней. Скоро начались обратные возвращения татар в магометанство, которые, с течением времени повторяясь чаще и чаще, особенно усилились с начала настоящего столетия. Для удержания в христианстве крещенных татар предпринимаемы были разные меры и правительственной и духовной властями; но только меры эти были большей частью внешние, принудительные, и потому не имели успеха. Пришли наконец к убеждению, что для утверждения крещеных татар в христианстве нужны меры нравственно-образовательные, – нужны школы и переводы христианских вероучительных книг на татарский язык. Такие новокрещенские для татар школы действительно начали открываться в крае еще в первой половине настоящего столетия; но и они, по малочисленности своей, по неимению надлежаще подготовленных деятелей и по непригодности своей организации, тоже не имели успеха. Этим одиночным, там и сям разбросанным и, можно сказать, заброшенным крещено-татарским школам татары-магометане противопоставили свои школы, которые, устрояя и содержа на частные благотворительные средства, они довели до такой численности, что теперь у них в каждой деревушке имеется начальная школа, а кроме того немало и средних заведений, дающих систематическое, можно сказать, научное религиозное образование магометанскому юношеству. Для противодействия усиливающемуся таким способом магометанству, для уменьшения числа отступничеств и для утверждения в христианской вере крещеного татарского населения края братство св. Гурия первой и существенной обязанностью своей поставило заботу об открытии и увеличении числа школ в крещено-татарских селениях, пока еще не отпадших от христианства. Такого рода миссионерство в казанском крае поставило себе задачей братство св. Гурия и, с помощью Божией, надеется разрешить ее, конечно не вдруг, а путем долговременных трудов и усиленных забот об устройстве и умножении инородческих школ, на которые оно смотрит как на единственно верный способ перевоспитать молодое поколение инородцев, усвоить им правильное и цельное понятие о христианстве, внушить им искреннюю любовь к этой вере. Пожелаем ему от души счастливого успеха в таком великом предприятии и деятельного сочувствия всех тех, кто поставляет славу свою в торжестве истинной веры над ложными верованиями. И братство заявляет, что оно уже пользуется сочувственной поддержкой в своей христианско-просветительной деятельности: ему пособляют Министерство народного просвещения, местные земские учреждения, главное миссионерское общество и Св. Синод. При таком пособии братство в недолговременный период своего существования значительно увеличило число крещено-татарских школ в своем районе, так что этих школ своих оно к текущему 1872 году считало уже 27-мь. Одна из этих школ, – именно казанская заявляла себя своими благими плодами: христианский дух, религиозное одушевление, твердые нравственные правила и любознательность отличают воспитанников этой школы. Эту-то школу братство св. Гурия хочет сделать прототипом для всех остальных.

Такова была в общих чертах деятельность трех наших миссионерских братств, отчеты которых мы имеем. Медленным, но твердым и надежным шагом они идут к достижению благих своих целей.

Скоро выйдет из печати новая книга:

Систематическое собрание церковных поучений о вере и жизни христианской, сельского священника Петра Красовского. Цена 1 рубль, с пересылкой 1 руб. 25 коп.

Его же поучения для простого народа. Москва, 1870г. Цена 1 рубль, с пересылкой 1 р. 25 коп.

Можно получать у автора, адрес коего: в г. Василь Нижегор. губ. в село Монастырский Ватрас. При требовании 10 экз. тех или других поучений делается уступка 10%.

Сегодня у нас большой праздник; ныне воспоминается и прославляется святою Церковью одно из важнейших событий в устроении Царства Христова – в деле спасения каждого из нас; это – сошествие Святого Духа на апостолов. Рассказывать о том, как совершилось это столь дивное и славное событие не представляется нужным; об этом вы уже знаете из чтенного ныне апостола. А посему, для общего нашего назидания, лучше обратим внимание на то, какими благотворными действиями сопровождалось сошествие Духа Святого на св. апостолов, чем обнаруживались во всех верующих первенствующей Церкви Христовой благодатные дары Духа, на них изливавшиеся, и замечаются ли подобные проявления и действия благодати Святого Духа в жизни христиан настоящего времени?

Воспоминаемое ныне сошествие Духа Утешителя было в высшей степени благотворно прежде всего для учеников Христа Спасителя. Оно совершенно изменило их умственное и нравственное состояние. Апостолы, пока еще не получили Святого Духа, были люди самые простые, некнижные и неученые, – просвещаемые учением своего Божественного Учителя, они многого в оном не понимали; они не чужды были расчетов житейских; они, хотя веровали в Божественного своего Учителя, но являлись иногда маловерными и робкими. Их вера еще не была настолько крепка, чтобы иметь всегдашнюю готовность всюду следовать за своим Наставником и не оставлять Его ни в каком случае, ни в каких опасностях, даже ввиду самой смерти. По предании Иисуса Христа Иудою все ученики разбежались, не исключая и тех, которые удостоились видеть божественную славу Его на Фаворе. Даже и тот из них, который заявил свою готовность идти за своим Учителем всюду и на самую смерть, устрашился, когда служанка архиерейская сказала ему: «и ты от них еси», – он «начат ротитися и клятися, яко не знаю человека». Таково было состояние апостолов прежде сошествия на них Духа Святаго. Но вот сошел на них Дух Святый, и все изменилось. Простые и некнижные рыбари стали столь премудрыми, что превзошли всех премудрых и разумных века сего; не имевшие никакого образования вдруг стали говорить на разных языках; обнаруживавшие иногда скудость веры теперь так укрепились в оной, что уже ничто не было в состоянии поколебать оной; прежде малодушные и робкие апостолы явили теперь такую неустрашимость и мужество, что без страха и боязни возвещали пред царями и владыками слово истины, и свою проповедь почти все запечатлели мученической смертью.

Но не на одних апостолов, а и на всех христиан первенствующей Церкви благодать Духа Святого имела самое благотворное влияние. Отличительными чертами общества верующих во Христа в те времена были: горячее желание внимать учению евангельскому, постоянная готовность и усердие к приобщению Святых Таин, всегдашнее упражнение в молитвах и славословии к Богу, всеобщее единодушие и такая любовь друг к другу, что ни один из них не считал нужным иметь своей собственности. Все верующие, говорит святой писатель Деяний Апостольских, были вместе, и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нуждам каждого. Они постоянно пребывали в учении апостолов, в общении, преломлении хлеба и молитвах (Деян.2:44–46). И в другом месте тот же св. писатель говорит: «народу веровавшему бе сердце и душа одна; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все было у них общее… и великая благодать была на всех их. Не было между ними никого нуждающегося: ибо все, которые владели землями и домами, продавая их, приносили цену проданного, и полагали к ногам апостолов, и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян.4:32–36). Что может быть возвышеннее и святее такой нравственности христианского общества первенствующей Церкви! Зато и благодать, говорит апостол, была велика на всех их. Господь был с этим обществом, так как оно не по имени только, но и по самым действиям и нравственным качествам своим было истинно христианским.

Не одни св. апостолы и первенствующие христиане были причастниками Св. Духа, а и все мы, как, по слову апостола, царское священство и язык свят, находимся под непрерывным влиянием того же Божеств. Духа; но замечаются ли в нас подобные перемены и такое очевидное проявление благодати Божией в нынешнее время между нами? Решить этот вопрос очень не трудно. Сличи поведение первых христиан и христиан нашего времени, и ясно увидишь, что теперь нет тех плодов благодати Духа Св., какие приносили христиане времен апостольских. Первые христиане постоянно упражнялись в слушании слова Божия, признавая оное насущною своею потребностью. У нас же слушание слова Божия стоит далеко не на первом месте. По правде сказать, очень мало у нас усердия к этой важной священной обязанности. Продолжительными чтениями из священных книг при богослужении мы не только не услаждаемся, но тяготимся ими, скучаем и часто уходим из храма Божия. Первые христиане почти ежедневно сподоблялись св. Таин Христовых, и время от времени возрастали в меру возраста и исполнения Христова. Можем ли мы похвалиться подобным усердием? Однажды в год поговеть и приобщиться св. Таин Христовых для нас – это такой труд и подвиг, от которого очень многие отказываются, приступая к оным лишь через два три года. Все увещания, внушаемые всем и каждому приступать как можно чаще к Божественной трапезе, остаются недействительными. Все нам не время да недосуг позаботиться о душе и напитать ее Божеств. пищею и бессмертным питием. Первые христиане одною из главных обязанностей считали хождение во храм Божий. Но для весьма многих из нас и в праздничные дни сходить в церковь на молитву составляет крайнюю тягость; хотя в праздники ради беспрепятственного служения Господу мы освобождаемся от всяких обыденных занятий; но и в эти дни церковь бывает почти также пуста, как и в будни. О непраздничном же времени и говорить нечего. Хлопоты излишние и житейская суета поглощают все время нашей жизни, и мы никак не в состоянии расположить себя к тому, чтобы как можно чаще посещать дом Божий и видеть красоту храма Господня, которою в свое время так услаждался св. царь Давид. Первые христиане связаны были самою тесною друг к другу любовью, так что, по словам св. Луки, у них были сердце и душа едина. Эта взаимная между ними любовь и была причиною того, что никто не находил нужным иметь своей собственности, напротив у них было все общее. Не то бывает у нас. У нас каждый заботится лишь только о себе, заповедь о любви к ближним для нас как будто потеряла свой мысль; только и заботы, что о своем приобретении и выгодах, и когда дело коснется оных, то многие из нас не задумаются над тем, чтобы попользоваться на счет ближнего, обмануть кого-либо, прибегнуть к хитрости и коварству, даже похищения и грабительства в нынешнем христианском мире не редкость. И что ж? богаче ли мы живем первых христиан, не заботившихся об имениях и собственности? Нимало. Там все довольны были своим состоянием, не было ни бедных, ни нищих; в настоящее же время число тех и других растет и умножается с году на год. У нас пристрастие к собственности дошло до того, что не только чужие между собою, но даже единокровные братья не желают иметь ничего общего, и прибегают к противным духу христианства разделам, обрекая себя на неизбежные нужду и бедность.

Итак что ж? Можно ли сказать, что благодать велия есть между нами, как была в первоначальном обществе христиан? Дары благодати Божией одинаково открыты и доступны для нас, но пользуемся ли мы ими и желаем ли пользоваться во благо себе, как христиане времен апостольских? В том-то и дело, братие, что, получая многоразличные дары благодати, как первенствующие христиане, мы не прилагаем оные к делу по их примеру, не стараемся о том, чтобы оными душа наша оживотворялась; совершенно теряем из виду, что оные подаются для нравственного нашего преспеяния – для нашего совершенства духовного. Смотрите, бр., Бог поругаем не бывает, в свое время мы понесем лишнее осуждение за то собственно, что приявши Духа Святого, и чрез Него имея все средства к животу и благочестию, не пользовались ими. Но что́ я говорю, в свое время понесем осуждение? Не приходится ли нам уже и теперь неоднократно испытывать над собой перст Божий? Частые неурожаи хлеба, продолжительная безвременная стужа, засухи, частые падежи скота, повреждение посеянного хлеба от червя, повальные болезни по местам и значительная смертность между людьми – что́ все это означают, как не то, что Господь видимым образом наказывает нас за то, что мы злоупотребляем Его благодатью. А посему, чем навлекать на себя гнев Божий и подвергаться многоразличным бедствиям, подумайте, братие, не лучше ли нам обратить взоры ко временам первенствующей Церкви Христовой и позаботиться о том, чтобы и ныне между нами была благодать велия, как в то время.

Итак, братие мои, чтобы нам не подвергаться в сей жизни многоразличным бедствиям, и в будущей не понести осуждения за пренебрежение дарами Святого Духа, будем подражать совершенствам первых христиан, поревнуем их добродетелям, позаботимся о том, чтобы благодать Святого Духа, сошедшего на апостолов и сообщаемая всем нам в таинствах св. Церкви, не оставалась напрасной в нас, но выражалась бы в жизни, нравах и взаимных отношениях, как у первых христиан. Для этого же будем всегда, а преимущественно в этот день взывать ко Господу со святой Церковью: «Господи, иже пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим ниспославый, Того Благий не отъими от нас, но обнови нас молящихтися». «Сердце чисто созижди во мне Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отъими от мене». Аминь.

Священник Николай Барбашинов

Погост Глинеево

бежецкого уезда

Урок VII. Понятие о спасении рода человеческого учением Иисуса Христа

Немало трудностей предстоит учителю при изъяснении детям урока об учении Иисуса Христа; потому что в этом уроке неизбежны отвлеченные понятия, мало доступные детскому уму. Для успешного достижения своей цели, учитель должен поставить себе за правило: а) не вдаваться в подробности при изложении учения Христова и не стараться представить его детям в полноте; б) из существенных пунктов сего учения избирать только те, которые можно привязать к понятиям уже прежде усвоенным детьми, так чтобы весь урок был с одной стороны воспроизведением, а с другой дальнейшим развитием этих понятий.

В прежних уроках объяснено было, в какой близости к Богу находился человек до своего падения и как ясно отражался в невинной душе его образ Божий; объяснено было и то, как далек стал человек от Бога после падения и как сильно помрачил в себе образ Божий. Имея в виду эти готовые понятия дитяти, учитель с успехом может остановить его внимание на учении Иисуса Христа о том, а) чтобы люди покаялись во грехах и б) чтобы уподобились Отцу Небесному. С повторением предыдущего урока, настоящий VII урок может быть соединен посредством следующего вопроса:

Вопрос. Как люди стали смотреть на Иисуса Христа, после того, как узнали, что Он воскрес из мертвых и вознесся на небо?

Ответ. Они стали смотреть на Него, как на истинного Бога, и поверили всему, что Он говорил им и чему Он учил их.

В. Чему же Он учил их?

О. Он учил их, чтобы они покаялись во грехах и перестали грешить, и чтобы жизнью своею уподоблялись Богу, Отцу их Небесному.

В. Что такое значит: покаяться во грехах?

О. Покаяться во грехах значит жалеть или тужить, что грехами прогневали Бога и сделали душу столь нечистою, что в ней уже не стало видно образа Божия.

В. Разве же до Иисуса Христа люди не жалели об этом?

О. Адам и Ева много об этом жалели и горько плакали. И после них многие потомки их во всю жизнь свою раскаивались в этом. Но чем далее шло время, тем все менее и менее оказывалось между людьми таких, которые бы каялись во грехах. А когда пришел на землю Иисус Христос, таких людей уже оставалось очень немного.

В. Отчего же люди не каялись во грехах?

О. От того, что забыли, как Бог приказал жить людям, и до того привыкли грешить, что уже не замечали, как это дурно. Им казалось, что они ничего худого не делают и Бога ничем не оскорбляют: потому и не считали нужным каяться во грехах.

В. Как же Иисус Христос научил людей каяться во грехах?

О. Он напомнил им всю волю Отца Небесного, т.е. для чего Он сотворил людей и какими Он желает их видеть, и объяснил людям, что их злые мысли, слова и дела вовсе не согласны со святой волей Отца Небесного, что такими мыслями, словами и делами они не Богу угождают, а диаволу, потому по смерти переселятся не на небо, где бы радовались с ангелами, а в ад, чтобы там вечно мучиться с диаволом. Когда люди услышали такие речи от Иисуса Христа, стали жалеть, что живут не так, как Бог велел, стали каяться во грехах и старались жить так, как Бог велит. Вместе с тем Иисус Христос научил людей уподобляться Богу Отцу их Небесному.

В. Разве же люди могут уподобиться Отцу Небесному?

О. Они не могут всего знать так, как знает все Отец Небесный, не могут быть и такими всемогущими, как Отец Небесный; но они могут делаться добрыми, как Он. Отец Небесный для того и сотворил людей по образу своему, чтобы они более и более уподоблялись Ему, т.е. становились бы добрыми, как Он. Он тогда только и может назвать их своими детьми и принять их к Себе на небо, когда увидит, что они похожи на Него.

В. Как же Иисус Христос научил людей уподобляться Отцу Небесному?

О. Он рассказал им, как добр и милосерд Отец Небесный, что Он не перестал любить людей и после того, как они оскорбили Его грехами своими и стали слушаться диавола, но послал на землю Единородного Сына Своего, Который бы искупил их, т.е. освободил из-под власти диавола и проложил им дорогу к небу. Если люди будут также добры и милосерды, как Отец Небесный, и станут делать добро не только тому, кто любит их, но и тому, кто их оскорбляет, то они уподобятся Отцу Небесному. А чтобы люди лучше умели уподобляться Отцу Небесному, Иисус Христос велел им жить так, как Он Сам жил. Ведь Иисус Христос – Сын Божий также Бог, как Бог Отец; стало быть, кто по жизни уподобляется Иисусу Христу, тот уподобляется Отцу Небесному.

В. Как жил Иисус Христос?

О. Он всегда делал людям только добро и помогал им во всем добром; Он был выше всех людей, так что все люди должны бы Ему служить, как своему Царю и Господу, но, вместо этого, Он сам всегда служил людям и для их счастья не щадил Себя. Многие Его оскорбляли, но Он за это не сердился и не гневался, а прощал своих обидчиков. Даже когда Его распинали, Он молился Богу Отцу за своих распинателей. Так Он велел делать и каждому из нас, т.е. любить не только тех, кто нас любит, но и тех, кто ненавидит нас, – делать добро не только друзьям нашим, но и врагам; и сказал: если будете так жить, то будете подобны Отцу Небесному, потому что Отец во мне и Я в Нем и кто видит Меня, тот видит Отца, стало быть, кто похож на Меня, тот похож будет и на Отца Моего Небесного.

В. Откуда же теперь можно научиться тому, чему учил людей Иисус Христос?

О. Чему учил Иисус Христос, тому теперь можно научиться из Евангелия.

В. Что такое Евангелие?

О. Это – книга, в которой рассказывается о жизни Иисуса Христа на земле, от Его рождения до вознесения на небо, и в которой записаны Его слова, которые Он говорил людям.

В. Кто же написал эту книгу?

О. Ее написали ученики Иисуса Христа, которые постоянно были с Ним, видели все, что Он делал, слышали все, что он говорил. Но они писали Евангелие не сами по себе, – в то время как они писали, им говорил Сам Бог – что́ писать; поэтому Евангелие есть книга святая, Божия. Потому оно в церкви всегда лежит на престоле и его народ целует, как бы уста самого Иисуса Христа. Евангелие должен слушать всякий человек, а грамотный должен иметь у себя и читать его каждый день, когда бывает свободен от работы; из него всякий научится и каяться во грехах и уподобляться Отцу Небесному.

После епископа, как верховного управителя огласительным училищем, первым и самым видным лицом в александрийском училище был сам катехет. В других христианских училищах того времени подобные личности были почти совсем незаметны и история упоминает об них весьма мало; они являются там, как временные доверенные лица епископов, с самыми ограниченными правами. В александрийском же училище напротив все права касательно устройства училища и хода преподавания в нем сосредоточиваются в руках катехета, так что за ним личность епископа остается часто совсем незаметною. Причина такого высокого значения александрийских катехетов заключалась в исключительном положении александрийского училища и в личных достоинствах самих катехетов. Александрийское училище, как мы уже сказали, находилось среди образованного народонаселения и потому не могло оставаться на одной степени с прочими христианскими школами и нуждалось в великих и высокообразованных талантах. Все лица, занимавшие должность катехетов в александрийском училище, преимущественно во второй половине второго века и во весь третий век, вполне удовлетворяли этим требованиям. По уму и образованию это были, можно сказать, первые лица в то время во всем христианском мире. Их личные достоинства тем более выступали теперь на вид, что в то время уже оскудели в Церкви чрезвычайные дары премудрости и ведения. Притом это были большею частью такие личности, которые и в ряду образованнейшего класса всего тогдашнего мира занимали самое видное место. Пантен перешел в христианство из стоических философов, которые при Марке Аврелии – стоике занимали первое место в ряду ученых лиц империи. Афинагор, до обращения в христианство, был начальником школы академиков в Афинах. Климент, до обращения в христианство, владел всеми сокровищами языческой мудрости. Ориген, хотя происходил от христианских родителей, но так успел усвоить себе ученость тогдашнего мира, что уже на восемнадцатом году жизни приглашен был язычниками в преподаватели словесности в одной из школ александрийских. А ревность сих учителей в деле преподавания и самоотвержение для блага христианства делали их людьми совершенно незаменимыми. Чтобы судить об этой ревности и самоотвержении, довольно представить, что они трудились в звании катехетов вполне бескорыстно. Александрийская церковь не имела средств давать им вознаграждения за труды, и единственное, что мог сделать для их обеспечения александрийский епископ, это было возведение их в сан пресвитерский; причем они могли, наряду с прочими пресвитерами, пользоваться долею их общего раздела доходов. Сознавая столь высокие достоинства катехетов и крайнюю нужду в таких незаменимых лицах, епископы александрийские и отдали им училище в их полное распоряжение, удержав за собою только высшее, начальственное отношение к самим катехетам.

Во весь период процветания и славы александрийского училища, продолжавшейся от половины второго до пятого века, история насчитывает немного катехетов. Их всех было не более шестнадцати: Пантен, Афинагор, Климент, Ориген, Иракл, Дионисий, Пиерий, Феогност, Серапион, св. Петр, Ахилла, Арий, Макарий, Афанасий, Дидим и Родон. Очевидно, что при таком продолжительном периоде времени на долю каждого из них, или по крайней мере многих, выпадало по нескольку лет трудиться в училище. Климент и Ориген, как положительно известно, много лет провели в этих трудах. Можно поэтому судить, как много могли они сделать для училища при своих личных достоинствах и при той свободе, какая предоставлена была им в распоряжении училищем. И действительно они успели, особенно первые из них – Пантен, Климент и Ориген, возвести образование в александрийском училище на высшую степень совершенства. Ничем не отличавшееся на первых порах от других церковных школ александрийское огласительное училище они преобразовали в высшее духовно-учебное заведение православной Церкви, которое своею славою нисколько не уступало знаменитым, с давних времен прославившимся школам языческим. Христианская наука, до того времени ограниченная только изъяснением символа веры, приняла теперь в александрийском училище обширные размеры. Здесь началось теперь изложение христианской веры в связи и последовательности, подобно тому, как излагались системы философских учений. Истины, доселе излагавшиеся только по учению Св. Писания и апостольского предания, теперь, кроме исторических доказательств из писания и предания, нашли для себя новое подкрепление в умозрениях разума; следовательно могли питать не только веру, но и удовлетворить пытливости разума. Таким образом под руководством александрийских катехетов христианское вероучение взошло на степень науки, и предметы веры сделались предметами знания, насколько это было возможно, и все это излагалось в изящной форме, по всем правилам тогдашнего риторического искусства. Этого мало: вновь возникшая христианская наука трудами знаменитых катехетов сосредоточила вокруг себя и доведенные в то время до совершенства науки человеческие и сделалась как бы венцом всех этих наук. Уже Пантен, первый знаменитый катехет александрийского училища, оценил важность и значение систематических и научных знаний, вводил в училище полные курсы наук гуманных, и в особенности философских, и положил основание внутреннему объединению между наукой христианской и человеческим ведением. Евсевий свидетельствует, что в Александрийском училище обучались не только божественной, но и внешней мудрости⁹¹. Из многих свидетельств о деятельности катехетов видно, что они в круг своего преподавания в училище включали: логику, физику, математику, геометрию, астрономию, направляя все эти науки к уяснению учения христианского. Ориген прямо говорит, что эти знания доставляют немалое облегчение в уразумении и изъяснении божественных писаний. Для сей-то особенно цели, по словам Евсевия, познания светские и философские и почитал он нужными⁹². В то время было у многих христиан стремление к объединению истин христианской веры с человеческим ведением; но это стремление, неруководимое глубоким пониманием духа христианской религии, привело многих к смешению христианского учения с языческим и породило множество враждебных Церкви гностических сект. Александрийские катехеты, не увлекаясь такими крайностями и противоборствуя им, создали чисто православное знание.

Само собою разумеется, что для такого обширного курса преподавания, как христианской науки, так и других наук светских, училище по необходимости должно было иметь учебные пособия, или свою библиотеку. Сколь велика была эта библиотека и как она содержалась, об этом свидетельств мы не имеем. Несомненно однако же то, что она существовала при училище. Катехеты в своих уроках, памятником которых служат их собственные сочинения, весьма часто ссылаются на языческих писателей и на творения древнейших учителей христианской Церкви. Известно, что под руками у Климента Александрийского и Оригена были творения Климента Римского и Ермы. Ориген имел и свою собственную библиотеку из сочинений греческих классиков, которую впоследствии, для приобретения средств к содержанию себя, он продал одному богатому александрийцу. Можно впрочем думать, что увеличивать число сочинений языческих писателей или поэтов при христианском училище катехеты не видели особенной необходимости; потому что не в дальнем расстоянии от училища находилась знаменитейшая библиотека александрийская – при музее, или при храме Сераписа. В случае нужды, всегда удобно было навести там справки в подлинниках, или же отослать туда самих учеников за такими справками. Но к собранию собственно христианских сочинений прилагалось в училище, наверное, самое деятельное старание; так как к этому училище пользовалось большим удобством: чрез посетителей из разных местностей, оно имело сношение со всеми – даже отдаленными христианскими церквами. Да и сами катехеты, уже состоя в этой должности, предпринимали иногда далекие путешествия по разным обстоятельствам. Пантен был в южной Аравии; Климент долго путешествовал по малой Азии, когда гонение заставило его на время оставить Александрию. Ориген был вызываем в каменистую Аравию, в Антиохию, в Элладу. Все, что приходилось им во время этих путешествий приобретать нового для науки, они старались приносить в Александрию. Пантен принес из Аравии отысканное там Евангелие от Матфея, переписанное рукою ап. Варфоломея. Положительно также известно, что творения, известные с именем Дионисия Ареопагита, сохранены нам александрийским училищем. Между тем с течением времени библиотека училища обогащалась произведениями и своих собственных учителей. Уже Климент оставил после себя три сочинения: «Увещание к язычникам», «Педагог» и «Стромата». Афинагор оставил: «Апологию» и «слово о воскресении мертвых». А сочинений Оригеновых насчитывали до шести тысяч. Мы не говорим уже о наставниках училища и их знаменитых ученых в IV и V в., многочисленные писания которых, при перемене внешних обстоятельств в Церкви, могли безопасно сохраняться в библиотеке училищной.

Усовершенствование и расширение преподавания в александрийском огласительном училище сильно повлияло на число его учеников. Теперь христиане уже не имели нужды отдавать детей своих для изучения наук светских в языческие школы и охотно вели их в свое христианское училище, особенно – когда, при усилившейся в то время неприязни язычников к христианам, христианское юношество уже не имело свободного доступа в языческие школы. По свидетельству Евсевия, оглашаемые в александрийском училище не давали покоя Оригену, наполняя это училище одни за другими от утра до вечера⁹³. Но кроме того значительно увеличилось число слушателей в училище и из неверующих. В прежнее время язычники и еретики приходили в это училище большею частью из любопытства, чтобы составить себе понятие о нем и посудить о нем в сравнении с другими школами александрийскими, или же с злым намерением – переспорить христиан и посмеяться над их верованиями; теперь же, когда училище получило такой высокий авторитет, стали приходить сюда с целью основательно ознакомиться с учением христианским. А те, в которых сильно было предубеждение против христианской веры и которые всегда закрывали слух свой для евангельской проповеди, привлекаемы были сюда желанием приобрести познания в светских науках, или просто послушать мудрых и красноречивых наставников. В прежнее время философы, гордые своею мудростию, только изредка и случайно заходили в огласительную школу; теперь многие из них сделались постоянными в ней посетителями и слушателями уроков и входили в столь тесную связь с училищем, что и в то время, когда удалялись из Александрии в отдаленные страны, вели переписку с катехетами и представляли им свои сочинения для обсуждения. Так как, по существовавшему в Александрии обычаю, градские школы были посещаемы не только мужчинами, но и женщинами; то и в огласительное училище приходили лица обоего пола не только из христиан, но и из язычников и еретиков. И таким образом небольшое александрийское церковное училище приняло громадные размеры и уже могло соперничать по числу посетителей с музеем. А несчастье, постигшее сей последний в начале III века, при императоре Каракалле, который истребил большую часть его библиотеки и наставников его лишил казенного содержания, помогло впоследствии огласительному училищу превзойти числом посетителей самый музей.

Соответственно разнообразию предметов, введенных в круг преподавания в александрийском огласительном училище и лиц, посещающих его, естественно должно было произойти разделение училища на частные отделы. Из сохранившихся до нас свидетельств видно, что оно разделялось на два отделения: на внутреннее – есотерическое и внешнее – ексотерическое. Слушатели первого отделения назывались ἀτελέστεροι, слушатели второго τελέοι⁹⁴. Первое доступно было всем лицам, посещающим училище; во втором слушали уроки главным образом лица, принявшие Крещение. Переход из одного отделения в другое возможен был для каждого; но катехеты строго наблюдали, чтобы этот переход не был несвоевременным: незрелые в вере ни в каком случае не могли быть вместе с верующими. Но кроме этого главного разделения, о котором мы имеем положительное свидетельство, каждое из двух отделений по необходимости должно было делиться на частнейшие отделы; так как посетители в том и другом отделении были разного пола, разных возрастов и стояли не на одинаковых степенях развития. Известно по крайней мере, что внешнее отделение училища для посторонних лиц, временно посещавших его, открыто бывало только по временам. Что же касается до разделения постоянных слушателей того и другого отделения на частные отделы, то об этом ясно свидетельствует упоминаемый у Евсевия обычай Оригена. Ориген, по словам сего историка, тех из своих слушателей, в которых заметны были хорошие дарования, вводил в круг наук философских, преподавал им геометрию, арифметику и другие предуготовительные предметы, знакомил их с различными системами философов: напротив слушателей простых и менее образованных заставлял он изучать науки, входившие в круг обыкновенного воспитания⁹⁵. Само собою разумеется, что при разделении училища на несколько отделений, один катехет не мог быть преподавателем во всех этих отделениях; ему необходимы были помощники. Как главный распорядитель во всем ходе преподавания, он сам имел право, по личному усмотрению, избирать и устранять таких помощников. Обыкновенно катехеты избирали себе помощников из даровитейших и наиболее приближенных к ним учеников. История сохранила нам имена таких помощников. Так, по свидетельству ее, у Пантена помощником был Климент, у Климента – Ориген, а этот последний выбрал себе в помощники одного из слушателей, – друзей своих, – Прокла. Но нельзя думать, чтобы при огромном составе училища у каждого катехета было только по одному помощнику в преподавании. История упоминает об этих, как более замечательных лицах, которые и сами потом были катехетами. Но без сомнения таких помощников было много. Это тем более следует допустить, что катехеты, из обширной программы преподавания, лично себе обыкновенно оставляли один какой-нибудь специальный предмет, как наприм. Ориген оставил себе изъяснение Св. Писания для лиц уже утвердившихся в вере.

Был ли какой-нибудь устав, определявший внешний порядок обучения в александрийском огласительном училище, положительных сведений об этом не сохранилось. Трудно, конечно, предположить, чтобы мог существовать определенный устав касательно внешнего порядка в таком училище, которое не только не состояло под покровительством государственных законов, но часто подвергалось нападениям со стороны враждебных христианству людей и по необходимости должно было в таких случаях на время закрываться или же переноситься в другие места, более безопасные. Без сомнения весь внешний порядок в училище определялся установившимся обычаем; а для утверждения такого обычая в Александрии не было надобности издавать письменные правила: Александрия наполнена была разнообразными учебными заведениями, где издавна уже определен был весь внешний порядок занятий. Существовавшие в этих заведениях уставы легко могли быть усвоены и александрийским огласительным училищем. Посетителей его не было нужды приучать к этим порядкам; они давно знакомы были с ними. Есть краткая заметка у Оригена о часах занятий в училище. Ориген говорит, что у него все время с утра до десятого часа проходило в чтении или преподавании. Утро на востоке обыкновенно начинается с нашего шестого часа, в котором восходит солнце, а десятый час соответствует нашему четвертому часу по полудни. Предполагая, что уроки начинались не тотчас с восходом солнца, можно утверждать, что учебные часы в александрийском училище соответствовали учебным часам в наших заведениях. Само собою разумеется, что этим временем пользовались только в дни безопасные от нападений. Во время же гонений уроки шли не иначе, как по ночам. Самый порядок уроков в александрийском училище, сколько можно судить по разным отрывочным намекам, был такой: сначала преподаватель излагал устно определенный отдел науки, и в это время никто из слушателей не прерывал его какими-либо вопросами, между ними царствовало совершенное безмолвие; затем, когда отдел был кончен, слушатели предлагали преподавателю различные вопросы и начинались состязания, или по предмету прочитанного, или по новым вопросам, придуманным самими слушателями. Таким образом, все дело наставников состояло во-первых, в положительном изложении учения и во-вторых, в полемике с совопросниками, или в разрешении недоумений слушателей. Как чтение наставника, так и его речи при словопрениях были записываемы особенными лицами из среды слушателей, так что ежедневно составлялся протокол всего, что происходило в продолжение дня в училище. Списки таких протоколов во множестве расходились по городу, и проникали даже в отдаленные страны тогдашнего мира. Ими интересовалась публика, как для того, чтобы лучше усвоить себе выслушанное в училище, так и для того, чтобы иметь в них основание для дальнейших вопросов при состязаниях с наставниками. Таким образом, так как наставники в своих чтениях следовали определенному плану, эти протоколы устанавливали некоторый систематический порядок в самых состязаниях и предохраняли дело обучения в училище от хаотического беспорядка. Весь курс преподавания в училище, для его постоянных посетителей, был два года, но при Оригене он продолжался до пяти лет. Таков был внешний порядок преподавания в александрийском огласительном училище.

Что касается до внутренней методы преподавания, которой следовали неуклонно александрийские катехеты; то она приняла здесь оригинальный характер, резко отличающий ее от преподавания во всех тогдашних огласительных школах. Так как слушатели состояли не из людей уверовавших во Христа и желавших приготовиться к крещению, но большинство их приходило сюда с своими давними убеждениями и готово было отстаивать эти убеждения, насколько достанет сил, в борьбе с христианскими учителями; то александрийские катехеты поставляли себе за правило начинать дело не прямо с изложения истин христианских, а с того, что заключалось в убеждениях слушателей, т.е. с тех философских учений и вообще языческих понятий, которыми напитаны были слушатели. «Лучшее средство, говорит Климент, для обильной добрыми последствиями победы над заблуждениями, проистекающими единственно из ложного направления человеческой природы, состоит в признании за этой последней некоторых прав и справедливости и соответственном тому удовлетворении ее требованиям». Выставляя пред сознание своих слушателей только то, что есть лучшего и действительно серьезного в их воззрениях и убеждениях, мудрые наставники тем самым давали яснее им понять все, что было у них дурного и фальшивого. И таким образом, поставляя самую совесть их как бы на резких границах между светом и тьмой, внутри их находящимися, доводили их до невольного признания пустоты, лжи и обмана во всем том, что доселе они считали неприкосновенной святыней своего духа. И только когда уже предпосланы были указания на следы высоких истин, или на лучи света, мерцающие у тех или других философов и поэтов, и в то же время возбуждено было недовольство философскими системами, учители преподавали своим слушателям те или другие положительные истины христианской веры. «Подобно тому, как делают земледельцы, говорит Климент, мы орошаем сердца наших учеников годной для того водою философии, дабы они сделались таким образом более способными принимать вверяемые им семена духовные, и принимая их, произращать из них чистые зерна и плоды». Такой метод преподавания, принятый и утвержденный александрийскими учителями, как самое действительное средство для уловления суемудрых умов в послушание веры, конечно поражает каждого своего гениальностью. Но он есть тот самый, которому следовал великий учитель языков – апостол Павел и образцы которого он оставил проповедникам христианства на все времена. Одним из таких образцов служит достопамятная речь его в афинском ареопаге. «Вижу, говорит апостол афинским знаменитостям, что вы народ очень набожный; в вашем городе по всем улицам стоят алтари и храмы. Но вот среди них я заметил один алтарь с надписью «неведомому Богу». Этого-то Бога, которого вы, не зная, почитаете, я и пришел к вам проповедовать». Само собою разумеется, что метод, усвоенный александрийскими учителями, не на всех их слушателей действовал с одинаковым успехом, как не всех членов ареопага тот же самый метод одинаково расположил к проповеди апостола. Посему александрийские учители вели свои чтения с большой осторожностью и разборчивостью, и при этом зорко присматривались к своим слушателям. И тех между ними, которых замечали способнейшими, т.е. более наклонными к христианству, старались приближать к себе, с особенной заботливостью руководствовали их; между тем как других – недостойнейших, как они выражались, для которых истина, по словам их, могла сделаться тем же, чем бывает нож в руках дитяти, они старались держать вдалеке от себя. Таким образом, кроме публичных чтений, доступных для всех, у них бывали чтения особенные – для избранных.

В своих уроках с избранными учениками катехеты вели дело с такой же постепенностью. Стараясь указать всю полноту истины в учении христианском, они извлекали лучшие мнения и изречения из философов и соединяли их с учением христианских писателей, для того, чтобы показать слушателям, что между христианским учением и философией есть теснейшая связь. Когда же этим путем слушатели окончательно доводимы были до веры в явление Бога во плоти и до убеждения в истинности всего заключающегося в Св. Писании; тогда они возводили их от буквального смысла писания к уразумению глубокого, таинственного смысла, посредством так называемого аллегорического толкования. Таким образом аллегорическое изъяснение Св. Писания было в александрийском огласительном училище венцом всего курса преподавания. Вообще главная идея, проникавшая весь курс преподавания в училище, состояла в том, чтобы привести слушателей к вере в Иисуса Христа во плоти пришедшего и потом возвести их к уразумению славы Его, яко единородного от Отца.

Постепенно возводя своих слушателей от человеческого ведения к божественному, наставники александрийского училища существенной своей задачей поставляли, чтобы это ведение, просвещая разум в то же время действовало плодотворно и на сердце слушателей и проявлялось в нравственном перерождении слушателя. Наука у них нисколько не отделялась от жизни, точно так же как проповедь апостольская о Христе соединялась с нравственным влиянием на их слушателей. Для развития нравственной жизни слушателей, или осуществления преподаваемой науки в их деятельности, катехеты не предписывали им никаких определенных инструкций благоповедения и не принимали на себя обязанности следить за каждым их шагом. Они старались только о том, чтобы как можно прочнее утвердить в душе своих слушателей правило самонаблюдения, часто повторяя им Сократовское изречение: «познай себя». И таким образом располагали их быть внимательными к внутренним движениям души, при самых даже слабых впечатлениях – давать строгий отчет во всем пред своей совестью. Когда совесть озарена откровенным учением, то при этом никаких не нужно инструкций, или частных правил благоповедения… Более всего катехеты старались действовать своим примером на слушателей. Все они отличались строгостью в образе жизни и аскетизмом. Особенно высокий образец христианского аскета являлся пред ними в лице знаменитейшего из катехетов – Оригена. Ориген при всей своей славе не имел двух одежд, не имел двух пар сапогов, часто ходил босой; его пища была – хлеб и вода. Воспитанники, видя в своих учителях борьбу нового человека с ветхим и победу первого над последним, не боялись и сами испытать эту борьбу. Доказательством усердной заботливости наставников училища об осуществлении всех уроков в жизни и деятельности учеников служит то, что множество учеников александрийского училища мужественно выносили в бывшие тогда гонения разнообразные жестокие муки и запечатлевали веру во Христа мученической кончиной. Учители александрийские не побуждали своих учеников искать мученичества, как делали это последователи малоазийского учителя – Монтана. Напротив даже сдерживали порывы их ревности, когда открывалась возможность укрыться от гонителей. Климент александрийский в своих уроках с особенной силой изъяснял слова Спасителя: «когда гонят вас в одном городе, бегите в другой», представляя им при сем на вид, что без нужды предающие себя в руки гонителей, тем самым увеличивают меру их преступления. Но когда христиан брали гонители и осуждали на казнь, наставники употребляли с своей стороны все меры – поддержать в них мужество. Этим особенно прославился Ориген. Он не разлучался с своими учениками, подвергшимися мучениям, до самых последних минут их жизни. Он проникал в темницы, где заключены были христиане, и там продолжал им свои уроки. Он сопровождал их на место казни, так что его собственная жизнь нередко была в опасности от гонителей. А тех учеников, которые были в отдаленных местах от города, он спешил подкреплять во время гонений своими посланиями.

Сравнительно с помянутыми братствами, действующими внутри Империи, наши миссии, действующие на окраинах, находятся не в таком счастливом положении. Инородческих миссий, действующих на окраинах Империи, в Сибири и на востоке, три: иркутская, забайкальская и алтайская. Мы останавливаем внимание на первых двух миссиях, отчеты коих у нас находятся под руками.

Отчет об иркутской духовной миссии начинается жалобным воплем о недостатке у нас деятелей для такого святого дела, какова евангельская проповедь между иноверцами. «В иркутской миссии, говорит отчет, в 1870 году состояло на служении евангельской проповеди идолопоклонникам 10 миссионеров и 2 приходских священника. Для 90 тысяч некрещенных цифра проповедников Евангелия недостаточна, в особенности если принять во внимание, что к обязанности тех же миссионеров относилось утверждение в вере свыше 10 тысяч новокрещенных и исполнение у них духовных треб. Но и из этих 10-ти миссионеров, в продолжение целого 1870г., на одних и тех же местах состояло только трое; из прочих же одни состояли на своих местах менее года, другие менее полугода». «Итак, скудость лиц, продолжает отчет, готовых посвятить себя на миссионерское служение и способных к тому, вот что было в 1870 году преимущественным предметом скорбной заботливости по делу миссии».

В такой заботливости об отыскании миссионеров иркутская миссия, после испытанных на месте зависящих от ней способов, при первом известии об образовании в нашем отечестве православного миссионерского общества и о назначении средоточия оного в Москве, тот же час обратилась к совету общества о своих нуждах и просила о присылке на первый раз по крайней мере пяти миссионеров. В ответ было получено, что о вызове желающих посвятить себя миссионерскому служению от совета сообщено епархиальным преосвященным, и что для приготовления и испытания способных к тому лиц назначен один из московских монастырей. Такое известие со стороны совета миссионерского общества, конечно, утешительно для иркутской миссии; но какой ответ на приглашение преосвященных последовал, это остается для нее вопросом. Между тем миссия заявляет, что в среде большей части инородческих ведомств возбуждено заметное движение к распространению христианства, и вместе с тем выражает свое опасение касательно того, что́ будет, если это возбуждение охладится прежде, нежели в среде возбужденных явится достаточное число благопотребных миссионеров?

В такой же заботливости о миссионерах составитель отчета иркутской духовной миссии, архиепископ иркутский Парфений с самым искренним и задушевным словом обращается ко всем комитетам миссионерского общества и ко всем православным сынам России с приглашением оказать свое содействие миссии вызовом людей, способных и готовых на дело евангельской проповеди между нашими соотечественниками иноверцами, погибающими без озарения христианским вероучением. При этом преосвященный Парфений предварительно разрешает и устраняет те возражения, какие обыкновенно высказываются людьми, не чувствующими в себе истинного призвания к прохождению великого и святого служения. Это – дальность расстояния, скудость содержания, трудность и неудобоисполнимость миссионерского служения. И после этого он высказывает свою просьбу о содействии и выражает надежду, что при общем сочувствии к делу распространения христианства между язычниками нельзя сомневаться в успехе этого святого дела.

«Думаем, пишет он, что при постоянном, в разных епархиях совершающемся открытии комитетов православного миссионерского общества и при повсеместном умножении членов православного миссионерского общества, живее разовьется сочувствие к жалкой участи миллионов наших соотечественников, погибающих без Христа Спасителя и без возрождения. Имея это в виду, мы просили бы членов православного миссионерского общества, находящихся во всех концах нашего православного отечества, принять на себя труды к отысканию для наших миссий таких служителей спасения, которые бы с истинным самоотвержением и искреннею любовью решились посвятить себя служению спасения народов, пребывавших целые века в неисходной тьме и сени смертной. Проповедь Евангелия и возрождение верующих чрез таинства вверены Спасителем лицам избранным; но к участию в деле распространения христианства и умножения верующих призвана вся Церковь со всеми ее членами. И когда все члены нашей православной Церкви, действием разделенных им от Святого Духа дарований, с живым участием примутся за это святое дело, то кто может усомниться в успехе распространения христианства между язычниками нашего отечества»?

К такого рода воззванию вынужден был обратиться иркутский архипастырь, желая по возможности ускорить и подвинуть спешное ведение распространения христианства между инородческими племенами. Мы вполне разделяем ту мысль иркутского архипастыря, что быть не может, чтобы во всей пространной православной Руси не было избранных благовестников Царствия Христова, готовых посвятить себя служению братий, седящих во тьме и сени смертной. Есть бесспорно люди, желающие оказать пользу и услугу меньшей братии; но не все мы настолько умственно и нравственно возвысились, чтобы уметь побудить этих людей ревностно взяться за выполнение этого святого желания, не все мы надлежащим образом сознаем цену и достоинство того сокровища, которое мы храним, чтобы во имя его будить лучшие засыпающие нравственные и умственные силы. От того так медленно и едва-едва заметно подвигается вперед великое дело обращения инородческих племен. Мы полагаем, что наши пастыри Церкви своим живым и просветительным словом, своим искренним участием в обществе миссионерства, своим распространением сведений о положении наших миссий могли бы оказать не последнюю услугу призыву достойных людей на великое и святое служение Христову благовестию между инородцами. К участию в этом святом деле поистине могут быть приглашаемы все истинно и искренно верующие, без различия звания и состояния.

За воззванием, проникнутым таким искренним и теплым чувством, в отчете помещаются сведения о содержании миссионеров, об образовании иркутского миссионерского комитета, о миссионерских храмах и помещениях, об отношении миссии к делу обучения инородческих детей и наконец о служении миссионеров.

Благодаря тем субсидиям, которые наши миссии стали получать вследствие образования православного миссионерского общества, материальное положение наших миссионеров несколько улучшилось. В иркутской миссии оказалось возможным дать годовой оклад миссионерам, священникам и иеромонахам в 300, 400 руб., а некоторым даже в 500 р., причетникам в 120 и 150 и даже 200 руб. Насчет этих же субсидий устроены для некоторых миссионеров постоянные жилища.

Особенное внимание останавливает на себе описание в отчете отношения миссии к делу обучения инородческих детей. Одною из существенных своих обязанностей миссия считает распространение между инородцами грамотности и просвещения преимущественно христианского. Но из десяти инородческих ведомств, составляющих иркутскую миссию, в восьми открыты инородческие приходские училища гражданского ведомства, в которых обучаются дети как крещенных, так и некрещенных инородцев. В отношении к этим училищам миссия заботилась не только о том, чтобы миссионеры преподавали в них закон Божий, но и о том, чтобы вообще в деле образования инородческих детей совместно трудились учители министерства народного просвещения с лицами, служащими при миссии. В этих видах миссия заботилась о том, чтобы инородческие училища гражданского ведомства находились в одном и том же улусе с миссионером и миссионерскою церковью, и заботы ее по этому предмету увенчались успехом по некоторым ведомствам миссии. В отчетном году особенное внимание миссии было обращено на открытие училища для инородческих детей в тункинском ведомстве, в котором число крещенных инородцев переступило половину всего народонаселения. Хотя здесь желание миссии иметь училище в одном месте с училищем гражданского ведомства не сбылось; но со стороны ее приступлено к постройке двух небольших училищ при двух миссионерских станах. Впрочем, одною постройкою и открытием училищ заботы миссии не оканчиваются. Для содержания инородческих детей в приходских училищах гражданского ведомства делаются сборы по всему ведомству; миссия же не иначе может устроить дело содержания учеников как только на свои средства. Но где взять эти средства? – вот забота миссии.

Наконец, в описании деятельности, или служения миссионеров останавливают на себе внимание те подвиги, исполненные истинного самоотвержения, которые миссионерам приходится нередко предпринимать, чтобы обратить на путь истины блуждающих во тьме. Таковы в особенности путешествия между инородческими племенами: священника Павла Грозина, иеромонаха Алексея Вахрушева, иеромонаха Никанора. Иеромонах Никанор жил в ниловой пустыне, а улусы им заведуемые растянуты на пространстве 340 верст по китайской границе к енисейской губернии. Проезд по улусам пограничным так труден, говорится в отчете, что подобного нет ни в иркутской, ни в забайкальской миссиях; несмотря на то, иеромонах Никанор два раза в году совершил путешествие по пограничным улусам. Горы, овраги, болота, обрывы, топи грязи, крутые по тропинкам подъемы и спуски, броды чрез малые и большие горные реки, быстрые по течению и неудобные для переправы по дну, усеянному камнями, постоянно встречались на пути иеромонаху Никанору. С преодолением только таких трудностей ему удалось посетить два раза в году улусы. Достойны также уважения исполненные самоотвержения путешествия самого иркутского иерарха, архиепископа Парфения, совместно с миссионерами, по улусам для освящения храмов и торжественного совершения таинства Крещения над новообращенными. В таких путешествиях нередко приходилось проводить по нескольку десятков дней без всяких жизненных удобств. Но кроме борьбы с физическими трудностями, миссионерам приходилось вести борьбу с нравственно-духовными недугами возрождаемых и обращаемых, с предрассудками и суевериями дикого и необразованного народа, с интригами лам, с враждебной оппозицией некоторых неудобопреклонных племен. Но подкрепляемые свыше миссионеры преодолевали все эти трудности и успели обратить ко Христу в округе миссии 439 душ. Прочитавши описание подвигов, предпринятых миссионерами для благовестия Христова, поистине можно сказать вместе с составителем отчета: «да воздаст Господь истинным труженикам, за сугубые труды, сугубую мзду, когда настанет время для каждого отдать отчет в делании вверенных им от Бога талантов, и да подвигнет новых ревностных и усердных деятелей для довершения этого великого и святого дела.»

В Забайкальской миссии ощущался такой же недостаток в деятелях, как и в Иркутской. Между забайкальскими инородцами евангельское благовестие насаждали 13 миссионеров: пять иеромонахов и 8 священников. «Но все эти труженики, говорится в отчете, далеко еще не могут соответствовать потребностям язычествующего края», в котором по последним статистическим сведениям насчитывается до 140 тысяч душ обоего пола, непросвещенных христианским вероучением.

При распространении христианства в Забайкальской миссии встречались не меньшие препятствия, как и в миссии Иркутской; только эти препятствия были несколько другого рода. Между забайкальскими инородцами, как видно из отчета, было заметно больше холодности и равнодушия к христианскому вероучению, чем между инородцами Иркутской миссии. Здесь, чтобы привлечь внимание бурят и тунгусов к слушанию евангельской проповеди, миссионеры должны начинать речь свою всегда издалека – из рассуждений о непомерном жаре, засухе, скотоводстве, летнем препровождении времени, кумирах, из описаний тех выгод и преимуществ, которыми пользуются русские и другие европейские народы, исповедующие Христово учение пред бурятами и тунгусами, не знающими истинного Христова учения и т. под. Пока идут такие и подобные общие рассуждения, язычники охотно слушают; но коль скоро беседа коснется религии, они под разными предлогами уклоняются от разговоров, высылают из юрт детей своих и наконец сами уходят. Самое сильное противодействие миссионерам поставляют ламы и инородческие языческие начальства. Там, где управление находится в руках последних, распространение христианства весьма туго подвигается вперед. Впрочем, и начальники гражданского ведомства – христиане не всегда и не везде сочувственно относились к делу распространения христианства. Один из миссионеров забайкальских так описывает свое положение в течение отчетного года: «до конца отчетного года мы видели себя в своем служении совершенно одинокими среди языческой орды. Мы желали бы видеть содействие или по крайней мере сочувствие к делу нашего служения со стороны гражданской власти, но еще не доводилось слышать ни от бурята, ни от тунгуса, чтобы кто-нибудь из земских властей сказал в пользу христианства или миссии, а о противодействующих внушениях доводилось слышать. Один чиновник, увидев при поправке дорог молодых тунгусов без кос, спросил: «где у вас косы?» Те отвечали: «мы крещены». «На что вы режете косы, кто вас заставляет креститься». Такое обращение и такие речи чиновников-христиан не могли и не могут благоприятно влиять на распространение христианства между инородцами. Но несмотря на такие разнородные препятствия, усиленные труды миссионеров и их христианская любовь пролагали путь к распространению света Христова и в этой темной среде.

Чтобы успешнее содействовать распространению христианства и утверждению его в среде инородцев, забайкальская миссия, также как и иркутская, заботилась о воспитании детей в инородческих школах гражданского ведомства; но не всегда находила сочувствие и поддержку в светских властях. Вследствие этого миссия желала открыть отдельные от гражданских инородческих школ училища для крещенных инородцев; но она не могла привести в исполнение этого желания по крайней ограниченности средств. Ей пришлось пока довольствоваться одним миссионерским училищем, открытым в 1863 году при посольском монастыре, в котором приготовлялись мальчики, способные к миссионерскому служению, к должности причетников, переводчиков и учителей. При заботах об образовании детей инородцев миссия не оставляла без внимания образования девочек, которые, как будущие матери, могли бы иметь благотворное влияние на развитие христианских чувствований и на распространение грамотности и христианства между иноплеменницами. В конце отчетного года одна девятилетняя бурятка по собственному желанию поступила в иркутское училище девиц духовного звания с тем, чтобы по окончании курса в этом заведении возвратиться на родину и там занять должность учительницы для бурятских детей.

Так наши миссии трудились и трудятся в деле распространения христианства между сибирскими инородцами и с такими препятствиями боролись и борются для славы имени Христа и для блага человечества.

C.C.

В последнее время появилось множество ультрамонтанских духовных газет для народа, в которых между прочим излагаются толкования воскресных Евангелий в популярном духе. В эти толкования вносятся задушевные идеи верных защитников папства. В «Stella catholica» например приводится такой комментарий на Мф.11:2–10: «Так как здесь идет речь о заключении Иоанна и его твердости, то я хочу провести параллель с другим Иоанном, который также заключен и также тверд. Имя его – Пий IX. Иоанн был возлюбленный Предтеча Христов и был подобен ангелам; и Пий IX за свою нравственную чистоту называется «ангелоподобным и есть наместник Христов. Иоанн, за то, что воспротивился безбожным желаниям Ирода и сильно порицал их, был брошен в темницу: Пий IX, за то, что не хочет уступить желаниям других новейших Иродов, находится в Ватикане, заключенный своим вполне неблагодарным сыном. Иоанн страдал в темнице без ропота, среди испытаний учил своих учеников о Мессии и посылал даже двоих из них ко Христу: Пий IX в своем заключении имеет одну только заботу – о распространении церкви Христовой и поэтому посылает новых епископов к осиротевшим паствам. Иоанн говорит Ироду свое non possumus и повторяет это с твердостью стократно: Пий IX повторяет свое non possumus против революции, которая поднимает свою голову в самом Риме. Non possumus Иоанна из темницы привело к мученичеству и наконец к прославлению: non possumus Пия IX уже привело его к заключению, а мученичество, которое угрожает ему, приведет и церковь к истинному прославлению». – «После такого сближения Иоанна Крестителя с Папой следует такое заключение: «Тысячу раз повторенное non possumus Пия IX будет оплотом, о который разобьется сокрушительный поток революции. Его non possumus, подкрепляемое молитвами всего католического мира, приведет церковь к торжеству, а Италию к свободе и истинной славе. Еще немного терпения, и твердость Пия IX произведет чудеса. Провозгласим же: слава твердости «Первосвященника Непорочной» и будем молить Деву ускорить вожделенное торжество.»

Глава XXII. Каким образом должно наставлять тех, кои благотворят своим добром другим; как – тех, кои и чужое отнимают у ближнего

Наставление 20

Иначе должно наставлять тех, кои милосердно раздают свое добро другим; а иначе – тех, кои и чужое отнимают у ближних. Щедрых благотворителей надобно предостерегать, чтобы они не превозносились выше ущедряемых ими благотворениями своими, надмеваясь тою мыслию, что они помогают другим. Ибо верховный Домовладыка, раздавая жребии и служения рабам своим, одних предназначил быть начальниками для управления, а других – быть подчиненными под управлением, и тем повелел раздавать прочим необходимое, а сим – принимать от них раздаваемое. И потому как те, так и другие должны быть внимательны к повелениям и распоряжениям Господа; преимущественно же раздаятели даров благодати Божией должны всегда помнить, кем и для чего они поставлены на дело своего служения, и тем с большею кротостью и смирением раздавать вверенные им дары, чем не сомненнее то́, что дары сии принадлежат и другим. Они отнюдь не должны гордиться этим, а напротив должны совершать свое дело со страхом и трепетом, со всею заботливостью и вниманием, наблюдая, чтобы их раздаяния не были несправедливы: – чтобы не дать чего-либо тому, кому ничего не должны давать, и не отказать во всем тому, кому следует что-либо уделить; чтобы не дать кому-либо много вместо немногого, и наоборот – мало вместо многого; чтобы по неосмотрительности и поспешности не расточить даров Божиих без пользы; чтобы не мучить просящих своею медлительностью; чтобы в душе их не зародилась мысль о получении благодарности или о приобретении временной славы за свою благотворительность; чтобы их сердце при раздаянии даров не стеснялось скорбью или не предавалось излишней радости; чтобы, наконец, даже исполнивши уже свой долг, не приписать себе таковых дел благотворительности, и таким образом, совершивши все, не лишиться всего же. А дабы благотворящие не приписывали себе благотворений, надобно напоминать им слова Писания: аще кто служит, яко от крепости, юже подает Бог, да о всем славится Бог Иисус Христом (1Пет.4:11). От чрезмерной радости в благодеянии предостерегать их следующим наставлением Спасителя: егда сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есмы; яко, еже должни быхом сотворити, сотворихом (Лк.17:10); напротив от печали в щедрости – следующим изречением апостола: доброхотна дателя любит Бог (2Кор.9:7). Против тщеславной благотворительности Писание дает наставление: тебе же творящу милостыню, да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя (Мф.6:3); выжидающему же и домогающемуся вознаграждения за милостыню оно говорит: егда сотвориши обед или вечерю, не зови другов твоих, ни братии твоея, ни сродник твоих, ни сосед богатых; еда како и тии тя воззовут, и будет ти воздаяние: но егда твориши пир, зови нищия, маломощныя, хромыя, слепыя; и блажен будеши, яко не имут ти что воздати, воздастжетися в воскрешение праведных (Лк.14:12–14). Против тех, которые откладывают дела милосердия и благотворительности на будущее время, имея возможность привесть их в исполнение заблаговременнее: не отрецыся благотворити требующему, егда имать рука твая помогати; не рцы ему, отшед возвратися, и заутра дам, сильну ти сущу благотворити: не веси бо, что́ породит находящий день (Притч.3:27–28). Равным образом и против тех, которые под видом щедрости любят расточать дары благотворения без размышления и разборчивости, если не со вредом, то и без пользы: аще добро твориши, разумей, кому твориши, и будет благодать благим твоим (Сир.12:1)⁹⁸. Есть в Писании свидетельства и на то́, что даяния наши должны быть не меньше должного: сеяй скудостию, скудостию и пожнет (2Кор.9:6); равно как и на то́, что эти же даяния должны быть и не больше должного: не бо да иным убо отрада, по слову Апостола, вам же скорбь; но по изравнению (равномерности), ваше избыточествие во онех лишение, да и онех избыток будет в ваше лишение (ваш избыток в восполнение их недостатка, а их избыток послужит в восполнение вашего недостатка), яко да будет равенство; аще бо усердие предлежит, по елику аще кто имать (смотря по тому, кто что́ имеет), благоприятен есть, а не по елику не имать (а не по тому, чего не имеет) (2Кор.8:12–14). И действительно; если рука дающего, в последнем случае, дает больше должного, а душа его не в состоянии перенести тех лишений, которым он может подвергнуться, отказывая себе во многих чрез таковые пожертвования: то таковой датель своим подаянием как бы сам против себя вызывает нетерпение и ропот. Поэтому наперед надлежит ему искусить себя в терпении, и тогда уже быть готову на раздачу или многого или всего добра своего неимущим, чтобы не очутиться в том состоянии, когда постигает его горе, заставляющее нуждаться в помощи других, а у него недостанет мужества переносить это горе великодушно, и тогда предполагаемую мзду щедрости своей потеряет и – что еще хуже – погубит душу свою от неизбежного ропота. Не должно также оставлять вовсе без удовлетворения тех, которым следует что-нибудь дать, по словам Писания: всякому просящему у тебе дай (Лк.6:30); но с другой стороны надобно внимательно наблюдать, чтобы не подавать чего бы то ни было тому, кому ничего не должно давать, как сказано в том же Писании: даждь благочестивому, и не заступай грешника; или же: добро сотвори смиренному, и не даждь нечестивому (Сир.12:4–5); и еще: иждивай хлебы твоя (и вино твое) при гробе праведных, грешником же да не даси⁹⁹ (Тов.4:17).

Это последнее наставление направлено против тех, которые, подавая хлеб свой (и вино) грешникам, благотворят им именно за их беззаконие и злодеяние. Сюда могут быть отнесены и те богачи мира сего, которые расточают сокровища свои на содержание шутов, комедиантов, борцов и тому подобных праздных тунеядцев (histriones), служащих только для забавы и увеселения их, тогда как многие нищие и убогие из меньших братьев Христовых (Мф.25:40) истаевают от голода. Но кто помогает грешнику, не как грешнику, а как человеку нуждающемуся, тот не погрешает против сего наставления, уважая в человеке не его греховность, а страждущую природу человеческую.

Наконец творящие милостыню, искупая ею грехи свои, пусть не предаются безбоязненно новым грехам, повторяя их многократно, в надежде загладить и те милостынею; ибо правда Божия не подкупна, которую бы можно было покупать за деньги, греша безнаказанно. Притом, не душа ли больше пищи, и тело одежды (Мф.6:25, Лк.12:23)? Если же так, то, подавая пищу или одежду неимущим, но в то же время оскверняя душу свою или тело грехами, они что́ худшего приносят правде Божией, а что́ лучшего отдают неправде вражеской: тленными благами своими жертвуют Богу, а самих себя предают диаволу.

Какое же после сего наставление может быть предложено тем, которые и чужое похищают у других? Надлежит представить им наперед, чтобы они выслушали со вниманием, что скажет Господь нетворящим дел милости, когда приидет сотворить последний суд. Он скажет им тогда: взалкахся, и не дасте ми ясти; возжадахся, и не напоисте мене; странен бех, и не введосте мене, наг, и не одеясте мене; болен и в темнице, и не посетисте мене; и этим словам своим предпошлет следующие: идите от мене проклятии во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелом его (Мф.25:41–43). Об них и не говорится, чтобы они совершали хищения или другие какие-либо насилия, и несмотря на то́ предаются вечному огню геенскому. Отсюда само собой следует, что если такая участь постигнет не уделяющих неимущим от избытка имущества своего; то что́ ожидает похищающих чужое? Пусть же они после того размыслят об этом, какой ответственности подвергают себя своим хищением, если таковому наказанию присуждаются неисполнившие долга милосердия, и чего заслуживают они своими делами неправды, если так наказывается даже невнимание к делам любви.

Простираются ли руки их на разграбление имущества ближних? – Пусть внемлют они гласу пророка: горе умножающему себе не сущая его; доколе отягчавает узу свою тяжце стяжаниями греховного блага (usquequo aggravat contra se densum lutum)? и будет сам в разграбление (Авв.2:6, 7). Думают ли они расширить чрез хищение дома свои? – Да послушают другого пророка: горе совокупляющим дом к дому, и село к селу приближающим, да ближнему отъимут что́; еда вселитеся едини на земли? (Ис.5:8). Он как бы так говорит: доколе будете вы расширяться, – вы, которые не можете терпеть сообщников себе в этом общем для всех и всем принадлежащем мире? Тех же, которые находятся с вами в каком-либо общении, тесните и преследуете; но вместо одних всегда встречаете для своей борьбы других. Жаждут ли приращения денег и вообще приумножения богатств? – Пусть обратятся к премудрому Проповеднику, испытавшему все под солнцем, что́ он говорит об этом: любяй сребро (avarus – скупой, сребролюбивый, жадный), не насытится сребра; и любяй богатство (qui amat divitias) не насладится плодами его (Еккл.5:9). Плодами этих благ воспользуется тот, кто хорошо распоряжается ими во благо и свое и ближнего своего, не пристращаясь к ним; а кто делается рабом их, тот и здесь даже оставит их без пользы. Стремятся ли пресытиться всеми этими достатками и благами? – Не мешает таковым заметить, что гоняющиеся за всем и хотящии во всем богатитися впадают в напасти и сети (1Тим.6:9), и кто тщится обогатитися, тот не останется неповинным (Притч.18:20, 22)¹⁰⁰. И, конечно; кто всеми силами и всеми средствами домогается приумножения богатств и наслаждения благами их, тот не станет удаляться от пороков и убегать греха. Глядя на приманку (escam – пищу) земных удовольствий, он, при своей жадности, уловляется подобно птицам, сам не зная, от какого силка греховного придется ему погибнуть (quo peccati laqueo stranguletur). Желают ли захватить себе наследство, увлекаясь неправедной корыстью к временным приобретениям и не помышляя о будущем? – Пусть прочтут или выслушают слова Премудрого: часть (haereditas наследство) поспешна в начале, в последних не благословится (Притч.20:21). Нам дана настоящая жизнь для того, чтобы чрез нее достигнуть благословенного состояния в жизни будущей. Итак, кто здесь заботится о наследствах, тот там ставит себе преграды и пресекает путь к благословению; ибо жадность к неправедным стяжаниям в настоящей жизни устраняет его от вечного наследства в будущей. Положим даже, что возобладали бы они всем, чего ищут и домогаются. Но, кая польза человеку, говорит сам Спаситель, аще кто мир весь приобрящет, душу же свою отщетит (Мф.16:26)? Смысл истины этих слов таков: что́ пользы человеку в том, если он все, что́ вне его, собирает, а одного самого себя губит? Вообще же надобно заметить, что корыстолюбие хищников и грабителей большею частью и скорее всего обуздывается, когда в словах проповедника живо выяснится и представится для них мысль о том, как кратковременна и скоропреходяща настоящая жизнь, и если проповедник приведет им на память множество примеров таких людей, которые долго собирали в сей жизни всевозможные богатства, и однако же не могли упрочить их за собою, у которых внезапная смерть вдруг отнимала все, что собирали они в продолжении многих лет разными путями неправды, и которые перешли в загробную жизнь, не только оставив все стяжания свои, но и понесли с собою тяжкое бремя грехов хищения и грабительства, в чем должны будут дать отчет на страшном суде Божием. Пусть они выслушают все это и остановятся мыслью на таковых примерах, к сожалению, и у нас нередких, в которых, без всякого сомнения, и сами они осуждают на словах подобные поступки. Быть не может, чтобы такового наставления не приняли они к сердцу, и, переходя от слов к делу, не устыдились по крайней мере подражать тому, что в других осуждают.

В нынешний праздник есть обычай и в церкви и в дома приносить зеленые ветви, травы и цветы. Обычай этот древний и добрый, хотя и не предписывается церковными правилами. Отчего же произошел и что означает этот обычай?

Празднуемым ныне сошествием Св. Духа окончились все события, которые Господу, во Св. Троице покланяемому, благоугодно было совершить для спасения мира: Бог Отец послал в мир Сына Своего; Сын Божий, принявши нашу душу и плоть, пострадал, умер, воскрес и вознесся на небо; Дух Св. пришел в мир, и своею благодатью дает силы каждому человеку пользоваться заслугами Сына Божия. Вся Св. Троица участвовала в устроении нашего спасения; посему, вспоминая ныне окончательное дело Божие – пришествие в мир Св. Духа, мы торжественно благодарим и славим Св. Троицу за спасение наше. Потому нынешний день обыкновенно и называется днем Св. Троицы.

Св. Троица изображается на иконах в виде трех мужей, которых праотец Авраам угощал близ шатра своего, под тенью дерев; так как по разумению св. отцов, Аврааму явился в сем виде Сам Господь, в трех лицах поклоняемый. Отсюда и мог произойти обычай украшать храмы и дома цветами и ветвями. Они напоминают нам то дерево, под тенью которого Господу угодно было наградить великую веру Авраама – принятием от него угощения.

Сошествие Св. Духа произошло в пятидесятый день после воскресения Спасителя, почему этот праздник иначе называется Пятидесятницею. В ветхозаветной церкви еврейской также был праздник пятидесятницы, в память того, что в пятидесятый день после исхода евреев из Египта, Бог дал им закон – на горе Синае. В этот праздник евреи украшали синагоги и дома свои ветвями и цветами, как потому, что закон дан им был в такое время, когда кругом горы все зеленело и цвело (Исх.34:3); так и потому, что отцы их в это время жили в шалашах из ветвей. В этот самый ветхозаветный праздник совершилось и сошествие Св. Духа на св. апостолов, которые были все вместе, в одной горнице, убранной ветвями и цветами.

Таким образом христианские храмы и дома, украшаемые ныне зеленью, напоминают и гостеприимство Авраама, удостоившегося принять Триединого Бога, и гору Синай, на которой дан был закон древнему Израилю, и горницу иерусалимскую, где Дух Св. видимо явился миру, с тем, чтобы никогда не оставлять верующих.

Праздник Св. Духа приходится у нас весной, когда, после долгой зимы оживает и радуется вся природа. Кто обновляет ее? – Господь Дух Святой. Как вначале Он носился над сотворенным миром, давая ему животворную силу, устройство и красоту (Быт.1:2): так и ныне, Он же Утешитель животворящий, каждогодно обновляет землю; дает красоту и радость всякой твари, дыхание всякой жизни. Послеши Духа Твоего Святого, говорит пророк Давид, и созиждутся, и обновиши лице земли (Пс.103:30). Дхнет Дух Его – и потекут воды (Пс.147:7). «Бог, говорит Св. Григорий Богослов, сотворивший мир, с первого же мгновения, по великим и непреложным законам, движет и водит его, как кубарь, ходящий кругами под ударом¹⁰¹». Если бы остановилось движение земли, то вечная зима была бы на земле: не могло бы быть ни весны, ни лета; от голода и холода погибло бы всякое растение, всякая тварь, всякая жизнь. Но жив Господь – животворящий Дух! Силой и премудростью Своей Он поддерживает мир в непрестанном движении, каждогодно оживляет природу и согревает ее светом и теплотой солнца. Держа ныне в руках свежие цветы и листья, мы вспоминаем и прославляем животворящую силу Духа Божия и благотворные действия Его в природе видимой.

Как благотворны действия Св. Духа в мире видимом, так благотворны они и в душах наших. По учению Слова Божия, без благодатной помощи Св. Духа, мы не можем ни веровать в Бога, ни делать истинно добрых дел. Дух Святой и обращает нас к покаянию, и наставляет и поддерживает на пути спасения (Ин.6:44, 65, 15:5; 1Кор.12:3).

Но, братие, как в видимой природе, после зимнего сна, могут ожить только те растения, которые не совсем засохли, в которых есть признаки жизни; так и Дух Святой может спасительно действовать на души только тех людей, которые еще не вовсе умерли для добра, которые способны принять благодать Духа и содействовать ей. Итак, если кто еще не начал обновления души своей, если кто еще медлил доселе обращением на путь добра, не медли долее, не оскорбляй, не прогоняй от себя грехами Утешителя – Духа. Чем долее кто коснеет во грехе, тем далее тот удаляется от благодати Божией, тем ближе становится к вечной погибели. Будем же усердно просить Всесвятого Духа, чтобы благодать Его обновила, освятила и соделала нас способными для жизни в вечном Царстве Пресвятой Троицы.

Прииди, Утешителю, Душе истины, и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша. Аминь.

Священник Николай Постников

Сентября 14. Воздвижение честнаго креста Господня

Рассказано было о историческом происхождении и значении праздника. Спрашивали: найдены ли при обретении креста гвозди, и куда они девались. При этой беседе была женщина К. В., которая недавно возвратилась из Иерусалима. Она по вызову некоторых из слушателей пустилась в рассказы о состоянии нынешнего храма Воскресения Господня в Иерусалиме, о Голгофе, о пупе земли. То, что в ее рассказе было правдивого, было с моей стороны дополнено и объясняемо, чтобы слушателям было понятнее. Когда же зашла речь о пупе земли, тогда было сказано:

– Толки о том, что у земли есть пуп; и что пуп этот в Иерусалиме, есть простонародное поверье, и поверье несправедливое. Если у человека есть пуп, то отсюда никак не следует, что есть пуп и у земли. Тело человека есть живой организм, а земля не живой организм, а бездушная масса. С какой же стати искать пуп у земли, мертвого бездушного вещества. Если под именем пупа земли разумеют возвышение, гору; то таких пупов у земли будет слишком много, да и пупы-то эти побольше, позначительнее иерусалимских; потому что на земле весьма много таких гор, которые гораздо выше и больше Голгофы и Сиона, – гор иерусалимских. Если под именем земного пупа разумеют центр – средину земли; то и в этом отношении поверье это несправедливо. Земля ведь не плоская поверхность, а имеет форму шара. Возьмите шарик или яблоко и найдите, где у них центр, а на поверхности средина. Центр внутри шарика или яблока, а средины на поверхности не найти; потому что на поверхности шарика какую точку ни возьми, везде будет средина. Также и на поверхности земли, пожалуй, на всяком месте средина. Впрочем, поверье это можно, пожалуй, понимать иносказательно, в переносном смысле. Чрево матери служит первою колыбелью младенца, который, зачавшись во чреве матери, питается чрез пуповину и таким образом развивается и растет. В Иерусалиме чрез учение Христово зачалось и воспиталось христианство: Иерусалим был, как говорится, колыбелью христианства. Здесь христианская вера появилась, возросла, отсюда распространилась во все концы земли. В этом отношении, пожалуй, можно назвать Иерусалим пупом земли. Только соответствие и сходство в этом не совсем полное и точное и не для всякого понятное.

Сентября 16. Неделя по Воздвижении

Прочитано было дневное Евангелие и предложен вопрос: Кто чего в Евангелии не понимает?

– Да вот оно и к слову, сказал один. Я все хотел спросить тебя, что значит: кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее, а кто погубит, тот спасет.

– Но ты пропустил два три слова: Мене ради и Евангелия. Если слова: погубить душу свою сопоставить со словами: ради Христа и Евангелия, то понятно будет, что значит погубить душу свою, а по этому понятно будет и то, что значит спасти душу свою. Погубить душу свою ради Христа и Евангелия значит потерять свою жизнь за Христа. Иисус Христос предсказывал ученикам своим и всем своим последователям, что их будут преследовать, поведут в судилища к правителям и царям, будут бить в синагогах и предавать на смерть. Кто, говорит, отречется Меня пред людьми, отрекусь от него и Я пред Отцом моим небесным. Стало быть слова И. Христа надобно понимать так: кто во время гонений погубит душу свою ради Христа и Евангелия, т.е. положит жизнь свою за Христа и проповеданную им веру, тот сбережет, спасет душу свою. Оно так и сбылось. Апостолы и мученики во время гонений на Христову веру, несмотря ни на какие прельщения и угрозы, не отреклись от Христа, преданы были смерти и таким образом положили за Христа и Евангелие жизнь свою и тем спасли свою душу, удостоившись вечной жизни в Небесном Царствии. Слова же Христовы: Кто хочет спасти свою душу, тот погубит ее, будет значить вот что: кто из верующих во Христа во время гонений поддается прельщениям или убоявшись угроз и смерти захочет сберечь свою жизнь и для этого отречется от Христа и христианской веры; тот погубит, потеряет свою душу, т.е. за свое отречение, за свою слабую веру отвержен будет Христом, потеряет вечную жизнь, лишится Царствия Небесного. Хорошо вы делаете, что спрашиваете о том, чего не понимаете. Вот раскольники толкуют Священное Писание и другие старинные книги по-своему, толкуют так, как представляется их предубежденным понятиям и слепому разуму и остаются в своем прежнем ослеплении и заблуждении. Да еще что из этого выходит? Решаются на преступления, толкуя слово Божие. Недавно был вот какой случай в с. И-м П-го уезда. Один крестьянин раскольник неправильно понимал и по-своему толковал слова И. Христа: кто погубит душу свою, тот спасет ее. А как гонений на Христову веру ныне нет и пострадать за Христа нет случая, то он выдумал запоститься и уморить себя и все свое семейство голодом и таким образом погубить свою душу, чтобы спасти ее. Он со всем семейством удалился в лес и там не стал ничего есть и пить, и не давал есть и пить никому из своего семейства. В семействе были малолетние дети. Поститься малолетним стало не в мочь. Они стали плакать, просить хлеба и воды, наконец стали мучиться от голода. А говорят, что мучения от голода самые ужасные и нестерпимые. Что же отец сделал с детьми? убил их, чтобы они не мучились от голода, и был в полной уверенности, что они мученики, положили жизнь свою за Христа. Кто-то из его более возрастных детей не мог вытерпеть голода, убежал из лесу в деревню и там все рассказал. Поехали в лес и нашли детей убитыми, да чуть ли и жену-то он не убил: достоверно не знаю. Самого взяли и посадили в тюрьму, но и здесь он не хотел принимать пищи, даже насильно не могли его накормить. Не знаю хорошенько, а кажется он умер в остроге с голоду. Вот до чего доходят люди, кои сами по-своему разумению толкуют и понимают Священное Писание! Вот до чего доводит непонимание слова Божия и кривотолкование! А понимаете ли вы, что значит взять крест свой и последовать за Христом?

– Да вот я например слеп, Еленев вон тоже слеп; вот наши кресты! сказал один из постоянных слушателей слепой У-ч.

– Да, ты правильно говоришь. Христос понес крест настоящий, крест в буквальном смысле слова: во время земной Его жизни, Его поносили, называли ядцей и винопийцей, другом мытарей и грешников, называли богохульником, говорили про Него, что Он изгоняет бесов силою Веельзевула, князя бесовского, что Он сам в себе беса имеет и проч. и проч.; потом осудили на смерть, издевались над Ним, били Его, заставили нести крест, на котором задумали Его распять и наконец распяли Его, да и во время страдания Его на кресте не оставили Его в покое, а насмехались над Ним. Вот крест Христов! И у христиан, его последователей, есть свои кресты. Крестов этих много и кресты эти различны, только не такие, как у Христа. У всякого свой крест. Жена, например, лишилась мужа, или муж жены, дети лишились отца или матери, и остались сиротами, – вот крест их! Кто-нибудь лишился имения от пожара, от воров и остался как говорится в одной рубашке, – вот его крест! Беден иной, семейство большое, бьется, работает изо всех сил, а все-таки кормить семью нечем, – вот опять крест! Другого постигла тяжкая болезнь, или он страдает какой-либо неизлечимою болезнью, или урод, калека, не в состоянии работать, – и это крест. Женщине в семействе житье худое, муж пьет, буянит и бьет ее, свекор и свекровь обращаются с нею грубо, поносят ее, укоряют, ругают; вот ее крест. Да всех крестов не перечесть. Всякий должен взять крест свой, т.е. терпеливо, без ропота переносить то несчастье, которому кто подвергся и последовать за Христом, т.е. подражать Христу в жизни, жить и поступать так, как поступал И. Христос и исполнять Его учение, Его наставления. Затем было докончено объяснение Евангелия.

Священник – везде священник. Таков он есть по всегдашнему присутствию в нем благодати священства, – так смотрят на него все и таким он должен стараться быть во всякое время и на всяком месте, если он есть истинный пастырь, а не наемник. Будет ли он находиться в дороге, на отдыхе ли у родственников, или у знакомых, в отлучке ли по нуждам церкви, для исполнения лежащей на нем общественной должности, или по своим собственным делам – везде он должен вести себя так, чтобы встречающиеся с ним и окружающие его видели в нем не простого человека, но именно священника, чтобы присутствие его и встреча с ним производили доброе впечатление и благотворное влияние, как пример благоповедения.

Вот он переступает черту своего прихода, и – здесь встречает – на короткое ли, или же на довольно продолжительное время – спутниками себе своих же прихожан. Дорога особенно как-то сближает людей и уравнивает их, несмотря на различие их по развитию, званию, состоянию и т. под. Откровенность в разговорах, кротость и простота в обращении, подельчивость мыслями и услугами – все это в дороге как-то легко и само собою бывает. Недаром пословица говорит: «в дороге и отец сыну товарищ». Священник не должен противиться этому общему влечению человеческого сердца: та же простота обращения, та же разговорчивость, готовность к взаимной услуге и другие добрые человеческие качества, какие проявляются у тех, кто идет, или едет по одной дороге, должны быть не чужды и священнику. Доброе сопутничество с прихожанами может быть для него временем и случаем таких с ними бесед и разговоров, каких не представит ему никакое другое время, никакой другой случай. Он может поговорить с ними о своих отношениях к ним, о несправедливом недовольстве одних, непочтительности и невнимании других, о нуждах церкви и причта церковного и о многих других предметах, той и другой стороны касающихся, и поговорить так, как только говорят в дороге. С другой стороны доброе сопутничество с прихожанами доставит священнику возможность подать пример того, как следует вести себя в дороге. Не скорбите, если вам не выпала доля ехать в хорошем экипаже; и простая повозка не составляет унижения для сана священнического. Его может унизить только неподобающее поведение в дороге: унизит священника то, если он будет небрежно сидеть, лишнее говорить, возбуждать смех своими замечаниями и остротами, но особенно унизит его то, если он в дороге дозволит себе свободу во всем, если покажет себя здесь совсем не тем и не так, чем и как привыкли видеть его прихожане в церкви, в приходе и в доме. Что подумают тогда о нем прихожане? Они подумают и скажут, что строгость его к себе и степенность его на службе бывают только для вида, что он не искренне предан своему служению и что, значит, всяк человек ложь. Будьте же примером для прихожан своих и в дороге, так как вы должны быть для них примером во всех путях их жизни.

Чаще случается священнику совершать путь не со своими прихожанами, а с людьми, совершенно посторонними и незнакомыми. Такое путеследование зауряд бывает старыми путями – по грунтовым дорогам, редко почтовым, еще реже шоссейным, а всегда почти по проселочным; но может быть оно, как и бывает в настоящее время, по новым путям сообщения – на пароходе, напр. или по железной дороге. Характер последних путеследований таков, что они скучивают путешественников и как бы механически сближают их между собою, особенно при продолжительности времени. Поневоле находишься в обществе, и по той же неволе войдешь в общество. Между тем общество это может быть и велико и разнообразно – разных сословий и даже разных вероисповеданий. Таков путь на пароходе в каютном помещении в продолжение довольного времени; такова езда в одном вагоне по железной дороге на дальнем расстоянии. Образ буди, достоуважаемый сопастырь, и здесь верным словом и житием (1Тим.4:12), по любви к Богу, по ревности к славе Церкви Христовой и к чести звания своего: да противный посрамится, ничтоже имея глаголати о нас укорно (худого) (Тит.2:8). Может статься, вы заметите, что спутники ваши не имеют усердия к молитве и действительно не молятся Богу. От разных причин бывает это в пути: от непривычки молиться Богу дома, от лени, от неудобства, от ложного стыда и т.д. Но неужели вы, священник Бога вышнего, из-за этих, или из-за других подобных причин, не станете молиться тут, не так впрочем, чтобы молитва ваша мешала другим, или была бы им в соблазн, но и не так, чтобы это вовсе незаметно было для спутников ваших? О, это будет непростительная измена священническому сану! Нет, вы молитесь и здесь, и притом молитесь не за себя только, но и за тех, которые с вами плывут, или едут, хотя бы они были чужды вам по родине, званию и направлению убеждений. Жизнь человеческая вообще подвержена опасностям, в дороге более, а на воде, или в вагоне еще более. Кто же помолится и кому следует молиться о том, чтобы миновали опасности и путь совершен был благополучно, как не служителю Бога истинного? Апостол Павел, совершая плавание в Италию, как узник, в обществе 276 человек, молился, и молился – не о себе только, но и обо всех которые были с ним, и Господь, ради апостола своего, сохранил жизнь даже неверующих в Него (Деян.27:23–26). Подражайте апостолу, молитесь так же, как и он молился: а видно, что он молился и притом не так, чтобы совершаемая им молитва мешала другим, или соблазняла других, но и не так, чтобы вовсе незаметно было, что он приносит молитву Богу своему. И о неверных, находящихся с вами в пути, молитесь, чтобы Господь Бог избавил и их от опасности, и дал бы им познать истинную веру.

В продолжительном путешествии вашем случится вам проводить день постный, воскресный и праздничный. Неужели вы, проповедник и защитник правил церковных, решитесь здесь нарушить пост? Неужели не почтете воскресного и праздничного дня, сравнительно с другими днями, чем только возможно из того, чем чтите вы эти дни дома, – большею напр. продолжительностью своей молитвы, более поздним питьем чаю и ядением? Подумайте и осмотритесь, что скажут о вас тогда спутники ваши – миряне и особенно иноверцы, если таким образом ни в чем не найдут вас исполняющим ваши религиозные обязанности, если будут видеть в вас не только не религиозно-нравственного, но даже не степенного и невоздержного человека? Тогда вы потеряли свидетельство добро от внешних, какое ап. Павел повелевает пастырям Церкви имети (1Тим.3:7); тогда вы не окажетесь достойным представителем православной веры и православной Церкви, и имя Бога христианского и слава Церкви Христовой похулится в вас.

Во время пути вам не раз придется слышать суждения и разговоры о религии, о жизни священников и о средствах к содержанию их, и проч. Будьте уверены, что причиной таких речей и суждений будете именно вы – присутствие ваше возбудит их. А если так, то вы же должны найтись в этом случае поставить себя так, чтобы разговор об этом или прекращался в начале своем, если он принимает худое направление, или же получил бы направление доброе, соответствующее достоинству религии и Церкви. Большая осторожность и большое искусство в этом случае требуется от пастыря Церкви: и излишняя ревность здесь может повредить, и крайняя холодность может не принести пользы. Советуют, чтобы священник, когда начнутся суждения и разговоры о религии людьми не понимающими ее и любящими только споры – а таких легко узнать по первым их речам – уклонялся от подобных разговоров и без настойчивого вызова не вступал в них. Совет прекрасный! И в наши времена, как и во времена Григориев Богословов, есть люди, страдающие болезнью языка и любящие спорить о том, что превышает ум. Таким людям, если они вызовут вас на ответ, или же сами вы не снесете хуления веры, смело можете сказать то, что говорил в свое время Григорий Богослов любителям споров о вере, – именно, что «о вере, о догматах не спорить нужно, а любить, не рассуждать напрасно, а делать добрые дела». Те из спутников ваших, которые не страждут болезнью языка и не любят споров, а желают только вести беседу о предметах церковно-религиозных, или же получить от вас разрешение каких-либо своих недоумений, – те прямо и искренно обратятся к вам с вопросами. Таковым, по апостолу, готовы будьте присно ко ответу всякому вопрошающему вы словесе о вашем уповании (1Пет.3:15). Но если бы последних между спутниками вашими не было, а были бы только первые, – и если бы вы не были вызваны ими на защиту св. дела и разговор кончился без участия вашего; то не забудьте при прощании высказать братский совет тому из совопросников века сего, в котором вы не заметили веры, или же заметили наклонность – легко и с глумлением относиться к предметам веры и Церкви. Иногда такой совет, сказанный наскоро и человеком, которого больше уже никогда не увидишь, глубоко западает в душу и сильно действует. Сумейте только сделать такой совет.

Что касается разглагольствований, бывающих, может быть и с намерением, при вас о жизни духовенства, которые всегда почти направляются не в пользу нашу; то на этот раз лучше всяких слов ваших может подействовать ваше поведение – ваш пример. Если спутники ваши увидят в вас примерно-степенного, богобоязненного человека; то вот им и случай убедиться, что есть же достойные священники. Впрочем употребляйте и слово ваше в защиту духовенства, – опровергайте напрасные недоумения и нарекания на него, – разъясняйте, что нередко само же общество, или сами прихожане сводят с доброго пути священника, потому что им желательно иметь в священнике не ревностного проповедника слова Божия, не примерного по жизни пастыря и не опытного или строгого духовника, а только исполнительного по требам, ни в чем им не противоречащего, а во всем с ними соглашающегося. Но и в этой защите, в разговорах ваших со спутниками вашими по поводу обвинений и нареканий на духовенство, как и во всех других случаях, слово ваше да бывает всегда во благодати солию растворено, ведети, како подобаетъ вам единому комуждо отвещевати (Кол.4:6). Не только в действиях, но и в речах и суждениях своих будьте примером для других.

Точно так же должен держать себя священник и тогда, когда он совершает путеследование свое не на пароходе, или по железной дороге, а по дорогам грунтовым – почтовым ли, или же, что чаще случается, проселочным. И здесь путеследование его не всегда бывает одиночное: не только случайности, какие могут встретиться в дороге, но и свойственная природе человеческой общительность заставляют и священника примыкать к тем, которые следуют по одному с ним пути. А коль скоро это сделается, то вот уже и общество, в котором он должен явить себя не кем-либо, или чем-либо, но именно пастырем Церкви Христовой, служителем Бога вышнего. Но если бы случилось и так, что священник во всю доро́гу свою не встретил себе попутчиков; то общество, среди которого он должен явить себя примером благоповедения, доставят ему те пункты, где он будет иметь отдых и ночлег; это постоялые дворы и корчмы. Желать, чтобы путеследующий священник имел отдых и ночлег в доме духовного лица той местности, где приходится ему кормить лошадей и ночевать, или если не у духовного, то вообще в частном дворе, а не на постоялом и в корчме, значит желать невозможного. И в этих общих всем пунктах отдыха и ночлега священник не всегда имеет возможность занять особое для себя помещение как по состоянию своему, так иногда и по неимению там особых помещений, а должен проводить время в помещении общем. Между тем тут могут находиться люди, уровень умственного и нравственного развития которых не только не высок, но даже довольно низок. Но известно, что невысокие по развитию люди с одной стороны способны к глумлению над действиями и положениями духовного лица, а с другой – способны как легко соблазняться худым, так легко увлекаться и добрым. Посудите же сами – сколько внимания к самому себе и сколько осторожности в поведении – в действиях, положениях и словах требуется от священника тогда, когда он по необходимости, представляемой ему доро́гою, находится на постоялом дворе, или в корчме?!.. Если где, то здесь наипаче пастыри Церкви должны быть мудри, яко змия, и цели, яко голубие (Мф.10:16), как заповедал пастыреначальник наш Господь Иисус Христос Своим апостолам, когда посылал их в путь, яко агнцы посреде волков (Лк.10:3).

Священники бывают в дорогах и в чужих – вне своего прихода – местах иногда целыми обществами своими, или компаниями, которые нередко по числу бывают довольно значительны. Таковы дороги на ярмарки в местечках, или городах, – дороги для отвоза детей в учебные заведения и на так называемые съезды духовенства. Если каждый пастырь Церкви, единолично совершающий свое путеследование, или пребывающий в чужом месте – вне прихода, обязан быть всегда и для всех примером благоповедения; то тем более это требуется от большего, или меньшего общества путешествующих и вне прихода пребывающих сопастырей. Не так виден и заметен один человек, как видно и заметно целое общество одинаковых людей. Особенность же одежды и вообще внешней постановки, а также редкость случаев стечения в одно время и в одном месте священников привлекают особенное на них внимание и в дороге, и в пунктах отдыхов и ночлегов, и в пунктах их сбора. Такая особенность в настоящем случае их положения понуждает их, независимо даже от долга, и к особенной строгости в поведении. Если большой соблазн для мирян и немалое поругание сану – неблагоприличное поведение одного лица священного; то что сказать о непристойном поведении общества священников, хотя бы оно было и небольшое?!.. Будьте же, достоуважаемые сопастыри, в тех случаях, когда вы составляете общество вне своих приходов, особенно строги – каждый не только в отношении к себе, но и в отношении ко всем другим членам вашего общества. Пусть это общество ваше представляет собой во всех отношениях достохвальный собор пастырей, на который встречающиеся с вами и окружающие вас будут взирать как на славу и украшение Церкви Христовой.

Вообще не думайте, будто в дороге и при разных других встречах вне вашего прихода с чужими людьми миряне не обращают на вас внимания, будто добрый пример ваш здесь пропадает, а худой не особенно соблазняет, как поведение священника постороннего. Нет, хорошему примеру священника везде порадуются добрые христиане, а в худом его поведении худые люди, которые любят посмеваться над всем священным, будут иметь тем большие поводы к насмешкам. Пусть не извиняет себя священник тем, что в дороге его не знают, и что люди, с которыми он совершает путь, не будут иметь возможности впоследствии его укорить, так как он сходится с ними здесь на недолгое время и разойдется потом, может быть, навсегда. Пусть знает, что беспорядочным поведением своим в дороге он наносит вред целой Церкви, всему сонму священников, так как он есть здесь один из представителей их. Глядя на него невольно иные скажут и вслух и про себя: от пророка даже до священника, вси творят лжу (Иер. 8:10).

Много ли, мало ли времени будете вы находиться вне прихода и вне дома своего в чужом доме и в чужом месте, никогда не пропускайте случаев, какие открывают вам возможность благотворно подействовать на нравственно-религиозные убеждения людей, среди которых вы будете обращаться и которые к вам будут обращаться. Случаи эти очень могут быть. Легко может статься, что к вам, как к чужому священнику, обратятся за словом назидания и наставления посторонние для вас лица. Довольно есть таких людей, которые охотно пользуются случайной встречей с чужим священником. Пред своим приходским священником они или стесняются, или не имеют к нему полного доверия; и потому не всегда откровенны; вследствие чего остаются, нередко надолго, неудовлетворенными относительно некоторых вопросов нравственно-религиозной жизни, занимающих их. Но эти же самые люди часто бывают вполне откровенны пред чужим священником, с которым сходятся случайно. Вам они откроют свои нужды духовные, свои недоумения и недоразумения, и откроют непременно, только бы нашли в вас умного и достойного пастыря. Умейте же принести пользу таким людям своими суждениями и советами. Но при этом будьте весьма осторожны на тот раз, когда новые ваши знакомые поведут с вами речь о своем приходском священнике. Старайтесь держать эту речь и себя так, чтобы ваше собеседование с чужими людьми и в чужом месте никогда не клонилось к восхищению и унижению чести местного священника, но всегда клонилось бы к возвышению оной. Собственный опыт ваш поможет вам найти и указать причину недовольства собеседников ваших своим священником не в священнике, но в них самих. Даже и тогда, когда вы придете к убеждению, что собеседники ваши недовольны своим священником по причинам, заключающимся не в них, а в нем, и тогда, не осуждая брата, ваш долг обратить мысль беседующих с вами на то, что, по Писанию, вожди суть слепы слепцем (Мф.15:14). Пусть они узнают от вас, что действительно из-за слепоты духовной и нравственного расстройства пастыря страдают пасомые; но это бывает или наказанием им за какие-либо вины пред Богом, за то, напр. что они не оценили и отвергли достойного пастыря, который раньше был у них, и за другие грехи, или же испытанием их в терпении и покорности воле Божией, – и что во всяком таком случае непременный долг их позаботиться об исправлении собственной своей жизни и своего поведения и усугубить свои молитвы к Богу как о себе, так и о пастыре своем.

Во время продолжительной бытности вашей за пределами своего прихода – вблизи ли его, или на дальнем расстоянии, – прежде всего не забывайте ваших прихожан своею мыслью и своею молитвою о них к Богу. Находясь в разлуке с ними телом, будьте вместе с ними сердцем своим. Молитесь обо всех их, но особенно о тех, которые отличаются как усердием к церкви, так и расположенностью к вам. Прекрасное дело сделаете, если к этим своим прихожанам с пути, или с места нахождения вашего пошлете и письма, призывая на них и на всех других благословение Божие, а они поведают об этом всему приходу вашему. Наконец, как добрый пастырь, всегда спешите к своим пасомым, паче же поспешайте возвратиться в приход свой ко дню воскресному, или к празднику. Все истинные пастыри так именно и относились к своим паствам, если по какому-либо случаю были в отлучке. Апостол Павел вдали от римлян всегда помнил об них и молился за них и за себя, чтобы Господь устроил скорейшее возвращение его к ним: свидетель ми есть Бог, пишет он к ним, яко безпрестани память о вас творю, всегда в молитвах моих моляся, аще убо когда поспешен буду волею Божиею прийти к вам (Рим.1:9–10). Святой Златоуст, когда был священником в Антиохии, где он занимался исключительно проповеданием слова Божия, в тех случаях, когда отлучался из Антиохии подышать сельским воздухом, по требованию своего здоровья, ни на час не забывал оставленной им паствы и каждый раз возвращался домой прежде, чем требовало благосостояние его здоровья. Особенно с дальнего пути и местопребывания своего посылайте своим прихожанам приветствия; а по возвращении домой делитесь с ними – хорошо и с кафедры церковной – своими воспоминаниями о том, что в пути своем и в чужой стороне встретили вы особенно замечательного и поучительного, и собеседование о чем могло бы доставить душевную пользу прихожанам вашим.

Устрояйте же, достоуважаемый сопастырь, пути своя – вхождение свое и исхождение свое – так, чтобы с одной стороны пребывание ваше вне прихода оставляло там, где вы будете, доброе о вас воспоминание и пример благоповедения, а с другой, чтобы самое отсутствие ваше не только не причиняло ущерба прихожанам вашим, но приносило бы с собой им душевную пользу в назидании вашем.

Прошу вашего внимания, православные мои прихожане. Я хочу познакомить вас с заблуждениями наших русских раскольников, чтобы вы, сравнив православную свою веру с их заблуждениями, могли видеть, что они действительно заблуждаются, и, на случай разговоров об этом с раскольниками, могли дать им надлежащий ответ. Среди вас немало живет разных сектантов: у некоторых из вас в соседстве раскольники поповского толка, или просто беглопоповцы, у других раскольники австрийского священства, или, как их прямо называют, австрийцы, у иных поморцы, а у иных молокане. По соседству, конечно, вам иногда приходится говорить с сектантами и о вере; но если вы не знаете существенного различия между нашей верой и их, то долго ли вам, при обычном выхвалении сектантами своей веры, смутиться и мыслию и совестью своею? Поэтому для вас необходимо знать, хоть коротко, заблуждения сектантов.

В нынешний раз я скажу вам о заблуждениях беглопоповцев.

Беглопоповцы называются так потому, что ведаются по всем духовным своим требам у беглых попов, перебегающих к ним от нашей церкви, или же ведаются даже у мирян, самовольно назвавших себя попами и являющихся к ним с обманом, будто получили рукоположение от наших архиереев. От этих, тайных, как называют их сами раскольники, священников, беглопоповцы крестятся и миропомазуются, исповедаются и причащаются, венчаются и соборуются; эти священники служат для беглопоповцев обедни по домам их и совершают все церковные обряды. Теперь сравните, православные, этих беглых раскольнических попов с нашими священниками. Наши священники поступают на приходы не иначе, как после рукоположения архиерейского по благословению архиерейскому; с благословения же архиерейского они совершают таинства и все службы. Но раскольничьи попы бежали от православной Церкви, от законного своего архиерея, и бежали не из чего другого, как только чтобы поразжиться у раскольников, или чтобы скрыться от суда над собой за свои проступки, за которые некоторые из них даже запрещены бывают в священнодействии, или и вовсе лишены сана. И по простому, здравому рассуждению, таковые попы оказываются самовольными отступниками и изменниками пред своею Церковью и пред своими архиереями; а правила Вселенской Церкви вот что говорят о них: 31-е напр. апостольское правило говорит: «Аще который пресвитер без вины, т.е. без причины, епископа своего оставит и отшед, и собор людей о себе собрав и церковь другую сотворит, да извержется, яко властолюбец; простии же людие, т.е. те миряне, какие примут его, да отлучатся»¹⁰³. Так же и 3-е правило антиохийского собора говорит: «Аще который пресвитер, оставив свое место и свою церковь, на иную страну отъидет, ктому да не служит: паче же, аще зовом от своего епископа, не возвратится, но пребывает в таковом бесчинии, да извержется отнюдь, и ктому да не имать внити в чин свой»¹⁰⁴. И как таковые попы осмеливаются совершать таинства и все обряды церковные, когда 39-е апостольское правило совершенно запрещает им это без архиерейского благословения. «Без воли епископа своего, говорит оно, пресвитеры да не творят ничтоже... Несть достойно пресвитеру, без повеления епископа своего, приимати в покаяние и вязати и решити, или ино что таковое творити»¹⁰⁵. То же подтверждает и апостольский муж, св. Игнатий Богоносец: «Яко же Господь без Отца ничтоже творит, тако и вы без епископа – ни пресвитеры, ни диаконы, ни простолюдини»¹⁰⁶.

Что же сказать о тех раскольничьих попах, которые в нашей церкви были священниками, но подпали под запрещение или и сана даже лишены за свои проступки, или же о тех, которые никогда и не были священниками, а были простыми мирянами, и эти простые миряне, нередко какие-нибудь беглые солдаты, самозванно выдают себя за священников и совершают у раскольников таинства и все службы церковные? Правила апостольские строго угрожают таковым своевольным властолюбцам и самозванцам. 28-е правило говорит: «Пресвитер, извержен быв от своего сана, и по извержении Божественной службы прикоснется, рекше служити начнет паки, таковый, аки гнил уд, от церкве отнюдь да отсечется»¹⁰⁷, а 2-е правило св. Апостол гласит: «восхищающии недарованная им, раздражают Бога, якоже сыны Кореовы¹⁰⁸«, которые за подобное свое властолюбие, т.е. за самовольное принятие священства, живые пожраны были землею (Чис.16:31–35).

Удивительно, как достает духу у беглопоповцев – и у мужчин и у женщин – вверять свои совести, свои бессмертные души и свое вечное спасение таковым, незаконным пастырям и самозванцам! В нашей Православной Церкви хотя б иные священники и нехорошей были жизни, но как они совершают службу Божию по благословению архиерея и состоят в союзе с Православною Церковью; то благодать Божия и чрез них действует также, как и чрез достойных, так что все, совершаемые ими таинства и церковные обряды, бывают истинно спасительными для православных христиан, как о сем учит великий Святитель Христов, Иоанн Златоуст: «Священниками Бог действует, аще тии были бы и недостойны, за еже спастися людем. Аще бо чрез осла и чрез Валаама, скверного человека, людей ради глаголаше, много паче чрез священника¹⁰⁹«. Но может ли благодать Божия спасительно действовать на беглопоповцев чрез их попов, которые за самовольное удаление от Православной Церкви и от законного архиерея подвергают себя извержению из своего сана, или которые за восхищение себе иерейского чина подвергаются даже отлучению от Церкви, анафеме? У таковых попов ведаться не только не спасительно, а даже весьма пагубно для беглопоповцев, так как они чрез то подвергают и себя отлучению от Церкви: «Последовавшыи им простии людие да отлучатся», говорит вышеприведенное нами 31-е апостольское правило. Но беглопоповцы как бы ничего этого не хотят и знать, и, для успокоения себя, придумали относительно попов своих разные оправдания.

Какие такие придумали они оправдания, о том скажу вам в следующий раз; на сей же раз довольно вам знать, что у раскольников поповского толку священники или беглые от нас, или самозванно выдающие себя за священников миряне, и что как те, так и другие не имеют благодати священства. Зная же это не смущайтесь, други мои, ни мыслию, ни совестию своею, если бы вам пришлось слышать похвальбу раскольников, что и мы-де имеем священников. Что за священники – беглые и самозваные?! И из всяких людей, как известно беглые и самозванцы – никогда не бывают людьми хорошими. Аминь.

Сентября 23. Неделя 17 по Пятидесятнице

Объяснено было дневное Евангелие об исцелении бесноватой дочери хананейской женщины по вере ее и в заключении сказано, что это Евангелие читается в числе семи прочих при совершении таинства Елеосвящения, которое в просторечии называется соборованием.

– Видите ли, какова вера хананейской женщины. Она была язычница, а язычники не веровали во единого Бога, Бога, в которого веровали иудеи. При всем том она идет в Иудею и обращается к И. Христу об исцелении ее бесноватой дочери. И. Христос, чтобы испытать ее и показать иудеям, как велика ее вера, на просьбу ее не отвечает ни слова. Она, несмотря на это, не перестает умолять Иисуса Христа и умолять громко: помилуй меня Господи, сыне Давидов. Ученики просят И. Христа так или иначе отпустить ее; потому что она все-таки идет за ними и вопит. И. Христос отказывает: я, говорит, послан благовествовать и благотворить иудеям, этим погибшим овцам дома Израилева, а она хананеянка, язычница. Женщина опять кланяясь просит И. Христа помочь ей. И. Христос снова отказывает, говоря: не годится отнимать хлеб у детей и бросать псам. Но проникнутая крепкою верою женщина нашлась сказать: Господи! ведь и псы питаются крошками, падающими со стола господ своих; т.е. я хананеянка, язычница и не принадлежу к богоизбранному народу иудейскому; пусть я буду псом; но ведь и псам достаются крошки со стола господ; иудеям ты много оказал милостей исцелением их больных; дай и мне, как чужеземной женщине, хоть крошечку, окажи частичку твоей милости. Тогда Господь сказал: о женщина! велика вера твоя, пусть будет тебе, как ты хочешь, – и дочь ее в тот же час исцелена. Так Евангелие это читается при соборовании для того, чтобы внушить предстоящим и молящимся, что мы должны присутствовать при соборовании и просить Бога об исцелении болящего с такою же крепкою верою, так же неотступно и настойчиво, как просила хананеянка об исцелении своей дочери.

– А к чему, батюшка, соборуют? к животу или к смерти? спросил один. Если посоветуешь кому собороваться, так иной скажет: а тебе что? охота что ли, чтобы я умер?

– Соборуют не для того, чтобы больной умер, а для того, чтобы испросить ему у Бога исцеление от болезни. Помните, что священник говорит, когда помазывает: Отче святой, врачу душ и телес… исцели раба твоего такого-то от обдержащия его телесныя и душевныя немощи. Слышите-ли? просит Бога, небесного врача, исцелить больного прежде всего от телесной немощи. Да и во всех других молитвах испрашивается у Бога то же самое, т.е. исцеление болезни; наприм. вот о чем в это время бывает молитва: «ниспосли, Владыко, твоего дара исцеления и исцели его во множестве милости Твоея; сохрани прочее лето живота его, ходяща во оправданиих Твоих; молимся Тебе, Боже наш, яко да наведеши милость Твою на елей сей и на помазующияся от него во имя Твое, да будет им во исцеление души же и тела, во очищение и исцеление всякия страсти и всякого недуга и язи. Ей Господи! врачебную Твою силу с небес ниспосли, прикоснися телеси, угаси огневицу, укроти страсть и всякую немощь таящуюся, буди врач раба твоего N, воздвигни его от одра болезненного и от ложа озлобления цела и всесовершенна, даруй его Церкви Твоей, благоугождающа и творяща волю Твою.» Обыкновенно водится, что соборуют большею частию опасно или отчаянно больных, безнадежных к выздоровлению. К этому средству прибегают уже в крайности. Многие из соборованных умирают. Поэтому простолюдины, не имеющие понятия об этом таинстве, и думают, что соборованием приготовляют к смерти. Напротив, не так надобно смотреть на соборование. Соборование, или Елеосвящение есть одно из семи таинств. При Елеосвящении больной помазуется освященным елеем и на него призывается благодать, исцеляющая телесную болезнь и очищающая грехи. Елеосвящение есть духовное благодатное врачевство против болезни; с тем вместе оно, как благодатное средство, есть врачевство и против болезней духовных, т.е. против грехов. Соборовать можно и должно не тогда только, когда человек отчаянно болен и находится в безнадежном положении, но и тогда, когда болезнь только развивается и усиливается. Обращаясь к человеческим пособиям, употребляя вещественные лекарства, больной должен полагать надежду и в лечении, на помощь Божию и для этого обращаться к Елеосвящению этому благодатному врачевству. Ведь и лечению Бог же дает успех. При Елеосвящении молится о исцелении не один больной, но молятся за него все присутствующие, молятся, так сказать, собором, большим собранием: знаете ведь, что к соборованию собираются родственники, соседи и знакомые. Началось же это таинство вот как. Еще И. Христос, при жизни своей посылая апостолов проповедовать Евангелие, сказал им: «болящия исцеляйте, прокаженныя очищайте, туне приясте, туне дадите», и таким образом дал им власть и силу исцелять болезни. Апостолы, как повествуется в Евангелии, при исцелении болезней употребляли помазание елеем: они многих недужных мазали маслом и те выздоравливали. Как таинство Елеосвящение установлено И. Христом после Его воскресения; апостол Иаков в своем послании заповедал вот что: болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне и молитва веры исцелит болящего и восставит его Господь; если он сделал грехи, простятся ему. Помните ли эти слова? Они читаются в первом положенном при Елеосвящении апостоле. Так, это таинство ведет свое начало от Иисуса Христа и установлено не для того, чтобы готовить больных к смерти, а для того, чтобы молитвою веры испрашивать им у Бога исцеление от болезни. И нередко бывает, что люди отчаянно больные, безнадежные выздоравливают. Конечно не всегда это бывает: случается, также нередко, что и умирают после соборования, но на то́ воля Божия. Только молитва веры, как говорит апостол, исцеляет болящего, а мы может быть не с верою в благодатную силу исцеления молились, да и обратились к этому таинству уже тогда, когда потеряли всякую надежду на выздоровление; вот Господь не услышал и не исполнил нашей молитвы, принесенной без веры и надежды. Но зато Господь дает исцеление душевных немощей: принявшему благодать Елеосвящения прощаются грехи.

– А где, батюшка, миро-то делают? Откуда вы его достаете? спросил один.

– Миром помазывают ведь новокрещенного, и это таинство называется Миропомазанием. Это миро приготовляется в Москве и в Киеве на Страстной неделе из елея, бальзама и других благовонных мастей и освящается в Великий четверток. Освящать миро могут только епископы. А при соборовании больной помазуется не миром, а освященным елеем. Елей этот обыкновенный: его мы приносим из церкви неосвященный. В начале соборования после канона елей этот тут же освящается каждением и молитвою. Диакон в ектении говорит: «о еже благословитися елею сему силою и действом и наитием Святаго Духа Господу помолимся», а священник после того молится: «Сам Владыко освяти елей сей, яко быти помазующимся от него во исцеление» и проч. В это-то время елей и освящается.

– У нас вот что толкуют: кто три раза соборован, тот все равно, что отпет.

– Такие толки произошли конечно от того, что на соборование смотрят, как на приготовление к смерти, и считают его полуотпеванием. Напротив, как я вам уже говорил, соборование есть молитва об исцелении больного. О том, кто три раза соборован, и после каждого соборования выздоравливал, можно сказать только то, что Господь услышал молитву о болящем и три раза исцелял его своею благодатью, а вовсе не то, что он отпет. Между соборованием и отпеванием при погребении только то общее, что в том и другом случае возносится молитва к Богу о прощении грехов в первом случае – болящего, во втором случае – умершего. Но ведь о прощении грехов молятся и при исповеди, и при молебнах, и при других молитвословиях, однако о том, кто три раза служил молебен не говорите же, что он все равно, что был воисповеди. Между соборованием и отпеванием большая разница: при соборовании просят Бога об исцелении болящего, а при отпевании о упокоении души усопшего со святыми в Царствии Небесном, и след. о предметах совершенно различных.

– Но, батюшка, при соборовании и при отпевании люди стоят со свечами в руках; потому и думают, что соборование похоже на отпевание.

– Но горящие свечи в руках держат не при одном соборовании, но и при Крещении, Миропомазании и при Браке; при Крещении имеют в руках горящие свечи восприемники, при Браке жених и невеста, а в некоторых местах и все поезжане. Однако ведь вы не приравниваете Крещение или Брак к отпеванию и не говорите, что кто три раза венчался и держал в руке свечу, тот все равно что отпет.

– Для чего же в самом деле свечи-то в руках держат?

– А это вот что значит. Слыхали вы, конечно, Евангелие о десяти девах, которое читается при соборовании в числе прочих семи. А в церкви за обедней оно было читано вчера. Десять дев ожидали жениха и имели при себе светильники. Пять из них было мудрых и пять неразумных. Мудрые девы вместе со светильниками взяли и масла в сосудах, неразумные же, взявши светильники, не взяли с собою масла. Жених замедлил: они все задремали. Но в полночь раздался голос: жених идет, – выходите к нему навстречу. Тогда мудрые девы зажгли свои светильники и стали ожидать жениха. У неразумных дев светильники без масла стали гаснуть. Они пошли покупать масла, и в это время, в их отсутствие пришел жених и мудрые девы, у которых были готовы светильники, вошли с ним на брачный пир, и двери затворились. После приходят и неразумные девы и просят отворить им двери брачного чертога. Господь им сказал в ответ: не знаю вас, и они остались вне брачного чертога. Это – притча, сказанная И. Христом. Господь, сказавши эту притчу, прибавил: итак бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, когда приидет Сын Человеческий. Притча эта значит вот что. Жених – это И. Христос; приход жениха – второе пришествие Христово. Под десятью девами разумеются все люди, которые должны ожидать пришествия Христова и быть всегда готовыми предстать на суд. Светильники означают веру, елей или масло – добрые дела. Мудрые девы, у которых были светильники и масло, означают христиан, которые жили праведно, имели и веру, и добрые дела, неразумные девы, у коих были одни светильники без масла, изображают тех христиан, которые имели веру, но не имели добрых дел. Брачный чертог это Царствие Небесное. Таким образом смысл притчи будет следующий: в Царствие Небесное войдут только те христиане, которые при вере имеют добрые дела, а те, которые имеют одну веру, но не делали добра, будут отвержены и лишены Царствия Небесного. Так как Евангелие о десяти девах читается при соборовании, то можно сделать приложение этой притчи к обыкновению держать свечи в руках при совершении этого таинства и значение свеч, держимых в руках, объяснить смыслом притчи. Таким образом, это будет значить вот что: присутствующие при Елеосвящении, как мудрые девы, держат в руках горящие светильники, и это напоминает им, что они должны быть постоянно готовы встретить час смертный и явиться после смерти на суд, должны постоянно ожидать второго пришествия Христова и предстать на последний всеобщий страшный суд, а для этого кроме веры должны запастись елеем добрых дел, должны делать добро. Сверх того свет держимых в руках горящих свеч означает свет благодати, изливаемой на соборуемого в этом таинстве. Свечу держит не один больной, а все присутствующие. Множество горящих свеч означает обилие благодати, подаваемой в этом таинстве.

– А почто же на столе-то зажигают семь свеч.

– Главных даров Св. Духа семь. По числу семи даров, семь свеч и возжигается.

– В иных местах, батюшка, в чашку насыпают пшеницу, а в других местах пшеничную муку; и на пшеницу ставят масло в стакане. Что надобно: пшеницу или муку?

– Пшеницу. Зерно пшеницы хотя и сухо и кажется мертво, однако имеет в себе зародыш жизни и плода; так и больной, хотя иссох от болезни, которая, быть может, угрожает ему и смертью, но при всем том носит в себе зародыш здравия, имеет надежду выздоровления, которое, по милости Божией и по молитвам священника и собравшегося народа, может получить от животворящей силы Божией. Сверх того пшенице при Елеосвящении придается еще другое значение. Зерно, быв посеяно в землю, хотя и изгниет, но оживет в новом растении; так и больной, если Господу неугодно будет даровать ему выздоровления и его постигнет смерть, хотя истлеет телом, но в свое время воскреснет в новом нетленном теле. А муку́ употребляют при соборовании за неимением пшеницы, и это делают неправильно, против устава. Уставом положено насыпать в блюдо не муку, а пшеницу.

– Вот еще что: иногда священник наливает в масло немного красного вина, иногда нет. Это что?

– Уставом о соборовании не положено, чтобы вино непременно было вливаемо в масло, а сказано только, что это обыкновение водится в великой церкви, поэтому если у священника случится с собой вино, то он вливает и вина, а если не случится, то и без этого обходится: потому что нет необходимости, чтобы к маслу непременно было примешано вино. Но вливание вина в масло имеет свое таинственное значение. Вы слыхали конечно сказанную И. Христом притчу о милосердом самарянине. Во время соборования первое Евангелие читается то самое, в котором заключается эта притча. Один человек шел из Иерусалима во Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его еле живым. Доро́гой проезжал самарянин и увидел израненного разбойниками, сжалился над ним, перевязал ему раны и при этом на раны его возливал масло и вино, потом посадил его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о его излечении. Так вот милосердый самарянин для исцеления ран употреблял масло и вино. По примеру этого и при соборовании, как благодатном врачевстве от болезни, употребляется тоже елей и вино. Кроме того елей, как размягчающее вещество, употребляется во образ милосердия Божия, милости Божией, а вино во образ Крови Христовой, напоминающей больному и всем предстоящим, что он должен ожидать себе исцеления от милости Божией, которая подается нам в силу животворящей Крови Христовой, излиянной на кресте во время страдания И. Христа, или, как говорится в одной из молитв, милость эта усваивается нам честной Кровью Христовой.

– У нас вот еще что говорят: кто бывал при двенадцати соборованиях, тот все равно, что сам соборован.

– А кто бывал при двенадцати Крещениях, тот все равно, что сам крещен, – это говорят, или нет? Кто бывал при двенадцати обеднях и видал приобщение людей, о том говорят ли, что он все равно, что сам приобщался? Толкуют ли, что кто бывал при 12 свадьбах, тот сам венчан, кто бывал при двенадцати отпеваниях, тот все равно, что сам отпет?

– Нет этого не говорят.

– То-то! Чтобы быть верным здравому смыслу и последовательным в своих суждениях, надобно бы было так говорить о всех таинствах и обрядах: кто был при двенадцати Крещениях, тот сам крещен; кто был при двенадцати похоронах, тот все равно, что сам отпет. А то к одному только соборованию относят это поверье. Нет смысла в этом поверье. Да сверх того оно противоречит слову Божию и учению святой Церкви о таинствах. Благодать, или спасительная сила Божия в таинствах преподается и сообщается тому лицу, которое принимает таинство, а не тем, которые находятся при совершении его. Наприм. рождается в новую духовную жизнь и получает очищение от прародительского греха крещаемый младенец, а не посторонние люди, которые при этом находятся; соединяется со Христом и делается причастником вечной жизни тот, кто сам причащается Св. Тела и Крови Христовой, а не тот, кто при этом бывает; прощение грехов получает тот, кто сам приносит покаяние пред священником, а не тот, кто находится при преподавании разрешения. То же самое должно сказать и о соборовании: исцеление болезни и отпущение грехов получает тот, кто помазуется елеем и о ком воссылается молитва к Богу, а не тот, кто при этом был, хоть бы и двенадцать раз. Св. апостол Иаков ясно и положительно говорит, что воздвигнет его Господь, его, т.е. помазуемого елеем, а не другого кого, и если он грехи сотворил, отпустятся ему; слышите ли? опять ему, т.е. помазуемому елеем, а не другому кому. Ну, еще что же толкуют у вас о соборовании и соборуемых?

Церковная проповедь в руках сельского пастыря представляет одно из самых важных и могучих средств для развития народа в религиозно-нравственном и общественно-бытовом отношении. Эта истина выработана историей нашей церкви и в настоящее время признается всеми без всяких ограничений. Но вопрос в том, пользуются ли и как пользуются этим могущественным средством наши пастыри в деле своего служения народному воспитанию? И прежде приходилось и теперь приходится слышать и читать разные укоры нашим пастырям в деле их церковного проповедничества. Справедливы ли и насколько справедливы всякие неодобрительные отзывы о современном церковном проповедничестве наших сельских пастырей, и где скрывается причина таких отзывов?

Недавнее прошлое наших сельских пастырей, надобно сознаться, далеко не безупречно по отношению к церковному назиданию прихожан словом живой проповеди. Не дальше, как одно или два поколения назад, у нас по селам далеко не редкостью было встречать пастырей, или совсем не имевших научного образования, или же продолжавших это образование до неполного курса семинарии. Разные комбинации семейных и других отношений, при старом порядке замещения церковно-приходских должностей, пролагали таким личностям путь к занятию священнического места на селе. Понятное дело, что в руках подобных пастырей – не учившихся и недоучек церковная проповедь не могла выполнять своего высокого и святого назначения. Если сельские священники того времени из окончивших полный курс семинарский, обеспечив себя заранее готовыми проповедями, списанными у своих школьных товарищей, или же из разных печатных сборников, пробавлялись этими проповедями во все время своего нередко продолжительного служения; то другие, не учившиеся в семинарии, или же не окончившие в ней полного курса и сами не считали себя призванными учить прихожан своих посредством проповеди и начальство их не поставляло им в обязанность проповедания слова Божия с церковной кафедры. От этого в недавнем прошлом очень часто встречались сельские храмы, в которых или совсем не слышно было слова живой проповеди пастыря, или же, если и раздавалось по временам это слово, то в сухой, школьной форме и без всякого отношения к окружающей проповедника действительной жизни. Дело это было так обще сельским священникам, что оно отнюдь не составляло исключения; дело это было так недавно, что и теперь еще приходится слышать и читать, как в разных губерниях – там и сям оканчивают течение своей жизни старцы – пастыри из не окончивших курса семинарии, от которых прихожане со дня поступления их на приход до настоящих преклонных их лет не слышали, и, без сомнения, никогда уже не услышат проповеди с той кафедры, какую пастыри их занимают столько лет. И так как по слабости, общей человечеству, сучец в глазу ближнего всегда бывает заметнее, чем целое бревно в собственных очах; то эти печальные явления церковного проповедничества и наложили темное пятно на сельского пастыря-проповедника вообще. Современное таким явлениям светское общество не замедлило произнести свой общий и суровый приговор над церковным проповедничеством сельского священника; создалось убеждение, которое, без проверки переходя от поколения к поколению, крепко держится и до настоящих дней, хотя убеждение это в наши дни и не имеет под собою твердой почвы. Вот между прочим причина, почему и в настоящее время против сельского пастыря-проповедника продолжают раздаваться упреки от чужих и от своих! Теперь делается это не столько по личному сознанию и дознанию, сколько по наследственному предубеждению, в силу которого, не слушая и не читая проповедей, говоримых и печатаемых нашими сельскими пастырями, произносят суд, что в проповедях и поучениях тех нет ни жизни, ни религиозно-бытового назидания.

Но, слава Богу, подобные отзывы о современном церковном проповедничестве наших сельских пастырей далеко не имеют твердой опоры в действительности. Старое прошло, и прошло безвозвратно. Современные реформы глубоко коснулись быта сельских пастырей и широко проявляются в их действиях и слове. Везде и во всем у них веет дух новой жизни, серьезной потребности в просвещении и искреннего, честного служения своему призванию. В особенности этот поворот к новому и лучшему ясно обнаруживается у наших сельских пастырей в деле церковного проповедничества. Правда, между ними не встречается особенно сильных проповеднических талантов, но ведь и самостоятельная проповедническая деятельность их, можно сказать, только что нарождается. Прошлое наших сельских пастырей не подготовило для них удобной в этом отношении почвы: они сами теперь прокладывают себе путь, при помощи собственных наблюдений и опытов начинают разрабатывать почти девственную почву, каковою доселе оставался для церковной проповеди всесторонний быт нашего темного, простого народа. В современной проповеди сельского пастыря, при изложении даже отвлеченных предметов, обнаруживается удачное приспособление к степени развития и понимания нашего народа и ясно дает себе чувствовать стремление пастыря овладеть душою ходящего во тьме слушателя его и затронуть самые чувствительные его стороны. Он ведет речь с живым человеком, с его настоящими потребностями, с его печалями и радостями, а не упражняется, по-прежнему, в витиеватом словосочинении. Самым содержанием проповеди служат не одни только отвлеченные догматические и нравственные мысли, но и явления обыденной жизни, которые обсуждаются в ней с точки зрения церковно-религиозного учения. Свет религии проникает чрез это в темную мглу семейных и бытовых отношений, апокрифических и мифических понятий и преданий. Появившиеся в последние годы отдельными изданиями, а также в духовных наших журналах и епархиальных ведомостях, поучения сельских пастырей ясно говорят о совершенно новом, жизненном направлении в нашей сельской церковной проповеди. Самая численность поучений такого рода, печатаемых как отдельно, так и в периодических изданиях¹¹¹, составляя отрадное явление в жизни и деятельности наших пастырей, служит неоспоримым доказательством того, что в них сильно возбуждено стремление к самостоятельному проповедничеству и что это стремление с успехом осуществляется.

Прочитывая современные поучения сельских пастырей, особенно появившиеся отдельными сборниками, мы обратили внимание на один весьма ощутительный в них недостаток. Все они обыкновенно пишутся или на богословские темы или по вызову случаев обыденной жизни. При своем упрощенном изложении, они вполне доступны пониманию простого народа, и нет сомнения, каждое из этих поучений, будучи сказано в сельском храме, не одну добрую мысль заронит в душу слушателей. Но дело в том, что все эти мысли поучений по большей части должны упасть на неподготовленную почву и потому не могут принести ожидаемых плодов. В сборниках поучений не видно внутренней системы, строго приноровленной к мировоззрению нашего простого народа. Пастырь-проповедник является в них не столько педагогом, с ясно очерченной системой и твердо установившимися приемами, сколько деятелем, хотя и усердным, но как бы случайным. В один раз он поучает народ одному, а в другой – другому, не особенно заботясь о внутренней связи последующего с предыдущим. Если сказывается целый ряд поучений, напр. катехизических, то между ними видна связь, но опять-таки связь не внутренняя, а более внешняя. И в тех и в других поучениях истины излагаются не систематично в церковно-педагогическом отношении. Наряду с первичными, как говорят, элементарными понятиями о вере и жизни стоят мысли, которые под силу понять человеку, по крайней мере читавшему и читающему, но не нашему еще темному народу. Следя за проповедью, неграмотный слушатель поневоле должен рассеиваться в своих мыслях; одного он не в силах понять, другое хотя и понимает, но оно не может укорениться в его сознании, по своей отрывочности. Нечего и говорить, что большая часть поучений на разные случаи, напр. на дни воскресные, на двунадесятые праздники и проч., в своей догматической и нравоучительной части только проскользают по сознанию слушателя, не оставляя глубокого следа в его душе; он не в силах овладеть сущностью предмета, обратить его в свою плоть и кровь. Хотя он и слышит, что все произносимое пастырем ему близко и даже как будто понятно; но оканчивается живая речь, прекращается процесс слушания, и в душе у него остаются только отрывочные мысли, какие он мог понять. Вся польза пастырской проповеди в подобных случаях ограничивается нравственными выводами, живыми картинами из его обыденной жизни. Эта часть настоящих поучений сельских пастырей вполне по плечу для нашего народа, и она-то оставляет заметный след в его сознании. «Батюшка говорил, что это грех, что этого делать не следует», передает нередко муж жене, или детям. Но почему это – грех, а то – нет, и какие другие явления и поступки человека подходят под понятие известного греха, – об этом уж нельзя его спрашивать, этого он в поучении своего пастыря не понял, потому что не был подготовлен к пониманию предшествующими поучениями. Отсюда выходит, что все здание часто строится на песке; подует ветер горькой, неотвязной нужды или соблазна жизни, и здание нравственных понятий у прихожанина рассыпается в прах. Итак, чтобы церковная проповедь сельского пастыря всегда приносила достойные ее плоды, воспитывала и развивала в нашем народе религиозно-нравственные понятия, для этого в ней должна быть строгая система, приспособленная к действительной жизни и нравственным потребностям народа. Отрывочность назидания народа в поучениях и беседах, при всех даже блистательных внутренних и внешних качествах их, не может воспитывать народа в религиозно-нравственном отношении. Она будет только временно и только случайно пробуждать в слушателях то те, то другие мысли и чувства, не проникая вглубь его сознания и не делаясь новым и прочным звеном в мировоззрении. Какова же должна быть эта система церковного проповедничества, ввиду современной жизни и нравственно-религиозных потребностей нашего народа?

Полный курс современной церковной проповеди в наших селах, по нашему мнению, должен состоять, так сказать, из трех курсов. Прежде всего нашему сельскому пастырю-проповеднику необходимо научить народ молиться Богу. Нет надобности ему на первых порах разъяснять прихожанам своим, что такое Бог по Своему существу, какие Его отношения к миру и к человеку и проч. Эти и подобные им вопросы в чисто догматической своей форме с одной стороны не легки для объяснения, а с другой слишком высоки для понимания неподготовленных к тому слушателей. Сразу предлагать высокое догматическое учение о Боге и Его промышлении значит прозревающего слепца ставить против солнца, – значит слабого слухом оглушать сильным криком, – значит подавлять, а не оживлять. Большая часть сельских проповедников начинают свою проповедь народу объяснением именно самых высоких христианских понятий посредством так называемых катехизических поучений. Они употребляют всевозможные усилия на упрощение изложения таких своих поучений, стараются всячески приблизиться к пониманию своих слушателей, и – все-таки труды их остаются в большинстве случаев бесплодными. Уровень религиозных понятий остается у прихожан тот же, какой у них был и до выслушивания целого ряда поучений о высоких предметах христианской веры и Церкви. Каждый из сельских прихожан наших в своем семействе, вместе так сказать с молоком матерним, уже усвоил себе известные представления и понятия о существенных предметах христианского вероучения, ими он живет, по ним он действует. Не колебать и уничтожать следует эти понятия и представления, потому что они в основе своей суть представления и понятия не чуждые христианству, но, напротив, их следует очищать, если в них есть что-либо нечистое, и утверждать, укреплять, если они оказываются вполне чистыми. Говорят, и справедливо говорят, что народ наш в религиозном отношении то же, что дитя в жизни. Но к этому нужно прибавить, что это дитя – народ наш есть уже сложившаяся, до известной степени окрепшая нравственная личность, и что его приходится не просто воспитывать, но перевоспитывать, пересоздавать в нем нравственный мир, с которым он расстается не легко, а с болью. Поэтому и религиозно-воспитательные отношения пастыря-проповедника к народу должны быть такие же, но и несколько иные, чем какие бывают к детям. Каждый сельский слушатель церковной проповеди твердо знает, что он православный христианин, искренно верит в бытие и промышление Божие, но дело в том, что все это у него не ясно, не твердо, перепутано с другими понятиями и верованиями и до крайней степени безотчетно. Поэтому вся задача сельского пастыря-проповедника внести свет, так сказать, в инстинктивные христианские движения души нашего народа. И самое первое в этом отношении научить его – как молиться тому высочайшему Существу, которому он искренно и твердо верует, – когда и как призывать Его. Часто приходится видеть, что иной сельский прихожанин не умеет на себя правильно креста положить, иной складывает два пальца, хотя он и не раскольник, а православный, другой, читая молитву, часто озирается по сторонам, почесывается и пр. Всему этому он научился в своей семье, которая так же, как и он, не сознавала всего значения, всей важности этого христианского обряда. Иной не сможет правильно прочитать и одной молитвы, не говоря уже о понимании ее смысла. Как передали ему известную молитву его родители, такие же темные люди, как и он, так он и заучил ее. И в простоте своей он не сознает всей бессвязности, а отсюда и бессмыслицы в тех словах, которые он произносит, как молитву к Создателю своему. Устранение этого-то вопиющего недостатка в нашем народе, посредством наглядного и вразумительного разъяснения, и должно составлять первую ступень сельской церковной проповеди, или так сказать, первый курс ее. Этим же должны бы начинаться и разные сборники поучений, предназначаемые для сельских храмов и для народного чтения.

Во втором курсе сельской церковной проповеди нужно ознакомить народ с верой Христовой в ее существенных и основных чертах. Кто не знает, что большая часть нашего сельского населения почти совершенно не знает священно-церковной истории, а затем естественно ни догматической, ни нравственной стороны религии христианской. В наших деревнях едва ли можно найти христиан, которые бы имели цельное и сознательное представление о своей вере. Наш простолюдин много слышал о предметах своей веры и частички слышанного им хранятся в его голове, но все это в неясной бессознательной форме и в смеси с разными доморощенными понятиями, верованиями. Поэтому, чтобы народ понимал свою веру, сознательно отнесся к тому, что воспринял он от своей семьи, чему научили его мать и отец, необходимо, после того, как научите его молиться, передать ему в поучениях, в виде кратких уроков, священную историю Ветхого и Нового Завета. С возможной простотою и ясностью необходимо представить ему, что была за жизнь у человечества до пришествия на землю Христа Спасителя, какими нравственными, религиозными и общественными недугами страдал человек, живя во тьме языческих понятий. Всего приличнее в этом случае с большей подробностью остановиться на изображении нравственно-религиозного состояния наших предков до принятия ими христианской веры. Эта отрицательная сторона христианской веры сама собою поведет к разумению и сознательной оценке высокого значения христианского учения, возбудит в слушателе благоговение и любовь как к самому Основателю нашей веры, нашему Спасителю, так и к Его учению. Пред ним со всей ясностью и убедительностью раскроется самая важная сторона нашей веры – ее могущественное, возрождающее влияние на жизнь человека. От фактов из истории следует перейти к тому, что́ постоянно он видит и слышит, и что́ так служит к развитию в нем христианского сознания и чувства. В этом отношении первое место занимает храм Божий, со всею его обстановкою и совершающимися в нем таинствами и обрядами; ибо все наше православное богослужение и вся обстановка храма Божия есть наглядное воспроизведение или продолжение той же священно-церковной истории. Необходимость в разъяснении народу этого пункта церковной истории вызывается настоятельной потребностью. Большая часть церковного богослужения: пения, чтения, большая часть принадлежностей храма для народа почти совершенно непонятна. В этом легко удостовериться всякому, кто хоть раз выслушает обедню и утреню в сельском храме. Молящиеся поселяне без мысли смотрят на происходящее в храме, без внимания опускают самые знаменательные и глубоко-трогательные церковные действия, и только тогда, так сказать, пробуждаются, выходят из своего безучастного состояния, когда услышат пение, или чтение знакомой им молитвы. Тогда они начинают бить поклоны, не обращая внимания на то, что молитва уже давно пропета или прочитана и начались совершенно другие священнодействия, вызывающие на новые размышления и новые молитвы. Нечего и говорить, какая для них неведомая область – чтения часов, паремий, кафизм и пр. Разъяснение всего этого в поучениях, кроме того, что будет укреплять и восполнять в сознании народа предшествующие исторические чтения о христианской религии, избавит его от бессознательного и оскорбительного для храма Божия отношения к нему во время богослужения и возвратит храму со всем его содержанием то значение, какое он должен иметь в сознании народном.

Без этих предварительных и существенных религиозно-церковных сведений не будут иметь надлежащего действия и силы всякие отрывочные поучения пастыря, как бы они живо, трогательно и общепонятно ни были написаны. Без этого народ наш не узнает и не оценит всей важности и святости того учения и тех наставлений, какие по временам, по вызову случаев, будет говорить ему пастырь. Ни наставления и советы, ни обличения и угрозы не будут иметь на него действительного религиозно-образующего и нравственно-воспитывающего влияния, потому что они не будут иметь в душе его корня, основания, на котором бы могли опереться и сделаться живым достоянием его сознания. Пастырь Церкви говорит во имя и от имени Бога. Но может ли наш темный народ принять глубоко к сердцу учение Бога, когда он не имеет еще ясного понятия о Нем, когда он не видит и не знает Его в истории человеческой жизни, не видит и не знает того, что Он сделал и доселе делает для грешного человека, когда в его голове христианские понятия перепутаны, перемешаны с остатками иных верований? Только при сообщении народу историко-догматических и церковных сведений, он будет представлять из себя почву удобную для религиозно-нравственного возделывания, для воспитания в нем христианина-семьянина и христианина-гражданина с твердыми убеждениями. Эта, так сказать, прикладная сторона религиозного вероучения христианского и составит третий курс сельской церковной проповеди. При этом благовременно будет сообщать народу и отвлеченные догматические и нравоучительные истины, в виде ли отдельных поучений или же целого их ряда, напр. катехизических. Таким образом третий курс сельской церковной проповеди представит нашему народу высшее церковно-богословское и нравственно-бытовое учение.

Обсуждать явления обыденной жизни в церковном поучении – дело существенной важности и в то же время весьма не легкое. Успех этой части проповедей сельского пастыря так же много будет зависеть от строгой системы в выборе тем для собеседования с народом. Положив слово Божие в основу своих мыслей и взглядов на обыденную жизнь, сельский пастырь-проповедник должен строго сообразоваться с характерными особенностями народного быта. Народ наш в обыденной своей жизни есть труженик, и труженик неумелый, – он не свободен от угнетающих его – нужды, горя, разных неудач и ошибок. Все преследующие наш народ непомерные труды и неудачи в домашнем быту и хозяйстве в большинстве случаев зависят от его невежества, пьянства, грубости и лености, от недостатка в нем самых начальных сведений о силах и законах природы, и происходящих от этого суеверий, предрассудков, ложных опасений и часто несбыточных надежд. Он до сих пор в своих полевых трудах и домашних заботах продолжает оставаться темной массой. На пастыре-проповеднике лежит прямая обязанность, на основании слова Божия, внести свет в эту сторону народной жизни. Таким образом за исходную точку в своей народно-бытовой проповеди пастырь может принять трудовую жизнь нашего народа со всеми ее настоящими свойствами. Затем следует другая тоже обширная область для поучений – это семейная и общественная жизнь нашего народа. В семейной и общественной жизни нашего народа жили и живут самые печальные и возмутительные явления. Семейный деспотизм отца над детьми, мужа над женой, неуважение детей к родителям, уклонение от общественных повинностей – напр. от рекрутчины, злоупотребление общественными должностями, и пр. и пр. составляют далеко не редкие явления в жизни нашего народа. Для внушения народу искренней любви в семейном быту и христианской справедливости в отношениях к обществу, пастырю-проповеднику необходимо разъяснить христианское понятие о происхождении семейства, об обязательности и натуральности известных отношений ее членов, показать значение семьи, как основы общественной и государственной жизни и проч. Ведя своих слушателей по такой дороге, пастырь Церкви будет совершать великое дело воспитания народа в духе истинной христианской веры. Как религиозное, так и нравственно-образовательное воспитание нашего народа гораздо существеннее зависит от влияния пастыря на народ в качестве проповедника и служителя Церкви Христовой, чем в качестве напр. школьного учителя. Как проповедник и служитель Церкви, пастырь глубоко внедряется в семейную жизнь своей паствы при всех серьезных ее актах: при рождении, болезни и смерти ее членов, при брачном торжестве, при всех их радостях, печалях и затруднениях. Он первый и самый влиятельный советник и наставник ее. Вся летопись семьи в его памяти, вся она записана в его церковной книге. Можно ли найти другое более благотворное условие для нравственного воздействия на народ, как это постоянное присутствие и участие пастыря-проповедника в судьбе своей паствы, – присутствие и участие не навязчивое, не насильственное, а всеми признаваемое и желаемое и освященное божественным авторитетом?.

Мы указали, в общих чертах, план¹¹² сельской церковной проповеди, предоставляя самим пастырям развитие его частностей. Но при этом считаем нужным заметить, что, ввиду такого живого общения посредством церковной проповеди с народом, пастырю-проповеднику должна быть предоставлена полная свобода в деле проповедания. Существующая до сих пор в епархиях цензура для сельских церковных проповедей нисколько не содействует развитию и оживлению у нас проповедничества по селам; напротив она стесняет и, если можно так выразиться, сушит его. Сельский пастырь, имея пред глазами цензуру, вынужден бывает сочинять, т.е. придумывать свои проповеди и писать совсем не так, как он говорит со своею паствою, и совершенно не то, что он чувствует. Иначе и не может быть. Сельский пастырь в цензуре видит не только контроль, но и посягательство на его образование, и – авторское его самолюбие заставляет его все внимание свое обращать на литературное достоинство своих проповедей и поучений, а не на религиозно-нравственные потребности своей паствы, как следовало бы. Отсюда-то происходят до сих пор замечаемые в проповедях наших пастырей сухость и разлад с действительною жизнью. Отсюда же происходит и то, что высокое святое дело церковной проповеди нередко обращается для одних в средство для достижения разных честолюбивых целей, а для других в источник разных неприятностей. Существование епархиальной цензуры церковных проповедей и поучений, говоримых пастырями в своих приходах, в настоящее время совершенно ненормально. Теперь уже нет тех условий, которыми она была вызвана и которым в свое время вполне удовлетворяла. Теперь не встречаются в среде нашего сельского духовенства те старинные пастыри-самоучки или простые начетчики, которые, в общей массе своей, почти не понимали, что такое церковная проповедь, какие ее требования, и каковы должны быть ее достоинства. Сельские пастыри настоящего времени, за исключением, может быть, самого незначительного меньшинства, получили полное образование в наших семинариях, и потому каждый из них научным образом подготовлен к своему служению целым и многолетним курсом воспитания. Можно ли после этого продолжать контроль над пастырем в его священной обязанности – проповедания слова Божия? Если аттестация о воспитании и образовании дает известному лицу право быть пастырем Церкви, учителем народа, совершителем святых таин; то необходимо предоставить ему свободу и самостоятельность в исполнении, между другими его обязанностями, и обязанности церковноучительства. Что-нибудь одно из двух: или от поставленного пастырем Церкви требовать, чтобы он был учителем, и в таком случае не следует стеснять его и затруднять в деле его церковноучительства; или же, стесняя и затрудняя его в этом важном и необходимом для пасомых им деле, не требовать от него, чтобы он был учителем, каковым заповедано ему быть и каковым он должен быть по существу служения своего.

П. Поспелов

Иконы, изображающие двенадцать апостолов

Коллективные изображения апостолов воспроизводились на самых разнообразных памятниках христианской древности, именно: в катакомбной живописи, в мозаиках, скульптуре, на лампах, бронзе, в резьбе на камнях, на сосудах расписанных и золоченых, на одеждах. Большая часть катакомбных фресков представляет апостолов сгруппированными вокруг Спасителя и слушающими Его наставления. Есть также один фреск на кладбище Прискиллы, на котором апостолы изображены в трапезной со словом ADVSNTVS¹¹⁴. Но не так они представлялись в мозаиках. В катакомбе на дороге Саларийской есть прекрасная мозаика римского стиля, в которой двенадцать апостолов изображены сидящими на двенадцати тронах по двум сторонам Спасителя. Нет сомнения, что этой мозаикой хотели указать на то обетование, которое некогда Спаситель дал ученикам своим: Иисус рече им, аминь глаголю вам, яко егда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своея, сядете и вы на двоюнадесяте престолу, судяще обеманадисяте коленома Израилевома (Мф.19:28). В мозаике же церкви св. Иоанна in Fonte двенадцать апостолов представлены стоящими с венцами в руках и с головою, покрытою чем-то вроде тиары. Эта мозаика относится к V веку. Что же касается до скульптурных изображений апостолов, то прежде всего мы знаем, что Константин Великий в базилике своего имени поставил статуи двенадцати апостолов, почти натуральной величины, которые были все изваяны из серебра и увенчаны. Статуями двенадцати апостолов Константин украсил также и свою гробницу в Константинополе, чтобы после смерти иметь себе часть в тех молитвах, которые возносились здесь верующими пред священными образами апостолов. Впоследствии эти статуи от ветхости здания упали, но в VIII веке были снова восстановлены. В скульптуре же на всех древних саркофагах римских, или других, апостолы представлялись или все вместе, или, что встречается большею частию, только в числе немногих. В последнем случае апостолы сопровождают Спасителя при совершении Им различных чудес; а в первом они изображаются вокруг своего учителя, стоящего посреди их на холме, из которого бегут четыре потока. Все они вообще стоят подняв правую руку по направлению к своему Божественному учителю и тем выражают свое совершеннейшее согласие с Его небесным словом. Сам Спаситель величественно простер правую руку, как бы указывая ею на вселенную, которую апостолы призваны уловить к вере Христовой. Есть саркофаги, на которых апостолы изображены попарно, что́ ясно намекает на заповедь, данную Спасителем ученикам – идти по два на проповедь Евангелия (Мк.6; Мф.10). Таковы саркофаги св. Пиа близ Ментенона (в Галлии), св. Амвросия Миланского и саркофаг марсельский и другие.

Мотив, который внушил первенствующим христианам идею изображать апостолов на лампах, заключается в словах Спасителя, сказанных ученикам: Вы есте свет мира (Мф.5:14). Для примера укажем на одну прекрасную глиняную лампу, на которой бюсты двенадцати апостолов размещены вокруг диска лампы с двух сторон хризмы. Археолог Луни описал один древний бронзовый позлащенный барельеф, на котором бюсты двенадцати апостолов заключаются в двенадцати круглых щитах, а в средине тоже на щите, несколько большего, чем все другие, размера, изображена епископская кафедра, на которой лежит раскрытая книга, означающая Евангелие и заменяющая здесь место самого Спасителя. Апостолы изображались также и в резьбе на драгоценных камнях, каковы, напр., резьба на лаписе – лазурном камне, на котором двенадцать апостолов представляются во весь рост вокруг Спасителя, как доброго пастыря. Точно также, т.е. во весь рост, апостолы изображались вокруг бюста Спасителя и на сосудах, расписанных и золоченых, как, например, на дне сосуда, рисунок с которого мы здесь представляем¹¹⁵.

Наконец, что касается до изображения апостолов на разных церковных одеждах, то Анастасий библиотекарь часто упоминает о богатых коврах, украшенных этими образами, а Беда говорит об одном тканевом занавесе, linteum opere textoria, на котором также были представлены образы двенадцати апостолов.

На всех исчисленных нами родах памятников апостолы постоянно представляются в тунике и паллие, кроме того, в произведениях живописи туника их на передней стороне украшена двумя перпендикулярными лентами пурпурового цвета, а в мозаиках паллий их носит знак монограммы I. Для означения того убогого состояния, из которого были призваны апостолы, они часто изображались в весьма короткой тунике, какую носили римляне в отдаленнейшее время простоты нравов. Иногда они представлялись с босыми ногами, почти по всеобщему обыкновению древних народов, но весьма часто обутыми в сандалии, как, например, в мозаике церкви св. Акилины в Милане, и никогда не представлялись в сапогах, согласно заповеди Спасителя: не стяжите в путь ни двою ризу, ни сапог. (Мф.10:10). И заповеда им да ничесо же возмут на путь.., но обувени в сандалия (Мк.6:9). Что же касается до волос, то большая часть из апостолов представляются с короткими волосами, некоторые с длинными, для показания, что они назареи. Всякий раз, как апостолы представляются вокруг Спасителя и слушают Его учение, они стоят с простертой правой рукой в знак своего внимания и благоговения пред Божественным учением, а левую скрывают под мантией; напротив, в барельефах, в левой руке они или держат свернутый свиток, или только наполовину скрывают ее под мантией. Наконец, не опустим из виду одно весьма важное обстоятельство, именно то, что св. апостол Павел всегда изображается в числе двенадцати и заменяет собой св. Матфиа, который к апостольскому званию был призван не прямо Спасителем, как прочие, а принял его только по избранию других апостолов, чтобы заменить Иуду. Это как нельзя яснее подтверждается мозаикой Равеинской церкви св. Иоанна in Fonte, где каждый из апостолов означен своим именем, недостает только Матфиа, но вместо него сбоку апостола Петра, что обыкновенно встречается и на других памятниках, изображен св. апостол Павел.

В немецкой журналистике строго-церковного направления раздаются постоянные горькие жалобы на ужасающий разлив неверия в народных массах, на антирелигиозное направление литературы и т.п. Но может ли быть иначе, когда сами учители и проповедники веры иногда позволяют себе отрицать истины веры, даже основные догматы христианства? В Берлине в зале городской думы недавно читали публичные лекции два пастора или проповедника, д-р Лиско и д-р Сидови. Первый читал «об апостольском символе», последний – «о чудесном рождении Иисуса Христа». Доктор Лиско находит апостольский символ «исповеданием в очень многих отношениях уклоняющимся от общего учения апостолов», видит в нем «обезображивающие это учение легендарные вставки» и «суеверные элементы», к каковым причисляет он члены о вознесении Господа Иисуса Христа, о втором пришествии Его и о воскресении плоти. Ученый проповедник неверия имел даже дерзость заявить, что «те духовные лица, которые хвалятся своим полным согласием с учением апостольского символа, могут достигнуть такого успокоения только герметически закупорившись от влияний науки, или находятся в опасном самообольщении, так как полное согласие с символом, составленным более тысячи лет назад, есть глупость». Другой проповедник пошел еще дальше. Лекция его еще не напечатана, но из частных известий о ней видно, что он доказывал просто-напросто ту мысль, что «Иисус есть законный сын Иосифа и Марии»! – При мысли о подобных явлениях в протестантстве невольно припоминается слово Божественной Мудрости, не познанной мудростью мира: аще свет иже в тебе тма есть, то кольми паче тма? впрочем эти лекции вызвали сильные протесты в обществе самих же протестантов; оба эти проповедника преданы суду и литературные органы строго-церковного направления требуют удаления их от церковных должностей.

В посланиях своих к христианам из иудеев и язычников ап. Павел, среди ответов на вопросы, вызывавшие написание посланий, среди потребных христианских внушений и наставлений, нередко в общих чертах изображает свою и своих сподвижников проповедническую и апостольскую деятельность. Такие изображения тем больший интерес представляют для нас, чем непредвиденнее и неожиданнее являются они в посланиях, чем живее и нагляднее представляют проповедническую и апостольскую деятельность благовестников Христовых. Говоря как бы мимоходом и ненамеренно, апостол в таких изображениях своих знакомит нас не только с духом и характером проповеди и деятельности апостольской, но также с ее проявлениями и обнаружениями среди верующих, с ее влиянием и действием на обращающихся. А это весьма важно для уразумения христианского вероучения, как силы, возрождающей и воссозидающей жизнь человека и человечества. Вместе с тем, изображения эти показывают, какими великими провозвестниками учения Христова были апостолы и их сподвижники, и какую высоту духа нужно иметь, чтобы быть достойными подражателями их апостольского служения. К выдающимся отрывочным характеристикам проповеди и деятельности апостольской принадлежат некоторые места первых двух глав первого послания ап. Павла к Фессалоникийцам (Солунянам).

Обращаясь к Фессалоникийцам ап. Павел, от своего лица и от лица сподвижников своих Силуана и Тимофея, говорит так: благодарим Бога всегда о всех вас, поминание о вас творяще в молитвах наших: непрестанно поминающе ваше дело веры, и труд любве, и терпение упования Господа нашего Иисуса Христа, пред Богом и Отцем нашим (1Фес.1:2–3). Этими словами апостол показывает, что любовь его и его сподвижников к тем, среди коих насаждено ими христианство, так велика, что никогда не покидает их, что в силу этой любви фессалоникийцы и в отсутствии, вдали от них служат предметом всегдашнего благодарения о них Богу: благодарим Бога…, что благодарение это совершается чрез поминание их в молитвах: поминание о вас творяще… и что содержанием этого молитвенного о них воспоминания служат христианские их доблести: дело веры, труд любви и терпение упования. О том, что Фессалоникийцы сохраняют веру, совершают подвиги любви и в своей вере и подвигах любви воодушевляют себя твердою и непоколебимою надеждою, апостол и его сподвижники не только благодарят всегда Бога, но и непрестанно поминают в молитвах пред Богом: непрестанно поминающе ваше дело веры, и труд любве, и терпение упования… Так важно в глазах апостола и его сподвижников развитие и процветание христианской жизни в насажденной ими Церкви Христовой, и так велика их ревность об этом, что они и в отсутствии, и вдали непрестанно обращаются к Богу с молитвою о преуспевании верующих в делах благочестия!

Ведяще, братие возлюбленная, продолжает апостол, от Бога избрание ваше, яко благовествование наше не бысть к вам в слове точию, но и в силе и в Духе Святе, и во извещении мнозе, якоже и весте, какови быхом в вас ради вас (1Фес.1:4, 5). Христианское вероучение принадлежит к тайне благовестия, предуготованной прежде век к славе тех, которые уверуют в него (1Кор.2:7). Проповеданное апостолами, оно теперь достается в удел тем, которые приняли его и уверовали в него. Это-то принятие Фессалоникийцами благовестия Христова, это вступление их прежде других в общество верующих апостол называет избранием, так как с ним даруются все те великие духовные блага, которые связаны с верою (Рим.8:11–18) и которых лишаются не уверовавшие: ведяще от Бога избрание ваше. Сообразно такому избранию, и самая проповедь у них апостола Павла и его сподвижников была не в слове только, но и в силе, т.е. имела могущественную силу впечатления, которое она производила на слушателей. Проповедническая деятельность благовестников вполне соответствовала высоте и превосходству того учения, которое они проповедовали. Их речь не была обыкновенным человеческим словом; в ней выражалась сила, присущая новому учению. В чем состояла сила этого нового учения, это показывают дальнейшие слова: и в Дусе Святе, и во извещении мнозе. Проповедь апостольская была не только могущественно действующею на сердца слушателей; но обнаруживающею и проявляющею нового просветителя и совершителя духовной жизни – Духа Св.; в ней был присущим и действующим сам Дух Святой. Проповедуя с такою силою и с проявлением такого нового духовного деятеля, благовестники Евангелия вполне достигали своей цели; они воспроизводили то внутреннее убеждение, ту полноту веры, при которых не было места никакому колебанию или сомнению. Что действительно благовествование ап. Павла и его сподвижников было таким, каким оно только что представлено, для подтверждения этого во свидетели призываются им те, к которым было писано послание: якоже и весте, какови быхом в вас ради вас. Якоже и весте: Апостол считает это дело так известным своим читателям, что находит излишним о нем распространяться; словами же: ради вас дает заметить, что он напомнил им об этом не для прославления себя и своих сподвижников, но ради их. Так как речь шла об их избрании, то апостол и говорит, что Бог проявил такую силу в его проповеди для того, чтобы сделать их своими.

Переходя затем к описанию своего способа деятельности, среди Фессалоникийцев, апостол говорит: сами бо весте, братие, вход наш иже к вам, яко не вотще бысть (1Фес.2:1). Опять ссылаясь на самих Фессалоникийцев, апостол говорит, что вход, открытый ему и его сподвижникам к ним, не был напрасен, не остался без благих последствий, что они воспользовались им, при помощи Божией, как следует, несмотря на те препятствия, которые могли им представиться и их постигли (Деян.17:5–9) Входом апостол бесспорно здесь называет образ, способ действования посредством проповеди. О нем-то теперь он и намерен беседовать с Фессалоникийцами.

Первое, во свидетели чего, ап. Павел призывает Фессалоникийцев, это та мужественная и самоотверженная решимость, с которою он и его сподвижники совершали дело проповеди среди их, после неудачных опытов в Филиппах. Но предпострадавши и досаждени бывше, якоже весте, в Филиппех, дерзнухом о Бозе нашем глаголати к вам благовествование Божие со многим подвигом (1Фес.2:2). Если бы, после неприятностей, встреченных в Филиппах (см. Деян.16:12–39), они потеряли мужество и не продолжали своего проповеднического служения с прежней энергией и решимостью, их проповедь не имела бы благотворных последствий; успех проповеди исключительно зависел от того мужества, с которым они выступили в Фессалониках. Это-то апостол и выразил словами: благовествование Божие со многим подвигом.

Но такое мужество и энергия, с которыми проповедовали ап. Павел и его сподвижники, вытекали из самого существа дела, которому они служили: утешение бо наше не от прелести, ни от нечистоты, ни лестию (1Фес.2:3); но якоже искусихомся от Бога верни быти прияти благовествование, тако глаголем, не аки человеком угождающе, но Богу искушающему сердца наша (1Фес.2:4). Утешение, или лучше сказать, ободрение среди подвигов происходило не от увлечения каким-нибудь ложным учением (прелести), не от преследования каких-нибудь преступных целей (нечистоты), тем более не имело в виду обмана (льсти); тот, кто руковидится подобными побуждениями, – кто распространяет ложное учение с тем, чтобы извлечь из него выгоду, – кто преследует безнравственные цели с тем, чтобы найти в них удовлетворение своих преступных замыслов, или кто действует ввиду обмана; тот настолько будет твердым и мужественным в преследовании своих интересов, насколько дозволят ему быть таким побуждения, им руководящие. Такой человек не станет высказывать мужества и решимости там, где рискует потерять самую жизнь, или лишиться всех представляющихся выгод. Если же ап. Павел и его сподвижники после опасностей, угрожавших их жизни в Филиппах, снова выступают с подобным мужеством и решимостью среди Фессалоникийцев, не страшась могущих повториться опасностей; то видимое дело, что их мужество вытекает из совершенно других источников. Такое мужество и такая решимость имеет свое основание в том, что их служение есть служение Богу, что сам Бог призвал их к прохождению этого служения и вверил им свое слово. Вследствие этого, они и действуют и проповедуют не так, чтобы угодить людям и из-за угождения им избегать опасностей, но так, чтобы угодить Богу, и притом Богу, судящему человека не по внешним делам, но по внутренним его расположениям – Богу, искушающему сердца наша; ввиду чего они, проповедуя учение Христово, не могли быть иными людьми в слове, и иными в деле.

Что действительно таково и было поведение ап. Павла и его сподвижников, это подтверждает апостол своим образом действования, когда они были среди Фессалоникийцев: никогда же бо в словеси ласкания быхом к вам, якоже весте; ниже в вине лихоимания: Бог свидетель: ни ищуще от человек славы, ни от вас, ни от иных (1Фес.2:5–6). Их благовествование не было словом поддельным, направленным к тому, чтобы угодить им, приспособиться к ним, не было также и таким, позади которого скрывались бы какие-нибудь предосудительные стремления, какое-нибудь низкое искательство, для которого благовествование служило бы только предлогом. Верность первого своего положения апостол подтверждает свидетельством самих Фессалоникийцев, которые легко могли бы подметить в его слове лесть, фальшивое применение, а для доказательства верности второго положения, касающегося внутренних движений и расположений, он призывает в свидетели самого Бога, которому вполне известны внутренние движения человека и служа которому, ап. Павел и его сподвижники не могли обманывать. Это же свидетельство Божие ап. Павел простирает и на следующие положения: ни ищуще от человек славы, ни от вас, ни от иных. Не действуя вообще лицемерно, в видах корыстных, для которых слово Божие служило бы только внешним предлогом, они также не поступали и так, чтобы заслужить только славу у людей вообще или в частности у тех и других, принимающих вероучение Христово.

Между тем как ап. Павел и его сподвижники, благовествуя Евангелие Христово, могли бы рассчитывать на какое-нибудь внимание со стороны тех, которым они благовествовали, – предлагая им духовную пищу, они вправе были бы ожидать материальной поддержки со стороны просвещаемых, доставления, напр. дневного пропитания (1Кор.9:4–18); они, несмотря на такие свои права, не захотели ими пользоваться и не пользовались. Они поступали как матери-кормилицы, которые, питая своих детей грудью, приносят им в жертву самих себя. Могуще в тяготь быти, якоже Христовы Апостоли: но быхом тиси посреде вас, якоже доилица греет своя чада. (1Фес.2:7). Так поступали они, руководясь той самоотверженной любовью, по которой, желая обратить их ко Христу, они телесно и духовно трудились для их блага. Тако желающе вас, благоволихом подати вам не точию благовествование Божие, но и души своя, занеже возлюблени бысте нам (1Фес.2:8). Описывая такую самоотверженную любовь к Фессалоникийцам, апостол напоминает им о содержании себя своими трудами во время благовествования, о своих дневных и ночных работах, предпринимаемых с тем, чтобы никому не быть в тягость. Помните бо, братие, труд наш и подвиг: нощь бо и день делающе, да не отяготим ни единаго от вас, проповедахом вам благовествование Божие (1Фес.2:9).

После того как апостол призвал Бога во свидетели своих внутренних движений и расположений и живо представил свое внешнее безукоризненное поведение, служащее выражением внутренних расположений, он с полным торжеством мог сказать теперь: вы свидетели и Бог, как преподобно и праведно и непорочно вам верующим быхом, якоже весте, зане единаго когождо вас, якоже отец чада своя, моляще и утешающе вас, и свидетельствующе вам ходити достойно Богу, призвавшему вы во свое Царство и славу (1Фес.2:10–12). Бог и вы свидетели того, что наше служение среди вас не имело ни малейшего вида личных расчетов, личных выгод и т. под., что оно не может возбуждать ни малейшего сомнения касательно того, что оно вверено нам Богом, а не произошло из каких-либо людских расчетов. Сами вы знаете, как в отношении к каждому из вас, мы выполняли свое служение; в способе наставления вас и обхождения с вами мы уподоблялись отцам, которые, сообразуясь с характером своих детей, одно дитя учат, другое увещевают, третье умоляют. Мы старались действовать на ум, сердце и волю вашу, желая сделать вас достойными того Царствия, к которому Бог призвал вас.

Таков был образ и способ действования и проповеди ап. Павла и его сподвижников Силуана и Тимофея, среди Фессалоникийцев. Каковы же были плоды такой проповеди и такого способа действования? Плоды эти вполне соответствовали характеру проповеднической и апостольской деятельности ап. Павла и его сподвижников. Фессалоникийцы приняли апостольское благовестие не как слово человеческое, но как откровенное слово божественное. Обнимая своим взором все доселе сказанное о характере проповеди, о своем бескорыстном и самоотверженном служении апостол говорит: сего ради и мы благодарим Бога непрестанно, яко приемше слово слышания Божия от нас, приясте не аки слово человеческо, но, якоже есть воистину, слово Божие, еже и действуется в вас верующих (1Фес.2:13). Апостол благодарит Бога за то, что Он призвал Фессалоникийцев принять слово слышания Божия, то слово, которое исходит от Бога, которого Он один виновник, от них, которые были только его благовестниками и явились в виде слабых и немощных людей, не как слово человеческое, но как слово божественное, каким оно было и в действительности: якоже есть воистину. Таковы были плоды самоотверженной и богопросвещенной апостольской проповеди; и эти плоды состояли не только в усвоении божественной истины умом, но и в выражении ее в жизни и деятельности: в деле веры, труде любви и терпении упования, за что апостол и благодарил Бога о Фессалоникийцах и что теперь выразил он словами: еже и действуется в вас верующих.

С. С.

Нельзя сомневаться, что с IV века изображения апостолов Петра и Павла были вообще в распространенном употреблении в Церкви христианской. Евсевий говорит, что он видел многие из них, исполненные посредством живописи¹¹⁷, а в деяниях св. апостолов и в деяниях св. Сильвестра¹¹⁸ сказано, что Император Константин в своем сновидении видел двух лиц, которых он признал потом в изображениях святых апостолов Петра и Павла, когда эти изображения были показаны Императору означенным святителем. Обстоятельство весьма важное в том отношении, что дает нам право по всей справедливости заключить, что с того времени христианская Церковь владела уже освященным типом для изображений св. первоверховных апостолов Петра и Павла. Какой же это был тип и к какому времени он восходит?

Памятники IV века, какие представляет нам история христианского искусства, между прочим бронзовый медальон, небольшая статуэтка апостола Петра (рисунки с которых мы прилагаем ниже), некоторые золоченые сосуды с изображениями на них апостолов и наконец известная статуя сидящего апостола Петра в базилике его имени в Риме – все эти и многие другие памятники дают нам полнейшее право заключить, что тип изображений первоверховных апостолов, употреблявшихся в христианской Церкви с IV века, был не другой какой, как тот самый, который описан Никифором Каллистом – писателем XIV века. Откуда бы этот писатель ни заимствовал свое описание, – из древних ли авторов, которых он мог иметь под рукою в константинопольской библиотеке, где провел лучшие годы своей жизни, – или же он сделал это описание с древних икон, которые находились пред его глазами – нам решительно все равно, – для нас важно то, что между типом, описанным этим писателем, и художественными изображениями апостолов от времен христианской древности находится точное соответствие и самое очевидное сходство, по крайней мере в существенных чертах рисунка¹¹⁹. Так, по этому описанию, с которым, как мы сказали, совершенно согласны и художественные изображения, св. ап. Петр имеет стан прямой и высокий, – голова и подбородок покрыты волосами короткими, но густыми и курчавыми, – лицо круглое с чертами несколько простонародными, брови дугообразные, нос долгий, на конце сплюснутый. Напротив, ап. Павел имеет стан низкий и немного сгорбленный, – лоб обнаженный, – бороду прямую и длинную, лицо овальное, брови низкие, нос прямой и удлиненный; во всех чертах лица и во всем выражении его нечто тонкое, деликатное, обыкновенно характеризующее людей известного состояния, особенно когда они бывают не крепкой комплекции, как объясняет это о себе сам апостол Павел в послании к Коринфянам (2Кор.10:10). С представленным описанием типа апостолов Петра и Павла совершенно согласно и все то, что мы находим об этих апостолах у других писателей, более близких ко времени происхождения их художественных изображений. В самом деле, что касается низкого роста апостола Павла; то мы в этом можем убедиться из слов св. Иоанна Златоуста, который называет означенного апостола tricubitalem, т.е. ростом в три локтя высоты¹²⁰. Его плешивость, а равно и удлиненная форма носа подтверждается одним диалогом под заглавием Philopator, который ложно приписан св. Лукиану и издан в его творениях¹²¹, но на самом деле происходит из источника языческого. Совершенно то же говорится об этом апостоле и в «Деяниях» св. Феклы¹²², – документе недостаточном в некоторых частях своих, но совершенно точном в своих свидетельствах о наружном виде апостола Павла¹²³…. Почти тожественный портрет означенных апостолов имели и греки с тем только различием, что они изображали и того и другого апостола плешивыми, что́ иногда, хотя в виде редкого исключения, замечается и на некоторых памятниках западной церкви, принадлежащих, может быть, таланту греческих художников. Такова, например, мозаика церкви святой Сабины в Риме. Кроме того, в западной церкви апостол Павел иногда изображался и не плешивым, но со лбом, покрытым волосами. Для объяснения изображений этого рода предполагают, что в древнехристианской Церкви обращалось два типа означенного апостола: один изображал его в начале его апостольского звания, когда он был еще довольно молод, а другой относился ко временам позднейшим; поэтому в последующих веках христианские художники иногда воспроизводили один, а иногда другой тип этого апостола.

Но, как бы то ни было, изображения означенных апостолов уже в обилии рассеяны на самых древних памятниках христианского искусства, какие только дошли до нас от первых веков христианской Церкви, именно: на стеклянных сосудах с позлащенным дном, большая часть которых, как известно, восходит ко временам гонений. Хотя все эти изображения грубы и несовершенны по причине художественной неопытности: однако и при неопытности христианских художников этой эпохи и при всем несовершенстве рисунка, зависящем, может быть, и от тех затруднений, которые были нераздельны с работою этого рода, ученые даже без особенно больших усилий открывают в этих грубых очерках много таких черт, какие с того времени были уже усвоены священным ликам первоверховных апостолов. Что же касается до саркофагов, то, за исключением двух, или трех, все они неизменно представляют апостолов Петра и Павла согласно с типом традиционным. Для примера мы особенно укажем на один из более древнейших саркофагов, именно: на саркофаг Проба и Пробы (прова и провы), относящийся к концу IV века. Итак, все, что мы доселе сказали, дает нам право заключить, что тип, о котором у нас идет речь, вполне установился в IV веке; вопрос только в том, с какого именно времени, и имеем ли мы основание считать его типом подлинным, оригинальным? Св. Василий Великий, в письме к Юлиану отступнику¹²⁴, говоря о призвании апостолов и мучеников, исповедует, что их иконы были ему до́роги, что он их почитал и благоговейно лобызал, что ими были украшены все церкви и что наконец обычай изображать их «восходил ко временам апостольским». Св. Амвросий свидетельствует¹²⁵, что он знал подлинный портрет св. апостола Павла, который считался дошедшим до его века по непрерывному преданию. То же надобно сказать и о св. Иоанне Златоусте, который, когда читал послания великого апостола, всегда имел подле себя одно из изображений апостола Павла, чтобы останавливать свою мысль и свой взгляд попеременно то на священном тексте послания, то на священном образе его писателя¹²⁶. Наконец, св. Ириней свидетельствует, что во время первосвященства Аникиты, около 160 года по Рождестве Христове, в Риме жила¹²⁷ одна женщина по имени Марцеллина, принадлежавшая к секте Карпократора, которая в своей божнице имела образ св. апостола Павла и поклонялась ему наравне с изображениями Гомера и Пифагора¹²⁸. Факт этот важен особенно потому, что он переносит нас почти в самые апостольские времена: так как в 160 году жил св. Поликарп, ученик св. Евангелиста Иоанна и учитель св. Иринея, которому мы обязаны первыми сведениями об указанном нами факте. Итак, имея в виду означенные свидетельства, мы нисколько не выйдем из границ вероятия, если предположим, что от начала верующие владели действительными портретами св. апостолов Петра и Павла, которым они обязаны были своею верою, этим драгоценнейшим сокровищем души. Притом, такие знаки благодарности, каковы, например, портреты, были совершенно в духе древних обычаев, как в Азии, так и в Греции и Риме, где любили сохранять и окружать почестями образы своих предков, благодетелей и всяких великих людей.

Главные классы памятников, на которых встречаются изображения св. апостолов Петра и Павла суть следующие:

Прежде всего, на первом месте, мы должны поместить сосуды с позлащенным дном не по причине художественного совершенства рисунка, но по причине величайшего интереса археологических подробностей, которые встречаются на этих памятниках. На этих памятниках апостолы изображались весьма различно. Так, иногда они являются здесь порознь друг от друга, но весьма часто оба вместе, либо во весь рост, либо в виде бюста, то стоят, то сидят. Блаженный Августин свидетельствует¹²⁹, что в его время в Африке вошел обычай изображать Спасителя между двумя первоверховными апостолами – примеры таких же изображений апостолов встречаются и на означенных памятниках западной церкви, но большею частью на Западе апостолы изображались по сторонам Спасителя, возлагающего венцы на главы их; или же по сторонам Пресвятой Девы, стоящей на молитве, либо вместе со св. Агнессой, св. Перегриной, либо по сторонам св. Лаврентия, или наконец с другими святыми, каковы Пастор, Дамасий, Филипп, Симон, Фома и проч.... Кроме того, часто на поле рисунка между главами апостолов встречается либо венец, на который они устремили глаза свои, как на обетованную им награду, либо монограмма Христова, заменяющая здесь самого Спасителя – либо роза, или другие цветки, так же изображающие Спасителя, который есть истинный цвет от корени Иесеева, – цвет, на котором пребывает полнота благодати Св. Духа, цвет нетленный, вечный, – либо наконец, один, или несколько свитков, служащих эмблемой Евангелия и самого Спасителя. Иногда св. апостол Павел в своих изображениях означался именем, которое он носил еще до своего обращения, SAVLVS. Иногда же оба апостола изображались в момент, когда они беседовали о вверенном им служении: они сидят со свитками в руках и величайшее одушевление выражается на их лице и проч.... Вот для примера рисунок с одного из исчисленных нами выше изображений апостолов на стеклянных сосудах:

Что же касается до катакомбной живописи: то в ней изображения апостолов Петра и Павла встречаются весьма редко. Больдетти говорит, что образы апостолов Петра и Павла со свитками в руках были написаны во весь рост на одной стороне гробницы известного катакомбного гробокопателя Диогена; но эта часть гробницы более уже не существует, а рисунок, который видел на ней Больдетти, никем не был переведен на бумагу. Кроме того, на кладбище Прискиллы встречается еще образ апостола Павла происхождения, вероятно, не очень древнего, начертанный рукою грубою, который представляет апостола с нимбом вокруг головы и в позе проповедующего, с надписью: PAVLVS PASTOR с правой стороны, и APOSTOLVS с левой. Но если столь редки примеры изображений апостолов Петра и Павла в катакомбных фресках: зато в мозаиках эти примеры, как нельзя более, обыкновенны. Таковы из римских мозаик мозаика крещальни св. Констансы времени Константина, мозаика церкви св. Сабины, 424г., – св. Агафии in Suburra, 472 г., – св. Марии in Cosmedia, 553г., св. Лаврентия in agro Vevano 578г., – св. Андрея in Barbara 643г... так же и мозаика равенской крещальни 451 года и проч.... На саркофагах же и надгробных камнях изображения обоих апостолов отдельно, или вместе с другими апостолами до того часто встречаются, что было бы совершенно излишним, если бы мы стали перечислять примеры таких изображений. Они во множестве указаны в творениях ученых археологов Бозио, Аринги, Боттари, Маффея, Аллегранца, Бугати и других. Заметим только, что тип всех означенных изображений на этих памятниках почти неизменно воспроизводится в таком виде: Господь Спаситель стоит на холме, из которого вытекает четыре потока, или реки, – налево от Него – св. апостол Петр, которому Он вручает развернутый свиток, эмблему вверенной ему власти – пасти словесное стадо; апостол из благоговения принимает этот свиток не голыми руками, но обыкновенно на по́лу своей одежды, – направо от Спасителя стоит, глубоко склонившись, св. апостол Павел. Кроме того, Спаситель держит правую руку простертою и как бы указывает ею на отдаленный предмет, – этот предмет не иное что, как целая вселенная, которую апостолы призваны уловить к вере Христовой. Тот же самый сюжет представлен совершенно тожественно и на одном простом надгробном камне, описанном археологом Марангони¹³⁰, в мозаике св. Констансы, указанной нами выше, и на дне одного сосуда, найденного в катакомбах археологом Буонарроти. Большая часть рассматриваемых нами памятников, т.е. саркофагов, представляют также изображения двух типических городов, из которых выходят агнцы, символы верующих: Иерусалим изображен сбоку св. апостола Петра, а Вифлеем сбоку св. апостола Павла, потому что первый апостол был призван обратить к Христу иудеев, а второй – язычников, которые в лице волхвов приходили в Вифлеем поклониться Новорожденному Спасителю. Наконец, на кладбище Каллиста найден один фрагмент саркофага, внешние углы которого были украшены ликами св. апостолов Петра и Павла, там, где на других саркофагах являются лицевые маски солнца и луны.

II

Чем беглопоповцы думают оправдать себя касательно незаконных попов своих? В оправдание себе они обыкновенно говорят: «хотя священники наши оставляют великороссийскую церковь и своих архиереев и переходят к нам, но они делают это правильно и богоугодно; потому что оставляют еретическую церковь и еретических архиереев и переходят в древлеправославную нашу церковь. А как таковые священники получили рукоположение от еретиков, то мы принимаем их к себе не иначе, как исправляя их чрез Миропомазание, с отречением их от своей ереси». Вот чем беглопоповцы думают успокоить себя, ведаясь у беглых попов! Но напрасно; эта выдумка нисколько не оправдывает ни попов их, ни их самих. Кому неизвестно, что священники перебегают от нашей церкви в раскольническое общество вовсе не потому, чтобы они признавали нашу церковь еретическою, а наших архиереев еретиками? Нет, они делают это собственно из своих расчетов. Некоторые из них, как известно, набивши свои карманы у раскольников, возвращались к своему архиерею с повинной головой. Раскольники же, так как 200 лет уже не имеют архиереев, принимают к себе таких беглых попов, не разбирая каковы они, лишь бы только назвались попами: и хотя, конечно, не без смущения замечают, кого они принимают, но думают успокоить себя тем, что этих попов заставляют отрекаться от православной Церкви, как бы от еретической, и помазывают их миром, как бы бывших еретиков. И беглые попы, само собою, тоже видят неосновательность со стороны раскольников, но на все решаются, лишь бы попасть в милость у новых, весьма выгодных для себя, духовных чад. Почему же так раскольники называют нашу православную Церковь и архиереев наших еретическими? Какие именно ереси они находят в нашей Церкви? Разве то, что мы тремя первыми перстами изображаем на себе крестное знамение? троим аллилуйя? произносим – Иисус? употребляем в обедни пять просфор? употребляем больше четвероконечный крест? не ходим в церковных службах посолонь? и – что исправили в церковных книгах некоторые слова? Но ужели это – ереси? Ересью называется то, когда догматы, или неизменяемые истины православной веры, изменяются, или прибавляются к ним человеческие мнения, противные им. А наша православная Церковь, употребляя оные обряды, ни на одну йоту не изменяет догматам, или истинам православной веры. Сложением первых трех перстов для крестного знамения и троекратным произношением аллилуйя мы исповедуем Пресвятую Троицу; имя Иисус произносим потому что так оно произносится греческой церковью, от которой мы приняли православную веру, и что Иисус с греческого языка значит Спаситель; из пяти просфор, все равно если бы и из семи, мы только одну употребляем для Божественного Агнца; четвероконечный крест, равно и восьмиконечный, мы чтим как знамение нашего спасения; в церковных службах ходим не по солнцу, а против солнца – на восток, потому, что ожидаем пришествия Христова от востока солнца; некоторые слова исправлены в наших церковных книгах для того, чтобы книги наши были согласны с греческими книгами, с которых переведены были наши книги, и с древними русскими книгами, и для того, чтобы в исправленных словах выражалась более правильная мысль. Где же тут ереси, или искажения истин православной веры? Нет; наша православная, греко-российская Церковь все догматы, или истины веры содержит в первоначальной апостольской их целости и неизменности. Так смотрят на нашу церковь, особенно в настоящее время, многие и из католиков и лютеран, и даже ищут со своей стороны присоединения к ней; так смотрят на нее и более благоразумные из самых наших раскольников: как напр. недавно (1863г.) один раскольнический собор в Москве признал господствующую веру в России, равно и греческую, православную. Теперь спросим – от какой же ереси беглопоповцы заставляют отрекаться попов своих? И каким миром они помазывают их, или где берут они миро, когда оно освящается только архиереями, а у них архиереев нет? Общество свое беглопоповцы называют древлеправославной церковью, в которую беглые попы будто правильно и богоугодно переходят: но какая это древлеправославная церковь, когда она 200 лет остается без епископов? «Без епископа Церковь, говорит св. Игнатий Богоносец, несть избранна, ниже собрание святое, ниже сонм преподобных»¹³². Священномученик Киприан говорит: «Церковь установлена на епископах… кто не с епископами, тот и не в Церкви»¹³³. Так же и Симеон Солунский учит: «кроме архиерея ниже жертва, ниже иерей, – без того ниже жертвенник будет, ниже хиротония, т.е. рукоположение во священника и диакона, ниже миро свято, ниже Крещение, ниже убо христиане»¹³⁴. Не ясно ли видно из этого, что общество беглопоповцев, не имея епископов, не только не есть древлеправославная церковь, как они хвалятся, но даже совсем не есть церковь, что их беглые попы не священники, а наемники, что нет у них ни святых храмов, ни крещения, ни мира святого и никаких таинств, и что без епископов и сами они не христиане. Вот наша церковь – так истинно есть древлеправославная: в ней от самих апостолов преемственно и непрерывно рукополагаются епископы; в ней, поэтому, правильны и священники, святы и богоугодны таинства и все службы церковные; в ней и мы по праву называемся православными христианами. Не подтверждают ли это и сами беглопоповцы тем, что не от другой какой, а именно от нашей церкви принимают к себе беглых попов? Да; если они принимают их, то, значит, хиротонию, или от архиерея рукоположение, нашей церкви они признают правильным. Но беглопоповцы и в том, что не имеют епископов, думают тоже выставить себя правыми, – а как, о том скажу вам в следующий раз.

Разумейте же, други мои, что не раскольническая церковь есть древлеправославная, а наша, так как в ней нет ни малейших ересей, а содержится самое чистое православие, сохраняется преемственно от апостолов истинное епископство и истинное священство. В свою церковь всегда и твердо веруйте, как в едину, святую, соборную и апостольскую. Аминь.

«Еще молимся о братиях наших священницех, священномонасех и всем во Христе братстве нашем» (Ектения литургии).

«Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих братии св. храма сего» (Ектения вечерни и утрени).

Богослужение православной Церкви, как выражение в священнодействии учения веры и внушаемых им чувств богопочтения, запечатлено тем же характером и возвышенной таинственности, и доступной человеческому разумению простоты, какою отличается и все учение св. Евангелия «утаенное от премудрых и открытое младенцам». Правда, без исторического изучения богослужения нельзя дать себе отчета о многом: напр. о времени и обстоятельствах происхождения того или другого вида богослужения, того или другого церковного обряда, о лице или церкви, впервые воспевших то или другое песнопение; но и без всякого научного приема, только вникая в дух молитв и песнопений, сердцем можно уразуметь многое. В одной церковной службе чувствуешь христианское сокрушение кающегося сердца – как в службе великопостной, в другой печаль, растворенную христианскою надеждою – напр. в чине погребения, в третьей неземную радость и восторг – как в богослужении Пасхи, в четвертой – стройное, невыразимо полное и жизненное сочетание формы и божественного содержания, как в трогательно-возвышенном богослужении страстной седмицы. Так, внимательному слушателю и соучастнику церковных молений нетрудно уразуметь смысл и дух, а также заметить и различие и таких вседневных богослужений, как литургия и утреня или всенощная.

Литургия – это молитва и служение Богу по преимуществу; это – тайнодействие, жертва. Утреня или всенощная – это по преимуществу вдохновленное воспоминаемым священным событием или тою или другою христианскою идеею песнопение, соединенное с назидательным чтением священных псалмов и пророческих видений; это – исторически живое представление воспоминаемого события, это – приготовление верующих к священной жертве в духе праздника. Литургия, от первых молитвенных возношений ектении до заамвонной молитвы, – по преимуществу ряд молений и возношений к Богу, по временам прерываемых песнию или словом проповеди – апостольской и евангельской. Всенощная – от «Благослови, душе моя Господа» до великого славословия, по преимуществу ряд вдохновенных песнопений, или священных чтений, можно сказать, из всех времен Церкви Божией на земле, только от времени до времени прерываемых кратким приглашением: «Паки и паки миром Господу помолимся!» – как бы напоминанием, что в эти священные минуты мы не только назидаемся псалмопением, но и служим Богу. Литургия – это богослужение всечеловеческое, можно сказать, всемирное, где вместе с нами «силы небесные невидимо служат», и Царю царствующих «предходят лики ангельские», и сами верующие, забывая свои земные попечения, «тайно образуют херувимов»: это тайнодейственное жертвоприношение «о всех и за вся»; оттого и совершается оно только в св. храме, на месте соединения всех верующих без различия жизненных условий. Всенощная – это тоже богослужение, но с оттенком более личного, частного отношения верующей души к Богу в свободе песнопения и священной поэзии, которому согласно вторит целая христианская община – храма ли или даже отдельного дома, – в ряду песнопений ищущая уразуметь дух предстоящего праздника и его отношение к жизни Церкви и своей собственной…

Различный характер этих двух богослужений легко усмотреть и в вышеприведенных молитвенных возношениях ектении. Моление: «О братиях наших, священницех, священномонасех и всем во Христе братства нашем», по служебнику, возносится исключительно на литургии. Моление: «о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих братии св. храма сего» – или по служебнику «св. обители сея», – исключительно во время вечернего или утреннего, или всенощного богослужения.

Нельзя оставить без внимания как некоторого различия в выражениях того и другого прошения, так и того, что каждое из этих прошений возносится только на известном определенном служении и не встречается в ряду молений другого богослужения. «Все во Христе братство наше» – это весь мир христианский, за жизнь, за спасение и во искупление которого возносится бескровная жертва Тела и Крови Христовой, предшествуемая и сопровождаемая молитвами тоже, можно сказать, вселенскими. «Братия св. храма» – это более или менее многочисленное общество верующих, имеющих свой местный храм, где они освящаются таинствами св. Церкви, где утверждаются в вере молитвами и песнопениями, где в молитве ищут утешения в скорбях жизненных, изливают пред Богом чувства благодарения за Его милости, где, словом, средоточие их жизни. В этом собрании для всенощного богослужения, готовясь к принесению бескровной жертвы и соединяясь с Церковью в ее молитве «о мире всего мира и благосостоянии св. Божиих церквей», сущих во всем мире, «братия св. храма» возносят моление и о не менее достойном предмете – о милости, жизни, спасении, прощении и оставлении грехов всех членов своей христианской общины, чтобы и она всею цельностью и полнотою жизни была достойною причастницею всемирной жертвы, была достойным членом великого Царства Христова…

Чтобы яснее понять глубокий смысл, заключающийся в словах моления Церкви о «братии св. храма», предположим, что какой-либо священник, находя выражение «братия св. храма» не совсем ясным для молящихся и увлекаемый желанием точнее определить его применительно к личному составу своей паствы, нашел бы нужным несколько видоизменить это прошение, и видоизменил бы, напр., так: «Еще молимся о милости, жизни, мире и пр... рабов Божиих начальствующих, служащих и всех живущих в честнем доме сем¹³⁵«.

Церковь молится: «о милости, мире и пр. рабов Божиих братии св. храма». Этот предполагаемый священник молился бы: «о милости и пр. начальствующих и всех служащих и живущих в честнем доме»… и, быть может, в самом деле думал бы, что этим перечислением выразительнее и полнее делает церковную молитву. Но он делал бы даже более, чем поправлял Церковь; он устранял бы из ряда прошений церковную молитву и ставил бы вместо нее свою. Молитва Церкви о «братии св. храма» и молитва этого священника о начальствующих и служащих не все одно. Братия св. храма, выше сказано, – это общество православно верующих, имеющих свой молитвенный дом, где они освящаются и молитвами и таинствами Церкви. А начальствующие и служащие – тут часто нужно много напряженного старания, чтобы усмотреть духовное братство… Священник находил бы более сильным и выразительным произнести моление о начальствующих и служащих, нежели вместе со св. Церковью принести Господу смиренное прошение о спасении и прощении только «братии св. храма»! Но в первой ли, видоизмененной молитве, или в смиренном прошении Церкви – сила и выразительность христианской молитвы? «Братия св. храма»; «начальствующие, служащие» – какое громадное различие в понятиях этих двух несогласных выражений! Братия – и начальствующие и служащие! «Братия св. храма» – какое это чудное, великое наименование! Как верно и полно выражается в нем взгляд св. Церкви на верующих, как на единое братство, которое пред лицом единого Отца Небесного, забывая о своих земных отличиях и разделениях, сливается воедино во исполнение любвеобильной молитвы Единородного Сына Божия ко Отцу, да «вси едино будут»! Этим смиренным наименованием Церковь кротко и учительно напоминает нам о тех братских отношениях, о том мире, забвении обид, единении любви, какие отличают братство христиан; в нем слышится слово Сына Божия: «вси вы братия есте»! Если жизнь общественная успела разделить христианское общество на многоразличные разряды и подразделения, если в жизни резко противопоставляются высшие и низшие, сановные и простые, богатые и бедные, ученые и неученые; то Церковь хочет, чтобы члены ее, по крайней мере, переступая порог храма, забывали все эти жизненные перегородки, проникались духом братства и молились «едиными усты и единым сердцем». Приглашая собравшуюся «братию» отложить «все житейское», она в возгласах своих обращается ко всем безразлично, совершает служение Богу от лица всех верующих, а взывая к Отцу Небесному – «сподобить со дерзновением смети призывати Его», она смиряет всякое превозношение в среде братии!

И это-то церковное наименование «братии» устранял бы тот священник из богослужения! Эту священную печать христианского общества – братство и равенство пред лицом Божиим – он сглаживал бы и стирал! И это-то священное братство во Христе, которое, по руководству и приглашению Церкви, в молитве старается «отложить всякое житейское попечение», он громогласно разделял бы на житейские категории: начальствующих, служащих, и пр... В молитве церковной, которая, отрешаясь от всего земного, по духу Церкви, должна быть всегда, наипаче же в св. храме, смиренной молитвой детей к одному общему Отцу Небесному, молящиеся слышали бы громогласное напоминание о земных отношениях и разделениях, и притом из уст священнослужителя! «Начальствующие!» произносил бы он – и начальствующие невольно припоминали бы о том, что они не просто «братия св. храма», в общей братской молитве, а начальники. Не снимал ли бы с них этот священник покров смирения, которым облекает человеческое их отличие смиренная молитва Церкви? Затем он возглашал бы: «служащие в доме!» и бедные слуги, после тяжелого недельного труда собравшиеся в храм – в молитве забыть огорчения своей зависимой, далеко незавидной рабочей жизни, слышали бы тут в священной ограде мира, любви и снисхождения, слышали бы горькое напоминание своего приниженного общественного положения из уст служителя Церкви! Не лишал ли бы он меньших братий благодатной отрады и умиления, которого они искали в св. храме? Не отнимал ли бы от них сладкого чувства общехристианского братства и равноправности пред нелицеприятным Богом? Не искажался ли бы через это величественный образ любви и единения, какой предносят уму и сердцу верующих святым духом Христовым проникнутые моления и прошения Церкви? Не лучше ли, не соответственнее ли духу Церкви оставить начальствующих и служащих – начальствовать и служить за порогом церковным, а в храме Божием видеть лишь смиренную «братию св. храма», своими молитвами о ней кротко напоминая молящимся не о том, что в среде их есть счастливцы – начальствующие и бедняки – служащие из-за куска хлеба и крова, но о том, что они – «братия» и притом святого храма и сами, потому, должны быть в своей жизни достойными Божией святыни и святыми?

Выше сказано, что священник, в уста которому мы предположительно вложили такое видоизмененное моление о начальствующих, служащих и пр. мог бы находить полезным допустить такое видоизменение в интересе уяснения и точнейшего определения для слушателей понятия «братии св. храма». Да, действительно, «братия св. храма» не особенно понятные для многих слова. Не один из присутствующих в храме на вопрос: «кто же эти братия»? наверно ответил бы: «Да кто же, как не священник с причтом»! Так многие в «братии св. храма» расположены видеть только причт церковный и оттого это моление выслушивается почти безучастно, не производя особенного действия на молящихся и как бы ускользая от их чувства в ряду других более понятных и сочувственных им молений.

Такое непонимание церковного моления о «братии св. храма», такое смешение братства св. храма с церковным причтом знаменательно: в нем выражаются настоящие ненормальные отношения общества к Церкви.

Молитва «о братии св. храма» возносится в каждом христианском храме. Было время, когда этих храмов, этих мест священных собраний верующих, было очень немного; они терялись среди сплошной массы языческих населений, устраивались преимущественно в частных домах христиан, даже скрывались в подземельях и катакомбах. Но, несмотря на эту безвестность и загнанность и на эту зависимость от обстоятельств тяжелого для Церкви времени, эти священные места были действительным средоточием всей жизни первых христианских общин. Члены их проникнуты были пламенным воодушевлением в исповедании св. веры, и вся жизнь их со всеми ее отношениями, осеняемая религиозным сознанием, была исполнена высоких побуждений к братской любви и общению. Преследования и гонения со стороны язычников, распущенность языческого общества, так оскорблявшая чистую нравственную жизнь первых христиан, наконец общие им всем и близкие сердцу всех священные заветы мира и взаимной любви – все это содействовало самому близкому и искреннему общению членов христианских общин, побуждая их при всяком удобном случае собираться в священном месте молитвы. Здесь находили они подкрепление в подвиге веры и надежды в горячей вдохновенной молитве, в чтении Св. Писаний, в пении священных псалмов, в одобряющем слове пастыря, подобно им преследуемого и гонимого и часто накануне мученической смерти за имя Христово. Здесь действовали древние диаконы и диакониссы, – эти люди полные духа и веры. В эти собрания приносились братские даяния для облегчения бедствий, постигавших ту или другую христианскую общину, даяния для бедных, вдов, заключенных, потерпевших кораблекрушение. Среди этих общин устраивались впоследствии первые больницы, первые приюты для бедных, и помощь их простиралась и на язычников... Здесь в общих собраниях верующих разбирались и судились предстоятелем Церкви, в духе Евангелия и по совести, все дела, возникавшие между христианами, которым по многим причинам неудобно было обращаться к гражданскому суду язычников; – тут же обсуждались дела своей Церкви, происходило избрание предстоятелей. Здесь на гробах мучеников сеяли слезами сокрушения и молитвы, и из этих слез вырастали живые плоды христианского мужества – терпение и исповедание, дела любви, попечения и милости. Так братия св. храма жили в те далекие времена христианской древности в неразрывном союзе со Христом и Церковью в дни радости и скорби, в дни гонений и торжества.

Прошли века, и вот и теперь Церковь своею трогательною молитвою о «милости, мире, жизни, спасении и пр. братий св. храма» напоминает нам о том далеком времени апостолов и мучеников, когда в храме возникало, зрело и приносило богатый плод христианское братство в живом союзе с другими христианскими общинами, рассеянными по тогдашней вселенной.

Прошли долгие века, но св. Церковь и доселе твердо сохраняет тот вид соприкосновения ее с общественною жизнью, какой завещан ей древнею христианскою общиною, этою живою частию тела Церкви, в которой каждый верующий сознавал себя живым членом и разделял с другими тяготы жизни. Чудный образ такого братства начертан в заповедующем слове апостольских посланий, которыми верующие первых христианских общин призывались чрез любовь, мир и святыню со всеми созидать в себе церкви Бога жива: якоже во едином телеси многи уды имамы, уды же вси не тожде имут делание: такожде мнози едино тело есмы о Христе, а по единому друг другу уди (Рим.12:4–5). Единым Духом мы вси во едино тело крестихомся, аще иудеи, аще еллины, или рабы или свободни, и вси единым духом напоихомся… Мнози удове, едино же тело. Не может же око рещи руце: не требе ми есть, или паки главо ногам: не требе ми есте… И аще страждет един уд, с ним страждут вси; аще ли же славится един уд, с ним радуются вси уди… И вы есте тело Христово, и уди от части… Едино тело, един дух, един Господь, едина вера, едино Крещение, един Бог и Отец всех… (1Кор.12:13, 20–21, 27; Еф.4:5–6). К такому идеалу братства св. Церковь возводит ныне своих чад не только молитвою и о «братиях св. храма», но и устройством при храмах так называемых братств и церковных попечительств. Святые храмы и вокруг них братства, соединенные друг с другом не только единством исповедания веры, но и общим стремлением – учение Церкви, ее возвышенные идеалы христианских добродетелей проводить в жизнь в дружной поддержке всех нравственных сил страны – вот какою должна быть церковная организация христианской страны..

И если бы христианская страна действительно представляла совокупление этих живых частей! Если бы всех их соединял дух Христа и Его божественных апостолов! Тогда «братия св. храма» заботились бы о внешнем украшении своего храма; но в то же время лучшим украшением и храма и христианской общины были бы дела милости и любви к ближнему. Бедные сироты находили бы себе отцов и матерей среди «братий св. храма»; дети – это новое поколение находили бы опору для своей жизни в заботах о них старшего поколения братий храма, которое бы завещало им в наследие дух веры и любви к Богу, как основу жизни еще и еще будущих поколений; дети находили бы в общине и братскую школу, и любящих руководителей своей юности, и заботливое приготовление к труду жизни. Жизнь семейная в таком братстве, при таком воспитании, естественно основывалась бы на прочном начале искренней любви и была бы лучшим украшением братства. Жизнь в семье и заботы о семье в среде братий не налагали бы печать отчужденности от всего, что не касается личной жизни и удобств отдельного члена обществ, и равнодушия ко всему, чего требует общее благо. Судьба забросила бы в такую общину стороннего человека больного, и близость смерти на чужбине вдали от родных не смутила бы дух страдальца: в братской больнице, как бы под сению св. храма, он нашел бы призрение, помощь и столь дорогое в смертные минуты участие «братьев»; они своею любовью усладили бы горечь предсмертной скорби бедного пришельца и погребли бы его, как братия и сродники, на чужбине.

К такому человеколюбивому служению ближним «ради Христа» братия св. храма привлекли бы лучшие юные души тех из своих девиц, которые теперь ища спасения и духовного совершенства уходят в монастыри, и здесь очень нередко скоро охлаждаются в своем горячем стремлении к духовной жизни. Сколько молодых жизней, таким образом удержанных в среде общины, украсили бы своим подвигом нравственную жизнь «братий св. храма»! Больница, школа грамотности и рукоделия, служения больным по домам – все это, освященное печатью общения с св. храмом, имело бы для них именно значение подвига ради Бога и спасения души, и подвиг этот не казался бы малым и незначительным оттого только, что он совершается не вдали, где-то за тысячи верст, а тут же, у себя, среди родных, в своем родном месте. Но можно ли исчислить все виды добра и духовной милости, которыми знаменовалось бы в жизни «братий св. храма» влияние Церкви, освящающей это братство христиан?! Такая община не ограничилась бы пределами своего прихода; она вошла бы в живое общение с окружающими ее церковными братствами, чтобы их нравственными ли, материальными ли средствами усилить свои, недостаточные для какого-либо доброго дела, предприятия, учреждения. Да; в таких общинах воскрес бы дух первых христианских церковных братств и они сумели бы руководимые просвещенными пастырями соединить в своей жизни неизменные требования и заповеди веры и христианской нравственности с полезными приложениями и приобретениями современной цивилизации и были бы столь же усердными христианами, сколько и примерными гражданами своей страны, стоящими в уровне с действительными потребностями современной гражданской жизни...

Такими должны бы быть, по духу Церкви, и «братия св. храма», «являясь, якоже светила в мире, неповинны и цели, чада Божия непорочна» (Флп.2:15); и не в отдельных только личностях «прихода», не по местам только, а на пространстве всего христианского мира, преднося всем людям и племенам идеал истинной человеческой жизни, научая своею жизнию и неведущих познавать Бога, и свидетельствуя о жизненности, всевременности и всеместности высоких начал христианства. Жизнь, милость, благо, спасение такого братства, действительно есть высокий предмет моления Церкви, ибо в них ее слава и слава Божия. Вот высокий смысл того моления «о братии св. храма», которое возносится Церковью на всенощном богослужении.

Глава XXIII. Каким образом должно наставлять тех, которые не простирают рук своих на чужое, но не выпускают из них и своего; как тех, которые хотя и делятся добром своим с другими, однако же падки и на чужое

Наставление 21

Иначе должно наставлять тех, которые не простирают рук своих на чужое, но не выпускают из них и своего; а иначе – тех, которые хотя и делятся добром своим с другими, однако же падки и на чужое. Тем, которые не ищут и не домогаются чужого, но и своего не любят уделять другим, надобно внушать особенно ту мысль, что земля, от нея же мы взяты (Быт.3:19), обща всем нам и производит блага свои также для всех вообще. И потому напрасно считают себя невинными те, кои общий дар Божий присваивают себе одним, ничего не уделяя другим из достающегося им. Поступая таким образом, они посягают на жизнь многих ближних, делаясь виновниками стольких смертей, у скольких бедняков с голоду умирающих удерживают принадлежащую им часть благ земных. Ибо, уделяя неимущим от избытка своего, мы даем им не свое что-либо, а их собственное, и более исполняем долг правды, нежели творим дело милости. И небесный Учитель наш в нагорной беседе своей к ученикам и окружавшему их народу, говоря между прочим о делах милосердия, учил творить эти дела в тайне, и не в виде милости, а как долг правды: внемлите, говорил, милостыни вашея (justitiam vestram – правды вашея) не творите пред человеки, да видимы будете ими… тебе же творящу милостыню, да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя (Мф.6:1, 3). Согласно сему и Псалмопевец говорит: расточи, даде убогим; правда его пребывает во век века (Пс.111:9), признавая щедрость к бедным и убогим не столько милостынею, сколько правдою, долгом справедливости, на том основании, что достающиеся нам от Господа в излишестве блага не одним нам принадлежат, а составляют достояние общее, преимущественно же достояние неимущих. И в другом месте: весь день милует и взаймы дает праведный, и семя его во благословение будет (Пс.36:26). То же и Соломон свидетельствует: праведный милует и щедрит нещадно (не скупится) (Притч.21:26). Те, к коим относится сие наставление, пусть еще внемлют жалобе представленного в евангельской притче виноградаря на бесплодную смоковницу, бесполезно упражнявшую (занимавшую) только землю в винограднике (Лк.12:6–9). Ибо кого должно разуметь под этою смоковницею, как не тех неподатливых богачей – скряг, кои удерживают у себя без всякой пользы блага, столь полезные и необходимые для многих? и не всуе ли они упражняют занимаемое ими место и своей бездейственностью держат – так сказать – в тени ту благодатную землю, которую бы другие возделали и делами благотворения, как лучами солнца, согрели и оплодотворили ее?

Правда, они часто говорят: «мы пользуемся тем, что́ нам дано, и не ищем чужого; хотя мы не творим ничего, достойного награды, уготованной милосердым, зато ничего не делаем и худого». Но они так говорят потому, что отвращают слух свой от вещаний небесной истины. Упоминаемый в другой притче богач, облачавшийся в порфиру и виссон и веселившийся по вся дни светло, не похищал ничего чужого (ибо притча не говорит о сем); однакож где является он по смерти? во аде… сый в муках! Что же это значит? – то́, что он, хотя и не похищал чужого, однакож и не делал ничего во благо ближних, имея в виду только самого себя, и ни призрел даже бедного нищего Лазаря, лежавшего пред враты его гнойна (в струпьях), так что и пси приходяще облизаху гной его (Лк.16:19 и дал.).

Да уразумеют же невнимательные к нуждам бедных, что они крайне оскорбляют самого Бога, когда, получая от Него все, не приносят Ему, в лице меньшей братии Христовой, никакой жертвы сострадания к ближним. Пусть не забывают того, что говорит Псалмопевец: не даст Богу (человек) измены (выкупа) за ся, ниже цены избавления за душу свою (Пс.48:8–9. слич. Мф.16:26). Давать же Богу цену выкупа значит воздавать предваряющей нас благодати Божией дела благотворительности. Равным образом пусть всегда памятуют следующую угрозу евангельскую: уже бо и секира при корени древа лежит; всякое убо древо, еже не творит плода добра, посекаемо бывает и во огнь вметаемо¹³⁷ (Мф.3:10). И потому те, которые, хотя и не простирают рук своих на чужое, но и не делают ничего доброго для ближних, считают себя невинными, пусть позаботятся предотвратить от себя грозящие им удары от секиры и огня и постараются выйти из этого состояния безрассудной беспечности; иначе могут быть отсечены от настоящей жизни до основания, при всей крепости своего корня, если не перестанут пренебрегать плодами добрых дел.

Напротив того, тех, которые соединяют щедрость подаяний своих с похищением чужого, надлежит предостерегать, чтобы они, увлекаясь таковою щедростью, под сим видом добра не сделались хуже. Ибо, расточая без разбору свое имущество, они не только становятся раздражительными и склонными к ропоту, как мы выше уже заметили¹³⁸, но и готовы бывают, приходя в расстроенное состояние, польститься на чужое. Что́ же может быть несчастнее таковых, у которых из щедрости рождается корыстолюбие со страстью к неправедному любостяжанию, и на почве, засеянной, по видимому, добродетелью, произрастают греховные пороки. Итак, пусть они сперва научатся благоразумно хранить свое достояние, а еще благоразумнее распоряжаться им, а потом приступают и к истреблению страсти посягательства на чужое; иначе сказать: пусть они исторгнут корень вины – расточительность свою, а возрастающие отсюда ветви пороков сами собою исчезнут. Благоразумное распоряжение достоянием своим устранит всякий повод к раздражительности, ропоту и самому хищению. Но это не то́ значит, чтобы надлежало избегать щедрости в благотворительности, а то́, что щедрость в делах милосердия не должна быть помрачаема и унижаема пожеланием и хищением достояния ближних. Если мы силою будем отнимать у одних то́, что́ другим даем щедрою рукою, – будет ли это милосердие? нет; иное дело – творить милостыню за грехи, а иное – грешить из-за милостыни, полагаясь на нее. Такое милосердие – не милосердие: оно не может дать сладкого плода, потому что проникнуто ядом и горечью вредоносного корня. Посему-то Господь отвергает и самые жертвоприношения подобного рода: Аз есмь Господь, говорит Он через Пророка, любяй правду, и ненавидяй грабления от неправды (in holocausto– во всесожжении) (Ис.61:8). И премудрый Соломон говорит: жертвы нечестивых мерзость Господеви; ибо беззаконно приносятся (Притч.21:27). А премудрый Сирах замечает, как взирает Господь на таковые жертвы, говоря: яко жряй сына пред отцем его, тако приносяй жертвы от имения убогих (Сир.34:20). И что́ может быть поразительнее, как смерть сына пред очами отца? Таковое сравнение приносимой жертвы со скорбью обесчадевшего отца показывает, как возмутительна для Господа таковая жертва. И при всем том таковые жертвователи, одною рукою дающие, а другою отнимающие, только и думают и трубят о том, сколько они делают пожертвований; а о том, сколько сделали они насилий и хищений, и помыслить не хотят, скрывая это и от себя и от других: они как бы рассчитывают даже на возмездие за свои жертвы, а вины преступлений и не признают за собою. Но не об них ли говорит пророк Аггей: собираяй мзды, собра во влагалище дираво (Аг.1:6)? Объясним это. Когда полагаем деньги в диравое влагалище, мы видим их; но не видим, когда теряем: подобным образом и таковые раздаятели видят то́, что́ дают, но не видят того, что отнимают, почему и считают только награды приобретения, а о потерях и наказаниях не помышляют. Если же так, то не в диравое ли влагалище собирают они мзды своя?

Первоверховные апостолы изображались на бронзе, лампах и в резьбе на камнях. Так, с изображениями апостолов Петра и Павла на кладбище св. Каллиста найдено два бронзовых медальона, сохраняющиеся теперь в христианском ватиканском музее. Из них особенно замечателен по совершенству стиля тот, который найден археологом Больдетти. Вот рисунок с этого прекраснейшего памятника:

Замечательна также бронзовая статуя апостола Петра, которая с древнейших времен находится в римской церкви св. Петра и пользуется в римско-католическом мире особенным почитанием. Полагают, что она отлита во время Константина по модели одной античной статуи, в которой стоило только переменить голову, чтобы получить сходство ее с традиционным типом апостола, и действительно, сходство это оказывается совершеннейшим¹⁴⁰! Другие считают ее даже современной со статуей св. Ипполита, которая хранится в латранском музее, т.е. считают ее относящейся к первой половине III века¹⁴¹. Кроме того, в катакомбах найдена еще другая небольшая бронзовая статуэтка того же апостола, отличающаяся превосходнейшей работой и описанная в сочинениях Бартоли и Фожжини¹⁴². Вот рисунок с этой статуэтки:

Для примера изображений апостолов Петра и Павла на лампах укажем на одну бронзовую лампу, которая найдена при раскопках горы Целиус¹⁴³. Эта лампа особенно замечательна как по совершенству стиля, так и по идее, которую она выражает. Эта лампа представляет собой барку, или судно весьма грациозной формы, на судне два лица, одно сидит у кормы и в правой руке держит весло, а в левой кормило, – другое стоит на носу судна с руками, поднятыми кверху и с глазами обращенными к берегу, от которого отходит судно. Археологи Маффей¹⁴⁴, Мамахи¹⁴⁵ и другие видят в этих двух лицах апостолов Петра и Павла. Наконец, археологи Бозио и Мамахи описывают один перстневой камень с вырезанными на нем изображениями апостолов Петра и Павла, и в резьбе на одном древнем ониксе встречается изображение апостола Петра в то время, как он по водам устремился к Спасителю: представлено судно, колеблемое бурей и поддерживаемое на волнах рыбой, а в некотором расстоянии от него стоит Спаситель и протягивает руку апостолу Петру, который представлен погружающимся в воду. На поле рисунка начертаны сократительные знаки греческих слов: IΗСOVС ПЕТРА, ΙΗС. ПЕТ. А обычай вырезывать изображения первоверховных апостолов на печатях продолжался даже до средних веков, по крайней мере, в западной церкви, – для примера укажем на печать Евгения IV, на которой означенные изображения сопровождаются следующим эпиграфом: SVB – ANVLO CAPITVM PRINCIPVM APOSTOLORVM.

Рассмотрев различные изображения апостолов Петра и Павла на всех указанных нами выше памятниках, мы выводим следующие общие замечания относительно их постановки и одежды на памятниках христианского искусства.

Всякий раз, как только означенные апостолы изображаются без свитка в руках, они представляются с правою рукою, или совершенно простертою в пространстве, что́ было в древности знаком внимания и согласия на что-нибудь: таким образом апостолы представляются в скульптуре саркофагов и таким образом они выражают там свое благоговение к слову Божественного Учителя, – или же с рукою, выставленною из-под мантии и сложенною по способу ораторского жеста бывшего в древности общим для всех, кто хотел говорить и просил этим жестом молчания, или внимания к своему слову. Что же касается до одежды, в какой апостолы являются на памятниках христианского искусства: то кроме туники¹⁴⁶, они представляются или в паллие, или в мантии, известной у римлян под именем lacerna, которая, будучи открыта с передней стороны, укреплялась на груди застежкой, или, наконец, в одежде, которая была известна под именем penula¹⁴⁷, и употреблялась в древности особенно в путешествиях, а равно от дождя и хо́лода. Но в живописи, мозаике и скульптуре оба апостола неизменно представляются в одежде, какую обыкновенно носили в древности философы, т.е. в паллие сверх туники. Точно так же одеты апостолы и в изображениях их на позлащенных сосудах, если только они представлялись во весь рост или в позе сидящих; бюстовые же их изображения почти всегда представляют их в лацерне, украшенной спереди более или менее богатою застежкой. Несомненно, что оба апостола при жизни часто употребляли и пенулю, которая была им необходима в их многочисленных путешествиях для евангельской проповеди. Так, апостол Павел в послании к Тимофею (Тим.4:13) просит его принести к нему фелонь, – пенулю, оставленную им в Троаде. Впрочем, мы имеем только один памятник, на котором оба апостола представлены в пенуле, это рисунок на дне сосуда, указанного нами выше. Здесь апостолы представлены сидящими вместе со св. Лаврентием посредине. Так как в первенствующей Церкви Христовой было сильно распространено верование, что первоверховные апостолы имели обязанность сопровождать мучеников в место пребывания блаженных: то думают, что пенуля, в которой представлены здесь все означенные три лица, дает намек на путешествие, счастливо оконченное св. мучеником под руководством достопокланяемых апостолов. Что же касается до обуви апостолов, то обыкновенно они являются в сандалиях и весьма часто так же с босыми ногами.

Но, кроме обыкновенной и общей постановки обоих апостолов на памятниках христианского искусства, они изображались еще с атрибутами, свойственными только каждому из них исключительно. Так, когда на древних памятниках изображался апостол Павел: то весьма часто позади его еще представлялась на пальме мифическая птица Феникс. Для примера укажем на мозаики церквей св. Пракседы и св. Цецилии, на саркофаги, описанные археологами Аринги и Маффэем и на изображение апостола Павла на дне одной чашки, описанной археологом Буонарроти и проч. Эта особенность в изображении апостола Павла столь часто повторяется на памятниках христианского искусства, что кажется как бы священною формулою, которая была составлена, без сомнения, с известною мистическою целью. В самом деле, чем другим, как не атрибутом, состоящим из двойного символа воскресения, из феникса и из пальмы¹⁴⁸, которая на греческом языке также носит название φοῖνιξ, можно было лучше почтить того, кто был главным и самым ревностным проповедником воскресения, как это видно из посланий апостола Павла, из его речи в Ареопаге и из многих мест Апостольских Деяний? Кроме этого, в значении так же особенного атрибута апостол Павел изображался еще с книгою своих посланий, как это можно видеть в мозаике IV века, в равенской церкви св. Марии in Cosmedin, где апостол к трону, на котором изображен агнец, представляет два скатанных свитка, символ его апостольских посланий… Во времена уже позднейшие апостола Павла изображали еще с мечом, как бывшим орудием его смерти. Что же касается до апостола Петра, то многочисленные памятники христианского искусства представляют его преимущественно с ключами в руках, а иногда только в самый момент получения их от Божественного Учителя, согласно с обетованием: Дам ти ключи Царствия (Мф.15:19). Это главный и исключительный атрибут св. апостола Петра! Другим из самых обыкновенных его атрибутов был крест, который он левою рукою поддерживает на своем плече, а правою получает от Спасителя раскрытый свиток. Так, обыкновенно, изображался апостол Петр на саркофагах, надгробных камнях, в мозаиках и на золоченых сосудах, – такова так же бронзовая статуэтка его, рисунок с которой представлен нами выше. Атрибут креста служил намеком на крестную смерть апостола, а монограмма, с которой апостол представлен в указанной нами статуэтке, указывала на имя Христа, который дал апостолам власть творить чудеса силою Своего высочайшего имени, и напоминает таким образом слова, сказанные апостолом больному: у меня нет ни сребра, ни злата, но во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи (Деян.3:6).

Римско-католические ученые из того обстоятельства, что апостол Петр на памятниках христианской древности изображается с ключами и раскрытым свитком, хотят вывести заключение, что в первохристианской Церкви апостола Петра считали не только первым между апостолами, но и владыкою их, или князем, Христовым наместником на земле и в Церкви. Но эти атрибуты ничего не могут возбудить в душе, кроме идеи о первенстве и лучшем ученике, которого и в нашей обыденной жизни мы привыкли всегда отличать чем-нибудь пред другими. На первенстве же никак нельзя основать заключения о власти и господстве, – первенствовать не значит еще господствовать, управлять. В этом отношении история христианского искусства представляет для нас факт весьма великой важности. Известно, что в древности правая сторона считалась местом самым благородным, местом превосходства и знатности. В правительственной иерархии древних (да и ныне тоже) права на это место строго разбирались. Если бы апостол Петр был главою и князем первохристианской Церкви: то христианские художники естественно и необходимо представляли бы его всегда без исключения по правую сторону относительно изображавшихся с ним лиц. Но история христианского искусства показывает немало примеров изображений св. апостола Петра по левую сторону Спасителя, когда апостолы представлялись со своим Божественным Учителем, – факт этот настолько важен, что известнейшие археологи западной церкви, начиная с Петра Дамиена¹⁴⁹, Фомы¹⁵⁰, Дюранда¹⁵¹, Моляпуса¹⁵², Де Марка¹⁵³, Аллатия¹⁵⁴, Мабиллона и наконец Гарруччи и Аббата Полидори, старались объяснять в свою пользу такие памятники христианского искусства, столь ясно противоречащие их мнению о Христовом наместничестве апостола Петра в первохристианской Церкви. Но как бы остроумны ни были соображения означенных ученых, однако факт, указанный нами выше, остался во всей своей силе и всегда громко и всем понятной речью будет говорить против учения западной церкви о наместничестве св. Петра. Имей св. Петр такое значение в первохристианской Церкви, какое хотят дать ему римско-католические ученые: этого факта не могло бы существовать тем более, что мы слишком много и хорошо знаем о том, как не скоро первенствующие христиане изменяли прежние нравы и обычаи древних в области искусства. Владыку или наместника Христова христианский художник первых веков никогда не изобразил бы налево от того, кто дал ему такое звание, тем более налево от своего сотрудника ап. Павла; только лучший и первенствующий ученик может безразлично занимать место, кто этого не знает?!.... Итак, из сказанного нами можно вывести только следующее заключение: если, с одной стороны, атрибуты, с какими св. апостол Петр является на памятниках древнехристианского искусства, свидетельствуют о первенствующем значении его пред другими его сотрудниками, – если, с другой стороны, есть памятники христианского искусства, на которых первенствующее место занимает св. апостол Павел, то можно с несомненностью утверждать, что христианская Церковь считала апостолов Петра и Павла настолько близкими друг к другу, чтобы не разделять этих двух священных образов в своем почитании их, усвоив им с течением времени название апостолов первоверховных и чествуя ап. Петра первым и лучшим, обоих вместе почитать верхом всех апостолов¹⁵⁵...

III

Беглопоповцы выставляют себя правыми и в том, что не имеют епископов; но правота их в этом деле нисколько не похожа на правоту и то́, что́ они выставляют для оправдания себя, скорее обвиняет их, чем оправдывает. Трудно поверить, чтобы и сами они не сознавали неосновательности своих оправданий; скорее можно положить, что они придумывают оправдания себе лишь только для того, чтобы с одной стороны сколько-нибудь себя успокоить, а с другой – иметь предлог к упорству своему на случай обличения их в неправде. Беглопоповцы говорят, напр., что в некоторых православных местностях в Карфагене, Иппоне, Едессе и других, во времена гонений, подолгу не бывало епископов, и хотя христиане ведались тогда у одних священников; однако никто из христиан этих не считал раскольниками, а все считали их православными: почему же, говорят они, нас, за то, что у нас нет епископов, почитают раскольниками? Слышите ли – какое оправдание? На это нужно сказать беглопоповцам вот что: хотя у оных православных христиан не было некоторое время собственно своих епископов, но были тогда епископы в других соседних местах православной Церкви, с которыми они были единомысленны и с которыми, в случае нужды, могли иметь, и конечно имели, общение. Но у беглопоповцев ни в каком месте нет единомысленных с ними епископов, с которыми бы они могли иметь общение и от которых получали бы они удовлетворение духовным своим нуждам. Если же, как мы видели прежде, то общество не может быть Христовою Церковью, в котором вовсе и нигде нет епископов: то беглопоповцы, нигде ни в каком месте, не имеющие епископов, не могут даже называться Христовою Церковью, и по справедливости считаются и именуются раскольниками, т.е. отщепившимися от истинной Церкви Христовой.

Самое главное оправдание себе в неимении епископов беглопоповцы полагают в следующем. «Мы, говорят они, не имеем епископов не потому, чтобы не хотели иметь их, а потому, что нам не дают их; поэтому мы не виноваты, что пользуемся одними только священниками». В этих речах выражается как бы жалоба беглопоповцев на наше духовное начальство, что оно не рукополагает для них епископов. Но знаете ли, каких епископов они хотят иметь у себя? Совершенно единомысленных с ними, которые бы чуждались православной Церкви, считая ее еретическою, а рукополагавших их епископов еретиками, и которые бы, составляя особую в России иерархию, или священноначалие совсем независимое от православной иерархии, распространяли и утверждали раскольнические заблуждения. А что это так, то мы дальше увидим, когда будем говорить о раскольниках австрийцах. Согласитесь же сами, может ли духовное наше начальство рукоположить для беглопоповцев таких епископов враждебных православной Церкви? Ведь в таком случае начальство шло бы и действовало не за истину, а против истины. Наша православная Церковь с любовию предлагает беглопоповцам епископов в единоверии, в котором они, при всех любимых своих обрядах, могли бы иметь свободное общение со всеми православными епископами и от них во всякое время получать себе и священников, и св. миро, и всякое освящение. Но беглопоповцы сами не хотят этого, отвергают предлагаемых им епископов. Теперь кто же виноват, что они не имеют епископов? Не сами ли они виноваты в том, по закоренелому своему упорству? Уклоняясь от общения с православными епископами, беглопоповцы остаются без иерархии, без св. таинства и без надежды вечного спасения. О, как мы счастливы, православные христиане, и как должны быть благодарны Господу Богу за то, что Он всеблагий удостоил нас быть в недрах Христовой Церкви, где у нас есть и законные пастыри, и св. таинства, и полная надежда вечного спасения! Аминь.

Священник Андрей Флегматов

К сожалению, действительность не вполне соответствует стремлениям св. Церкви! Св. Церковь молится о братии св. храма... Где же ясные и видные для всех следы в общественной жизни их братского союза во имя Христа? Много ли у нас школ, учрежденных и содержимых заботами «братий св. храма»? У нас есть школы; есть школы и носящие название приходских, значит близких к церковно-братским по своему назначению; но многие ли из них возникли, так сказать, из недр самого братства, из светлого сознания братства прихода, что учреждением и содержанием школы они делают доброе, Богу приятное дело, и исполняют св. заповедь любви к детям? Школы эти, большею частью, при современном их положении среди общества, лучшее, что могут дать, – это более или менее грамотных молодых людей, но воспитать в них дух христианского братства, основать в них живые отношения к св. храму и святынею его учения освятить течение всей их жизни – им не вполне удается. Конечно, главная причина такого положения дела – и это важно для характеристики отношений наших приходских обществ к делу образования – то, что немногие члены приходских обществ в содействии христианскому просвещению детей видят служение Богу; большинство же не сознает живой связи школы с св. храмом и потому своего усердия к храму не переносят на христианскую школу с ее высоким призванием служить умственному и нравственному развитию юных поколений. Массы темного народа если и оценивают пользу, приносимую школою, то оценивают главным образом с чисто-практической стороны – со стороны ее пригодности в житейском быту. Более образованные классы во взгляде на школу и в требованиях от нее недалеко ушли от народных масс: та же полезность и пригодность обучения, то же сообщение знаний практического характера и, вдобавок, приобретение тех или других прав образования – вот главные требования масс и просвещенных. И действительно, школа нашего времени то и дает, чего от нее требуют...

Есть у нас по местам и больницы, и богадельни; но, опять, многие ли из них своим возникновением обязаны началу братской любви, действующей в жизни церковных обществ? А пока «братия св. храма» не видят еще в служении больным и страждущим прямого служения Богу, до тех пор напрасны будут все сетования друзей добра на бесполезную жертву лучших молодых женских сил, оставляющих родную семью и общину и в отдаленных монастырях слагающих свою нравственную мощь в «послушаниях» с единственно ободряющим сознанием, что «послушание паче поста и молитвы». Только в таких больницах и богадельнях, которые будут созданы, можно сказать, под сенью св. храма и запечатлены и освящены характером священного служения Богу в лице больных, немощных, беспомощных, которые, вследствие этого, будут в глазах народа неразрывно соединены с св. храмом общением целей и служения – только здесь увидят организацию служебных сил с «братским» характером; только сюда понесут свою чистую любовь к Богу, свою неусыпную молитву среди труда, свою пожизненную жертву те юные души, те юноши и девы, которых снедает жажда подвига ради Бога, которых влечет к себе на крыльях воодушевления неведомый для них мир иночества, которые, окруженные своей холодной средою, чуждой «братского» жития, стремятся за тысячи верст пожить и послужить на «братию» – и тем угодить Богу… стремятся и будут стремиться, пока родная семья, родная община будут жить так, как теперь живут, – пока подвиги ради Бога в сознании народа будут мыслимы только где-то там, далеко – в Киеве, Соловках, на Афоне…, а не тут же, у родного очага, под сенью родного храма, в живом неразрывном союзе всей «братии св. храма».

А пока нет таких «братий св. храма», нет и тени «братских» попечений и о тех меньших братиях, которым мы обязаны различными услугами в частной, семейной и общественной жизни, – говорим о целом многочисленном разряде слуг. Повсюду слышатся жалобы и ропот на прислугу, только и речи что об их грубости, плутоватости и распущенности. Все признают, что слуги первые вливают яд нравственной испорченности в невинные души детей. Все боятся за свое здоровье от необходимости обращения с зараженною дурными болезнями прислугою. Все знают, что из числа похищений собственности и даже покушений на жизнь очень видная доля падает на близких домашних слуг. Почти все говорят, что житья нет от слуг; что одни они способны расстроить все счастье жизни, что они господа своих нанимателей. Все, наконец, признают, что источник всех пороков в жизни слуг – невежество, темнота и грубость нравов. А много ли сделано обществом, «братиями св. храма», для просвещения и нравственного возвышения этого темного класса людей?¹⁵⁸ Много ли даже найдется семейств, в которых хоть изредка слуги услышат слово «братского» вразумления и наставления, в которых коснется их души благое слово Св. Евангелия, и будут они отпущены в праздник в храм Божий? Много ли найдется «братий св. храма», для которых кучер, лакей, няня или повар не всю жизнь только кучер, лакей, няня, повар, а и брат и сестра им о Христе, и подобно им «братия св. храма»? Если из окружающих нас есть люди по своему положению наиболее устраненные от благотворного влияния св. Церкви, то это именно эти наши кучера, лакеи, дворники, наши слуги, вообще рабочие, на развращение которых мы жалуемся и вопием, ничего не делая для того, чтобы спасительная сила церковной молитвы и ученья могла коснуться и их души, чтобы и они были сознательно «братиями св. храма». «Братия св. храма» не только остаются равнодушными к нравственным немощам своих слуг; но даже есть очень и очень много и таких «братий», которые не по «братски» пользуются этою темнотою, этим невежеством и неразвитостью бедных слуг и, будучи сами нравственно развращены, увлекают с собою по пути погибели эти грубые, но часто еще не развращенные, добрые, но слабые и бессильные бороться против барского соблазна существа, и таким образом своим развращающим влиянием, примером своей распущенной жизни еще более растравляют язву, от которой гибнет в своем невежестве бедный класс слуг и рабочих..

Мы привели несколько нравственных черт нашей общественной жизни, и все эти черты, и многие им подобные, черты «братий ли св. храма», о милости, мире, жизни и пр. которых молится св. Церковь? Где же «братия св. храма» – братия не по званию только христиан, а по делам жизни? Есть только «прихожане» и в таком смысле мы только и знаем себя, как членов церковного общества. Оттого и наши отношения к св. храму большею частью носят чисто внешний характер. Одни из «братий св. храма» вовсе не знают храма. Их можно видеть в любом месте, в любом собрании, – только не в храме. Другие в св. храме бывают только день, два в году для выполнения обязанности говения. Иные приходят сюда или по своему официальному положению, по обязанности присутствовать в храме, или чтобы показаться людям и самим людей посмотреть, или послушать хорошего пения, или посмотреть на какую-либо особенную церковную «церемонию». Более частые посетители св. храма, более усердные «прихожане», обнаруживают свою преданность св. храму так же большею частью внешним образом. Отслужить молебен или панихиду, послушать чтение акафиста, подать грамотку для поминовения на проскомидии, поставить свечи у икон, бросить кое-что из мелочи в «кружку», с которой обходит народ церковный староста, принести масла для негасимой лампады, купить росного ладана для благоухания курений при церковных службах, вышить золотом пелену к иконе, дать привеску к лампаде, устроить раму, или позлащенную серебряную шату для иконы, обвешать иконами все стены храма, так что храм уподобится какой-либо раскольничьей молельне и залит будет огнями свеч и лампад, сшить новое облачение, поставить лишний, вовсе ненужный выносной крест, так «для украшения», покрыть купола храма позолотою, отлить колокола в сотни пудов, обнести оградою церковную усадьбу, рассадить в ней сад, позаботиться чрез церковного старосту перетянуть в свой приход диакона с зычным басом, принанять подешевле какой-нибудь сборный хор певчих – вот перечень, конечно далеко неполный, внешних отношений к своему приходскому храму немалого числа усердных прихожан. Мало ли чего не сделают для храма и не принесут в храм от своих достатков иные щедродатели и благотворители из прихода, чтобы служили за них Богу камни, огни, курения, злато! И все-таки, несмотря на все эти жертвы, иногда очень ценные и очень нужные для храма, как многие из прихожан остаются только «прихожанами», в глубине душевной жизни чуждыми св. храму, не понимающими духа его молений о «братиях св. храма», не видящими вокруг себя, вне стен храма, этого священного братства! Их камни и злато, огни и курения, по выражению Хомякова – «скудные дары». «Есть дар бесценный», говорит он далее, обращаясь в своем поэтическом подражании древним пророкам от лица Иеговы к жертвоприносящему Израилю, «есть дар бесценный,

Дар нужный Богу твоему;

Ты с ним явись, и, примиренный,

Я все дары твои приму:

Мне нужно сердце чище злата,

И воля крепкая в труде;

Мне нужен брат, любящий брата,

Нужна мне правда на суде¹⁵⁹!

Глаголы любви и правды, слышимые нами в св. храме в учении Слова Божия, при всем нашем усердии к внешнему украшению храма и к соблюдению внешнего союза с ним, – союза обычаев и обрядов, обильных жертв и приношений, – эти глаголы истинной жизни как часто замирают в душе нашей, лишь только мы переступим за порог храма, расходясь по домам! Мы выше видели, как бедна делами любви и благотворения наша приходская общинная жизнь. Не лучше, если еще не хуже, наша личная, частная, домашняя, семейная жизнь. Мы слышим в храме учение Евангелия и апостолов, церковную проповедь, молитвы и песнопения; но по выходе из храма эта возвышенная речь, эти священные звуки уже не услышатся в нашем разговоре, за нашим столом, в наших гостиных. Ни одним словом, ни единым даже звуком в течении длинных, за полночь, разговоров мы не засвидетельствуем, хотя бы забывшись, случайно, что мы – христиане, что нашей мысли предстоит и присуще, кроме карт, нарядов, развлечений, различных предметов житейской суеты, еще и нечто высшее, что́ дает смысл и цену жизни, что́ исполняет и самую жизненную суету достойным содержанием. Что мы «братия св. храма», что для нас дороги права и обязанности этого священного братства, что мы иногда пользуемся семейными собраниями и кружками для воспитании в себе и в своих семействах этого духа братства, что нас вообще занимает нравственное состояние церковного братства, нас окружающего – в этом, слушая наши оживленные разговоры, и общие и отдельные, – никому и никогда не удастся увериться, даже будь этот человек наделен самой редкой проницательностью, даже будь он склонен одни лишь намеки принимать за полное выражение мыслей. Так наша семейная речь, речь наших столовых и гостиных, поразительно чужда высших интересов жизни, представитель которых – св. храм, который, мы, болтая, шутя и смеясь по целым часам, нередко видим пред собой с сияющим крестом, из окон своей столовой или гостиной. Каковы же мы «братия св. храма», когда остаемся сами с собой, со своею совестью, и с людьми, неразлучными с нами по жизни – семьею?.. Мы слышим в храме глаголы правды, мира, благости, заветы чистоты и святыни, а по выходе из него мы уже заняты мыслью, как бы в судебном разбирательстве обойти закон, которого сила против нас, как бы на суде же получше воспользоваться неопытностью и простотою ведущего против нас процесс, и запутать его, и, запутав, как бы подольше и, помудренее распутывать; восстановляя «правду на суде». Нас уже занимает мысль, чем бы насолить нелюбимому соседу. Мы хлопочем уже, как бы поудачнее сбыть из своей лавки залежавшийся товар, и особенно если это попортившиеся съестные припасы, хотя и знаем, что от них переболеют целые семьи бедняков. Мы не находим себе покоя от мысли, как бы отомстить своему обидчику, неосторожно отозвавшемуся о нас в людях... Шутя и веселясь, тотчас после обедни, мы сами так легко и без угрызения совести подшутим и посмеемся над честным именем нашего знакомого. Мы даже не задумаемся пустить в ход низкую клевету на человека, которого нам нужно уронить в мнении других – клеветою... Мы рады облагодетельствовать, конечно под ценный залог, бедного соседа, бедную вдову, ссудой денег за высокие проценты – и эти бедняки должны проститься навсегда со своими ценными вещами, если тяжелые обстоятельства не дадут им возможности в назначенный срок возвратить деньги. Мы, пользуясь доверием кредиторов, упрячем, исподволь, подальше, что́ нужно, и вдруг объявимся банкротами... Мы у одра умирающего богатого родича сочиним наивыгоднейшую для нас «духовную» и не задумаемся ни на минуту поднести ее для подписи, водя почти безжизненной рукой умирающего, не страшась обидеть других, даже более близких и более преданных ему родных, – часто тут же стоящих безмолвными свидетелями совершаемого против них действия... Мы соблазним доверчивую и неопытную юность и проложим ей своим развращением широкий путь к нравственной гибели. Мы обсчитаем рабочих, не додадим платы нашему слуге. Проводя целые ночи в кутеже или за картами в обществе многочисленных гостей, мы будем кормить слуг корками засохшего хлеба или выдавать им счетом, и то скупым, картофелины. Мы и в своей собственной семье, прямо из храма, явимся невыносимыми деспотами-мучителями, мы поднимем руку на родную мать, прибьем свою жену, эту несчастную страдалицу русского самодурства, мы возмутим – и в праздник чаще всего – покой всей семьи, исполним дом страха и грозы. А быть может, в эти самые минуты св. Церковь с матерней любовью будет возносить свое трогательное моление о «милости, мире… и вечном спасении рабов Божиих братии св. храма», братий, забывающих про свое высокое звание, лишь только успело впечатление храма и молитвы и этого обливавшего их потока света от огней и злата, и этого услаждавшего их курения благовоний изгладиться в душе и замениться ощущением привычного им жизненного беззакония…

Отчего же все это? Оттого, что бывая в св. храме, мы не освящаемся его святыней, оттого, что дух его учения не проникает нашу жизнь, наши отношения. Храм не есть средоточие нашей жизни, не есть выразитель, не есть священный символ нашей жизни. Мы и бываем в нем, но как гости – «прихожане», а не как его чада, его братия. Мы и делаем для него и его служителей и то и другое; храм полон наших приношений; нас отличает церковный причт, имена наши возглашаются в молитвах в ряду благотворителей св. храма. Но нашей жизни чужд тот священный идеал, который св. апостол представляет для верующих: «Вы церкви Бога жива (2Кор.6:16), и яко камение живо зиждитеся в храм духовен, святительство свято, возносити жертвы духовны, благоприятны Богови Иисус Христом» (1Пет.2:5). Этот священный идеал христианской жизни никогда не влек к себе наших мыслей, никогда не возвышал нашего духа, и сердце наше никогда не открывало нам его божественной красоты, устремляя свои чувства главным образом на обряд, на внешность, на огни, на злато, на куренья, на то, что услаждает взор, что льстит самолюбию, что убаюкивает неспокойную совесть, что прочищает нам дорогу к мирному в своей среде наслаждению благами жизни и почетом…

Конечно, такое внешнее отношение к св. храму очень и очень многих «прихожан» не может радовать достойных пастырей Церкви, при отсутствии истинной религиозности в самой жизни. Скрепление духовного союза прихожан с церковью составляет несомненно главнейший предмет забот и попечений священников – настоятелей церквей, которые действуют в приходе, как среди «братий св. храма», с полным вниманием к их духовным нуждам, к их христианскому просвещению и совершенству и с осторожностью и малейшею слабостью не подать соблазна своим духовным чадам. И действительно, народное образование, церковная проповедь, совершение треб, частные собеседования с прихожанами, самая жизнь пастырей в среде прихода неотлучно – сколько у духовенства, даже при настоящих условиях его положения, вспомогательных средств к тому, чтобы созидать в душах, вверенных его попечению, храмы Духа Божия по высокому образу Церкви, начертанному св. апостолом! Но, имея пред собою такую высокую цель, пользуется ли духовенство всеми этими средствами во всей их полноте? Пред ним открывалось и теперь еще открыто широкое поле деятельности, благотворной для развития духа Церкви в церковных приходах – народное образование. И что же? Раздаются жалобы некоторых земств на апатичное отношение духовенства к школам, как на значительную помеху в развитии народного образования. Такое равнодушие к народному образованию показывает, как иные духовные пастыри недостаточно понимают свое высокое призвание – направлять духовную жизнь своей паствы всеми зависящими от них и самою жизнью представляемыми способами в духе св. Церкви, и как мало интересует таких пастырей истинное благо самой Церкви – свет в душе, в жизни ее детей…

Церковная проповедь – еще средство благотворно действовать к созиданию христианского братства в духе апостольских наставлений. Касаясь в своем слове некоторых темных сторон семейной жизни прихожан, отец духовный должен бы принять под свою энергическую защиту несчастную русскую женщину, эту пожизненную страдалицу от венца до гроба, в семье своего мужа, где она часто и ценится только, как рабочая сила. Еще более отец духовный должен бы своим пастырским словом оградить детей от родительского произвола и научить родителей смотреть на них, как на будущих граждан и деятельных членов Церкви, а не как на работников, которые едва лишь поднялись на ноги, как должны уже работать на семью – взгляд, укоренившийся в крестьянском быту, даже и в зажиточных семьях. В другой раз духовный пастырь займет мысль своих слушателей теми несчастными бездомными и безродными сиротами, которых так много везде, и особенно в народной среде, которым так трудно везде пробиться в люди, чрез все невзгоды сиротства, и особенно в крестьянской среде, где и благотворят-то им своеобразно: за кусок хлеба, за ночлег не под забором, за какое-либо лохмотье сирота – общий батрак, для которого, часто, в крестьянских семьях нет иных слов, как вечных попреков хлебом… Народ наш любит праздновать, даже сам сочиняет праздники в ущерб своему собственному благосостоянию, и празднует их в полном смысле бездельною праздностью. Не долг ли отца духовного объяснить дух празднования и осудить «дух праздности»?... Посильное содействие православным миссиям, посильная помощь потерпевшим от какого-либо общественного бедствия, отношения, так сказать, внешние членов одной общины к другой, и особенно членов сельских приходов к городским общинам, где представляется столько соблазнов, столько случаев забыть о своей родной общине и порвать нравственную связь с этой «братией св. храма», жизнь этих ходебщиков, каменщиков, плотников, расходящихся по всему русскому миру и пр. сколько достойных предметов церковного собеседования с «братией св. храма»! И, к сожалению, духовные пастыри не часто ищут в этой «братской» жизни воодушевления для своего пастырского слова, и от того «братия св. храма», прослушав церковное поучение, редко сознает более и полнее прежнего свое духовное единство в духе мира, любви, взаимной заботы и попечения. Даже, иногда, к сожалению бывает противное: неуместное, хотя и исполненное ревности, слово иного проповедника, как вихрь какой, срывает с души то благодатное настроение, которое ей сообщилось от слова апостольского и евангельского и вдохновенных молений литургии, соединенных с стройным пением хора…

Исполнение треб – еще верное средство для постоянного, настойчивого напоминания прихожанам о «братстве во Христе», это средство действовать на них не только в храме, но и в их жилищах, в их собраниях, за их столом, у их колыбели, на их могилах. Но многие пастыри, когда по совершении треб, являются почетными гостями своих прихожан, большею частью или молчат, выслушивая развязную речь застольных говорунов, или же и сами вступают в бессодержательный разговор. Иногда проводят они целые часы в среде прихожан на крестинах, поминках, закладинах, но эти дорогие часы чаще всего проходят бесплодно для нравственного усовершения прихожан, для скрепления их союза с Церковью, более внутреннего, искреннего, делами чистой и правой жизни. А если и бывают в эти времена частные собеседования духовных пастырей с прихожанами, то чаще всего они ограничиваются внешними заботами о благолепии храма.

Наконец, самая жизнь пастырей неотлучно среди прихода, на виду всей церковной общины и в постоянном соприкосновении с прихожанами – еще средство и самое надежное поучать, назидать, «немощи немощных носить и не себе угождать» и тем укреплять в церковной общине дух братолюбия и братского единомыслия. Но, к сожалению, нередко самая жизнь иных пастырей не показывает в них самих братских расположений среди «братии св. храма»; по крайней мере; до настоящего времени преобразований в быту духовенства, не редки были жалобы прихожан епархиальному начальству на своих духовных пастырей, так же как не редки были и распри и несогласия в среде церковных причтов, отягощавшие разбирательством духовные консистории. Такая жизнь, понятно, не могла поселять в прихожанах дух мира и братолюбия, который должен отличать «братий св. храма».

Так, если и в среде духовенства мысль «о братстве во Христе» ускользает нередко и из пастырского слова и из отношений к пастве, и из жизни; то неудивительно, что люди мирские не понимают этого церковного моления «о братии св. храма» и в простоте сердца считают за братию храма только церковный причт и, усердствуя для храма, живут и действуют в жизни вовсе не как братья. И чем менее видишь духовной связи верующих с св. храмом, тем поучительнее достойный подражания пример пастырей, подобных покойному о. Александру Гумилевскому¹⁶⁰, стремящихся молитву Церкви о «братии св. храма» перевести в жизнь своего прихода, воспитать в прихожанах дух братства и обратить их христианскую деятельность от внешнего отношения к храму к внутренней связи с ним чрез дела человеколюбия и братского попечения, совершаемые в пределах прихода дружными усилиями церковных попечительств, этого современного вида тех древних братств, которые некогда группировались вокруг храма, как своего средоточия, и под знаменем его учения, его молитв и благословений алчущего питали, жаждущего поили, нагого одевали, больного призревали, неведущего учили и просвещали, колеблющегося утверждали…

К такой полезной деятельности призывает пастырей Церкви и современная жизнь, заявляя требование более внутреннего союза с приходом, а не внешнего только отношения в совершении треб. В наше время, когда с одной стороны св. слово Евангелия свободнее и обильнее прежнего проникает в темную среду народную, внося туда новый свет и раскрывая народу нравственную сущность Христова учения – любовь, правду во святыне жизни, где строго судится всякая ложь лицемерия и фарисейства, – когда с другой стороны еще свободнее и шире сеются в народной жизни плевелы зла во всех видах, заглушающие в ней отцами завещанную преданность св. храму, в наше время заботливость духовенства, направленная к поддержанию только внешнего обрядового поклонения и не подкрепленная энергическим обращением к сознанию, к совести, к чувству паствы – уже не заслуга пред Церковью и не служение Церкви. И, проникнутые духом евангельских заповедей, достойные пастыри Церкви, вознося моление «о милости, мире, жизни, спасении… рабов Божиих «братий св. храма», каждый раз от глубины души воздохнут к Господу в молитве, да животворящий дух любви, милости, мира вдохновит и их самих и их паству, и окружит их не «прихожанами» только, более или менее усердными, а «братиями св. храма», разумеющими свое братство во Христе и с исполнением внешних обрядов, с усердием к храму рукотворенному соединяющими усилие создать из себя, из общества, живущего у храма, живые силы добра и действительные добродетели, в глубине души, истинного поклонения Богу духом и истиною.

Николай Богатинов

Догмат о папской непогрешимости грозит сделаться для католического мира таким же толчком к преобразованию римской церкви, каким когда-то был великий раскол в ней. Проект старокатоликов оказывается уже не единственным. Церковно-преобразовательные стремления пробуждаются и в Испании, с характером близким, но и значительно отличным от стремлений старокатоликов. Семь испанских священников издали воззвание к испанскому народу, в котором они предлагают реформу католической церкви на следующих основаниях: 1) очищение церковного учения по духу Св. Писания Нового Завета; 2) отделение и независимость церкви от государства; 3) выбор в церковные должности общим голосом народа; 4) отменение латинского языка в богослужении, отменение целибата и платы за требоисправления; 5) управление церковью периодически созываемыми соборами. Во главе этих «испанских реформо-католиков» стоит так называемый «центральный комитет пропаганды и организации» под председательством священника Антонию Агуай Молины, который думает предпринять путешествие по Испании с целью возбудить сочувствие к своему делу. Проект принят уже 50-ю священниками. Это общество в письме к Деллингеру заявило свое сочувствие старокатолическому движению и вероятно будет действовать в связи с ним.

Глава XXIV. Каким образом должно наставлять враждолюбивых и как миролюбивых

Наставление 22

Иначе должно наставлять враждолюбивых, иначе – миролюбивых. Любящим раздоры и вражды нужно напоминать, что они, какими бы ни украшались добродетелями, никогда не достигнут духовного совершенства, но пребудут плотяны, доколе не войдут в согласие и мир с ближними. Так и Писание говорит: плод духовный есть – любы, радость, мир… (Гал.5:22); следовательно, кто не заботится о сохранении мира, тот отвергает плод духовный. По сему-то апостол Павел сказал в одном месте: идеже в вас зависти и рвения и распри, не плотстии ли есте (1Кор.3:3)? а в другом дает наставление: мир имейте и святыню со всеми, их же кроме (sine qua – без чего) никтоже узрит Господа» (Евр.12:14), тщащеся блюсти единение духа в союз мира: едино тело и един дух, якоже и звани бысте во едином уповании звания вашего (Еф.4:3–4). Значит, нет части во едином уповании звания тому, кто не блюдет единения со всеми. А между тем немало можно видеть примеров, что иные, отличаясь особенными какими-либо добродетелями, с гордостью смотрят на взаимное общение и единение, которое, может быть, превышает их добродетели. Так, иной строго соблюдает телесное воздержание; но из-за воздержания своего, которым превосходит других, чуждается их и не входит с ними ни в какое общение. Таковые забывают, как славословить должно Бога, – забывают слова Псалмопевца, который говорит: хвалите Его в тимпане и лице (Пс.150:4). В тимпане (литавре или барабане) издает звук сухая и натянутая кожа чрез посредство ударов; а в лице (хоре) соединяются в стройный и гармонический лад разные голоса чрез взаимное между собою согласие. Что́ же применительно к настоящему выражает тимпан, как не удручение плоти воздержанием и постом, и что́ лик, как не соблюдение согласия и мира со всеми? Итак те, кои удручают плоть свою, но пренебрегают миролюбивым общением с ближними своими, хвалят Бога токмо в тимпане, но не в лице. Иные же, обогащаясь многоразличными познаниями, становятся надменными и считают для себя за низость сообщаться с другими, так что чем бо́льшую снискивают мудрость, тем больше презирают их. Таковые пусть внимают вещанию небесной Истины: имейте соль в себе, и мир имейте между собою (Мк.9:50); так заповедует Она с мудростью соединять миролюбие. И действительно, соль или мудрость без мира служит не к спасению, а на пагубу; ибо чем более хвалится кто ведением, тем более становится он виновнее во грехах своих, нежели неведущий, и подвергается тем бо́льшему наказанию, чем удобнее для него избежание греха. К ним же относятся и следующие слова Иакова: аще зависть горьку имате и рвение в сердцах ваших, не хвалитеся, ни лжите на истину. Несть сия премудрость свыше нисходящи, но земна, душевна, бесовска. А яже свыше премудрость, первее убо чиста есть, потом же мирна (Иак.3:14–15, 17): чиста, ибо ее помышления чисты; мирна, ибо чужда гордости, презирающей мир и общение с ближними. Наконец, расположенным к вражде и раздорам надобно внушать истину слов евангельских, чтобы они познали, что никакие добрые дела их не могут служить благоугодной Богу жертвой, до тех, пока будут удаляться от мира и любви с ближними. Слова эти сказаны самим Спасителем в нагорной беседе Его к ученикам и народу: аще принесеши дар твой ко олтарю, говорил Он между прочим, и ту помянеши (вспомнишь), яко брат твой имать нечто на тя; остави ту дар твой пред олтарем, и шед прежде смирися (примирись) с братом твоим, и тогда пришед принеси дар твой (Мф.5:23–24). Из этого можешь заключить, сколь велика вина тех, чья жертва отвергается. Всякий грех может быть изглажден противоположным добрым делом; но какое доброе дело возможно для враждующего, если он не исторгнет самого корня зла, – не истребит в сердце своем вражды? Если же враждующие отвращают слух свой от внушений небесной Истины; то пусть, по крайней мере, обратят взор свой на то́, что́ происходит вблизи и вокруг каждого из них: они увидят, что птицы одного рода, при совокупном полете, не оставляют друг друга, бессловесные животные стадами ходят на пастбищах, и много других подобных тому примеров. И если внимательно посмотрим на эти явления, то неразумные твари взаимным согласием своим не явно ли обличают нас, какое великое зло производит тварь разумная своим несогласием и разладом? Обладая разумом, она вопреки сему дару отвергает то благо, к которому те, не имея этого дара, стремятся по одному только природному влечению.

Совсем иные наставления должно предлагать миролюбивым. Их надобно предостерегать, чтобы, предаваясь сверх надлежащего мирной жизни временной, преходящей, не позабыли и не вознерадели они о мире жизни вечной, нескончаемой, – что́ легко может произойти от искусительного и обманчивого покоя в настоящей жизни и лишить мира в жизни будущей. По сему-то Господь наш Иисус Христос, оставляя уже землю и готовясь к Отцу Небесному, как в прощальной беседе, говорит к ученикам своим: мир (расеm) оставляю вам, мир Мой даю вам; не якоже мир (mundus) дает, Аз даю вам (Ин.14:27), как бы так: «оставляю мир переходной (transitoriam), даю мир пребывающий во веки (mansuram)», показывая тем различие между миром земным и миром пренебесным и призывая их от настоящего к грядущему. Следовательно, кто всецело предается мирному покою земному, тому трудно уже достигнуть мира небесного. Мир должно любить, конечно, но не без ограничений. Так, пристрастная любовь к мирной жизни временной не должна удерживать нас от обличения пороков и чрез потворство нечестию нарушать наш мир с Творцом нашим и Виновником всякого мира: иначе мы, опасаясь и избегая разрыва внешних связей, можем подвергнуться испытанию в душе своей тяжкого для нас расторжения внутреннего союза с Богом. И что́ такое мир земной, преходящий, как не след (и только один след) мира небесного, вечного? Не безрассудно ли, поэтому, возлюбить и предпочесть след, оставленный на прахе земном, а не позаботиться с предусмотрительностью о любви к Тому, Кто оставил его? Поэтому Давид, сохраняя постоянно мир внутренний, свидетельствует, что он не стеснялся нарушением мира внешнего с нечестивыми: не ненавидящие ли Тя, Господи, возненавидех, и о вразех Твоих истаях? Совершенною ненавистью возненавидех я: во враги быша ми (Пс.88:21–22). И что́ значит совершенною ненавистью ненавидеть ненавидящих Господа? значит любить их, как сотворенных Богом, но ненавидеть в них и обличать то́, что́ творят они вопреки воле Творца своего, значит – поддерживать и сохранять их жизнь, но вместе подавлять и искоренять их нечестие, не страшась их вражды и злобы.

Таким образом надобно внушать этим миролюбцам, какой ответственности подвергаются они за свое равнодушие и невнимательность в деле обличения нечестивцев (особенно если они призваны на то́), потворствуя нечестию их своим миролюбивым молчанием, когда избранник Божий, Царь и Пророк, приносил Богу как бы жертву тем, что ревностью своею по Бозе возбуждал против себя вражду грешников. Так и сыны Левиины, избившие поклонников златого тельца, сотворили дело благоугодное Богу: наполнисте (сonsecrastis – освятисте) руки ваша днесь Господу, говорил им Моисей, да дастся на вас благословение (Исх.32:27–29). И благочестивая ревность по Бозе Финееса, пронзившего сулицею (дротиком или копьем) израильтянина Замврия с мадианитянкою Хазвиею среди самого блужения, которым осквернялись сыны Израилевы со дщерми Мадиамли, утолила гнев Божий (Чис.25). Понятны теперь слова Господа: не мните, яко приидох воврещи (дати) мир на землю: не приидох воврещи мир, но меч (Мф.10:34; Лк.12:51). Ибо союз с нечестивыми противен Богу; и потому должен быть рассекаем. Можно припомнить при сем, как благочестивый Иосафат, царь Иудин, прогневал Бога союзом с Ахавом, царем нечестивым Израильским; каковой союз едва не погубил Иосафата, и только обретшаяся в нем дела́ благая спасли его, как сказано было ему чрез пророка: царю Иосафате! нечестиву ли даеши помощь, или ненавидиму от Господа дружиши? сего ради бысть на тя гнев Господень; но токмо дела благая обретошася в тебе, зане отъял еси кумиры от земли Иудины, и исправил еси сердце твое взыскати Господа (2Пар.19:2, 3). Так Всеправедного оскорбляет самый союз наш с нечестивыми; и потому мы не должны чрезмерно дорожить временным миром, а, нарушая мир внешний, должны заботиться о сохранении внутреннего. И тот же избранник Божий, Давид, муж по сердцу Божию, благоразумно соблюдал, как мы заметили уже, и то и другое: с ненавидящими мира, говорит он, бех мирен; егда глаголах им, боряху мя туне (Пс.119:6, 7). Таким образом он и в то время, когда отверзал уста свои на обличение грешников, терпел от них нападения, и независимо от того, когда подвергался их нападениям, был с ними мирен, не оставляя вразумлять своими обличениями и не переставая любить обличаемых. Посему и апостол Павел говорит: аще возможно, еже от вас, со всеми человеки мир имейте (Рим.12:18). Убеждая хранить мир со всеми, Апостол не напрасно сказал предварительно: аще возможно, и к тому присовокупил: еже от вас. Ибо при обличении нечестивых трудно и почти невозможно сохранить внешний мир, и потому он располагает нас к сохранению мира внутреннего, как бы так говоря: мир состоит в согласии двух сторон; посему если обличаемые вами нарушают мир, то вы обличающие и вразумляющие их сохраните его в душе своей. И в другом месте тот же Апостол, сказавши: аще кто не послушает словесе нашего, посланием сего назнаменуйте, и не примешайтеся ему, да посрамится, прибавляет: и не аки врага имейте его, но наказуйте якоже брата (2Фес.3:14–15). Он как бы так говорит: нарушением внешнего мира с ним не стесняйтесь и не страшитесь этого, но внутренний по отношению к нему мир сердечно храните, так чтобы внешнее отчуждение ваше от грешника поражало его, а внутреннее расположение к нему привлекало его, предпочитая внутренний мир внешнему.

Урок VIII. Понятие о сошествии Святого Духа и о необходимости людям благодатной помощи

В предыдущих уроках изображено было, что́ сделал сошедший на землю Сын Божий Искупитель для восстановления падшего человечества и для разрушения человекоубийственных козней диавола. Именно, сказано было, что Он а) своими крестными страданиями и смертью примирил людей с Богом так, что Бог для людей стал теперь Отцом милостивым, а не судиею правосудным; б) своим нисхождением во ад простер это примирение и на всех умерших до того времени людей, освободивши из ада – из-под власти диавола всех тех, которые с верою и любовью приняли Его божественную проповедь об исполнении обетований Божиих о спасении человека; в) своим воскресением из мертвых и вознесением на небо показал всем живущим на земле Свое божественное достоинство и возбудил в них к Себе живую веру; и г) наконец своим учением указал всему роду человеческому путь к воссоединению с Богом. В настоящем VIII уроке остается объяснить детям последнее действие Искупителя – дарование людям благодатной помощи к неуклонному шествию по указанному пути. Но чтобы у детей утвердилось ясное представление о всех действиях Искупителя в непрерывной связи и последовательности, необходимо пред началом VIII урока сделать повторение четырех предшествующих уроков. Нет надобности повторять их в том порядке вопросов и ответов, как они излагались. Довольно напомнить детям их главное содержание; что же касается до всех понятий побочных, – к ним учитель может обращаться по своему усмотрению – только для большего удостоверения, в какой мере усвоены детьми главные понятия.

Вызвать учеников к повторению главного содержания четырех предшествующих уроков учитель может такими, напр., вопросами:

В. Что сделал для людей И. Христос?

О. Он избавил их от тех несчастий, которые причинил им диавол и опять привел их к Отцу Небесному, от которого они отпали через грех.

В. Как Он это сделал?

О. Своими страданиями и смертью, своим нисхождением во ад, воскресением из мертвых, вознесением на небо и своим учением.

За сим должны следовать вопросы: какую пользу доставили людям страдания и смерть Иисуса Христа? Чем полезно было для людей нисхождение Иисуса Христа во ад? и т.д.¹⁶³.

Приступая к изложению последнего действия Искупителя – ниспослания людям благодатной помощи Святого Духа, учитель должен изъяснить детям нужду в этой помощи. Все это изъяснение, соответственно принятому методу, должно основываться на понятиях уже знакомых детям. Посему VIII урок может быть начат следующим вопросом:

В. Итак, теперь диавол уже не имеет никакой власти над людьми?

О. Да; Иисус Христос отнял у него всю власть над людьми. И если бы все люди веровали в Иисуса Христа и жили так, как Он велел, то диавол не мог бы им сделать никакого зла; потому что тогда все они были бы похожи на Бога – Отца Небесного, – и диавол также их боялся бы, как он боится Бога. Но многие из людей сами поддаются диаволу и сами дают ему волю делать им всякое зло.

В. Как же люди сами поддаются диаволу?

О. Так же, как поддалась ему Ева. Если бы Ева не засматривалась на дерево, с которого Бог запретил рвать плоды, и не любовалась его красотою, а крепко держала бы в уме заповедь Божию, то диавол никогда не осмелился бы ей лгать на Бога и советовать, чтобы она вкусила запрещенного плода. Но как она о заповеди Божией мало думала, а думала о том, как хорошо на вид запрещенное древо и как должно быть вкусны плоды его: то диавол и приступил к ней со своим злым советом и довел ее до того, что она решилась преступить заповедь Божию. Так он и теперь делает с людьми. Лишь только он увидит, что человек засмотрелся на что-нибудь непозволенное, лишь только заметит, что человеку нравится какое-нибудь грешное дело, – он тотчас подступает к такому человеку со своими злыми советами и доводит его до того, что человек этот забывает о приказаниях Божиих, – берет непозволенную вещь или делает грешное дело.

В. Но разве и теперь диавол входит в змия, чтобы разговаривать с людьми и учить их грешным делам?

О. В змия он не входит, да это теперь ему и не нужно. Когда он задумал обольстить Еву, он не мог иначе передать ей свои злые советы, как начавши разговор с нею чрез змия: потому что в душе Евы еще вовсе не было привычки грешить и вокруг себя она никого не видала, кто бы грешил; стало быть неоткуда было зайти в ее голову грешным мыслям. Но теперь уже все люди отравлены грехом, как ядом; у каждого есть в душе привычка грешить и каждый вокруг себя видит, как грешат другие. Теперь грешные мысли и желания сами лезут в душу, лишь только мы засмотримся на что-нибудь непозволенное или задумаем о том, чего Бог не велит делать. При этом диаволу остается только поджигать в душе грешные мысли и желания, чтобы отуманить голову человека и довести его до греха. Он это и делает своими тайными советами.

В. Почему же люди знают, что диавол дает им злые советы, когда они его не видят?

О. Святые люди, у которых ум светел и может видеть больше, чем глаза, видали, как диавол тайным, невидимым для глаз образом нашептывал людям свои советы, чтобы довести их до греха, и рассказали всем о своих видениях. Сами грешные люди, когда сделают какое-нибудь слишком дурное дело, сознаются, что оно не казалось им так дурно, когда они приступали к нему, что их что-то как будто невольно тянуло к этому делу. Но к некоторым людям и видимо подходит диавол, принимая вид человека или даже вид ангела, чтобы удобнее обольстить их, подобно тому, как он вошел в змея, чтобы обольстить Еву. Так он подступает к таким людям, которые одолели в себе грешные привычки и дурными примерами грешных людей не соблазняются, т.е. к людям праведным. Так он подступал с лукавыми советами и к Богочеловеку Иисусу Христу во время сорокадневного поста в пустыне, когда еще не знал, что Иисус Христос есть Бог¹⁶⁴.

В. Так, стало быть, и после победы Иисуса Христа над диаволом людям нет спокойного житья от диавола и они и теперь каждую минуту должны его остерегаться?

О. Да; каждую минуту должны остерегаться, или, как сам Иисус Христос сказал, трезвиться и бодрствовать, т.е. не засматриваться на что-нибудь худое и не думать о дурном деле, а помнить заповеди Божии, учение Христово, которое написано в Евангелии. Потому что диавол, как голодный зверь, рыщет везде, чтобы проглотить человека, т.е. подтолкнуть его на грех и увлечь к себе в ад.

В. Как же теперь люди могут уберечься от греха и жить по учению Христову, когда и в душе у них есть привычка грешить, и вокруг себя постоянно видят людей порочных, и когда еще сверх того неотступно ходить за ними диавол со своими лукавыми советами?

О. Тот, кто верует в Иисуса Христа и всею душою любит Его, всегда может уберечься от греха и жить по учению Христову. Потому что таким людям Иисус Христос даровал великую силу, – такую силу, что с помощью ее они сразу могут заглушить в себе грешную мысль, как только она родится в душе от привычки ли ко греху, или же от дурных примеров, и далеко прогнать от себя диавола с его лукавыми советами. Даже если бы кому пришлось теперь, по оплошности своей, согрешить и попасться во власть диаволу; то при помощи той силы, какую даровал И. Христос, такой человек может освободиться из-под власти диавола и его же самого поразить, как ядовитую змею, которая кусает за ногу.

В. Что же это за сила, которую даровал людям Иисус Христос?

О. Эта сила есть Дух Святой?

В. Когда же Иисус Христос даровал людям такую силу?

О. В скором времени после того, как вознесся на небо и воссел одесную Бога Отца. Когда Иисус Христос возносился на небо; то сказал ученикам своим, что пошлет им с неба Духа Святого и приказал им всем быть вместе и никуда не расходиться из Иерусалима. В десятый день по вознесении, когда все ученики Христовы были вместе – в одном доме и молились, зашумела с неба сильная буря, показались в воздухе куски пламени и упали на каждого из учеников Христовых. В этой-то буре, в этих кусках пламени, или огненных языках и пришел к людям Дух Святой. С того времени Он стал жить и живет во всех, кто верует в Иисуса Христа и любит Его. Этот десятый день по вознесении Христовом у нас называется днем сошествия Святого Духа или Троицыным днем. Мы празднуем его также светло, как рождество и воскресение Христово, в память того, что в этот день сошел к людям Дух Святой.

В. Для чего Дух Святой, когда сходил к людям, явился в сильной буре и в кусках пламени?

О. Для того, чтобы не только ученики Христовы, но и другие люди, которые еще не веровали во Христа, знали, что сошел на землю Дух Святой. Ведь Он есть Дух, Его глазами видеть нельзя, потому Он и явился в буре и огне.

В. Что же сделалось с учениками Иисуса Христа, когда сошел к ним с неба Дух Святой?

О. Прежде, хотя они и веровали в Иисуса Христа и любили Его, но боялись и назваться учениками Христовыми, даже скрывались в доме и запирали за собою двери, опасаясь как бы враги Христовы не взяли их и не распяли, как Христа. А теперь они смело вышли к народу и громко стали говорить, что распятый на кресте Иисус Христос воскрес, что Он есть истинный Бог и Спаситель мира; и уже никакая сила вражия – ни злые люди, ни диавол, который вооружал против них народ, не могли заставить их отказаться от Христа и Его учения: за Христа они готовы были на смерть. Такими смелыми и крепкими в вере во Христа стали ученики Христовы после того, как сошел на них с неба и стал жить в них Дух Святой. Такими же крепкими и непобедимыми становились и все, которые потом уверовали во Христа и полюбили Его; потому что во всех таких людях стал жить Дух Святой.

В. Кто же такой этот Дух Святой, – ангел что ли?

О. Нет, Он не ангел. Ангел не может в одно время быть в каждом, кто верит во Христа, а Дух Святой во всех верующих живет в одно время, как бы они ни были далеко друг от друга. Хотя Иисус Христос и послал Его с неба на землю, но Он и после того не оставил небо. Он и во всех ангелах живет: от того они святы и угодны Богу, что им Дух Святой помогает творить волю Божию; а если бы отступил от них Дух Святой, они пали бы с неба, как попадали оттуда согрешившие ангелы или диаволы. Дух Святой есть Бог, такой же вездесущий и всемогущий, как Бог Отец и как Бог Сын, ставший Иисусом Христом, – Он есть третье лицо Св. Троицы, и как Сын Божий рождается от Бога Отца, так Дух Святой исходит от Бога Отца¹⁶⁵.

В. Неужели Дух Святой никогда не был на земле, прежде чем послал Его вознесшийся на небо Иисус Христос?

О. Дух Святой, как Бог, всегда был и есть везде – и на небе и на земле; посему в молитве к нему мы и называем Его вездесущим и все исполняющим. Но прежде пришествия на землю Иисуса Христа Сына Божия, в продолжение слишком пяти тысяч лет, очень немного было людей, в которых вселялся Дух Святой. Этого удостаивались только избранные Божии, наприм. пророки, чрез которых Бог напоминал людям свое обещание об Искупителе. Но когда Сын Божий Иисус Христос страданием своим и смертью своею за грехи людей примирил их с Богом Отцом и сделал их опять любезными Ему; тогда люди стали любезны и Богу Духу Святому. Поэтому Дух Святой стал сходить уже на каждого верующего во Христа – и на стариков и на молодых, и на мужчин и на женщин, – и всем равно теперь помогает своею всемогущею силою – очищает от всякие греховные скверны и спасает от наветов диавольских.

Продолжение беседы в неделю 17 по Пятидесятнице

– Я вот что слыхал: случится, наприм., что человек где-нибудь погибает. Ну, хоть тонет в воде что ли, и помянет он в это время ангела, а в ту самую пору где-нибудь соборуют человека, и масло на нем еще не засохло, ангел-то и помазует этим маслом погибающего, и с того человека, который соборуется, переводит благодать на этого, а соборуемый остается как все равно несоборованный.

– Неправда это. Я уж вам сейчас говорил, что, по учению св. Церкви, благодать Божия в таинстве сообщается тому самому лицу, которое принимает таинство, а не другому кому, и апостол Иаков говорит, что грехи отпускаются помазуемому елеем во имя Господне, а не посторонним людям. Стало быть, благодать, принятая в таинстве, не может с одного человека переходить на другого, над которым не совершены видимые действия таинства, и которого при этом вовсе даже не было. Совершать таинство Елеосвящения словом Божиим предоставлено пресвитерам, а не ангелам. Св. апостол Иаков говорит: болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним. Стало быть, ангел не может помазывать елеем погибающего, не может переводить благодать с соборуемого на другого. Да и чем виноват соборуемый, что у него отнимается благодать и переносится на другого? Человек может лишиться благодати за свое недостоинство, за свое маловерие или неверие, за какие-нибудь тяжкие грехи, а не за то, что в то время, когда над ним совершается таинство, какой-нибудь человек погибает насильственной смертью и помянет ангела. Виноват ли соборуемый, что во время его соборования где-нибудь случайно погибает человек? Видите ли, какая несообразность и какое вопиющее противоречие в этом поверье? Поверье это выдумка.

– У вас говорят, что от встречи с соборованным бывают несчастья. Несчастье может случиться с человеком по попущению Божию, от собственной неосторожности и неблагоразумия человека, либо от случайных обстоятельств, в наказание за что-нибудь и для исправления человека, или для испытания его, а вовсе не от того, что ему навстречу попал соборованный. Ежели верят, что после встречи с таким человеком будет неуспех в деле, по которому человек куда-нибудь отправляется, то и это неправда. Успех доброго дела зависит от самого человека, от его благоразумия, умения, от его старания и усилий, от его предприимчивости, твердости и постоянства в преследовании своей цели, а главным образом от воли и помощи Божией. Если человек станет свое дело делать умеючи и со всем старанием, не отступая перед препятствиями и если поможет Бог, то никакой соборованный не помешает успеху дела. Все зависит от воли Божией. Если кто держится этого поверья, тот как бы так думает и говорит: хотя бы Богу и угодно было, чтобы человек имел успех в своем деле, хотя бы и Бог помогал ему в этом; но если ему попадается навстречу соборованный, то и Бог не поможет. Выходит, что встреча с соборованным как будто сильнее воли Божией. Вот ведь какая богохульная мысль заключается в этом поверье! Ежели встречу с соборованным считают не причиной, а только предзнаменованием несчастья или неудачи, то и в этом заключается противоречие учению христианскому. Кто посылает это предзнаменование? случай или Бог? В мире все управляется промыслом Божиим: верующий в промысл Божий не должен верить случаю. Без воли Божией ничего не бывает. И Христос говорит, что даже самые маленькие ничтожные птички не упадут на землю без воли Отца Небесного, а у людей и волосы на голове на счету, и ни один волос не выпадет из головы без воли Божией. След., случая, или такого обстоятельства, которое само по себе без воли Божией может служить предзнаменованием чего-нибудь, быть не может. А Бог давал предзнаменования только в весьма важных случаях, которые касались или судеб мира и избранного народа Божия, или пришествия в мир Спасителя мира и спасения рода человеческого; напр. ангел был послан для предвозвещения о рождении Иоанна Предтечи и о рождении И. Христа – обетованного Мессии от Девы Марии, новая звезда явилась на небе для возвещения волхвам или восточным мудрецам о рождении Спасителя мира; предзнаменования были пред разрушением Иерусалима и иерусалимского храма во время последней войны иудеев с римлянами. Предзнаменования будут пред вторым пришествием Христовым. А ты наприм. отправляешься в фабрику на работу, или в лес рубить дрова, либо на покос косить сено; ты пошел на рынок за покупками, или в гости к имениннику; ты пошел к кому-нибудь просить взаймы денег; сноха поехала сватать невесту за твоего сына. Ужели же Бог станет посылать вам предзнаменования во всех этих случаях? Нет, Бог в ничтожных, пустых случаях не станет давать предзнаменований и пророчить об успехе дела или о неудаче. Поверье, что встреча с соборованным предвещает несчастье или неудачу, показывает, что против соборованных имеют какое-то предубеждение, какое-то худое мнение. Но худо думать о соборованном, иметь против него предубежденный взгляд несправедливо и ни с чем несообразно. Тебе попался навстречу соборованный. Он, стало быть, после соборования выздоровел, а это значит, что Бог услышал молитву болящего и предстоявших при совершении сего таинства, ниспослал на него благодать свою и восставил от одра болезни. Поэтому на соборованного надобно смотреть, как на человека облагодатствованного, получившего благодать и милость Божию, и тебе при встрече с соборованным представляется, так сказать, ходячее доказательство милости Божией к людям, живой образ благополучия и успеха, а не предзнаменование несчастья или неудачи.

– Вот еще, батюшка, какая есть у людей примета: если при помазании масло входит, то больной выздоровеет, а если не входит, то умрет.

– Да этих примет много, сказал другой: если священник пойдет из дому, да скажет: прощайте, то прощайся с соборованным, – умрет; а ежели скажет: до свидания, то выздоровеет.

– А то вот еще примета, сказал третий: если дым из кадила или от спичек, когда их жгут, идет к дверям, то это к смерти, а если от дверей в передний угол или в кут, то к животу; куда дым, туда и соборованный: дым из дому, – и человека понесут вон, дым в передний угол, – и человек останется дома.

– Стало быть, пророками тут служат не только человек – священник, но и бездушные предметы. Но как они пророчат об ожидающей участи больного? Сами собою или по усмотрению Божию? Бездушные предметы сами собою пророчить не могут о выздоровлении или смерти человека; они этого знать не могут, потому что у них нет разума, нет сознания. И человек может предсказать будущее не иначе, как по откровению от Бога. Напр. пророк Исаия по откровению Божию предсказал царю Езекии, что он выздоровеет и проживет еще 15 лет. А священник и никто другой не может похвалиться откровением Божиим. Иногда о выздоровлении или смерти может предсказать человек опытный, наприм. лекарь; но это может сделать тогда, когда он следил за ходом болезни и когда ему точно известны род болезни, степень ее развития, состояние организма больного, но и тут часто лекаря ошибаются: приговорят больного к смерти, а он выздоровеет, или обнадежат выздоровлением, а он умрет. А священник как, на каком основании может предсказать о смерти или выздоровлении больного? Притом при прощании то или другое слово он говорит без намерения, случайно; как же на основании случайно сказанного слова выводить заключение о том или другом? Неразумно так верить и в непреднамеренных словах священника видеть предсказание. Если же думают, что священник, хотя без намерения скажет слово, но это слово вложено в его уста Богом; то и в этом случае ошибаются. Здесь я должен повторить то же, что говорил прежде. Бог только в весьма важных случаях дает откровение. Если царю Езекии было предсказано по откровению Божию, что он выздоровеет; то это потому, что он был царь благочестивый, и с его жизнью была связана судьба избранного народа Божия. Он уничтожил идолопоклонство в царстве иудейском, введенное его отцом, восстановил почитание истинного Бога и употреблял особенное старание о религиозном образовании народа; им держалась вера и благочестие в народе; от его дальнейшей жизни зависела участь царства иудейского. Стало быть, была весьма важная причина, по которой Бог дал откровение пророку Исаии о его выздоровлении. Не самонадеянно ли будет с нашей стороны, если мы будем думать, что о каждом соборуемом больном Бог дает откровение? А что масло не входит, дым от кадила идет в ту или другую сторону, – это очень просто, и происходит от естественных причин. Во время соборования от собравшегося народа, от горящих свеч бывает в небольших избах очень жарко, особенно если не откроют трубы. Больного пронимает пот. Масло-то и не входит, потому что пот, выступающий из пор кожи, не допускает маслу входить в тело. Либо священник помазывает слишком обильно, от того, что на стручце много ваты и она вбирает в себя много масла, или потому, что при помазании обмакивает стручец в масло не однажды, а дважды или трижды. Масло и не успевает входить. Напротив, когда кожа на теле больного суха, и масла на стручце не много, то масло и входит. Направление же дыма в ту или другую сторону зависит от движения воздуха в комнате. Вверху жарко, внизу прохладнее. От духоты иногда отворяют двери, открывают трубы. Когда отворят двери, верхний теплый воздух выходит на улицу дверьми, а с улицы в комнату идет взамен того внизу воздух более холодный. В открытую трубу бывает тоже тяга воздуха. Поэтому очень естественно, что дым вместе с воздухом идет в ту или другую сторону, или к дверям или к переднему углу, или к печи. Когда вы обращаете внимание на то, куда идет дым и входит ли масло, да в мыслях своих гадаете о смерти, или выздоровлении больного, то стоите рассеянно, невнимательно, не слышите, что́ поют и читают: вы не участвуете в молитве; вы не молитвенники, а гадающие зрители. Вместо того, чтобы наблюдать за этим, лучше углубляйтесь при Елеосвящении в молитву и молитесь поусерднее, а не смотрите на дым, да на спички.

– А узнают еще это как-то по тому, какой лист выпадет в Евангелии. Когда Евангелие кладут на голову больного, тогда его раскрывают, и какой лист раскроется, смертный или не смертный, так и случится. Наш покойничек о. диакон как-то по листу этому узнавал, умрет или оживет соборованный.

– Какой лист выпадет! Вот так и слышится в этих словах ворожба! Когда ворожеи гадают в карты; тогда говорят, что на сердце королю или даме выпала такая-то карта, и что она то-то предвещает. А ведь Евангелие раскрывают не для ворожбы, не для того, чтобы узнать, умрет или выздоровеет он. Раскрывается и полагается оно на голову больного, как рука самого Господа, которая может исцелить болезнь и очистить грехи. Стало быть, по Евангелию и нельзя узнавать, умрет или выздоровеет больной: не для того оно раскрывается. Гадать об этом по Евангелию грешно. Действительно, покойный о. диакон, снимая Евангелие с головы больного, заглядывал и смотрел, что из Евангелия попадется ему в глаза, на раскрытых страницах. Это и я замечал, да не знаю, как он гадал о выздоровлении или смерти; в одном уверен, что он нехорошо делал, если уверял, что такой-то умрет, а такой-то выздоровеет. Будущее знает один Бог.

– Нет, он не то, что заверял, а так только намекал; едва ли, говорит, не умрет, либо скажет: ужо не будет ли легче, не выздоровеет ли ужо.

– Не всегда же угадывал о. диакон, сказал другой. Иногда скажет, что едва ли де не умрет, а глядишь, больной выздоровеет.

– Если и можно предполагать или угадывать о выздоровлении, или смерти больного, то вовсе не по листу, который раскроется в Евангелии, а по роду и состоянию болезни. Наприм., если чахоточный или больной водянкою слишком часто и с большим трудом дышит, то безошибочно можно предположить, что он умрет, или у больного горячкою появилась предсмертная хрипота, то можно не ошибиться, если сказать, что смерть его приближается. Но гадать по словам, которые случайно попадут на глаза при раскрытии Евангелия, – это ворожба, грех.

– А можно ли, батюшка, соборовать на трех спичках?

– Как это соборовать на трех спичках? Разве это водится?

– У нас здесь соборуют на семи спичках, а я видал в деревнях других приходов, там соборуют на трех, читают только три Евангелия и три раза помазывают.

– Ежели бы при соборовании помазание совершилось только однажды, а не три раза или семь раз, то и тогда таинство действительно¹⁶⁷. Но единократное или троекратное помазание может быть допущено только тогда, когда больной находится при последнем издыхании, умирает. Если же больной находится не в отчаянном положении; то над ним должно совершать непременно все чинопоследование Елеосвящения и помазывать его семь раз. Если же священник, кроме показанной причины, по каким-либо другим побуждениям совершает при Елеосвящении не все показанное по уставу, и помазывает больного не семь раз, а три раза, или однажды; то он смертно согрешает.

– Когда соборуют женщин, тогда какие Евангелия читают? Те же ли, которые при соборовании мужчин, или другие?

– Те же.

– А я слыхал, что есть женские Евангелия: когда соборуют женщин; то их читают, а когда мужчин, то читают мужские Евангелия.

– Действительно, в числе семи Евангелий, положенных при Елеосвящении, есть три Евангелия, в которых говорится о женщинах, именно: одно о исцелении И. Христом тещи Симоновой, которая была больна горячкой, второе о десяти девах, третье о исцелении бесноватой дочери ханаанской женщины. По чинопоследованию Елеосвящения должно читать, как при соборовании женщин, так и при соборовании мужчин все семь Евангелий, а не три только. Стало быть, нет особых Евангелий для женщин, и особых для мужчин.

Никто, конечно, не станет оспаривать теперь огромного значения и просвещающего влияния вводимого у нас нового порядка гласного судопроизводства. Никто без уважения и доверия и не говорит у нас об этом великом нововведении, представляющем более чем один шаг на пути правосудия и прогресса. Но все ли знают, что этим шагом, приближающим к рисующемуся в представлении юристов идеалу будущего состояния общества, мы становимся ближе и ближе ко временам глубокой древности библейской, к тем основным началам суда, которые лежат краеугольным основанием гражданской жизни ветхозаветного народа Божия.

Длинный процесс развития прошла юридическая мысль, начиная с того периода, когда нача́ла Моисеева законодательства в первый раз вошли в древнеизраильскую практику, и до настоящего времени. Тем не менее во всей своей истории, судопроизводство, вообще говоря, стояло всегда на двух противоположных началах, склоняясь то к тому, то к другому: на начале вещественно-материальном и религиозно-психологическом. Если употребить научные термины, то первое можно назвать началом аналитическим, а последнее синтетическим. У всех европейских народов, до новейших времен было почти исключительно судопроизводство аналитическое. Это значит, что разъяснение предмета и осуждение подсудимого предоставлялись исключительно самим обстоятельствам, и все внимание судей сосредоточивалось только на увеличении массы внешних свидетельств и фактов, разъясняющих дело. Всякое живое человеческое чувство должно было исчезать пред внешними показаниями, пока разгадка дела – так сказать – математически не вытекала сама собою из внешних посылок и пока вещественный материал доказательств не колебал видимо весов правосудия. И сколько было случаев, что судия, подобно римскому судье Пилату в деле об осуждении Спасителя вопреки своему чувству, подавляемый роковою силою обвиняющих случайных обстоятельств, подписывал смертный приговор преступнику, в глазах которого он читал самую чистую невинность. И сколько годов, иногда десятилетий тянулось по разным инстанциям такое дело, которое, при простом, непосредственном к нему отношении, могло бы решиться очень скоро. Причина трудности и тяжести такого ведения дела очевидна. Совесть человеческая, как ни мелко анализируют ее судьи, предмет невесомый и математически определить бесконечные отношения человека, – этой вечно и животрепещущей монады, как выразился Лейбниц – ко всему окружающему его, в момент совершения известного поступка, нет никакой возможности. Чем шире развивать дело с внешней стороны, тем труднее решать его, и нередко бывало, что наконец дело это принимало такой чудовищный объем, что дальнейшее решение его аналитическим путем становилось положительно невозможно. Совершенно напротив, суд религиозно-психологический, конечно не отвергая некоторых, самых необходимых вещественных элементов, главным образом основывается на субъективных началах непосредственного воззрения и чувства и в непосредственном действии на чувство подсудимого. Так как одно общее основание лежит во внутренней жизни каждого, то, выслушав общую историю дела, присяжный судия, соответствующий своему положению, может моментально на основании собственной совести решить дело и дать приговор. В этом именно отношении нужно понимать известное выражение Риттера: «Ветхозаветные судьи всегда судили только себя (т.е. всегда ставили себя на месте преступника), оттого их приговоры отличались изумительною меткостью и верностью, а новые судьи судят только других, оттого их решения редко основательны и никогда не метки.»

В истории библейской известен только религиозно-психологический или синтетический суд. Когда приводили преступника к ветхозаветному судье, то ни в каком случае не затем, чтобы арестовать его на время производства следствия (тюрьмы вовсе не были даже известны у древних евреев), но чтобы тут же немедленно услышать решение дела на основании закона и совести судьи и затем тут же наказать или оправдать подсудимого. На первый раз такое ведение дела представляется слишком простым, страдающим излишнею, по-видимому, доверчивостью к судье со стороны общества и колеблющимся между случайностями. Конечно, случайности могут быть везде, но насколько не был прост и легок подобный суд, припомним известный всему миру не только христианскому, но и магометанскому и языческому пример мудрого, хотя и моментального решения дела царем Соломоном. К царю являются две женщины, присваивающие себе одного и того же живого ребенка и равно отрекающиеся от ребенка, удушенного одною из них. Кто истинная мать живого ребенка? Малейшая нерешительность в суде, а тем более неверность в решении этого вопроса могла бы совершенно подорвать репутацию царя. Бывали случаи, что арабы изгоняли своих шейхов за нерасторопность и промедление при подобных судебных вопросах. Тут требовался от судьи огромный запас остроумия, не того остроумия, которое, как отраженный свет, блестит только потому, что не идет дальше поверхности предмета, а того остроумия, которое разом попадает в сердце вопроса и одним ударом рассекает все узлы хитрости и таящегося коварства; сколько такого остроумия нужно было, чтобы не стать в тупик пред иском, подобным иску о живом и мертвом ребенках, не зная при этом истории жизни тяжущихся лиц, не имея свидетелей преступления и вообще всех средств, какими располагает нынешнее судопроизводство! Аналитический суд остановился бы тут прежде всего может быть на экспертах, основывающихся на физиологическом отношении матери к дитяти, напр., на внешнем сходстве матери и дитяти и под. Минуя все подобные отношения, Соломон становится исключительно на нравственно-психологической почве. Пред его сознанием моментально, но во всей своей нагой ясности, проносится сила и характер истинной материнской любви в ее отличии от подложной. И одна эта по-видимому простая, но необыкновенно кстати и с творческою энергией в мгновенном изобретении поразительного внешнего выражения (предполагаемое рассечение живого ребенка мечом в глазах тяжущихся женщин), явившаяся мысль решает дело, оставляя по себе при этом в обществе впечатление поразительной нравственной силы и мудрости судьи.

Но с другой стороны такой суд предполагает особенное нравственное состояние самого общества. Это состояние можно назвать состоянием чуткой совести и веры в среде, из которой являются подсудимые. Для того, чтобы судья мог действовать прямым путем на душу подсудимого, эта последняя должна быть открыта для него непосредственно, чтобы он мог, силою и во имя веры и нравственности, приблизить к себе чувство осужденного, не прибегая к внешним возбуждающим средствам. Человек с совершенно огрубевшею совестию и совершенно неверующей мог бы с успехом противопоставить такому суду тысячи различных оправданий и уверток, для решения которых требовался бы уже вещественный анализ, а с тем вместе самый характер судопроизводства должен бы измениться. Когда Иисус Навин вместо процесса следования дела, говорил заподозренному в утайке посвященных Иегове сокровищ: «дай славу Иегове и сознайся, чтобы быть побитым камнями»; то конечно он не сомневался при этом в вере и совести подсудимого, потому что одно простое запирательство со стороны последнего могло, если не устранить, то замедлить казнь, и признание равнялось самонаказанию. Пример замечательный в высокой степени. Не знаешь чему более удивляться: глубокой ли вере, раскрывающей уста подсудимого, несмотря на ужас ожидающего наказания, или нравственной силе властного слова судьи, пленяющего все душевные силы и инстинкты подсудимого (подсудимый имел семейство, которое должно было подвергнуться наказанию вместе с отцом) и ставящего его в положение, не допускающее никакой лжи и обмана. Нынешние арабы говорят о древних судьях, что они знали какие-то заклинательные формулы, которыми заговаривали преступников, так что последние, идя в суд с целью запереться в преступлении, на первых же словах поддавались обаянию слова судьи и сознавались. Это действительно было обаяние, производимое нравственной силой судьи на честной при самом преступлении чуткой и верующей почве. Чтобы усилить нравственное влияние на подсудимых, закон Моисея приписывал присутствовать на судах священникам, не только потому что они были главные изъяснители закона, но главным образом потому что известная народу сила свыше дарованных священству полномочий посредством между Богом святым и греховным человеком часто делала одно присутствие священника пред подсудимым в качестве от Бога посланного обличителя причиной признания в преступлении. Присутствие священника всегда предполагается при суде по закону Моисея, но не в качестве судьи, а только для того, чтобы судопроизводство не теряло характера установления религиозно-нравственного. Есть предание, что ветхозаветный священник, присутствуя на суде, держал руку поднятой вверх, перстом указывая подсудимому на небо. «Ни одно из проявлений гражданской жизни народа, говорит Риттер, не связано до такой степени с частными особенностями духа народного, – с тем что называется гением, разлитым, хотя в различной мере, по всем членам общества, как проявления в формах судопроизводства. Это фокус народной силы и где не устремлено сознание народное на этот фокус с большей или меньшей возбужденностью, там очевидно спит дух народа».

Мало того, что в акте древне-израильского судопроизводства судьи и подсудимые становились в ближайшее религиозно-психическое соотношение между собою, причем никогда не доходившая до полного огрубения совесть подсудимого, независимо от его воли подчинялась совершенно нравственной силе судьи, – в то же самое время подсудимый становился в подобное же отношение ко всему обществу. Нигде, во всей человеческой истории, каждый отдельный поступок частного лица так не отражался на всем обществе, как у древних израильтян, которые, во всем составе своего общества, все были призваны стоять на страже каждой отдельной жизни в своей среде. Только с этой точки зрения может быть понятно, отчего за грех отдельного лица все общество подвергалось не раз наказанию. Официальные, выбранные народом судьи и старейшины были только представителями и распорядителями суда, который в сущности принадлежал безраздельно всему обществу. В некоторых случаях, каждый отдельный член общества становился даже единственным судьею, не будучи официально призван к этой должности. Кто, например, услышал хулу на Бога, тот должен был немедленно, без всякого рассмотрения обстоятельств дела, поднять руку и убить хульника на месте. Напрасно объясняют этот факт предполагаемым бессилием ветхозаветного духа, дающим такое огромное значение видимым случайным проявлениям слова и немогущим якобы сосредоточить все нити судопроизводства около особо избранных чиновников – судей. Препровождать каждого хульника к священнику и судье вовсе не труднее, чем определить достойным образом осуждение и наказание его в руках каждого отдельного члена. Состояние слишком чуткой, так сказать, восторженной совести и веры всегда предполагает подобные явления. При тесном нравственном отношении между членами общества каждое безнравственное явление быстро должно было передаваться всему обществу и прежде всего лицам, по обстоятельствам места и времени стоящим особенно близко к этим явлениям, и потому закон Моисеев психологически совершенно правильно определил, чтобы именно ближайший к месту преступления лица своею нравственною силою задерживали вредный ток, при самом первом моменте его появления, не ожидая правильного судопроизводства, чтобы спасти от заражения дух всего общества, или, по любимому выражению древних моралистов, вырвать отраву прежде чем она пошла по организму. Далее, если суд совершал и особенный официальный судия, то и в таком случае по закону Пятикнижия, держась с одной стороны определенных постановлений закона, он с другой стороны не отрывался от народа, опираясь на общественную совесть. Гласность главная черта всех древне-израильских судов и притом полная гласность, не допускающая никаких исключений, никаких судебных операций при закрытых для публики дверях. По смыслу древнееврейского закона это было бы предпочтение частного интереса пред общим. Самыми судебными местами у древних израильтян были всегда центры народных движений, именно места у ворот, где были и рынки и публичные увеселения, как впоследствии было и у греков, помещавших свои судилища под открытым небом на площадях. Обыкновение помещать судебные места в воротах города осталось неизменным во всей истории израильского народа. Оно удержалось даже и после плена вавилонского (Зах.8:16). На этом основании встречающееся в истории Соломона заявление, что этот царь повелел в своем дворце построить для себя тронную залу при горнице суда, необходимо признать временным изменением, или же какой-либо отдельной инстанцией суда при царском дворце. И хотя в позднейшее время князья Иудины производят суд над Иеремиею в зале царского дворца, но вслед за тем они идут в храм, чтобы судить пророка публично при входе в новые ворота (Иер.26:10, 36:12). Гласный суд у израильтян не прекращался и во время римского владычества. Так Пилат, после рассмотрения обвинения Иисуса Христа в преторе, выводит Его на суд к иудеям (Ин.19:13). С целью привлечения народа к участию в судопроизводстве временем суда назначалось утро – самое оживленное время у восточных жителей, когда улицы бывают полны народом, пользующимся утреннею прохладою, чтобы запастись на рынках всем необходимым для дневного существования. Производство суда в другое время дня, особенно ночью, строго запрещалось. Наконец, что касается хода ветхозаветного судопроизводства, то о нем вообще следует сказать, что оно отличалось простотой с целью дать возможность участвовать в нем всем классам общества. Спорящие лица, являясь пред судьями, заявляли свои жалобы не на бумаге, как египтяне, а словесно (Втор.1:16, 21:22, 25:1). Подсудимый, не явившийся сам, немедленно был вызываем (Втор.25:8). Виновный становился по левую руку обвинителя и имел траурную одежду и распущенные или посыпанные пеплом волосы, чтобы присутствующие легко могли отличить обвиняемого по одному его внешнему виду. Этим обычаем объясняется известный пророческий образ (Зах.3:8), представляющий суд И. Христа с диаволом, причем последний стоит по левую руку и одет в гнусные ризы. Присутствующие при суде не должны были оставаться безмолвными слушателями. Каждый знавший что-либо о спорном вопросе обязан был выступать, на основании своей совести, то за левую сторону то за правую, т.е. то в качестве обвинителя, то в качестве адвоката. Несправедливо мнение некоторых (Михаэлиса и Мунка), что у древних израильтян был особенный род чиновников адвокатов, на каковую должность видят указание в Ис.1:17 и Иов.29:17, 19. Но совершенно бесспорно, что слово защиты лежало на обязанности всего общества при каждом данном случае. На это есть бесчисленные свидетельства у пророков, увещающих народ «вставать рано утром и спешить на защиту сироте, невинно привлеченному к суду». Впрочем, по свидетельству Флавия, к защищению или обвинению подсудимого допускались только полные граждане, не рабы и не женщины. К каким-либо искусственным мерам для открытия истины прибегать не было необходимости. Пытки, существовавшие издревле у других восточных народов, вошли в употребление иудеев только при Ироде. Не существовало также и особенных лиц для совершения наказания над преступником. Народ, осудивший преступника на основании своей общей совести, сам и исполнял свой приговор, обыкновенно состоявший в осуждении на побиение камнями – казнь, избранная потому опять, что в исполнении ее могло участвовать все общество, причем первые камни бросали ближайшие свидетели преступления. Набросанный таким образом над преступником каменный холм получал особенное, взятое из обстоятельств дела, имя и служил уроком для будущих поколений.

Таким образом главным условием ветхозаветного судопроизводства является вера и согласная с божественным законом совесть, проникающая все общество от судии до последнего подсудимого, сплачивающая всех членов в одно целое и в случае нужды самым простым образом отсекающая свои зараженные части. Как ни кажется странным условие, предполагающее живую веру и известную честность со стороны самого преступника, тем не менее без него именно не мыслим идеал судопроизводства, потому что с одной стороны никакой преступник не может перестать быть человеком и следовательно, не может заглушить в себе окончательно голоса правды, а с другой – ведение дела против человека – существа нравственно-религиозного – не будет иметь под собою почвы, если оно стоит где-либо вне нравственных основ. Древние считали судопроизводство в тесном смысле нравственно-религиозным актом и потому даже не признавали действительным тот суд, при совершении которого не присутствовал священник, как и теперь у многих народов известны священники-эксперты, испытывающие над подсудимым живое и действенное религиозное слово.

В начале своей статьи мы сказали, что древнееврейский суд напоминает новый порядок нашего судопроизводства. При этом мы имели в виду во-первых гласность нынешнего суда, хотя не имеющую еще тех широких пределов, какие она имела в простой практике древних евреев, во-вторых, то, что по своему духу, в суде присяжных и адвокатуре наш суд принимает все более и более характер психического взаимодействия между членами общества, а не бездушного процесса, как было часто доселе. Такой суд является отрадным знамением времени потому, главным образом, что служит признаком развития совестливости и возбужденности нравственных интересов в обществе.

А. О.

У простого народа есть поверье, будто св. пророк Илия ездит по небу на огненной колеснице и от этого происходит гром. Согласно ли такое мнение с учением слова Божия и св. православной Церкви? Слово Божие говорит, что сам Бог указывает путь гремящей молнии и повелевает быть на земле снегу, буре и дождю (Иов.28:26). В Псалтири сказано, что Бог возводит облака от последних земли, творит молнии и дождь (Пс.134:7). И в церковных книгах написано, что «Господь Бог Вседержитель возводит облаки от последних земли, молнии в дождь творит, изводит ветры от сокровищ своих, призывает воду морскую и проливает ю на лице земли¹⁶⁸«. И в другой молитве Церковь просит: «Господи Боже наш, утверждай гром, и претворяяй молнию… возгремел бо еси с небеси, Господи, и молнию умножил еси, и смутил еси нас… да не попалит нас огнь ярости Твоея, ниже да не снедает нас ярость молний и громов Твоих¹⁶⁹«... Видите, бр., и в слове Божием и в церковных книгах сказано, что гром производит сам Господь Бог, а не пророк Илия.

Притом, если бы в самом деле пр. Илия производил гром, то прежде Илии-то отчего был гром? А в слове Божием сказано прямо и несколько раз, что и прежде пр. Илии, т.е. когда еще Илия не родился, был гром и молния; напр., когда Бог давал на горе Синае закон Моисею (Исх.19:16). По молитве пророка Самуила, Господь возгремел сильным громом над Филистимлянами, и навел на них ужас, и они были поражены (1Цар.7:10); и в другой раз Самуил воззвал ко Господу, и Господь послал гром и дождь (1Цар.12:18). В Псалтири говорится, что Бог творит молнии и дождь (Пс.134:7), а писавший Псалтирь жил ранее пр. Илии более, нежели 100 годами¹⁷⁰; значит, был гром и раньше пр. Илии.

Что будто пр. Илия ездил по небу и этим производит гром, – это старая выдумка неразумных, темных людей и этому никак не должно верить, ибо верить так есть великий грех неверия слову Божию и святой Церкви, которые говорят противное этому нелепому, языческому верованию. Наши предки, славяне, когда еще не были просвещены св. верой христианскою, веровали, что гром происходит от того, что бог их Перун по небу ездит; а когда приняли св. веру Христову, но не совсем еще просветились ею; то переменили имя языческого бога громовержца, и стали говорить, что ездит по небу и гремит св. пр. Илия. Верование-то осталось то же, языческое; только примешали к нему святое имя великого прор. Илии¹⁷¹.

Перед грозой всегда бывают на небе черные тучи; не в них ли ближайшая причина грома? Действительно, люди ученые дошли, что есть в природе особая сила, от которой бывает гром и молния, называется она электричеством, сила обыкновенная, похожая на ту силу, которая производит выстрел из ружья, а не то, что какая-нибудь сила нечистая, не подумайте этого; эта же самая сила действует в телеграфе.

А ежели и служат пр. Илии молебны во время бездождия, то это затем, что пр. Илия, живучи еще на земле, предсказал нечестивым израильтянам засуху и голод на три с половиною года и потом молитвою своею испросил им от Господа дождь (3Цар.17:1). Если при жизни своей на земле пр. Илия избавил от засухи и голода израильтян; то теперь на небе он тем более может умолить Господа, чтобы Он послал дождь тем, кои просят того. Так и говорится в церковной книге: «Владыко Господи Боже наш, послушавший Илию Фесвитянина ревности ради к Тебе, и во время посылаемому на землю дождю удержатися повелевый, таже паки молитвою его дождь плодоносный даровавый¹⁷².»

Итак, бр., не верьте тем, которые говорят, будто пр. Илия ездит по небу и гремит; верьте слову Божию и Церкви, которые учат, что гром и молния от Бога. Аминь.

Священник П. Любимов

Сентября 30. Неделя 18 по Пятидесятнице

Прочитано и объяснено Евангелие о чудесной ловитве рыбы, по слову И. Христа; и когда были объяснены слова И. Христа, сказанные Симону: отсель будеши человеки ловя, один из слушателей сказал:

– А! так вот почему апостолы называются в церковной службе ловцами. А то я все не мог понять, когда поют: иже премудры ловцы явлей и тьми уловлей вселенную.

Другой спросил: куда, батюшка, девали они заловленную рыбу?

– Симон, Иаков, Иоанн были рыболовы; этим они и снискивали себе пропитание. Поэтому должно полагать, что рыбу они употребили в пищу.

– А я вот что слыхал. Когда вытащили рыбу, И. Христос велел апостолам ее разобрать, крупную класть особо и мелкую особо. Апостолы подумали, что Он хочет взять свой пай: как мы де эдак-то рассортируем рыбу, Он и возьмет себе крупную. Так они вот что сделали: разделили рыбу на две кучи и в обе кучи положили часть крупной и часть мелкой поровну. Оно так и случилось, как они думали: И. Христос взял на свой пай одну половину рыбы.

– Это басня, выдумка, противная Евангелию и недостойная ни И. Христа, ни апостолов. Вам и самим, кажется, это можно понять. Во-первых, о дележе рыбы ничего не говорится в Евангелии. Во-вторых, в басне этой И. Христос представляется своекорыстным, несправедливым, расчетливым с обидою для других: хочет взять лучшую часть рыбы и присвоить добытое чужим трудом. А так думать и говорить о Христе богохульно. В-третьих: апостолы представляются какими-то подозрительными, имеющими о Христе худое мнение, скупыми и неблагодарными, – подозрительными потому, что подозревают в И. Христе своекорыстие. Худое мнение об И. Христе выражают тем, что предполагают, будто Он способен взять лучшую часть рыбы и воспользоваться чужим трудом. Скупость свою показывают в том, что жалеют уступить И. Христу лучшую часть добытой рыбы.

Апостолы понимали, что они удачным ловом рыбы обязаны И. Христу; потому что они одни без благословения И. Христа, при одних своих усилиях, ночью в более благоприятное время ничего не могли поймать, а теперь днем по чудотворному слову И. Христа поймали так много рыбы, что сеть прорывалась и ужас объял Петра и всех бывших тут, и при всем том жалеют отдать И. Христу лучшую часть добычи. Вот и неблагодарность с их стороны. Но из Евангелия видно, что апостолы не были своекорыстны, не были пристрастны к житейским выгодам: они ничего не пожалели для И. Христа. По приглашению И. Христа быть Его учениками они все оставили и лодки, и сети, и домы свои, а Иаков и Иоанн и отца своего Зеведея и последовали за Христом (Лк.5:11; Мк.1:16–20). Если они оставили свои домы, свои семейства и все свое имущество для того, чтобы быть учениками И. Христа; то делать раздел рыбы, при этом преследовать свои выгоды им было уже не для чего. У И. Христа с учениками содержание было общее, дележа между ними не могло быть и не было. Видите ли как невероятна, несбыточна эта сказка? Не верьте таким неразумным басням.

– Оно и то нам кажется, что эта история говорит о Христе как будто что-то неладно.

– Не история, а басня и не как будто неладно, а действительно слишком неладно, даже богопротивно и богохульно.

Октября 7. Неделя 19 по Пятидесятнице

Прочитано и объяснено дневное Евангелие о любви ко врагам, о благотворении ненавидящим и о молитве за обидящих, причем объяснено, кого должно разуметь под личными врагами и обидчиками, и сказано, что за обидящих надобно молиться так: спаси, Господи, и помилуй ненавидящих и обидящих меня и творящих мне напасти и не остави их погибнути мене ради грешнаго, т.е. надобно молиться о том, чтобы Бог из-за нас грешных за ненависть, вражду к нам наших недоброжелателей и за их обиды не погубил их, а спас бы их и помиловал.

– А у нас не так, сказал кто-то из слушателей. У нас если кто был нам не друг, то уж не жди, чтобы помолились о нем, а когда умрет, то и тогда не только в молитве, но и в простом разговоре добром не помянут, а говорят: туда ему и дорога, чтоб ему каждый день лететь в тартарары на целую сажень!

– Это не по-христиански; христиане не должны так поступать. Кто так поступает, того по справедливости и христианином назвать нельзя. И. Христос любовь между людьми поставляет признаком своих последователей: О сем разумеют вси, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собою, т.е. потому и будут распознавать, что вы мои ученики и последователи, если между вами будет взаимная любовь. След., если между последователями Христа нет любви, то таковых по справедливости нельзя назвать и последователями Христа. Христиане не только не должны питать к своим недоброжелателям и врагам недоброжелательство, вражду, ненависть, злобу, но напротив должны терпеливо сносить и оскорбления, прощать и забывать их обиды, любить их, желать им добра, благодетельствовать, помогать при всяком представившемся случае и молиться за них, как при жизни, так и по смерти. А по смерти молиться о них надобно так: помяни, Господи, души усопших раб Твоих (таких-то по имени) и прости им вся согрешения вольная и невольная, даруй им царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоея бесконечныя и блаженныя жизни наслаждение. Подаждь, Господи, оставление грехов всем прежде отшедшим отцем и братиям нашим и сотвори им вечную память.

Затем после объяснения слов Иисуса Христа: ударившему тебя в щеку подставь другую… всякому, просящему у тебя, давай и от взявшаго у тебя твое не требуй назад, было обращено внимание слушателей на наставление И. Христа: как хотите, чтобы поступали с вами другие, так и вы поступайте с ними, и приведены были примеры между прочим следующие: у тебя примерно, от чего Боже сохрани! горел бы дом. Желательно ли бы тебе было, чтобы другие тушили пожар, выносили и берегли твои пожитки? Конечно, желательно. Так и ты делай для других: если случится у кого пожар, беги скорее не смотреть, как дом горит, а помогать тушить огонь, спасать имущество, беречь малолетних детей.

– Ну, у нас своим-то таки помогают на пожаре, а вон во время пожара в квартире у француза иные прибежали не спасать имение, а растаскивать: все тащат домой не только из флигеля, который горел, но из дома, который не горел.

– Зачем же так, не по-людски, делали?

– Француз не свой брат мастеровой, – чужой не русской; и по-русски говорить не умел, а жил у помещика на большом жалованье и строил завод. Ну, как-то не любили его.

– Нет, не по-христиански так делать. По Христову учению надобно помогать в беде всякому человеку, будь он француз или даже татарин.

– А у нас, сгинь-ко татарин, так скажут: собаке – собачья смерть.

– Господь притчею о милосердом самарянине научил нас, что ближний наш есть всякий человек, какой бы веры, из какого бы народа он ни был, и заповедал помогать в несчастии всякому человеку.

– А в самом деле, батюшка, расскажи-ко нам эту притчу. Я давно хочу спросить о ней.

– Эту притчу Господь сказал вот по какому случаю. Один законник спрашивал Иисуса Христа, что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную. А Господь ему самому предложил вопросы: а что написано в законе? как там говорится? Законник отвечал: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всею душею твоею… и ближнего своего как самого себя. Господь ему и говорит: правильно ты сказал; поступай так и получишь вечную жизнь. А законник предложил ему новый вопрос; кто же мой ближний? Евреи, видите ли, считали своими ближними только евреев же, своих единоплеменников и единоверцев, а язычников, иноверцев почитали чужими для себя и не считали своею обязанностью любить их и делать им добро. Вместо прямого ответа, что ближний нам есть всякий человек, Иисус Христос сказал притчу о милосердом самарянине. Один, говорит, человек шел из Иерусалима в город Иерихон и попался разбойникам, которые ограбили его, изранили, и оставили еле живым. Проходили той дорогой сначала священник еврейский, потом левит; но ни тот, ни другой не помогли ему, хотя избитый разбойниками был еврей, а только посмотрели и прошли мимо. После того проезжал той дорогой самарянин. Надобно заметить, что самарянин был не еврей, а человек другой земли, другой веры. Самаряне были особый народ; они не происходили от Авраама, а были потомки язычников, поселенных в бывшем царстве израильском Салманассаром, царем ассирийским, вместо отведенных в плен израильтян; жили они в области, называвшейся Самариею; они веровали в единого Бога, как и евреи, и принимали закон Моисеев, но разнились в вере от евреев: между прочим тем, что не признавали пророческих книг. Между самарянами и иудеями еще со времени возвращения последних из плена вавилонского была сильная вражда, которая продолжалась и во времена И. Христа. Евреи гнушались самарянами, пренебрегали ими, как потомками язычников, не водили с ними знакомства, не роднились с ними, даже не разговаривали с ними. И вот этот-то самарянин увидел избитого разбойниками еврея, сжалился над ним, перевязал его раны, возливая на них масло и вино, посадил его на своего осла, а сам шел пешком, привез его в гостиницу и позаботился о его излечении, а на другой день, уезжая, дал содержателю гостиницы два динария и просил его позаботиться о несчастном и обещал по возвращении заплатить ему, если издержит более двух динариев. А так как законник спрашивал И. Христа, кто мой ближний, то И. Христос, сказав эту притчу, спросил законника: кто из этих троих, по-твоему, был ближний попавшемуся разбойникам? Законник отвечал: тот, кто оказал ему милость. На это отвечал И. Христос: иди и ты поступай так же, т.е. помогай человеку в беде, кто бы он ни был, хоть бы человек другой веры, другой земли, другого народа, хоть бы даже враг. Стало быть, надобно по Христовой заповеди оказывать помощь в несчастии не только французу-христианину, но и татарину и всякому человеку.

В практике священника, особенно сельского, встречаются иногда случаи, которые поставляют его в крайне затруднительное положение. Не находя скорого выхода из этого затруднения, пастырь невольно может в глазах народа суеверного и невежественного подать повод к сомнению в силе пастырского его служения и даже в могуществе божественных средств, вверенных ему. Суеверный и невежественный народ, не видя от своего духовного отца удовлетворения своим вопиющим потребностям и нуждам духовным, может искать этого удовлетворения помимо религии, в источниках нечистых, и приходить к убеждению, что сии последние действительнее и спасительнее св. веры. Мы разумеем особенно те случаи, когда сельскому священнику приходится встречаться с так называемыми бесноватыми. Лица, воспитавшиеся среди образованного общества, часто думают, что все рассказы о бесноватых есть не что иное, как плод грубой, суеверной фантазии. Но если спуститься в среду нашего темного народа, пожить подольше в сельском захолустье, можно убедиться, что там действительно бывают бесноватые, когда человек говорит и действует под влиянием живущей в нем нечистой силы. Правда, не все так называемые бесноватые должны быть признаны действительно одержимыми злым духом. Бывают естественные истерические припадки, весьма сходные с беснованием; бывают также случаи, когда лица по каким-нибудь расчетам, вызванным особенными обстоятельствами жизни, притворно беснуются. Пастырь, внимательный к своим пасомым, зорко проникающий во всю их домашнюю обстановку и семейные отношения, легко отличит такие случаи от действительного беснования и конечно даст полезный совет для устранения их. Поэтому мы не считаем нужным входить в объяснение признаков, по которым можно отличить естественную болезнь или притворство от действительного беснования. Мы имеем в виду случаи собственно действительного беснования, когда священник вполне убеждается, что видимые им припадки происходят не от естественной какой-либо причины, а от действия злого духа, вселившегося в несчастного человека. Что ему делать в этих случаях? К каким средствам преимущественно должен он обращаться для уврачевания страдающих?

В Церкви православной с древних времен существуют для уврачевания таких лиц особенные заклинания. Св. Церковь, чтобы предохранить своих верных чад от насильственного и наглого действия злого духа, ввела в обычай пред самым Крещением творить над каждым заклинания. Но кроме того на случай, если кто и после Крещения подвергнется влиянию злого духа, Церковь имеет особенный чин заклинания над бесноватым. Этот чин, взятый из требника Петра Могилы, внесен в требник, изданный с благословения св. Синода в Киево-Печерской Лавре в 1857г. Он составлен на основании древнего предания Церкви, которая с первых времен имела такие заклинания. Все заклинательные молитвы, собранные в этом чине, принадлежат древнейшим св. отцам Церкви: Григорию Чудотворцу, Киприану Карфагенскому, Василию Великому, Иоанну Златоустому. Но в древние времена Церковь поручала совершать заклинания над бесноватыми не всем священникам; она обыкновенно для этого избирала из чина пресвитерского особенных лиц, которым по преимуществу вверялось это дело и которые потому носили особенное название заклинателей. Ее выбор в этих случаях обыкновенно падал на тех лиц, которые отличались особенным благочестием, особенной силой веры и неразлучными с этими качествами – особенными дарованиями духовными. Она смотрела на заклинания как на дело, выходящее из обыкновенного порядка; поэтому и старалась поручить его лицам избранным. Как много Церковь обращала внимания на личные достоинства заклинателей, можно видеть из того, что в западных странах Церкви допускаемы были к этой должности лица, отличающиеся верой и благочестием, и не из священного чина, а из церковнослужителей или даже из мирян. Попечению этих избранных лиц они совершенно отдавали бесноватых, так что заклинатели, можно сказать, были их опекунами. Они обыкновенно становились во время богослужения в притворе церковном, куда допускаемы были бесноватые. Здесь, до начала богослужения или по окончании его, совершали они над беснующимися заклинательные молитвы; во время богослужения, по своему усмотрению, они дозволяли или не дозволяли бесноватым стоять в притворе, наряду с лицами, которые допускаемы были в эту часть храма, т.е. с оглашенными и кающимися. В прочее же время они старались упражнять бесноватых – молитвою, постом и разными работами, необходимыми для храма, избирая для них работы самые черные, например, метение пола в храме, очистка местности вокруг храма, ношение воды и тому под. С течением времени, когда уже редки стали случаи беснования, должность особенных заклинателей в Церкви также начала становиться все реже и реже и наконец совсем вышла из употребления.

Само собой разумеется, существовавший в древней Церкви обычай назначать особенных заклинателей и необходимые условия, которые Церковь наблюдала при назначении таких лиц, нисколько не лишают теперь права священников творить самим эти заклинания над бесноватыми. Если священники имеют право читать заклинательные молитвы над готовящимися к Крещению, то конечно они имеют также право совершать особенный чин заклинания и над лицами, подвергшимися беснованию после Крещения. Древний обычай Церкви поручать это дело особенным лицам, отличающимся благочестием и силой веры, обязывает только священников, принимающихся за это дело, с особенным тщанием заботиться о приобретении тех качеств, которыми обыкновенно отличались древние заклинатели. В требнике Петра Могилы представляется подробное указание нравственных качеств, которыми должны отличаться лица, совершающие заклинания. Им особенно внушается «блюсти себя от страсти гордости и тщеславия, от всякого вида сребролюбия и лихоимства, от всякого рода плотской нечистоты и стяжать живую веру, твердую надежду на всемогущество Божие и искреннее желание творить святое дело во славу Божию и во благо страждущего человечества¹⁷⁴«.

Но пользуясь существующим в Церкви чином заклинания, священник не должен смотреть на него, как только на единственное средство для уврачевания бесноватых. И в древней Церкви, когда существовали особенные заклинатели, они все дело свое не ограничивали одним только чтением над бесноватыми заклинательных молитв; они, как видно из истории, были постоянными их надзирателями, опекунами, пестунами, располагали всеми их занятиями, каждым их шагом. Таков должен быть в отношении к ним и нынешний священник, принимающий на себя дело заклинания и обязанный по своему сану помогать своим пасомым в их немощах духовных. Но, как он, при множестве своих пастырских обязанностей, может быть постоянным надзирателем и пестуном лиц, подвергшихся беснованию? Что он может делать для них, кроме усердной молитвы Господу по определенному чину и произнесения над ними всесильного имени Христа?

Решение этого вопроса можно найти, если внимательнее прислушаться к голосу древней Церкви, выражающемуся в ее обычаях и постановлениях. Как смотрела Церковь на бесноватых? Она не допускала их переступать порог церковный; она назначала им самое отдаленное место в храме, и то под надзором особенных избранных лиц; она не дозволяла одержимых демоном принимать в клир. В 79-м правиле апостольском говорится: «Аще кто демона имеет, да не будет принят в клир, но ниже с верными да молится. Освободясь же, да принят будет с верными, и аще достоин, то и в клир». В 4-м правиле св. апостола Павла говорится: «Бесный да поучается правоверию, и да не причащается, дóндеже очистится. Аще же смерть приспеет, да причастится¹⁷⁵«. Конечно, причиной устранения бесноватых от церковных молитв и общения в таинствах могли быть безобразные слова и действия и те хуления, которые они произносили во время своих припадков. Но св. Тимофей, епископ александрийский, в своем 3-м каноническом ответе даже тем бесноватым, которые ведут себя спокойно и на которых можно положиться, что они не произведут в Церкви безобразия, разрешает приобщаться только изредка, а не каждый день, как приобщались в те времена все верные, говоря, что довольно для них только по временам приобщаться. Стало быть, Церковь имела в виду еще другую причину, по которой она бесноватых лишала одинаковых прав с прочими верующими, а не одно безобразие их слов и действий. Эту причину весьма ясно указывает знаменитый толкователь церковных правил Зонарь, который самими древними толкователями церковных правил признается превосходнейшим¹⁷⁶. Изъясняя 79 правило апостольское, он говорит: «Одержимы демоном бывают люди сами нечистые духом и жизнию своею: ибо всегда можно думать, что злой дух не вселился бы в человека, если бы не находил в нем достойного себе жилища, приготовленного худою жизнию¹⁷⁷«. Итак, строгость церковных правил в отношении к бесноватым основывалась на том, что Церковь смотрела на них, как на людей нравственно нечистых, развивших в себе до крайней степени сродство с нечистым духом и приемлемость к его действиям. Поэтому-то Церковь в древности и назначала им место у порога церковного, наряду с кающимися, которые в те времена обыкновенно отлучаемы были от общения церковного и во вретищах стояли у порога храма, ища примирения с Церковию; поэтому-то и назначаемы были им такие же трудные подвиги, какие несли кающиеся, т.е. усиленный пост и особенные труды или работы при храме.

Если так св. православная Церковь с древних времен смотрела на бесноватых; то так же должен смотреть на них и каждый священник, которому придется встретить их в своем приходе. А если такой взгляд должен быть на лицо, одержимое злым духом; то понятно, к какому средству пастырь должен прибегать для уврачевания этого лица, кроме молитв и заклинаний по принятому чинопоследованию. Это средство – то же самое, какое вверено священнику для уврачевания вообще недугов душевных, т.е. исповедь. Его обязанность располагать таких лиц к тому, чтобы они как можно чаще очищали свою совесть. И сам он при исповеди таких лиц должен вникать во все мелкие подробности их грехов и проникать во все тайные изгибы коренящихся в душе их страстей. Стало быть, он должен совершать исповедь таких лиц с большей продолжительностью, нежели как он исповедует прочих прихожан своих, или, что еще лучше, приучать их, чтобы они каждое замеченное движение душевное спешили передавать своему духовнику. Одним словом, он должен поставить их в такое положение, чтобы душа их была постоянно обнажена перед духовником. В таком случае он вполне примет тот характер пестуна бесноватых, которым отличались древние заклинатели; в таком случае ему легко будет прилагать к душевным язвам те духовные врачества, которыми он владеет, направлять их к ослаблению и уничтожению господствующих в их душах страстей и возвращать страждущему дух благочестия, противный демону. Коль скоро порвутся в душе связи, соединяющие ее со злым духом, то, конечно, легко будет и изгнание его. В этом главным образом должна состоять пастырская деятельность священника в отношении к бесноватым. А молитвами и заклинаниями он должен пользоваться при этом как средством к тому, чтобы злой дух не препятствовал его пастырскому влиянию на душу страждущего и оставлял возможно больше времени сему последнему с ясным сознанием размышлять о положении своей души. Без этого радикального средства, т.е. уврачевания души посредством исповеди, трудно положиться на действительность одних заклинаний по определенному чину.

Между обязанностями, налагаемыми на мое новое служение, говорил мне молодой священник, есть обязанность сопровождать преступников на казнь, – призвание важное, но в то же время очень трудное, которое мне стоит тяжких усилий.

Судьи покончили свое дело, а мое должно было только начаться.

Несчастный, к которому я пришел преподать утешение религии, был в цвете лет; в минуту слепой ревности, и побуждаемый ею, в самозабвении он обагрил свою руку в крови молодой особы, на которой должен был жениться. Ему оставалась одна надежда только, – надежда на Божию милость; но нечестивые начала, в которых этот преступник был воспитан и которыми руководствовался в жизни, заставляли меня бояться пагубного с его стороны упорства.

В тюремный замок пошел я к нему с сердцем сжатым, при мысли о его несчастии, и трепетным от предположения, что он не захочет воспользоваться единственным врачевством, которое могло еще облегчить его в таком несчастии. Как только я показался, он сказал мне с видом угрюмым и презрительным: «милостивый государь! Пособия священников мне не нужны. Разум и природа всегда были моими руководителями, и теперь, если я и мог забыть их голос, все-таки не хочу иметь других наставников. Немного минут осталось мне жить, они и без вас тяжелы; потрудитесь удалиться от меня.»

Я говорю ему: «звание, которое я ношу, не должно быть причиной отвращения от меня. Я не буду с вами говорить как священник, если вы не желаете этого. Вы теперь закованы, и пользоваться этим, чтобы насильно навязываться вам с своими увещаниями, было бы варварством: поступая таким образом, при всем моем желании облегчить ваши страдания, я, без сомнения, усилил бы их».

«Я не хочу вас слушать, как священника, отвечал он мне; а кроме священника я в вас не вижу никого другого».

«Я такой же человек, как и вы, и ужели из всех людей только мое присутствие для вас невыносимо? Вы в моих глазах достойны сострадания и участия; за что же я в ваших глазах составляю предмет страха и презрения?»

«Желания мне добра и сострадание ко мне, отворившие вам мое заключение, я умею ценить и ценю; но самое это сострадание заставляет меня только сильнее чувствовать все то, чем и как горька участь моя «.

Эта беседа продолжалась довольно долго.

Я говорил: какой человек, страдая, отказывается слышать голос своего друга? Кто, напротив, не любит того целительного бальзама, который нежное и искреннее сожаление разливает на душевные раны?

«Если я не ошибаюсь, то для меня понятны ваши чувствования относительно меня. Вам нет нужды притворяться; ваше великодушие может вам внушить некоторую жалость, некоторое снисхождение к виновному, но в действительности я для вас не что иное, как только низкий убийца. И в ваших приятных речах я не могу не подметить гордости, каковую вам внушает счастливое превосходство вашего положения пред моим».

«Как? мне гордиться пред вами? вскричал я с жаром; да кто же я? не такой же ли человек и я, как и вы? И в моей груди есть сердце и страсти, как и в вашей. Ежели же я не впал в искушение, которое бы меня предало преследованию законов; то могу ли я поэтому унижать и презирать вас, я – служитель Бога, пред которым и величайшие праведники трепещут? Одна минута вас погубила, одна минута могла бы и меня погубить, и одинаковые обстоятельства могли бы навлечь и на мою голову несчастье подобное вашему. Мои убеждения и взгляд вы можете узнать от многих. Я вижу в вас низкого убийцу, говорите вы. Уверьтесь, что я вижу в вас одного из моих братьев, которого роковая страсть повергла в заблуждение. Я вижу в вас человека несчастного, которого преступление действительно страшно, но которое на весах Верховного правосудия весит, может быть, гораздо меньше, чем злоба других людей, которые в час, злосчастно прозвучавший над вами, могли предаваться удовольствиям и праздным забавам. Вот мои чувствования! Вот что мне внушает разум и природа!»

«Да! Это их язык: и к стыду своему я должен признаться, что не ожидал найти столько правды в устах священника. Ваша правдивая речь действительно есть нечто приятное для преступника».

«Вы этого не ожидали? Молите Бога, чтобы священник был всегда в числе ваших друзей таких же, каким я тотчас признал вас. С тою же готовностью, с какою я пришел пожалеть вас в вашем несчастье, я, уверяю вас, бросился бы перед вами, когда вы были на краю бездны, и, может быть, вы не попали бы в нее. Увы! я не имел этого счастья. Но у меня есть еще желание сделать для вас что-либо хорошее, не будьте жестоки, обрадуйте меня. Вы сердце имеете не железное, вы понимаете, как много сладостного и приятного в сострадании искреннем и бескорыстном. Доставьте мне возможность сами вспомнить, что в моей жизни был такой день, когда напрасно меня всюду искали; когда школа, и все другое было забыто. В этот день я был в тюремном замке, и на своих руках омывал несчастного своими слезами»…

«О, священник! это чересчур… Ваша добродетель овладела моим сердцем. Ежели оно достойно того, я думаю доверить его вам на те несколько минут, в продолжение которых оно еще будет биться. Ваши слова облегчают мои тяжкие страдания».

«Христианская любовь не имеет пределов. Она дала мне чувства, выражения которых кажутся вам столь утешительными. Она дала мне и другие, которых вы не можете понять, находясь в настоящем роковом положении. Да! для того чтобы цели мои были поняты вами и оценены, желал бы я снять с вас эти оковы и принять их на себя, чтоб кровь моя могла смыть ваше преступление. Я бы положился на Бога, который составляет мое утешение… А вам бы оставались еще дни возвратиться к Богу отцов ваших. Несчастный молодой человек! Ужели вы будете иметь столь грустную отвагу, чтобы не воспользоваться теми немногими минутами, которые Господь еще оставляет вам? Не настала ли для вас пора отречься от ложных умствований, которые вас погубили, и которые в облегчение вашей скорби представляют вам только ужасную надежду на совершенное уничтожение, которое и ваш разум отвергает?… Для чего вы опираетесь еще на эти ложные мечты, которые смерть совершенно рассеет? Для чего медлите вы ввериться религии, которая отверзает Вам свои объятия и может внести утешение в ваше скорбное узилище?»

«Поздно, говорит преступник глухим голосом. Небо навсегда затворено для меня».

«Поздно? вскрикнул я, ужели вы не чувствуете, что Господь хочет явить над вами чудеса своей милости? Всем ли грешникам дает Он столько времени на обращение, как вам? Всегда ли удается грешникам обратиться к Нему и преложить Его праведный гнев на милость? Несчастный! Не присоединяй отчаяния ко всем прочим своим заблуждениям, не делай их неисправимыми. Бог тебя призывает, стремись на Его голос с полною доверчивостью; не смотри на Него, как на безжалостного господина, пред правдою которого твои прошлые бесчиния заставляют тебя содрогаться; но смотри как на нежного Отца, который милует грешников и который, не довольствуясь тем, что прощает, хочет доставить твоей совести спокойствие, – единственное благо, которым только возможно наслаждаться на земле».

Бог благословил мои речи и соблаговолил озарить это глубокое отчаяние лучами своего милосердия. Молодой человек молчал. Он стоял, опершись на стену, и грудь его подымалась с усилием. Его лоб бледный – мертвенный покрывался морщинами; его глаза тусклые и безжизненные, казалось, углублены были в размышление о своей горькой судьбе. Сострадание, которое он внушил мне настоящим своим положением, заставило меня заплакать. Он это заметил, и бросаясь в мои объятия, вскричал:

«Ежели есть еще время, спасите меня, продлите эту великодушную милость ко мне, которая заставила вас преодолеть страх этой тюрьмы и тяжесть оков, висящих на плечах заключенного в ней. О, какую пропасть я вижу под своими ногами!»

«Религия соделает ее для вас не так ужасною. Она утешает и очищает и вместе с тем дает силу и бодрость».

Тогда я присел возле него на его темничную скамью. Мне не много нужно было времени, чтобы рассеять его сомнения и заставить его забыть пагубные мечты, которые довели его до погибели.

Добровольно и искренне обратясь к Богу, он начинает оплакивать свои заблуждения с знаками трогательного раскаяния. Он становится на колени, омочает пол своими слезами и крепко бьет себя в грудь. Вскоре затем он сам умоляет меня исповедать его. Под действием таинства душа его освобождается от гнета своих скорбей, и из источника благодатных молитвословий почерпает утешение против угрызений совести. Когда священнослужение было окончено, я сделался чувствительнее и смешал свои слезы с его слезами. Он прославил со мною всеблагое провидение, которое изменило его сердце; он проклинал пагубные учения, которые сделали его столь виновным; была минута, когда он, припоминая все свое прошедшее, с искренней и глубокой скорбью говорил:

«Это мое неверие толкнуло меня в пропасть; ежели бы я пребыл верен Богу, вы не увидели бы меня в доме преступников; я прислушивался к речам нечестивых; я сочувствовал их страшным насмешкам над Евангелием и его служителями, я говорил, как и они, что счастье состоит только в удовлетворении страстям. Ибо они одни, думалось мне, могут вкушать удовольствие без борьбы с угрызениями и ужасами другого мира. Вольтер особенно составлял мое утешение. Эгоизм философии погасил в моем сердце всякое чувство любви к людям: я на них смотрел, как на существа, служащие мне для удовлетворения моим страстям, и святые законы правды и добродетели мне казались детским изобретением, придуманным для слабых. Это было тогда, когда бушевала в моей груди гроза, которая должна была разразиться преступлением. Какое страшное воспоминание! Я ее вижу еще плавающей в своей крови; я помню, что обезумев от страшного преступления, я не знал – бежать ли мне, или остаться; истерзанный этими же воспоминаниями, как змеями, я чувствую, что предстоящее наказание почти ничтожно в сравнении с ними.»

С окончанием этих слов смутный ропот отчаяния вырвался из его груди. Глаза его блуждали по очерневшим сводам тюрьмы, по тем неподвижным запорам, которые отделяли его от остального мира: и я услышал вопль его, который меня пронзил. «Я выписан из книги живых: каждая минута, которая протекает, ускоряет шаг моей смерти. Зачем в минуту моего преступления Господь не поразил меня громом?»

«А что было бы с вами, вскричал я, когда бы вас в эту роковую минуту поразил гнев Божий?»

«Вы говорите правду, отвечал он с бо́льшим спокойствием. Да, батюшка, с тех пор, как религия меня осветила, я узнал цену всему, что я потерял. Я чувствую опять привязанность к жизни, представляя себе счастье, которое осуществить теперь уже не в моей власти. Я бы мог жить счастливо, – соединить мою участь с чистой супругой, передать детям незапятнанное имя, и сделаться утехой моему отцу; но я посрамил седые волосы его, и он умер, обременяя меня проклятиями! Мое имя все, которые произносили его, постараются забыть как эхо бесславия, я не услышу перед смертью супружеского голоса; ни один друг не придет на мою могилу поплакать, каждый удалится от нее, как от места позорного; прохожий, увидев ее между могилами преступников, скажет с ужасом: здесь лежит убийца.»

«Сын мой! отвечал я ему, прижав его к себе, – Господь хочет рассеять в этом мире все твои заблуждения. Он хочет, чтобы ты пришел к Нему, очистившись от всех скверн. Без сомнения, вид смерти страшен, но будь настолько мужествен, чтобы презреть его; ибо только вид ее и заставляет тебя бледнеть перед нею. Ты оставляешь имя обесчещенное между людьми? Сын мой! сообразуется ли Бог в своих судах с судом века? и позор земной взойдет ли на небо возмутить твое счастье? Очистившись чрез покаяние и слезы, ты будешь принят праведниками, как брат. Ты слышишь голос в твоем сердце, который говорит, что жизнь тебе еще мила: но не жалей ее, потому что нет больше надежды продолжать ее. Ведь в тысяче случаев ты ею пожертвовал бы без всякого сожаления. Итак, соберись с силами и не губи минутным ропотом плодов твоего раскаяния».

Между тем часы проходили и уже мрак ночи сменял свет дневной. Несмотря на то, что с самого утра моя душа терзалась жестокими мучениями, я не хотел оставить несчастного, которого утешал. Я надеялся его развлечь, и отвратить его мысли от ужасной картины, которая его преследовала беспрерывно. Для этого я прибег к пособию религии и философии: я сравнивал жизнь с легкой тенью, которая исчезает, не оставляя времени увидеть ее, – с цветком, который ветром срывается в ту минуту, как он лишь распускается; я ему говорил о тех отшельниках, которые пренебрегши и честью и удовольствиями, шли сокрыться вдалеке от мира, чтоб там думать в уединении о сладостях смерти: ибо для христианина смерть есть переход от страданий к славе. Он слушал меня спокойно, и часто бросался на мои плечи и наклонял голову со слезами.

«Кто вы с таким самоотвержением утешающий несчастного, которого люди готовы отвергнуть из среды своей? говорил он мне. Кто дал вам эту ревность выше человеческую и эту любовь, которые, несмотря на мое отчаяние, сделали то, что ваши речи проникли в мою душу? Да наградит вас небо и заплатит долг моего сердца; вы спасли меня от отчаяния, и не довольствуясь тем, что открыли мне дорогу к вечности, обсадили цветами дорогу, которую мне остается пройти до страшной межи».

Таким образом мало-помалу религия производила свои плоды и благодатная сила входила в эту слабую и утомленную душу. Ежели природа исторгала у него некоторые жалобы, он их обуздывал при виде креста, и слезы, текшие из его глаз, не столько были данью скорби, сколько жертвою покаяния. Но наконец ночь проходит, лучи зари проникают сквозь решетки, несколько часов спустя унылый звон тюремного колокола возвещает, что минута казни приблизилась, и дверь коридорная была отворена. Молодой человек бросился на колени.

«Служитель неба! вскричал он, сделай меня достойным милости Оного, помоги мне забыть мое преступление, я не выказал мужества вполне, я роптал на мою участь, но теперь я чувствую возрождение моих сил и смогу допить чашу до дна. Пусть они войдут; я готов за ними следовать».

В ту минуту в тюрьму вошел палач в сопровождении нескольких стражей. При виде его, несмотря на всю свою решимость, узник побледнел; вздох вырвался из груди, и ноги у него подломились. «Пойдем со мною, чадо мое», говорю я, поддерживая его за руки.

«Я трясусь от недостатка сил, вскричал он раздирающим голосом, вся моя бодрость исчезла». «Будь тверд! возразил я ему, припоминая Господа Иисуса Христа, шедшего на смерть».

И вот мы прибыли в ту роковую залу, где приговоренный к смерти должен был подчиниться всем подготовкам к казни.

С ужасом смотрел я на руку палача, без содрогания снимавшую волосы с головы молодого человека, и бесчеловечное равнодушие всех окружавших нас, охватило меня страшным холодом. Они смотрели хладнокровно на всю эту сцену; ни вздохов из сердец, ни слез из глаз не видно было ни в ком.

«Отец мой! говорит мне мой спутник, когда скорбная работа подготовок была покончена, я почувствовал, будто нож спустился уже на мою голову; после того, что я вытерпел, смерть уже не имеет ничего страшного для меня; вид этих людей страшен. Как их души не похожи на вашу душу. О религия! как ты прекрасна даже тем только одним, что служителям своим даешь столько любви и сострадания к людям!»

Едва он кончил свои слова, как сигнал отъезда на место казни был подан. Это была минута, когда все мои силы меня оставляли; кровь моя холодела в моих жилах; холодный пот выступал на моем лице. Но вид несчастного узника оживил меня.

«Пойдем, друг, говорю я ему, еще несколько минут и начнется твоя новая лучшая жизнь; не спускай глаз с св. распятия». Всходя на роковую колесницу, и в продолжение всего тягостного и медленного пути до места казни мы повторяли псалом: Помилуй мя Боже. Мой несчастный товарищ часто прерывал пение, чтоб осмотреться вокруг себя. При виде толпы, которая проталкивалась к месту казни, ужас содрогания показался на его лице. Вдруг его глаза покрылись облаком, он пал головою своею на мою грудь, и я услышал сильно раздававшийся стон его: я приподнял его лицо, покрытое смертною бледностью, и спросил у него о причине его слабости.

«Ах, говорил он умирающим голосом, мы проехали мимо дома отца моего»!… Немного спустя, овладевши собою, он говорил мне: «Как горька чаша, которую я испиваю, и как ужасны искушения, каким я подвергаюсь!.. Да, батюшка, я надеюсь, Бог мне окажет милость, какой бы великой важности ни были мои преступления; я осмеливаюсь ее испрашивать во имя Иисуса Христа. Господи! вся моя надежда на Твои заслуги, на Твои страдания и смерть, которую Ты претерпел, чтобы меня спасти». Между тем колесница поворотила и замедлила свой ход; вскоре она остановилась; эшафот был перед нами.

«Не содрогайтесь, сказал мне несчастный спутник, в секунду мои мучения будут кончены на земле. Прощайте, почтенный пастырь, оставьте меня; ваши глаза не для того созданы, чтоб смотреть на такую ужасную сцену; не оплакивайте больше мою участь; я надеюсь на милосердие моего Бога, который помилует меня. Даже теперь я начинаю уже вкушать в душе спокойствие небесное; смерть, которой я смотрю в лице, более не пугает меня; ее страх ужасен только вдалеке; да воздаст вам Бог сторицею за то, что вы для меня сделали»!… Говоря это, он отпихивал меня слегка.

«Нет, друг мой, говорю ему, я буду с тобою, я поддержу тебя даже до последней минуты». И твердою ногою поднимаюсь с ним по страшным ступеням. «Прощай, возлюбленный сын мой, говорю я ему, твое раскаяние и твоя покорность Богу отверзают тебе небо и ты не сойдешь с земли, не оставивши на ней друга; твоя могила оросится слезами; за тебя будет приноситься бескровная жертва. Обойми меня, прими последнее отеческое благословение». Говоря эти слова, я его прижал к моему сердцу; он мне пожал руку, и поцеловал ее с жаром; стал на колена и так стоял, пока палач вязал ему руки; потом наклонил голову, которую я благословил. «Вот что дает силу слабым, говорю я ему, поднося распятие к его устам, призови имя Иисуса Христа»… Тогда палач подал мне знак удалиться; я отвернулся, и в это мгновение жизнь несчастного прекратилась.

С. Д. П-й.

В настоящий день св. Церковь наша празднует тезоименитство, или как обыкновенно мы говорим именины или же день ангела Благочестивейшия Государыни Императрицы нашей Марии Александровны и Благоверныя Государыни Цесаревны, супруги наследника Престола Марии Феодоровны. Почему же в этот день равно как и в другие дни, особенно радостные и вожделенные в жизни Благочестивейшего Государя нашего, каковы: дни восшествия Его на престол и венчания на царство; дни рождения и тезоименитства Его и всех особ царствующего Дома, Церковь светло празднует и торжествует, и нас призывает к празднованию этих дней? Почему она в эти дни призывает нас к радости, почему должны мы радоваться этим дням и в чем должна выражаться наша радость о них? – вот вопросы, которые как бы невольно рождаются в уме нашем в эти дни и которые я считаю приличным настоящему дню решить вам, а вас прошу послушать и навсегда себе заметить.

Если бы кто спросил вас, братья мои, почему вы празднуете, радуетесь и веселитесь в радостные и торжественные дни жизни ваших родителей, как-то во дни их рождения, именин и проч., что бы вы на это сказали? Без сомнения вы сказали бы: мы радуемся и торжествуем в эти дни потому, что искренно и глубоко любим своих родителей; искренно же и глубоко любим своих родителей за то, что они дали нам жизнь – это главнейшее и важнейшее благо, без которого немыслимы для человека никакие блага, а так же и за то, что они заботились, по мере сил своих, о нашем воспитании, – о том, чтобы сделать нас истинными чадами св. Церкви и полезными членами общества. Вы сказали бы совершенную правду. И я вам скажу, что по такой же самой причине мы должны торжествовать и радоваться во все радостные и торжественные дни в жизни Благочестивейшего Государя нашего. Нужно быть или совершенно слепым, чтобы не видеть, или совершенно бессмысленным, чтобы не понимать, что наш Царь Государь есть отец наш. Я утомил бы внимание ваше, если бы стал подробно изображать пред вами все действия Благочестивейшего Государя нашего, доказывающие отеческую Его о нас заботливость. Достаточно будет, если я укажу только на некоторые дела Его, и притом такие, которые резче и, так сказать, осязательнее других показывают неутомимую, истинно отеческую благопопечительность Его о благе нашем. Так, для защиты нас от врагов – чужеземцев Государь наш содержит воинство, которое хранит наш покой; для защиты нас от неправд, обид и притеснений со стороны наших же братий зловредных Он издает законы, карающие преступление, и содержит суды, осуждающие преступников; дабы дать нам возможность получить образование и чрез то сделаться полезными членами общества, Он учреждает для нас и детей наших учебно-воспитательные заведения; чтобы доставить нам удобства в жизни, Он покровительствует искусствам, поддерживает промышленность и торговлю, улучшает пути сообщения. Кто после этого может, положа руку на сердце, сказать, что Благочестивейший Государь наш не есть истинный наш отец?

Но это еще не все: любовь к нам Царя нашего не ограничивается только заботливостью об устроении внешнего нашего благоденствия; нет, она стремится устроить и вечное наше благо, – спасение души нашей. Как первородный Сын, и вместе с тем как Державный Защитник и Покровитель св. православной Церкви, Он всеми мерами заботится о поддержании, возвеличении и распространении ее в пределах обширного нашего отечества с тою благою целью, чтобы и нам, верующим уже, легче и удобнее было заботиться о спасении душ наших и чтобы те, кто не верует еще во Христа Спасителя, уверовали в Него и спасли души свои. Устроение, по воле и щедротами Его, новых и возобновление ветхих храмов в разных краях отечества нашего, учреждение миссионерских обществ для озарения сидящих во тьме и сени смертной язычников светом православной веры, – улучшение материального быта служителей алтаря Господня и все другое, относящееся на пользу Церкви, служит самым наглядным и неопровержимым доказательством отеческой заботливости и благопопечительности православного Царя нашего и о духовных благах, необходимых для нас – Его подданных.

После этого предоставляю каждому из вас судить, в какой степени неразумно, скажу более, нечестно было бы с нашей стороны, если бы мы во дни особенной радости и торжества истинного Отца отечества, Государя Императора, равно как и всех Членов царствующего Дома, оставались холодными и равнодушными. Это показывало бы, что мы или вовсе не понимаем, не ценим по достоинству и совершенно не дорожим теми бесчисленными благами, которыми постоянно пользуемся, по милости Царя нашего, или, что еще хуже, понимая и ценя сии блага надлежащим образом, не желаем быть за то признательными к виновнику их. Будем же, братие мои, во дни радости и торжества Государя Императора и всех Членов царствующего Дома торжествовать и радоваться, и тем самым докажем, что мы с одной стороны глубоко любим Его, а с другой вполне ценим милости, изливаемые Им на нас.

Чем же должна выражаться настоящая радость наша о Царе нашем? В каких именно действиях наших она должна обнаружиться? А чем, какими действиями мы, как христиане, обнаруживаем свою радость о родителях наших в день их именин и в другие торжественные дни их жизни? Добрые, христианские дети дни особенной радости в жизни их родителей ознаменовывают первее всего молитвой о них к Богу. Почему так? Потому что они знают, что всякое даяние благо, и всяк дар совершен свыше есть, сходяй от Отца светов, (Иак.1:17) и что следовательно, если Господь Бог удостоил родителей и детей счастья встретить счастливые для них дни; то сим самым Он явил тем и другим величайшую свою милость. А за всякую милость Божию, тем более такую великую, каково долгоденствие и благоденствие следует всегда благодарить Бога и молиться Ему. Таким же самым благочестивым действием, т.е. молитвой, и мы должны первее всего ознаменовывать дни, особенно радостные и торжественные в жизни возлюбленного Монарха нашего и всех Высоких Особ царствующего Дома. Вознося, во дни радости и торжества своих родителей, искренние и усердные мольбы к Всевышнему, мы с одной стороны благодарим Его за то, что Он удостоил их встретить эти дни, а с другой просим Его, чтобы Он продлил жизнь их в мире, здравии и благоденствии еще на многие лета. Таковы же точно должны быть молитвы наши и во дни семейной радости общего всем нам отца Благочестивейшего Государя Императора нашего. Молитвы, возносимые нами о родителях в счастливые дни жизни их, служа явным выражением искренней нашей любви и признательности к ним, тем самым усугубляют радость и торжество их. Будьте уверены, братие мои, что и Благочестивейший Монарх наш, равно как и все Члены царствующего Дома, во дни особенно торжественные в жизни их, исполняются особенной радостью, когда знают и уверены, что и мы в эти самые дни вместе с Ними и за Них возносим теплые мольбы к Подателю всех благ Богу. Будем же, братие мои, сколько по долгу, столько же и по чувству любви и признательности к Государю Императору и всему царствующему Дому дни радости и торжества Членов Дома сего первее всего ознаменовывать молитвой к Богу, да сохранит Он драгоценный Дом сей в мире, здравии и благоденствии, да дарует Ему счастье встречать и проводить сии дни в радости и веселии духа еще многие и многие лета.

Чем еще может и должна выражаться радость наша о Царе нашем в торжественные дни жизни Его и прочих Членов царствующего Дома? Всякий из нас, кто хоть несколько присматривается к жизни людской, всякий такой знает, что дни радости и торжества в жизни родителей наших вдвойне бывают для них радостны, если дети их в эти дни обнаруживают особенное внимание к их наставлениям и распоряжениям и полную готовность и усердие к исполнению их воли. Точно так же и радость, рождающаяся в сердце возлюбленного Монарха нашего и прочих Царственных Членов во дни торжественные и вожделенные в жизни Их, не может не усугубляться, если они будут видеть или знать, что мы в эти дни являем особенное внимание к царственным предначертаниям и распоряжениям и обнаруживаем особенную ревность и усердие к исполнению их. И всегда мы, сколько по долгу верноподданническому, столько же и по заботливости о своем собственном благоденствии, должны точно и свято соблюдать все постановления Верховной Власти, как направленные к устроению благоденствия нашего. Это святая и неопровержимая истина, которую все очень хорошо знают, что государство бывает сильно и могущественно, и наслаждается благоденствием не тогда, когда оно обладает обширным пространством земли и считает подданных своих миллионами, но тогда, когда в нем постановления Верховной Власти исполняются всеми вместе и каждым порознь вполне и точно. Святая так же и неопровержимая истина есть и то, что самые мудрые и благодетельные в государстве законы не приносят ему никакой пользы, если остаются только на письме, а не переводятся в жизнь подданных и не исполняются ими на деле. Поэтому для собственного своего блага мы всегда должны быть верными и точными исполнителями царственных постановлений и распоряжений. Торжественные же дни царские пусть служат нам напоминанием нашего всегдашнего, непременного долга – в точности, со всем усердием и любовью исполнять мудрые и благопопечительные о нас распоряжения предержащей власти, подобно тому как добрым детям радостные и торжественные дни в жизни их родителей напоминают об исполнении ими с любовью и усердием родительской воли и распоряжений.

Итак, отеческая благопопечительность о нас нашего Царя – отца, Его неусыпные заботы о нашем благоденствии обязывают нас принимать самое живое участие в торжестве и молитвах св. Церкви, какие она совершает в торжественные царские дни и, радуясь о Царе своем, молить всегда, особенно же в эти дни, Господа Бога, Царя царствующих, да умножит он лета жизни Царя нашего, благопопечительнейшего нашего Отца, и лета жизни всего царствующего Дома.

Помолимся же, братие мои, об этом и в настоящий торжественный день тезоименитства Благочестивейшия Государыни Императрицы Марии Александровны и Благоверныя Государыни Цесаревны Марии Феодоровны. Аминь.

С.П. Смирнов

Один из самых печальных недостатков нашего простого неграмотного народа – это его незнание существенных истин христианского вероучения. Наш простой народ религиозен. Он усердно исполняет обряды веры; в нем нет лености к молитве. Но если внимательнее присмотреться к религиозным его понятиям, то нельзя не заметить поразительной их скудости. В нашем простом народе нет общих представлений плана божественного домостроительства о спасении человека, а многие не могут дать отчета даже в таких понятиях, как например Троица, Сын Божий, Иисус Христос, Дух Святой и том. под. Вообще, если взять весь круг религиозных понятий простого народа, то он не много чем будет отличаться от склада понятий людей вовсе неверующих. В этой-то скудости знания христианского вероучения главным образом скрывается причина шаткости нравственных правил в простом народе. На этой скудости религиозного знания утверждаются бесчисленные суеверия, которыми темный, неграмотный человек руководствуется в своей жизни. Этим же объясняются легкие отпадения в раскол или какое-нибудь антихристианское лжеучение, коль скоро присоединяются к тому благоприятные обстоятельства. Все это живо теперь сознают пастыри Церкви и вообще люди образованные. И поэтому-то с таким усердием теперь спешат повсеместно распространять в народе грамотность, как главную опору его религиозного просвещения. В самом деле, ничто так успешно не может разогнать эту религиозную тьму, как народные школы. Здесь простой народ получит ведение коренных истин христианского вероучения; отсюда вынесет он способность развивать и дополнять это ведение посредством чтения религиозных книг, распространяемых в народе. Но школы просветительно действуют только на молодое поколение. Правда, дети, получившие правильные религиозные понятия в школе, перенесут их в семейный круг и несомненно повлияют на старших членов семейства; но еще трудно предугадать, сколь велико будет это влияние, и сумеет ли молодое поколение сообщить достаточные религиозные понятия старым, так как обучение старых молодыми само по себе явление неестественное. Если и можно ожидать таких плодов от школы, то во всяком случае плоды эти еще далеко в будущем. А до того времени целые миллионы нашего простого народа должны коснеть в самом жалком религиозном невежестве. Нельзя упрекнуть наших пастырей в том, чтобы они прилагали мало усердия к исправлению этого важнейшего недостатка в их пасомых. Напротив, многие из них проявляют в этом отношении самое искреннее усердие. Уже несколько лет вошло в обычай между пастырями нашей Церкви сказывать по церквам катехизические поучения, посредством которых простой народ должен знакомиться с существенными истинами христианского вероучения, заключающимися в символе веры. Но у нас еще недостаточно выработалась форма простонародных катехизических поучений. В них большею частью еще проглядывает школьный склад и тон, не доступный пониманию народа, который вовсе не знаком со школьным образованием. Оттого катехизические поучения, несмотря на искреннее усердие и великие труды своих составителей, не достигают желанной цели. Да если бы они и отличались надлежащим приспособлением к народному миросозерцанию и языку, все-таки от них великих плодов ожидать трудно. Для того чтобы истины христианского вероучения надлежащим образом были усвоены народом, недостаточно, чтобы раз выслушано было поучение об них в церкви; для этого нужно неоднократное их повторение; нужно, чтобы душа занялась ими, размышляла об них. Ведь и молодой ум, менее развлеченный житейскими заботами и делами, в школах не сразу воспринимает эти истины. Возможно ли этого ожидать от ума старого и не привыкшего к религиозным размышлениям? Вот причина, что с добрым семенем этих поучений случается то же самое, что бывает с семенем, упавшим при пути или на каменистой почве. Поучения скользят по душе слушающего, не оставляя в ней глубоких следов. Выслушает мужичек в один воскресный день катехизическое поучение о каком-нибудь предмете христианской веры и потом в продолжение недели, среди суеты и хлопот домашних, забудет его. В следующий воскресный день ему предлагается поучение о другом предмете, который тоже в свою очередь скоро забывается. Пред его сознанием нет ничего связующего или постоянно напоминающего эти поучения. А между тем постоянно повторять или возобновлять старое при каждом богослужении конечно крайне неудобно, потому что это потребовало бы большого времени и огромных трудов от пастырей. Что же остается делать с таким множеством темного, непросвещенного народа? Неужели ничем нельзя помочь его несчастью и по необходимости нужно оставить его доживать свой век в таком печальном положении? Неужели нет уже никаких средств возвысить уровень его религиозного образования, особенно в теперешнее время, когда в среде этого темного народа действуют не одни пастыри Церкви, но и их образованные помощники?

Если мы обратим внимание на древние времена христианских церквей у разных народов, если посмотрим и на нашу отечественную церковь в первый период ее существования; то увидим там такую же неграмотность, как и в настоящее время в нашем простом народе. Везде, а особенно в нашем отечестве, школ было весьма немного. Они едва в состоянии были приготовлять достаточное число лиц для духовных должностей. А между тем, сколько можно судить по сохранившимся памятникам, религиозные познания у некоторых лиц неграмотных того времени были много лучше, чем теперь у нашего неграмотного, темного народа. Немало встречается примеров, что самые простые необразованные люди в состоянии были давать ответы иноверцам о предметах христианской веры. Наши предки, при всей своей необразованности, сумели сохранить православную веру среди величайших соблазнов двухвекового рабства. История не помнит примеров совращения христианских сел или городов в магометанскую веру во время двухвекового господства у нас татар; тогда как известно, что со стороны татар были попытки к совращению русских в свою веру. Причина этого заключалась сколько в любви и привязанности предков наших ко всему отечественному и ненависти к иноземному, столько и в том, что истины христианской веры не чужды были в те времена русскому народу и сильно его одушевляли. Где же в те времена простой неграмотный русский народ почерпал свои религиозные понятия? Единственные училища, в которых предки наши приобретали если не полное, по крайней мере не скудное религиозное ведение, были храмы Божии, а единственным источником этого ведения в те времена, когда пастыри наши не в состоянии были составлять особенных поучений для народа, было самое богослужение христианское. Богослужение христианское по своему существу есть отражение или воплощение в образах и действиях всего христианского вероучения. Какую бы мы ни взяли церковную службу, мы непременно найдем в ней краткий очерк всего домостроительства Божия о спасении человека; какой бы мы ни взяли отдельно священный обряд или действие, мы непременно увидим в основе его ту или другую догматическую истину. Св. отцы употребили все свое старание, чтобы чин богослужебный, как в целом своем составе, так и в своих частях, напечатлевал и развивал в душе высокие истины христианской веры. Они знали, как редко могут быть между пастырями лица, способные одним словом своим раскрывать религиозные понятия в пасомых; потому и поспешили воплотить эти понятия на все времена в христианском богослужении. И стоит только быть внимательным к этому богослужению, чтобы приобрести достаточное религиозное ведение. Наши предки искренне были привержены к храму Божию; с любовью внимали всем действиям христианского богослужения; так осваивались с церковным языком, что даже многие выражения его употребляли в обыкновенном разговоре: потому и успевали приобретать не шаткие христианские понятия.

То же самое училище веры и тот же самый источник вероучения постоянно открыты и пред нашими неграмотными поселянами. Они искренне любят храм Божий и с любовью посещают церковные службы; но к сожалению многие печальные исторические обстоятельства сделали то, что выполнение богослужебного чина в продолжение многих веков закрывало пред народом его внутренний смысл и самый даже церковный язык делало для народа не совсем понятным. В продолжение этих веков сложилась в народе привычка останавливать свое внимание исключительно на одной внешности богослужения, без всякого старания проразумевать скрывающийся под его покровом духовный смысл. Оттого вышло, что простой народ, при всем усердии своем к храму Божию, «видя не видит и слыша не слышит», и не разумеет, что творится пред ним в храме Божием. Стало быть, нужно приподнять эту завесу, которая скрывает от глаз простого народа великое богатство христианского ведения, заключающееся в богослужении православной Церкви. Нужно указать ему, как в той или другой церковной службе раскрывается план божественного домостроительства о спасении человека, как те или другие священные обряды и действия воплощают в себе различные догматические истины. Тогда чин богослужебный займет все его внимание и глубоко будет напечатлеваться в душе христианское ведение. Ничто столько не может действовать на простой народ, не привыкший к отвлеченному мышлению, как образные представления истин. Эти образы, оживленные пониманием их духовного смысла, он понесет из храма в свой дом. На них всегда легко может останавливать свое внимание, когда оно не развлечено какими-нибудь посторонними предметами; их снова он встретит в храме Божием, как уже знакомые и родственные его душе и будет иметь в них побуждение к повторению и развитию тех религиозных понятий, которые положили в душе эти образы. В таком случае храм Божий примет для него характер духовно-образовательной школы, постоянно повторяющей и развивающей его религиозные понятия. При такой настроенности и катехизические поучения, даже в том виде, как они большею частью сказываются теперь, могут принести гораздо больше плодов. Итак первый шаг к развитию здравых религиозных понятий в простом неграмотном народе – это объяснение смысла совершающихся на его глазах церковных служб. Это пастырь может сделать и с церковной кафедры, и при своем домашнем собеседовании с прихожанами. В этом важном деле он найдет себе верного помощника в своем образованном псаломщике. Часто приходилось видеть, что поселяне приходят в храм за несколько минут и даже часов до богослужения, и здесь до начала службы проводят время в праздных разговорах. Какой благоприятный случай для образованного псаломщика своею беседою обратить их внимание на те или другие обряды предстоящего богослужения! Но и помимо этого, сколько можно найти времени для таких собеседований, особенно во дни праздничные? Такое собеседование не потребует больших приготовительных трудов. Каждый пастырь, каждый образованный псаломщик достаточно к этому приготовлен. Нет надобности пускаться во все подробности при изъяснении чина богослужебного; довольно объяснить самые выдающиеся действия в той или другой церковной службе, какую посещают прихожане. Нужно, чтобы лишь внимание заинтересовалось некоторыми, самыми главными священными действиями; дальнейшего изъяснения впоследствии прихожане сами пожелают.

Имея в виду с своей стороны содействовать пастырям Церкви и псаломщикам в просвещении прихожан путем объяснения церковных служб, мы намерены предложить несколько указаний догматического смысла в некоторых службах церковных, в виде материала для собеседования. Надеемся, что эти указания наши не будут бесполезны и для народных школ. Учитель может давать их для чтения детям, как пособие для уразумения часослова, который наверное еще во многих сельских школах продолжает оставаться учебною книгою.

XI. Иконы, изображающие св. Иоанна Крестителя

Св. Иоанн Креститель от самых первых веков христианской Церкви пользовался величайшим почитанием как в церкви греческой, так и латинской. Его зачатие, рождение и усекновение главы служило предметом множества церковных собеседований, которые дошли до нас от глубокой древности и из которых важнейшие собраны Фабрицием¹⁷⁹ и Комбефисом¹⁸⁰. А о его жизни, о его терпении и проповеди покаяния, о его ревности и заключении в темницу столько было написано в первые века, что представляло целую литературу, над изданием которой трудилось множество писателей¹⁸¹. В большей части восточных литургий, например, в литургиях, известных под названием св. Иоанна Златоуста, св. Иакова, двенадцати апостолов, св. Марка, Иоанн Креститель наименован в молитвах (литургийных) непосредственно после Пресвятой Богородицы. Наконец, во имя св. Иоанна Крестителя было построено немало церквей, крещален и часовен. Таковы церковь Спаса, построенная Константином Великим близ дворца Латранского, на горе Целиус, которая первая носила название Предтечевой, что можно видеть как из древнейших манускриптов, хранящихся в Латранском архиве, так и из ее посвящения имени святого Иоанна, и из заглавий некоторых бесед св. Григория Великого, которые были произнесены в этой церкви. Кроме того, тот же Император, как это видно из свидетельства Анастасия Библиотекаря¹⁸², построил еще две церкви под тем же именем: одну в Остии, другую в Албании. Моццони утверждает, что сын Констанса построил церковь так же под именем св. Иоанна Крестителя в Неаполе по случаю обета, данного им во время бури, застигшей его в этом городе на пути из Сицилии. Он же положительно говорит, что языческий храм Марса был превращен в церковь св. Иоанна Крестителя во Флоренции, а в Милане, по одному преданию, храм Януса был обращен в церковь под именем Sancti Ioannis ad quatuor Facies¹⁸³. Известно так же, что одна из часовен, воздвигнутых св. Бенедиктом на месте языческого храма Аполлона на горе Кассинской, была посвящена имени св. Иоанна Крестителя¹⁸⁴. В VI и VII веках в Равенне было посвящено имени св. Предтечи две церкви, из которых одна в память усекновения его главы и называлась in marmorario¹⁸⁵. Многие церкви во имя св. Иоанна Крестителя были построены также королевой Теоделиндой и ее мужем в Монце и Турине, – а крещальни, которые были настоящими церквами, всегда имели алтарь, освященный во имя св. Иоанна Предтечи, и украшались его изображениями статуйными и живописными, а иногда содержали даже его останки…..

Судя по этому, уже можно предположить, что вообще изображения св. Иоанна Крестителя, посредством ли живописи, или в скульптуре и проч…, употреблялись в древнехристианской Церкви весьма часто, в чем мы на самом деле убеждаемся свидетельством Отцов Церкви и соборов. Изображения Иоанна Предтечи делали даже на церковных завесах и на напрестольных пеленах, каковые памятники указывают в Милане¹⁸⁶, Венеции¹⁸⁷ и проч…. Памятники христианского искусства обыкновенно представляют св. Предтечу в одежде из верблюжьей кожи, особенно в сюжете, изображающем крещение Спасителя, каковой сюжет встречается довольно часто, например, в известнейшей живописи кладбища Понтиена, во многих мозаиках, в резьбе на камнях и бронзовых медальонах. На всех этих памятниках св. Предтеча в правой руке держит раковину и изливает из нее воду на главу Спасителя, а в левой держит посох. Кроме того, христианские художники изображали св. Предтечу еще и в одежде апостольской, т.е. в тунике и паллие, как, например, на дне одного сосуда, описанного у Буонарроти, каковое изображение надобно почитать одним из древнейших, судя по роду памятника, на котором оно находится. Наконец, св. Иоанн Креститель изображался иногда по правую сторону Спасителя – а иногда с нимбом вокруг головы, как, например, в резьбе на одном халцедоне V века, с каковым атрибутом он появляется особенно в мозаике, начиная с VII века.

Что же касается до греков, то они изображали св. Иоанна Крестителя крылатым, согласно со словами пророка Исаии, которые самим Спасителем отнесены к св. Предтече: се посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, иже уготовит путь Твой пред Тобою (Мк.1:2). В этих изображениях св. Предтеча обыкновенно делает правой рукой знак, какой древние делали при начале речи, а в левой держит крест с листом, на котором написано по-гречески: покайтеся, приближися бо Царствие Небесное!

Наконец, в некоторых мозаиках встречаются сюжеты, изображающие – один благовестие Захарии о рождении от него Предтечи, другой – мученическую кончину великого пророка. Первый сюжет воспроизведен в мозаике большой арки в церкви св. Марии Великой (443): представлен крылатый ангел, который как бы говорит о рождении Предтечи св. Захарии, стоящему с ножом в руке пред небольшим зданием, очевидно, указывающим на жертвенный алтарь. Второй же сюжет находится в древней мозаике портика церкви св. Иоанна Латранского: здесь представлен палач с мечом в руке, а подле него на коленях стоит уже обезглавленный Предтеча, которого голова уносится на блюде одним из римских ликторов.

Праздник в честь Иоанна Крестителя, 24 июня, по всей вероятности, относится к весьма глубокой древности, потому что нет документа, который бы указывал на время его происхождения, – между тем блаженный Августин в пятьдесят девятой речи De diversis считает этот праздник одним из самых древних, которые совершала первохристианская Церковь. Притом, нет ни одного древнего месяцеслова, или мартиролога, как в церкви восточной, так и западной, который бы не упоминал о нем. В Риме в IX веке в этот день совершались три обедни¹⁸⁸, а по Амулеру¹⁸⁹ то же было и в других церквах. Св. Григорий Турский¹⁹⁰ говорит даже, что в галликанских церквах из этого праздника сделан был день торжественного Крещения.

Толковое Евангелие. Книга вторая, Евангелие от Марка и от Луки на славянском и русском наречии с предисловиями и подробными объяснительными примечаниями. Архимандрита Михаила. Москва. 1871 года.

Библейский словарь, содержащий библейскую пропедевтику, историю, географию, древности, хронологию и пр. Том 1-й, выпуск второй, буквы Б и В. С.-Петербург. 1872г.

Руководитель к толковому чтению Библии. Киев. 1872г.

Пророчества о Мессии, содержащиеся в книге пророка Исаии А. Л. Ярославль. 1872.

Тора, т.е. закон или пятикнижие Моисеево. Буквальный перевод Л.И. Мандельштама, кандидата с.-петербургского университета. Второе издание. Берлин. 1872.

Псалмы. Буквальный перевод Л.И. Мандельштама, кандидата с.-петербургского университета, второе издание. Берлин 1871.

Филологический словарь к русскому переводу Библии, соответственно книгам, главам и стихам еврейского текста, и на основании новейших исследований по симитическим языкам, составленный Л.И. Мандельштамом. Берлин. 1872г.

В настоящее время особенное внимание обращено у нас к изучению и изъяснению Библии. Кроме периодических изданий, из которых некоторые специальным своим призванием поставили изъяснение слова Божия и перевод его на русский язык, литература наша в последнее время стала обогащаться произведениями по Св. Писанию. Ряд озаглавленных нами книг, явившихся в конце минувшего и в начале настоящего года, принадлежит библейской литературе. В таком внимании и стремлении к изучению Библии нельзя не видеть здоровых задатков нашего времени; в ней можно найти самого лучшего помощника и руководителя к решению многих религиозных вопросов, волнующих настоящее время; в ней же лучше всего искать возбуждения и возрождения наших нравственных дремлющих сил. Следует только заботиться о том, чтобы изучение Библии велось правильным и надлежащим образом, чтобы издаваемые к ней пособия служили действительным пособием и руководством к ознакомлению с нею и изучению ее духа и характера.

Толковое Евангелие о. архимандрита Михаила составляет продолжение его толкований на четвероевангелие. Оно составлено в таком же духе и направлении, в каком был написан первый выпуск, заключающий в себе толкование на Евангелие Матфея, с которым в свое время мы знакомили читателей. После кратких предисловий, сообщающих общие сведения о писателе, обстоятельствах происхождения, времени, месте написания, характере Евангелий, автор, указав на общее содержание Евангелий по главам, переходит к самому объяснению евангельского текста. При объяснении евангельского текста он останавливается на каждом выдающемся выражении, стихе и целом событии, уясняя его смысл, значение, и пользуясь для этого не только филологическим значением слов, но и мнениями древних отцов и учителей Церкви и современных лучших западных толковников. Каждое евангельское выражение, каждое событие получает свое настоящее значение. Там, где требуются археологические сведения или психологический анализ мыслей и чувств для уяснения и удобопонятного изложения евангельских повествований, автор вводит их. Так, объясняя исцеление капернаумского расслабленного, принесенного на одре и спущенного чрез крышу в дом, в котором находился Спаситель, автор описывает устройство домов на востоке и таким образом делает совершенно удобопонятным повествование евангельское. В тех местах, в которых приводятся беседы Спасителя с иудеями – книжниками и фарисеями, автор нередко восстановляет образ представлений последних насчет известного предмета и этим делает понятными обличения и наставления Спасителя (см. напр. ст. 35–37 и др.). Равным образом толкования его не лишены исторических и географических объяснений там, где они необходимы. Словом, толковое Евангелие, о котором мы говорим, снабжено всеми пояснениями, необходимыми для уразумения евангельского текста. Можно пожалеть только о том, что автор, помещая оба текста, славянский и русский, в изъяснение полагает один русский текст, иногда не так точно передающий мысль греческого подлинника, и при толковании группирует евангельские сказания и события по главам, а не по отделам, определяемым самыми событиями и сказаниями, что затрудняет понимание их взаимного отношения.

Библейский словарь, содержащий в себе библейскую пропедевтику, историю, географию, древности, хронологию и проч., служит продолжением начатого в минувшем году издания. Издание такого словаря, как мы и прежде говорили, заслуживает полного внимания и сочувствия. Библия, как всякий археологический памятник, требует значительных пособий для ее понимания и разумения; в ней упоминается много названий городов, местностей и целых стран, о которых не сохранилось никаких точных исторических сведений, и о которых теперь едва могут быть отыскиваемы темные предания. Как во всяком археологическом памятнике, в Библии встречается много своеобразных оборотов, выражений, исторических преданий и воспоминаний, требующих пояснений. Поэтому не удивительно, если весьма рано, еще с 3-го века христианской эры была сознаваема и чувствуема потребность в составлении изъяснительного руководства и пособия к пониманию темных мест Святого Писания, если Ориген, а вслед за ним Евсевий кесарийский и Иероним занимались составлением описания библейских местностей, названий, городов и других особенностей, если и у нас с самых древних времен были особые грамматики, в которых объяснялись темные выражения библейского текста, а с возникновением научного образования у нас стали составляться священные географии, описания священных местностей и т. под., если к елисаветинскому изданию Библии в конце был приложен род библейского словаря, объясняющего некоторые библейские выражения, названия и т. под.. Все эти опыты показывают настоятельную потребность в справочном библейском словаре при чтении Библии, и западная литература уже успела ими обогатиться. У нас же предпринимаются только еще первоначальные опыты с целью удовлетворить этой потребности. Опыт г. Верховского более всех приближается к назначению библейского словаря; но как первый опыт в этом роде, он не может быть назван вполне удовлетворительным. Автор при алфавитном распределении статей руководится русским переводом священных книг, и только при начале статей объясняемые названия ставил по текстам еврейскому, греческому, латинскому и славянскому (см. предисл. к первому выпуску); следовательно, его библейский словарь главным образом приспособлен к русскому переводу священных книг, а не славянскому, употребляемому в нашей Церкви. Не мешало бы в объяснение внести и славянские названия, не перешедшие в русский перевод. Таких отличительных названий в нашей славянской Библии, не перешедших в русский перевод, довольно много. Нельзя не заметить тоже, что рассматриваемый нами словарь имеет немало неточных описаний, определений, не вполне верных объяснений. Исчисляя, например, канонические книги Ветхого Завета, автор говорит: «Кирилл Александрийский и Афанасий Великий перечисляют ветхозаветные книги в следующем порядке…» (стр. 293 следует перечень самих книг); но если бы автор обратился к самим свидетельствам отцов, он нашел бы, что они исчисляют эти книги в несколько ином виде, чем в каком он их исчисляет. В этом самом перечне книгу Варуха автор словаря причисляет к каноническим книгам; при изложении же сведений о книге он помещает ее в число книг не канонических (стр. 277). Встречаются и другие подобного рода неточности. Для некоторых слов объясняемых нет цитат из Библии (напр. см. слово «Бигфа» стр. 219). Несмотря на эти ошибки, неизбежные при таком обширном и притом в первый раз предпринимаемом издании, требующем значительных подготовительных работ и большого запаса сведений, библейский словарь г. Верховского заслуживает полное уважение и сочувствие при отсутствии в нашей литературе лучшего издания. Исторические и археологические статьи (как например в вышедшем выпуске статья о Вавилоне и вавилонской монархии) и экзегетические замечания с пользою могут быть читаемы всяким любителем слова Божия и с пользою прилагаемы к пониманию и разумению его текста. Вышедший 2-й выпуск библейского словаря заключает в себе окончание литеры Б, литеру В, и часть литеры Г.

«Руководитель к толковому чтению Библии» составляет приложение к «Воскресному чтению». Книга эта составлена по Прохнову, западному писателю, пользующемуся известностью в протестантской религиозной литературе. По своему содержанию и направлению эта книга весьма близка к книгам только что нами рассмотренным. Главное назначение ее дать пособие к знакомству с духом, характером и содержанием Библии; только составитель ее хотел соединить в одной небольшой книге краткие популярные археологические, исторические, географические, экзегетические сведения, касающиеся Библии, с изложением самого содержания всех канонических книг Ветхого и Нового Завета. Таким образом, «руководитель» обнимает всю Библию; значительная часть его посвящена изложению археологических, экзегетических и др. сведений, необходимых при знакомстве с Библией. Именно, в первой ее половине помещены следующие рубрики: «об изъяснении библейского изображения свойств Божиих, о применении примеров из жизни библейских лиц,… об истолковании библейских обетований, библейских угроз, заповедей, пророчеств, прообразов, притчей… о гебраизмах, библейской географии, хронологии, генеалогии, нравах, обычаях, одежде восточных народов», и проч. Словом, в первой половине книги помещена краткая популярная библейская археология; сведения, в ней сообщаемые, действительно полезны при изучении Библии. Составитель устанавливает правильный, надлежащий взгляд на понимание библейских отличительных выражений, метафор, обетований, пророчеств и вообще всего существенного, составляющего специальную принадлежность Библии. Касательно, например, объяснения пророчеств он замечает: «язык пророчества – язык образный. Поэтому необходимо нечто сказать о свойстве образного языка»… «Возвышенное и величественное в природе принимается для выражения всего высокого и замечательного между людьми. Солнце, луна, звезды, горы, холмы и величественные деревья означают царей и их царства… политические перевороты изображаются под образом величественных явлений природы» (следуют примеры на то и другое и т.д.). В таком виде излагаются замечания касательно других предметов, указанных в выше поименованных рубриках.

После изложения экзегетических, археологических и др. замечаний автор переходит к ознакомлению с самыми книгами и их содержанием. При ознакомлении с книгами и их содержанием составитель также хотел следовать особому методу: «Три главных предмета, говорит он в общем введении в библейские книги, о которых трактует Библия, именно: 1) сущность и свойства Божии; 2) характер и положение человека в мире; 3) великое дело искупления. На это должно быть преимущественно направлено наше внимание для того, чтобы исполняя свои обязанности, мы узнали и собственный свой характер и основания для нашей надежды на вечную жизнь» (стр. 156). Правда, с такой точки зрения составитель рассматривает только Пятикнижие Моисея: здесь он, например, в книге Бытия, после краткого замечания о ее содержании, обращает внимание на то, как открывались правда, милосердие, милость, верность, провидение, промышление Божии в разных событиях, записанных в этой книге, затем описывает по этой же книге характер и состояние человека, наконец, касается указаний на Христа, и Его прообразов. При описании остальных ветхозаветных книг – исторических, пророческих и учительных – он отступает от этого плана, и, после общего указания содержания, останавливается на характеристических особенностях каждой книги и характере событий, в ней изложенных. В таком же виде он знакомит и с каждою новозаветною книгою, присоединив здесь общее введение в Евангелия и апостольские послания. Впрочем и в таком виде сделанное описание всех канонических библейских книг достаточно знакомит с духом и характером как библейского учения вообще, так и в частности каждой библейской книги. Вообще нужно сказать, что «руководитель к толковому чтению Библии» может служить прекрасным популярным практическим введением в библейские книги, объединяя в себе библиографические, археологические и исторические сведения. Издание его предпринято весьма кстати. В настоящее время, когда Библия у нас в русском переводе распространяется в массе народа, чувствовалась потребность в таком руководителе, который составлял бы популярное введение в книги Св. Писания. Этой-то потребности и удовлетворяет «Руководитель», он в самом популярном виде излагает научные сведения, касающиеся Библии, и написан удобопонятным языком. Можно пожалеть только о том, что редакция «Воскресного Чтения», составляя это руководство по Прохнову, протестантскому писателю, не постаралась согласить некоторых статей его с преданием нашей Церкви. Таковы статьи: об изъяснении истин библейского учения, о библейской хронологии, об апостоле Иакове. В изъяснении истин библейского учения не указано важное руководительное начало – Предание Церкви; библейская хронология ведется не по летосчислению греческой и славянской Библии; в сведениях об ап. Иакове удерживается мнение большинства западных писателей, которые, признавая только два Иакова, Иакова сына Зеведея и Иакова, сына Алфея или Клеопы, последнему, называемому еще младшим Иаковом, усвояют написание послания, тогда как, по преданию нашей Церкви, писателем послания считается так называемый праведный Иаков, брат Господень. Указываем на эти недостатки в надежде, что редакция при вторичном издании, которое, по всей вероятности, скоро потребуется от нее, постарается их исправить.

Пророчества о Мессии, содержащиеся в книге пророка Исаии. А. Л. Ярославль. 1872. Несмотря на такое заглавие, по которому можно полагать, что в поименованной книге излагаются и объясняются все пророчества Исаии, касающиеся Мессии, в ней разбираются и рассматриваются только важнейшие мессианские отделы. Именно, автор объясняет в ней следующие места: Ис.2:2–4, 4:26.., пророчества, заключающиеся в гл. 7-й, 8-й, 9:6, 11, 42:1–9, 49:1–9, 53 и 61 гл. Бесспорно, эти места принадлежат к важнейшим пророчествам Исаии, но ими далеко не исчерпывается все пророческое содержание книги; есть и другие, не уступающие им по своей важности, пророчества, например, Ис.26:19–21, 25:7–9 и др. Показанные пророческие места автором объяснены довольно обстоятельно; при объяснении их, основываясь главным образом на мнениях отеческих, он не игнорирует и других экзегетических пособий; он часто занимается филологическим объяснением значения известных выражений пророка, вникает в содержание и направление объясняемого пророческого отдела, сличает его с содержанием других подобных мест. Такого рода толкование с пользой может быть прочитано в настоящее время, требующее сознательного отношения к делу. Тем более может быть уместным составление отдельных толкований на пророчества, что в появляющихся руководствах к изучению пророческих книг (например, в руководстве Х. Орды) места пророческие о Мессии при изъяснении не выделяются из ряда других пророчеств. Можно пожалеть только о том, что автор при изъяснении не останавливал своего внимания на отличительных выражениях славянского текста, но, приводя места в славянском тексте, объяснял их в русском переводе.

Среди достаточного числа явившихся и являющихся переводов Ветхого Завета на русский язык, кажется излишним перевод Ветхого Завета на русский язык, который предпринимается евреем и почти исключительно евреям посвящается. Но при знакомстве с книгами Св. Писания, при научном изучении их содержания, иногда не излишне бывает обращаться и к таким переводам, которые предпринимаются и делаются людьми, не разделяющими наших воззрений и иноверных. Отцы Церкви при изучении Ветхого Завета и его изъяснении пользовались не только переводом LXX толковников, но обращались и к другим переводам, известным в их время, Акилы, Симмаха, Феодотиона, а если владели еврейским языком, справлялись и с оригинальным текстом. Не излишне и нам иногда сличать те места, которые мы считаем пророческими и которые неудобопонятны и в славянском тексте и в русском переводе, с переводом, сделанным евреем, называющим свой перевод буквальным, подстрочным переводом. В этих собственно видах мы желаем только сказать о русском переводе Библии Л.И. Мандельштама.

Перевод Ветхого Завета Л.И. Мандельштама стал выходить несколько лет тому назад; но тогда еще не было разрешено распространение его в России. В минувшем году 1-го марта Л.И. Мандельштаму, на основании Высочайшего соизволения 1869г., разрешено распространение перевода Ветхого Завета на русском языке под условием, чтобы этот перевод был напечатан постранично вместе с еврейским текстом. В таком виде этот перевод и распространяется у нас вторым изданием. У нас под руками находится перевод Пятикнижия и Псалмов, перевод этот впоследствии обнимет все 24 книги Ветхого Завета с филологическим объяснительным словарем на русском же языке и историко-критическим введением, излагающим вкратце основы еврейской грамматики и этимологии. Перевод этот посвящается главным образом наставникам еврейских детей и всем евреям для чтения.

Перевод Л.И. Мандельштама по местам не сходится с существующим у нас текстом Св. Писания В. Завета в выражениях и в том, что он употребляет не то чтение, которым следовали наши переводчики. Из рассмотренных нами отступлений в переводе Л.И. Мандельштама Пятикнижия Моисеева и книги Псалмов более важным нам показалось отступление, допущенное в 21 псал. в 17 ст. Как известно, этот псалом с самых древних времен в нашей Церкви считается одним из псалмов, самым очевидным и наглядным образом представивших страдания нашего Спасителя. Основанием к такому мнению о нем послужили не только начальные слова псалма: Боже мой! Боже мой!…, произнесенные Спасителем в минуты самых тяжких страданий, но и те изображения страданий, которые встречаются в средине псалма. Одно из таких изображений так читается в нашем славянском тексте: яко обыдоша мя пси мнози; сонм лукавых одержаща мя; ископаша руце мои и нозе мои (ст. 17); в таком точно виде это место передается и в нашем русском переводе Псалтири. Л.И. Мандельштам же так передает это место: «окружили меня псы, стая гончих облегла меня, как льва, – руки мои и ноги мои». В таком и несколько измененном, но весьма близком к нему, виде переводит это место большинство современных западных толковников, руководящихся исключительно одним еврейским текстом. Разница перевода зависит от слова ископаша, которое в теперешнем еврейском тексте читается: Kaari; смотря по тому, как переведут это слово – существительным, или причастием, или глаголом – мысль текста изменяется. Большинство современных западных толковников, а вслед за ними и Мандельштам, переводят это слово существительным: «как лев» или «как льва», и ссылаются при этом на место книги пр. Ис.38:13, в котором это слово так переводится. Правильность перевода LXX толковников, а вслед за ними и русского, в которых это слово считается глаголом, доказывается не только авторитетом древности, но и сообразностью речи. LXX толковников перевели это слово глаголом – ὤρυξαν, бл. Иероним перевел глаголом – foderunt, в сирском переводе это слово также переведено глаголом, соответствующим латинскому – transfixerunt. При таком переводе речь представляется более натуральною и сообразною, чем при переводе г. Мандельштама и других западных толковников. Другие отступления перевода г. Мандельштама от наших переводов не соединены с такими значительными изменениями мысли текста. Первый стих, например, Пятикнижия Моисеева г. Мандельштам переводит так: «с началом Бог создал небо это и землю эту»; такое изменение в переводе г. Мандельштам допускает потому, что, по его мнению, Моисей хотел этим словом показать, что воздух и земля и вообще небесные светила не вечны, как полагали язычники, но имели свое начало, и только в седьмой день окончательно совершены (см. Филолог. Словарь, стр. 5). С объяснениями такого рода соединены и другие отступления в переводе (см. ст. 2-й и др.). В других же местах заметны самые легкие уклонения от наших переводов. Так, например, место, касающееся завета Божия с Авраамом, переведено так: «и союз Мой между Мною и тобою, и потомством твоим по тебе, по родам их, сделаю союзом вечным, дабы Я был Богом тебе, и потомству твоему по тебе» (Быт.17:7). Вообще нельзя считать излишним для любителей слова Божия знакомство и с этим переводом; в научном же отношении он весьма полезен тем, что вместе с переводом представляет оригинальный текст, довольно изящно отпечатанный. Что касается филологического словаря, прилагаемого к переводимым книгам, то это словарь чисто ученый; в нем объясняется значение, употребление, сочетание еврейских слов, употребляющихся в Библии. Он с пользою может быть употребляем только специалистами, хорошо владеющими еврейским языком.

С. С.

Потиром (τὸ ποτήριον) называется у нас обыкновенно чаша с поддоном, в которой, во время Божественной литургии, возносятся святые Дары. Потир или чаша существует у христиан со дня Тайной Вечери (Мф.26:27; Мк.14:23; Лк.22:20; 1Кор.11:25–28). Из исследований археологов, основывающихся на свидетельствах отцов Церкви и церковных писателей, видно, что с начала I-го века были в употреблении сосуды или потиры глиняные, каменные, деревянные, медные, стеклянные, серебряные и золотые¹⁹¹. Какую форму имел и из какого материала был сделан потир, служивший Господу нашему Иисусу Христу на Тайной Вечери, об этом разногласят древние писатели. Одни говорят, что это был серебряный сосуд с двумя ручками; другие за подлинный потир Тайной Вечери считают чашу из зеленого стекла; третий – сердоликовый потир. Против этих дорогих потиров, будто бы подлинных, можно припомнить слова Златоуста: «тем же душ наших нам потреба есть, ибо сия душ ради приемлет Бог: не бе трапеза она от сребра, тогда ниже потир злат, из него же даде учеником своим Кровь Христос, но честна бе ясно вся она и грозна, понеже духа исполнена».¹⁹² Кроме потиров, назначенных для освящения св. Даров, были в употреблении в христианской Церкви потиры крестильные, из которых давали новокрещенным молоко и мед, и потиры погребальные, которые ставились на гробницах священников. В России потиры с первых времен введения в ней христианства употреблялись деревянные, оловянные, сердоликовые, хрустальные, мраморные, серебряные и золотые. Делались они по такой форме, какая была в употреблении в Византии, откуда мы приняли христианство. Обыкновенно эти потиры, равно как и другие церковные сосуды, жертвовались, как и в первенствующей христианской церкви, царями, князьями и богатыми людьми, желавшими принести в церковь дар или исполнить обет.

Средние века, со своим стремлением к чувственному представлению религиозных событий, и до сих пор сохраняют свое влияние в некоторых обычаях католицизма.

Так, до сих пор представляются в Тироле, в Обер-Амергау средневековые так называемые пассиональные зрелища. Они состоят в том, что совершенно театральным образом представляется в лицах и действиях распятие, крестная смерть и снятие со креста Господа. В прошедшем году эти зрелища продолжались с июня и до конца сентября. «На первом представлении, – говорится в одном английском журнале, – присутствовали около 2000 посетителей, преимущественно англичан и американцев. Представление шло хорошо; пение и музыка были превосходны. Лицо Господа Иисуса на кресте олицетворял (?!) Иосиф Жери. Вся тяжесть тела сосредоточивалась на левой ноге, которая упиралась в маленькую подпорку. Язвы на руках и ногах были представлены краскою. Пальцы каждой руки были сжаты во все время висения на кресте, продолжавшегося двадцать минут, и удерживались действительными гвоздями, которые вынул потом представлявший собою Иосифа Аримафейского». Эти зрелища, так же как театральные, не бесплатны и дали порядочный сбор, который пошел на актеров, на бедных и на расширение театра. Зрелища эти даются в видах возбуждения религиозного чувства. Но не отсутствие ли скорее религиозного чувства обличают они в тех, кои дерзают представлять на позорище Лицо своего Господа в страшные минуты Его крестных страданий и смерти за спасение человеческого рода, равно как и в тех, которые собирают на подобные зрелища, для удовлетворения праздного любопытства? И насколько эти зрелища стоят ниже тех чисто-духовных напоминаний о великих страданиях Господа, которые состоят из евангельских чтений об этих страданиях и пения некоторых церковных песней, напоминаний, известных под именем пассий!

Добро есть нам зде быти. Мф.17:4.

Так говорили Господу Иисусу Христу в восхищении радости три св. апостола – Петр, Иаков и Иоанн, когда увидели Божественную славу Его на горе Фаворе. Состояние апостолов во время преображения Господа Иисуса на Фаворе было для них так радостно и вожделенно, что они желали остаться и всегда пребывать на горе, чтобы, не переставая, созерцать Божественную славу своего небесного Учителя. Осененные, проникнутые и облаженствованные на Фаворе светом Источника света, св. апостолы забывают все прочее и чувствуют и сознают только одно – как дивно хорошо и неизобразимо вожделенно им там на Фаворе быть, и желают только одного – оставаться на горе и созерцать небесную славу преобразившегося Господа.

Поистине добро быти с Господом, и не на Фаворе только добро, но и везде, и не для трех только избранных учеников небесного Учителя, но и для всякого христианина! Ибо один только Господь наш Иисус Христос есть приснотекущий и никогда не оскудевающий источник истинной радости и блаженства: один Он – наше оправдание от Бога, и освящение и утешение.

Можно ли и как можно ныне причащаться того блаженства, которое дает присутствие Христово? И где на земле можно наслаждаться блаженством пребывания с Богом во славе?

Как вездесущий, Господь везде, но есть на земле место, где Он особенно являет свое благодатное присутствие и обретается всем ищущим Его. Это место – наши св. храмы. Идеже еста два или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреде их, свидетельствует сам Христос – свидетель истинный. Я положил имя Мое тамо во веки и очи Мои ту, и сердце Мое во вся дни (3Цар.9:3), говорит Бог о храме, по Его воле для прославления св. имени Его созданном. Господь живет во храме святем Своем, уверяет пророк Давид (Пс.10:4). Здесь, в св. храме не невидимо только, но и осязательно под видом хлеба и вина присутствует Господь и приобщает верующих Своего пречистого Тела и Крови Своей Божественной. Здесь в Божественном слове Своем Он беседует с ними как отец с детьми, как наставник с учениками. Сюда, в св. храм Царь неба и земли, ангельскими дориносимый чинми приходит так часто, как часто дерзает призывать Его призванный к сему дерзновению христианин. Здесь носится Дух Св., освящающий служителей слова и таинств и тайнодействия, ими совершаемые. Здесь не Моисей только и Илия, как на Фаворе, но целый сонм ангелов небесных со страхом и трепетом окружают Царя славы; здесь – сонм святых Божиих с преблагословенной Царицей небесной Матерью Божией. Все они вместе с нами и за нас молятся пред престолом милосердия Божия… Поистине храмы христианские не простое место, но дом Божий, небо на земле; поистине сам Господь обитает в храме святем своем и добро здесь быти истинным ученикам Христовым! Вот почему вкусившие духовную сладость единения с Богом во св. храме, стремились в него, как жаждущая лань стремится на источники водные, веселились, когда приглашали их идти в храм Господень и желали лучше приметатися в дому Божием, нежели жити в селениих грешничих.

Благодарение Господу Богу! – и в наши, бедные благочестием времена, есть люди, которые с охотой приходят в храм Божий и с усердием присутствуют при богослужениях. Для них в храме Божием так же хорошо, как хорошо было апостолам на Фаворе во время преображения Господня. Они чистым сердцем ощущают здесь близость присутствия Божия, наполняющего блаженством все существо их. Но есть между нами много и таких, которые или вовсе не ходят в храмы Божии или посещают их весьма редко, и посещают не по влечению сердца – явиться лицу Бога в Его святом доме, но или по требованию приличия и необходимости, или потому, что идти более некуда, а дома оставаться скучно. Одни, мнящиеся мудрыми быть, считают лишним искать присутствия Божия во храме, потому что они познали, будто бы, вездеприсутствие Божие. Это те, которые хвалятся многознанием, которые многому учатся, но которым самые начала учения Христова совсем не известны. Другим ходить в церковь Божию некогда; это те, которых не пускает в храм – к утреннему богослужению леность и сон, к дневному – неуместные заботы житейские: нужда, напр., побывать на торжище, с тем чтобы что-либо купить или продать, а то и просто повидаться с нужным человеком и проч. – к вечернему – опять леность, или веселые удовольствия, похожие на языческие, которые чаще всего устраиваются в навечерии праздников Господних. Еще более между нами таких, которые в самом храме Божием не обретают Господа и остаются чуждыми радости духовной, какою преисполнено св. место сие, и которым по этой причине стоять в церкви скучно и тяжело. Они не видят здесь присутствия Божия и радости не чувствуют от того, что не за этим приходят в Божий храм. Это те, которые, пришедши в святую церковь на богослужение, забыв о Боге, которому предстоят, обращаются друг к другу с приветствиями и вступают между собою в разговоры о делах мирских и о вседневной суете, и иногда до того забываются, что громкий и праздный говор их едва не заглушает церковного чтения. Это те, которых всюду блуждающий взор, небрежное изображение крестного знамения, поздний приход, неблаговременный выход из церкви – явно обнаруживают рассеянность мыслей и холодность сердца. И ныне, братие мои, бывает то же в святых храмах, что заметил в своих современниках святитель Христов Димитрий Ростовский. «Соберутся людие в церковь, будто на молитву, и между собою молят и празднословят: или о купле, или о бранях, или о пиршествах, или кого осуждают или ругаются кому и хульными словесы добрую ближнего славу разбивают. Другие, стоя в храме святом и будто усты молясь, а умом домашняя мечтают о жене, о детях, о богатстве или о чем-либо ином. А иной стоя дремлет, а ин скверное и злое помышляет, ин гнев и есть ближнему своему мыслит. И творят тии людие храм Божий не храм Божий, но вертеп разбойников». Такие и подобные им люди, стоя во храме, могут ли ощущать близость присутствия к себе Бога, когда о Боге они и не помышляют? Могут ли в молитве своей беседовать с Господом, как дети с отцом, когда сердце их далече отстоит от Него, да и самая молитва не приходит им на ум? Могут ли чувствовать сладость духовную в чтении церковном и песнях духовных те, которые не только не вслушиваются в них, но и внимания на них не обращают, и о том только и думают, как бы скорее кончилась служба Божия? Может ли сочувствовать благолепию церковному тот, у кого чувство духовного благолепия совсем неразвито, который может услаждаться только пустыми забавами, да безобразным пением безобразных песен? Вот от чего многим из нас неприятно, скучно и тяжело быть в храмах Божиих, хотя здесь пребывает сам Господь, един и единственный источник чистой радости и истинного, полного блаженства!

Будем же, братие мои, посещать храм Божий прилежно, пребывать в нем благоговейно, участвовать сердцем в молитвах и славословиях церковных, слушать возвещаемое здесь слово Божие внимательно, и слышанное с тщанием слагать в сердце, сохранять в памяти, возобновлять размышлением и с любовью обращать в дело и жизнь. Тогда хождение наше во храм Божий и пребывание наше в нем будет для нас так же, даже больше отрадно и вожделенно, как отрадно и вожделенно было для св. апостолов пребывание их на Фаворе во время преображения Господня. Аминь.

I

Есть русский раскол австрийского священства, последователей которого прямо называют австрийцами. Кто же такие эти австрийцы? Австрийцы – такие русские раскольники, которые, живя за границей – в Австрии, недавно изобрели себе новое священство, состоящее из архиереев, священников и диаконов. Прежде они были беглопоповцы, пробавлялись одними беглыми попами; но, сознавая, что без епископа быть опасно для вечного спасения, они положили, во что бы то ни стало достать епископа и завести у себя постоянное архиерейство. Долго они искали себе епископа; пытались предлагать некоторым из православных епископов греческих и славянских земель – не согласится ли кто перейти в их раскольническое общество; но, конечно, никто из епископов на их неразумное предложение не согласился. Наконец, всеми неправдами удалось-таки им достать себе епископа; но какого епископа? – запрещенного греческого митрополита Амвросия, который за разные свои злодеяния состоял под судом и арестом в Цареграде. Этот лжеепископ, за несколько сот червонцев, согласился перейти к австрийским беглопоповцам, принял над ними духовное начальство, рукоположил им епископа, наставил им священников и диаконов и таким образом завел у них новую раскольническую иерархию, или новое священство, которое из Австрии распространилось и по России; так что и в России теперь довольно архиереев, священников и диаконов австрийского посвящения, которые, подобно беглым попам, тайно рыскают по раскольническим местностям. Но смотрите, как противозаконно, ложно и гибельно это новое раскольническое священство! Митрополит Амвросий самовольно ушел от православной Церкви и от своего патриарха и без всякого права принял духовное начальство над раскольническим обществом: 16-же правило Антиохийского собора решительно запрещает это: «аще который епископ, не имеющий епархии, вторгнется в церковь, не имеющую епископа, и восхитит престол ее, без соизволения совершенного собора, таковый да будет отвержен, хотя бы его избрал весь народ, который он себе восхитил».¹⁹³ Амвросий священнодействовал и рукополагал в австрийских владениях, где были не у раскольников, конечно, а у православных свои православные епископы; между тем 31-е апостольское правило решительно запрещает это: «не подобает никому же от епископ вне своих пределов поставляти пресвитера, или диакона, аще же таковое что сотворит кто без воли страны тоя епископа, да извержется сам и поставленный от него».¹⁹⁴ Амвросий священнодействовал и рукополагал у раскольников, будучи сам запрещен в священнодействии от своего патриарха: книга же правил апостольских говорит: «аще кто из клира, отлученный от общения церковного, или недостойный приятия в клир, отшед, в ином граде принят будет без предварительной грамоты, да будет отлучен и приявший и приятый»¹⁹⁵. Дальше, кто в раскольническом обществе принимал, или разрешал от запрещения митрополита Амвросия? Беглый иеромонах Иероним. Слышите ли, православные, беглого и запрещенного архиерея разрешал беглый иерей монах, помазав его каким-то миром?! Как же иерей решился и мог разрешить архиерея, когда архиерея может судить и разрешать только собор архиереев, по смыслу 12-го и 15-го правил апостольских: «извержен быв (епископ) от сана, аще приступает церкви, да просит к большему собору приступити и судитися… епископу, судиму бывающу, аще всея области епископи согласно рекут нань, паки суд не бывает»¹⁹⁶. Иерей же, хотя бы он был и монах и не беглый, без благословения архиерея не то что разрешить от запрещения архиерея, а даже и никакой службы не может совершить: «без воли епископа своего пресвитеры да не творят ничего же»,– говорит 39-е апост. правило. Иеромонах же Иероним, разрешивши Амвросия, не спрашивался на то ни у какого архиерея, да и сам был беглый, стало быть подлежавший суду и запрещению. Амвросий вопреки ясному правилу 1-го вселенского собора, решился один, своим только лицом, рукоположить епископа, преемника себе, Кирилла; тогда как 1-е правило 1-го вселенского собора говорит: «два, или три епископа поставляют епископа»¹⁹⁷. И этот лжеепископ Кирилл тоже один рукоположил еще епископа. И таким образом началось у раскольников архиерейство, которого не было у них 180 лет. Теперь судите, православные, каково это новоизобретенное австрийское священство?! Это не что иное, как прелесть на погибель душ человеческих; здесь нет Духа благодати; и все австрийские архиереи, иереи и диаконы – самозванцы. Многие из самых беглопоповцев тогда же не согласились на это самодельное священство, и доныне не принимают его. Да немало и из самых архиереев австрийских, так незаконно поставленных, вскоре одумались, по совести сознали свой обман и присоединились к нашей православной Церкви, как простые монахи. Но ослепленные австрийцы, по-видимому, довольны новым своим священством, и даже защищают и оправдывают его.

Самое пагубное дело, православные чада мои, есть уклонение от истинной Церкви Христовой! Как путник, сбившийся с прямой дороги, чем дальше, тем больше удаляется от ней и подвергается опасности совсем заблудиться, – как овца, отбившаяся от своего родного стада, блуждает там и сям, дичает, и своего стада уже не узнает, а пристает к сборищу волков; так и христианин, уклонившийся от православной Церкви, этого прямого истинного пути, этого кроткого стада, пасомого и хранимого истинным добрым Пастырем Господом нашим Иисусом Христом, блуждает по распутьям, дичает и не узнает уже своего родного стада, а пристает к сборищу хищных волков, т.е. людей не благомыслящих и не благонамеренных, считая их своими пастырями, тем более, что эти лютые хищники всегда являются в кроткой одежде овчей и таким образом легко уловляют неопытных. Да сохранит вас, други мои, милосердный Господь от самого малейшего уклонения с прямого и истинного пути православия. Аминь.

Октября 14-го. Неделя 20-я по Пятидесятнице

Читано и объяснено было воскресное Евангелие о воскресении сына наинской вдовицы, причем некоторые старушки, вероятно, сами испытавшие семейную утрату своих присных, плакали. Затем из вновь полученной сентябрьской книжки Странника за 1862 год прочитана была статья из отдела смеси: «Чистосердечная исповедь простолюдина». Сущность этого рассказа следующая. Один крестьянский мальчик (рассказчик), оставшись сиротою у отца, воспитывался у дяди, видел, как дядя, содержатель постоялого двора, обворовывал пьяных извозчиков и купцов, слышал, как дядя говорил, что правдой век не изживешь и что дураков надо учить, чтобы поменьше пили, да свое добро берегли. Этот мальчик испортился нравственно; быв еще небольшим, ездил с дядей в погоню за богатым проезжим купцом, чтобы его настичь и ограбить, причем они сбились с дороги, дядя замерз, а мальчик кое-как остался жив и дал Богу обет ничего худого не делать. Потом, когда он вырос, забыл данный обет, обворовал свою тетку, потерял украденные деньги и пустился в пьянство, наконец образумившись, повторил прежний обет Богу, но бывши работником у священника, познакомился с распутным сыном церковного старосты, который уговорил его украсть деньги из церкви, что они вдвоем и исполнили во время грозы ночью; но соучастник воровства тогда же после воровства убит был громом. Это так подействовало на него, что он вскоре пошел к священнику, во всем ему покаялся, исправился, стал жить честно, трудиться и устроив домашние дела, ходил по святым местам замаливать свои грехи. Этот рассказ сильно заинтересовал слушателей и подействовал на них; как потому, что содержание рассказа слишком разительно, так и потому, что рассказ взят из жизни простонародья: многие слушатели охали, вздыхали, делали разные восклицания. Мне при этом пришло на мысль: как бы побольше таких назидательных, жизненных рассказов для народного чтения! И содержание взято из жизни, и изложение живое, увлекательное и язык простой, внятный, естественный.

Спрашивали: какие обеты давать лучше, по святым ли местам ходить, или молебны служить, или понедельничать?

– Лучше давать обеты вроде того, как дал обет рассказчик крестьянин, т.е. такие, которые ведут к исправлению жизни и приучают к добрым делам, наприм. отстать от какого-либо порока, или худой привычки, от сквернословия, пьянства, от гнева и брани, от злословия и осуждения, обманов, присвоения чужой собственности и т.п. или напр. подавать милостыню, оказывать помощь бедным, погребать на свой счет бедных, присвоенное или украденное чужое добро возвратить, или раздать бедным, быть честным в житейских делах, твердым в своем слове, нелукавым и т.п. Вот и рассказчик-то, когда во время вьюги один оставленный дядей лежал под санями и стал мерзнуть, дал обет Богу ничего худого не делать, потом хотя он, зараженный худыми примерами и нравственно испорченный, и не сдержал своего обета, но после вразумленный Богом повторил свой обет отстать от проклятого вина и жить честно. Этот обет он сдержал, стал жить честно, трудиться и таким образом исправился. А когда он нашел запрятанный им во время болезни и забытый им бумажник с деньгами, украденными у тетки; тогда хотел было возвратить их тетке, но как она умерла, то он часть денег отдал в церковь, другую роздал бедным.

– А по св. местам он вот пошел же.

– Я ведь не говорю, что путешествовать по св. местам и служить молебны и давать о том обеты не следует; я говорю только, какие обеты лучше. Хороши и эти обеты: при молебнах или благодарят Бога за полученные благодеяния или просят помощи Божией, заступничества Божией Матери и святых, и таким образом служение молебнов поддерживает и укрепляет в христианине веру в Бога, надежду на Его помощь и молитвенное предстательство святых. Путешествие к св. местам есть своего рода труд, и труд этот, сами знаете, не легкий: каково пройти сотни верст пешком с котомкою за плечами во всякую погоду – и в зной, и в стужу и в слякоть, под дождем и ветром? Если труд этот христианин налагает на себя добровольно, как наказание за грехи, и терпеливо несет его, и притом во время путешествия не живет на чужой счет, а одевается и питается своими трудовыми копейками; то и такой обет хорош и душеспасителен; польза для души от молитвы при мощах св. угодников несомненна. Таким образом и такие обеты хороши, но ведь я говорю, какие обеты лучше для исправления жизни. Вот и крестьянин этот, что рассказал свою жизнь, он наперед дал обет отстать от пьянства, воровства, жить честно трудом и исполнил свой обет, а потом уже пошел по св. местам, да пошел уж тогда, когда устроил свое хозяйство, женил сына и передал ему управление домом, да и пошел путешествовать на свои трудовые гроши. Вот что еще памятуйте всегда, чужое добро впрок не пойдет, как сами видите из этой истории, что неправедное приобретение – прах и пепел; только нажитое честным трудом прочно и надежно. Еще: надобно остерегаться говорить или делать что-нибудь недоброе при детях. Дети переимчивы и любят подражать большим. Худое легче перенимается, чем доброе. Вот и рассказчик этот слыхал от дяди, что правдой век не проживешь, что надо учить дураков, т.е. пьяных обсчитывать и обворовывать, и перенял это отлично; из него вышел смелый и хитрый вор, который сначала обворовал дядю, своего учителя, а наконец и церковь. Вот до чего доводят худые наставления и примеры!

Суточные службы церковные отличаются одна от другой; для каждой из них существует свой особенный чин или порядок, каждая содержит свои, ей только принадлежащие, священные действия. Но к какой бы службе церковной мы ни пришли с самого начала – к вечерни, утрени или обедни, всегда в начале мы слышим одни и те же молитвы. Обыкновенно после возглашения священника чтец читает: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе, Царю Небесный… Святый Боже… трижды; Пресвятая Троица… Господи помилуй, трижды. Отче наш… Приидите поклонимся…» Что же это значит, что на каждой церковной службе св. Церковь предлагает нам эти, а не другие, начальные молитвы и притом всегда неизменно одни и те же?

В Церкви нет ни одного постановления, где бы ни заключалась мысль мудрая и благая; все, что ни установила Церковь, что она ни делает, – все клонится к тому, чтобы нас научить, просветить; нам только нужно прилагать внимание, чтобы воспользоваться ее учением. Итак, размыслим внимательно, что имела в виду св. Церковь, назначив в начале всех суточных служб одни и те же молитвы?

Зачем мы приходим в храм Божий – к вечерне, к утрене, к обедне? Затем, чтобы молиться Богу. Когда мы идем к какому-нибудь знатному человеку просить его милости и покровительства, мы никогда не переступаем порога его дома, не подумавши наперед, как ему представиться, как держать себя пред ним, как говорить с ним. А в храме Божием мы являемся пред лицем самого Бога; поэтому и приготовление при входе в храм должно быть более тщательное. Но может ли каждый из нас сказать, что он, идя в храм, достаточно обдумал, как предстоять пред Богом во время молитвы? Не часто ли случается, что мы и совсем забываем подумать об этом? Да если кто и думает об этом, может ли быть уверен, что он приготовил себя к столь святому делу надлежащим образом? Святая Церковь знает немощь нашу, и потому при начале каждого богослужения сама спешит приготовить нас к достойной беседе с Богом. Вот это-то приготовление и заключается в тех молитвах, которые мы слышим в начале вечерни, утрени и обедни.

Прежде чем начнем молиться Богу, излагать пред Ним нужды наши и просить помощи, приличнее всего выразить пред Ним чувство благодарности, вознести Ему жертву хвалы и славословия, потому что все, что мы ни имеем, есть дар Его благости. Поэтому-то вслед за благословением священника чтец от лица всех собравшихся во храм возносит прежде всего хвалу Богу: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе».

Прославив благодетеля нашего творца и промыслителя за Его неисчислимые дары, можно приступить и к молению. О чем же нам молиться? Нужд у нас всегда много; в желаниях себе добра у нас никогда недостатка не бывает. Но при нашей греховности, при недостатке любви к ближним, при неверных понятиях о нашем счастии, очень легко может случиться, что вознесем к Богу молитву не чистую, и станем просить Его, о чем не следует просить, – что может быть вредно нашей душе и благосостоянию наших ближних; от того молитву нашу не только не примет Бог, но она может обратиться нам в грех и осуждение. Кто же может очистить молитву нашу и соделать ее угодною Богу? Дух Святой, Дух истины – Он только один может соделать нашу молитву святою. Поэтому прежде всех молений Церковь заставляет нас обратиться к Нему – Царю Небесному, Утешителю, и просить Его, чтобы Он пришел и вселился в нас, и очистил нас от всякой скверны.

Если мы так немощны, так грешны, что без помощи Духа Святого не можем и чистой молитвы вознести к Богу, то как нам не подумать о своем крайнем ничтожестве, как не сознать бесконечного расстояния между нашею нечистою душою и беспредельною святостью Отца Небесного, с которым мы пришли молитвенно беседовать во храме. И вот св. Церковь спешит развить и усилить в нас эту смиренную мысль, как единственную жертву, которую может приносить наш немощный дух. Она указывает на святость Бога крепкого и бессмертного: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный», – и не однократно, а трижды напоминает об этой беспредельной святости Божества, внушая сердечно умолять Его о помиловании.

Чем яснее раскрывается мысль о беспредельной святости Божества, тем живее становится сознание своего недостоинства; тем усерднее должна быть молитва о помиловании. И вот св. Церковь продолжает предлагать нам руководство к этой смиренной молитве; она научает нас обращаться ко всей Святой Троице и к каждому лицу Святой Троицы с молением о благодатном снисхождении к нашей греховной немощи и недостоинству: «Пресвятая Троица, помилуй нас; Господи, очисти грехи наши, Владыко, прости беззакония наши, Святый, посети и исцели немощи наша», не ради каких-нибудь наших заслуг, которых вовсе нет у нас, а «имени Твоего ради», для славы Твоего святого имени «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй».

Если Бог бесконечно свят, а мы не только ничтожны, но и грешны пред Ним и заслуживаем Его праведного гнева, то нам, конечно, не о чем более и просить Его, как только о помиловании и пощаде, подобно как евангельский мытарь умолял Бога, стоя в храме вдалеке, не смея глаз поднять в высоту и бия в перси свои. Но человек ничтожен и низок по своей греховности, зато высок по благодати усыновления Богу. Воодушевленная благодатью усыновления, Церковь из глубины ничтожества возводит дух наш на эту высоту, заставляя его дерзновенно обращаться к Богу, как к своему отцу и просить Его о всем, что нужно человеку и в настоящей и в будущей жизни. «Отче наш, иже еси на небесех», восклицаем мы, как родные дети этого беспредельно святого Отца Небесного, с полной уверенностью, что получим те блага, о которых просим в молитве Господней.

Поднявшись на высоту столь дерзновенной беседы с Богом, как со своим отцом, как не вспомнить о том, кто извлек нас из глубины греховного ничтожества и соделал нас сынами Божиими! Как не повергнуться и не излиться в чувствах благодарения пред Искупителем! Святая Церковь немедленно дает нам слова для выражения этих чувствований: «приидите, поклонимся Цареви нашему Богу, приидите, поклонимся ко Христу Цареви нашему Богу, приидите, поклонимся и припадем к самому Христу Цареви Богу нашему».

Таким образом, краткими начальными в каждом богослужении молениями Церковь пробуждает в нас и чувство благодарения, и смиренное чувство покаяния во грехах, и крепкую надежду на Бога; пробуждает те святые мысли и чувствования, с которыми мы неосужденно можем предстоять пред Господом Богом.

Но приготовляя чад своих к собеседованию с Богом, святая Церковь этими начальными чтениями в то же время проливает в душу первые лучи того света разума, обильный источник которого заключает в себе каждая церковная служба. Здесь возвещается о вечной неизменной славе единого Бога, нашего Творца и Промыслителя, о Его беспредельной святости и о троичности лиц, во едином Божестве. Здесь живо напоминается о нашем грехопадении и той глубокой бездне, в которую низвергли нас грехи. Здесь ясно указывается на неизреченное благодеяние Искупителя, извлекшего нас из глубины греховной и дарующего нам славу сынов Божиих без всякой заслуги с нашей стороны. Наконец, здесь же мы получаем понятие о благодатной помощи Святого Духа, поддерживающего на той высоте, на которую возвел нас Искупитель. Словом: в этих кратких чтениях при начале каждой службы вмещается, можно сказать, вся сущность христианского вероучения, подробно потом раскрываемая тою или другою службою. Допуская разнообразие в составе каждого суточного богослужения, святая Церковь нарочито сохраняет неизменное однообразие в их начальных чтениях, с тою целью, чтобы они чрез частое повторение глубже напечатлелись в памяти нашей и служили бы для нас путеводною нитью к обретению того богатства ведения, которое содержится в каждом суточном богослужении.

XII. Изображения св. первомученика Стефана

Памятники христианского искусства, которые представляют изображения первомученика Стефана, или, как называет его блаженный Августин, primicerius martyrum²⁰⁰, относятся не ранее, как почти к VI веку.

В этих изображениях он является нам или как диакон, или как мученик, смотря по роду памятников, на которых встречаются его изображения. Так, в мозаиках он обыкновенно представляется с книгой Евангелия, которая, как известно, служила главным атрибутом звания диакона, какова, например, мозаика церкви св. Лаврентия, in agro Vevanio (памятник 578г.): здесь св. Стефан левой рукой держит на своей груди символический знак Евангелия – книгу (codex древних), а на книге написаны слова: возжада Тебе душа моя (Пс.62:2), выражающие его полнейшую привязанность ко Христу, или теснейший союз с евангельским словом. В позднейших мозаиках, какова, например, одна мозаика, относящаяся к концу VIII века, св. Стефан представляется с книгою в драгоценном переплете и в богатой далматике; еще позднее, к главному атрибуту книги прибавляется кадильница, каково изображение его на греческом триптихе, описанном Дю-Кангом в Acta sanctorum²⁰¹. Но не такую постановку св. Стефан имеет в барельефах саркофагов и на других памятниках христианского искусства. Так, например, на одном прекрасном саркофаге из крипта св. Виктора, находящемся теперь в марсельском музее, представлен двоякий сюжет, изображающий проповедь св. Стефана и побиение его камнями: св. Стефан стоит в позе проповедника, или оратора, по обычаю древних, окруженный тремя лицами, представляющими народ иудейский, из которых одно, которое ближе других к св. Стефану, в правой руке держит камень, а в левой – меч. Тот же сюжет в несколько другой обстановке воспроизведен в резьбе на одной бронзовой позлащенной дощечке, описанной у Гори²⁰²: здесь представлен первомученик в тот момент, когда он, устремив глаза на небо, видит там Сына Божия, который в рисунке изображен под видом десницы, простертой из облака и окруженной лучеобразным сиянием: Стефан…. воззрев на небо, сказано в книге Деяний Апостольских (Деян.7:55), виде славу Божию и Иисуса, стояща одесную Бога. Позади главы св. Стефана изображено восемь камней: это орудия его мученической смерти, а над головою следующая греческая надпись, написанная горизонтально в две строки: (А) (в черном круге белая буква А слова Ἅγιος СΤΕΦΑΝΟС | ΛΙΘΟΒΟΛΕΙТА, т.е. св. Стефан, побитый камнями. А в резьбе на другой дощечке из слоновой кости, служившей окладкою для одного креста, содержащего в себе часть священного древа креста Христова²⁰³, св. Стефан представлен стоящим с руками сложенными и в знак поклонения обращенными к этим священным останкам. С другой, противоположной стороны в такой же позе изображен св. евангелист Иоанн, которого можно узнать по представленной здесь надписи: (А) (то же значение, которое указано нами выше) ΙΩ̃ Ο ΘЕОΛОГОС, т.е. св. Иоанн Богослов.

Но почти целая история жизни св. Стефана – его мученичество, обретение его мощей и различные чудеса воспроизведены на одном интересном Ватиканском диптихе, который, однако, принадлежит ко временам уже позднее VI века. Что особенно интересного в этом памятнике, это видение пресвитера Лукиана, в котором тела св. Стефана, Гамалиила, Никодима и Авивона изображены под символами четырех сосудов, стоящих у одра их….. Во времена еще позднейшие изображения св. Стефана под разными видами очень часто встречаются на вещах из слоновой кости византийского происхождения, в греческих месяцесловах и четьи-минеях.

День св. первомученика Стефана св. христианская Церковь празднует 27 декабря, начиная от IV века, что можно заключить из одной беседы св. Григория Нисского, произнесенной им по случаю этого торжества.

XIII. Изображение св. Лаврентия

Археолог Лупи представляет два древних памятника, на которых изображена мученическая кончина диакона Лаврентия: один – это резьба на камне (драгоценный камень), другой – свинцовый медальон. На первом св. Лаврентий лежит распростертый на железной плите, под которою два палача разгребают жар, а третий несет дрова, чтобы дать пищу огню. На втором же памятнике мученик Лаврентий изображен в тот момент, как он, повернутый на раскаленной плите на другой бок, отдает Богу свою душу: последняя изображена под эмблемою жены, представленной только до пояса, которая как бы вылетела из тела мученика и парит над ним с сложенными руками, а вверху, над ее головою, изображена отдельная рука человеческая, служащая здесь олицетворением невидимого Бога Отца, и в этой Деснице Божией венец – небесная награда святого за мученическую кончину его ради Христа, Сына Божия. Картину дополняет языческий император, сидящий на древних курульных креслах, с головою увенчанной лавром и с двумя телохранителями по бокам, в одной руке его скипетр, а другою он делает повелительный знак. Кроме этих памятников мученическая смерть св. Лаврентия изображается еще на одном сосуде, где представлена так же железная плита, на которой лежит св. мученик, а вверху написано имя св. Лаврентия: LAVRECIV….

В звании же диакона св. Лаврентий всегда изображался с книгою Евангелия, так как обязанность диакона всегда, главным образом, состояла в чтении этой книги во время общественных собраний. В мозаике VI века, находящейся в римской церкви св. Лаврентия in agro verano, – церкви, которая была основана и одарена императором Константином, – св. Лаврентий стоит с книгою раскрытою на словах, выражающих усердие и любовь святого к убогим: расточи имение и даде нищим. Кроме этого атрибута, св. Лаврентия изображали еще с крестом, который считался атрибутом и для всех других мучеников. В мозаике равенской церкви Галлы Плацидии св. Лаврентий представлен с обоими атрибутами вместе, с крестом и книгою в руках, пред раскаленною железною плитою. На других памятниках, как например, на дне одного сосуда, св. Лаврентий представляется с ореолом и апокалипсическими буквами: А – с одной стороны, и ω – с другой, а позади его головы начертана монограмма Христова, показывающая, что тот, Божественное имя которого сокращенно указывается под этими знаками, обитает в душе св. мученика. Иногда же св. Лаврентий изображался сидящим между апостолами Петром и Павлом, чем хотели выразить, что апостолы, введя св. мученика в небесный город, предложили ему все почести и первое даже место. Есть наконец один сосуд, на котором св. мученик изображен единственно с такою надписью: VICTOR VIVAS IN NOMINE LAVRETI, которая дает повод предполагать, что этот сосуд был употреблен во время какой-нибудь агапы по случаю праздника в честь св. мученика, каковой праздник отправлялся в Риме с особенною торжественностью: из сакраментария св. Григория, например, видно, что в этот день служилось две обедни²⁰⁴.

В заключение для примера приставляем рисунок с мозаического изображения св. Лаврентия в равенской церкви Галлы Плацидии:

Давно поднятый вопрос о самостоятельности и независимости болгарской церкви в пределах турецкой империи, в настоящем году разрешился, как известно нашим читателям²⁰⁵, тем, что болгарская церковь объявлена независимой и самостоятельной (автокефальной), под управлением своего экзарха, каковым избран и турецким правительством утвержден Анфим, митрополит Виддинский.

Ожидалось, да и нельзя было не ожидать, что таким разрешением вопроса церковная греко-болгарская распря совершенно окончится, – что константинопольский патриархат, уступив болгарам то, что так давно и так долго принадлежало им и что так недавно отнято у них, т.е. самостоятельность их церкви, будет находиться с этой церковью в христианском общении, и что единоверные православные церкви – греческая и болгарская станут жить и действовать к общему обеих благу в духе мира, любви и согласия. К сожалению, такие прекрасные и вожделенные для православной Церкви Христовой ожидания не осуществляются. Константинопольский патриархат, не желая расстаться с властью над шестимиллионным болгарским народом, объявляет болгарского экзарха лишенным сана, а народ болгарский осуждает на отлучение от церкви. Таким образом возникает в древней православной церкви Востока ненавистный раскол. Газетные известия так передают об этом печальном событии.

«Блаженнейший» Анфим, экзарх болгарский, прибыв 17-го марта сего года, из Виддина в Константинополь – резиденцию экзархата болгарского, долгое время не приступал к отправлению богослужения в болгарской церкви в Константинополе, несмотря не только что на настоятельные внушения, даже на требования представителей болгарского народа. Преосвященнейший экзарх, чтобы не подать со своей стороны ни малейшего повода к нареканиям на себя, искал прежде всего примирения с недовольным греческим патриархом. Перед Пасхою он двумя посланиями обращался к патриарху, прося у него примирения и позволения во дни Пасхи христианской совершить богослужение в болгарской церкви; но его двукратная об этом просьба не была уважена. Легко представить, какое сильное возбуждение и недовольство могло произвести в болгарах неуважение константинопольским патриархом просьбы их первосвятителя совершить богослужение в своем национальном храме в такие светлые и торжественные дни; а между тем просьба об этом все-таки не была уважена. В пятницу на Светлой неделе экзарх болгарский отправил к патриарху третье послание, в котором, кроме всего прочего, просил еще снять осуждение с низложенных болгарских епископов, совершивших богослужение в день Богоявления 6 января, (с Илариона Макариопольского, присужденного к отлучению от церкви, и с Панарета Филиппопольского и Илариона Ловчанского, присужденных к лишению сана), и дозволить им принесть оправдание в своем поведении; причем экзарх оспаривал самую законность осуждения тех епископов²⁰⁶. Но и это послание экзарха не было удовлетворено патриархией точно так же, как и два предыдущие.

23 апреля экзарх болгарский Анфим, все еще не приступая к священнослужению в болгарской константинопольской церкви без позволения патриарха, решился однакож произнести с церковной кафедры речь к болгарскому народу, в которой, между прочим, заявил, что так как патриархат не обращает внимания на смиренные просьбы его об осужденных им епископах; то он, экзарх, более не признает низложения помянутых епископов действительным. Тогда патриарх созвал 27 апреля свой патриарший синод для обсуждения, как последнего послания к нему болгарского экзарха, так и произнесенной им 23 апреля речи. Синод этот, в коем присутствовали, кроме обычных членов его, прежний константинопольский патриарх Григорий VI и несколько других духовных особ, находившихся в Константинополе, нашел и послание и речь экзарха предосудительными, а самого экзарха достойным церковного наказания, и решил прервать церковное общение с болгарами. Но, не приводя пока такого своего решения в исполнение, патриарший синод постановил созвать для сей цели в Константинополе поместный собор из всех представителей самостоятельных греческих церквей в Турецкой империи; именно на собор этот предположено было пригласить патриархов Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского, а также архиепископа Кипрского. А так как такому собору не представлялось возможности собраться раньше месяца, то окружное послание патриарха по этому поводу объявляло, что святая церковь, по свойственной ей кротости, решилась на тридцать дней замедлить наказанием митрополиту Виддинскому, как и доселе называет она экзарха болгарского, – в ожидании его раскаяния.

Ввиду такого прискорбного положения дел в константинопольской церкви болгарский экзарх счел возможным приступить к священнодействию в Константинополе без позволения патриарха. 11-го мая в день памяти св. Кирилла и Мефодия блаженнейший Анфим, экзарх болгарский, торжественно совершил богослужение в болгарской константинопольской церкви, соборно с осужденными патриархией болгарскими епископами; а болгары в тот же день великолепно отпраздновали свое освобождение от греческого церковного ига.

В скором времени оказалось, что предположенный патриаршим синодом поместный собор из представителей самостоятельных церквей турецкой империи для осуждения болгарского экзарха и отлучения от церковного общения болгарского народа состояться не может; по той причине, что турецкое правительство, узнав о намерениях патриарха, запретило ему призывать для сей цели в Константинополь представителей других автокефальных церквей империи. Как скоро грекам стало известно, что предполагавшийся собор состояться не может, они решились, не ожидая истечения тридцати дней, покончить дело сами. 15-го мая созван был опять патриарший синод в таком же составе, в каком он был и 27 апреля. И этот синод нашел преосвященного Анфима, экзарха болгарского, виновным в нарушении будто бы им церковных правил и присудил его к лишению сана. В то же время повторено и увеличено осуждение прежде низложенным константинопольской патриархией трем известным уже болгарским епископам, именно: Панарет Филиппопольский и Иларион Ловчанский, прежде лишенные сана, теперь отлучены от церкви, а Иларион Макариопольский, отлученный тогда от церкви, теперь объявлен «повинным геене огненной и вечной анафеме». Вместе с сим подвержены соответствующим церковным наказаниям все клирики и миряне, которые были и теперь находятся в общении с осужденными епископами.

Турецкое правительство, против воли и распоряжений которого пошел константинопольский патриархат, полагая препятствие устройству болгарской церкви на дарованных ей высокой портой началах самостоятельности и своим упорством нарушая церковный мир между подданными империи, как до сих пор благоразумно воздерживалось, так и теперь воздерживается пока от принудительных мер против греков. Тем не менее правительство это ясно видит, что патриархат вступил теперь в борьбу и борется в существе дела не с болгарами, а с ним самим, отрицая у него право своей высочайшей волей давать силу закона общим желаниям болгарского народа. Не делая никаких принуждений патриархату, высокая порта в то же время, как бы в ответ на приговоры патриаршего синода, осудившего болгарскую церковь, предоставила болгарскому экзарху Анфиму право именоваться не экзархом уже, как он именовался доселе тотчас по избрании своем, а патриархом Болгарским, каковым он, конечно, и будет теперь именовать себя.

Таким образом в пределах Европейской Турции теперь две самостоятельные православные церкви – греческая и болгарская, имеющие каждая свою национальную иерархию и управляемые собственными своими патриархами.

По последним известиям, патриарх Анфим Болгарский в настоящее время готовит опровержение против обвинений, взведенных на него и на всю Болгарскую церковь греческим патриархатом, а патриарх Анфим Греческий грамотою приглашает болгарских епископов – софийского, нишавского и велесского к повиновению себе, угрожая и им в противном случае, по истечении тридцати дней, так же лишением сана. Но эти епископы, говорят, еще прежде сего торжественно объявили патриархату, что они более не признают его власти над собою и над всею Болгарскою церковью.

Существование самостоятельной Болгарской церкви оправдывается историей сей церкви и не противоречит духу православия. Болгарская церковь пользовалась самостоятельностью с VI века христианского и потеряла оную только в конце прошлого XVIII века, по воле турецкого правительства и желанию константинопольского патриарха. Духу же православной веры свойственно с одной стороны объединять народы, а с другой – поддерживать и охранять их национальность, а не уничтожать ее. Прискорбно то, что греческая национальность, считая как бы закрепощенною себе в церковном отношении национальность болгарскую, довела дело до того, что в настоящую минуту готов образоваться ненавистный раскол между болгарскою и греческою православными церквами.

Впрочем, и теперь еще есть надежда, что такое печальное положение в православной церкви востока не осуществится. Надежда эта имеет себе опорою благоразумную сдержанность в Анфине, Болгарском патриархе, и таковую же осмотрительность и умеренность среди самих греков. Между греками есть люди, которые не одобряют образа действий константинопольского патриархата в болгарском деле. Газеты передают, например, что один из членов патриаршего синода Василий, митрополит Анхиальский, на последнем собрании синода подал голос против низложения Анфима болгарского. Мало этого, он печатно в газете «Константинополь» протестовал против состоявшегося в патриаршем синоде решения касательно болгарского первосвятителя и всего болгарского народа. В протесте своем член патриаршего синода, между прочим, говорит: «Церковь есть совокупность всех православных христиан, к числу которых принадлежит и болгарский народ. Не патриархия и не мы только (греки) составляем собою Церковь… Низлагать легко; но необходимо предварительно зрело обсудить все последствия этого для Церкви… Голословным «да», или «нет» нельзя ограничиваться в деле, до такой степени затрагивающем церковные интересы. Мы имеем уже примеры предшествующих низложений, напр. 1865 или наконец настоящего 1872 года; низложения эти только усложнили дело и увеличили зло. Вот почему истинный интерес Церкви требует, чтобы мы сообразовались с обстоятельствами… В исключительных обстоятельствах так называемая οἰκονομία есть церковный закон. Ради Бога, не будем доводить дела до такого рокового исхода; к которому всегда ведет упорство. Правители Церкви – епископы прежде всех ответственны пред Богом, и потому всеми силами должны стараться исправить настоящее положение дел своею осмотрительностью и благоразумием».

Дай Бог, чтобы голос Анхиальского архипастыря встретил себе сочувствие в сердцах прочих архипастырей греческой церкви и в сердце всего народа греческого. Милосердый Господь, которому мы на всех службах церковных молимся о мире всех церквей, да дарует мир двум единоверным между собою и с нами церквам – греческой и болгарской.

С-в

Глава XXV. Каким образом должно наставлять посевающих раздоры и как миротворцев

Наставление 23

Иначе должно наставлять посевающих раздоры, иначе – миротворцев. Тем, которые посевают раздоры, надобно представлять, кому они последуют. По учению притчи евангельской, всеявый плевелы посреде пшеницы – это есть враг человеков, сотворивый сие, диавол, сатана или отпадший от Бога ангел (Мф.13:25, 28, 39). Подражателей же или последователей его Соломон описывает так: муж безумный и законопреступный ходит с пути неблаги (а по тексту св. Григория: «homo apostata, vir inutilis: graditer ore perverso– человек богоотступник – муж пагубен: он ходит с лицом бесстыжим и языком распущенным»); той же намизает очима, и знамение дает ногою, учит же помаванием перстов; развращенно же сердце кует злая, и на всякое время таковый мятежи (jurgia semina – несогласия и раздоры посевает) составляет (Притч.6:12–14). Таким образом, посевающий раздоры прежде всего называется в Писании отступником (apostata): ибо если бы он, по примеру возгордившегося ангела, не пал внутренне отвращением ума и сердца своего от лица Создателя, то и во внешних поступках не дошел бы он до того состояния, чтобы соделаться источником и виновником таких нестроений. И потому верно сказано о нем, что он намизает очима, дает знамение ногою, учит же помаванием перстов. Страж наших действий внутри нас, который блюдет за правильностью движений внешних членов наших. Этот внутренний страж состоит в здравом уме и чистоте сердца. Кто лишился стража этого, тот неизбежно впадает в беспорядочные движения и внешними действиями своими обнаруживает, что у него нет внутри никакой опоры, на которой бы мог он утвердиться. Пусть еще сеятели несогласий и раздоров выслушают, что сказано в Писании о миротворцах: блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся (Мф.5:9), и выведут отсюда обратное заключение о себе, что если миротворцы называются сынами Божиими; то как назвать и чем признать виновников нестроения и смут общественных, как не «сынами диавола»? (Ин.8:44). Сего ради явлена суть чада Божия и чада диаволя (Ин.3:10). Все отделяющиеся чрез свои раздоры от единения взаимной любви, без этой любви, как без жизненной силы, чахнут и засыхают, становясь неспособными в своей деятельности к принесению плодов благих дел, а если и приносят какой плод, то он ничтожен, потому что дела без любви – ничто (1Кор.13:1–3). Поэтому их надобно вразумить, как много они грешат и как тяжки их грехи: посевая раздоры и изгоняя любовь, они исторгают корень всех добродетелей и полагают семена всех зол. И как Бог благоугождается более всего делами любви; то для диавола нет ничего вожделеннее истребления любви. Итак, потерявши ее сам, враг Бога и человеков, вместе с клевретами своими, хочет и старается чрез сеяние плевел посреде пшеницы искоренить любовь и в наших сердцах, чтобы лишить и нас возможности восходить к Богу и наслаждаться общением с Ним.

Напротив, миротворцев надлежит предостерегать, чтобы они не унижали своего высокого подвига, не зная или не разбирая, между кем должны они утверждать и укреплять мир. Ибо сколько благотворен мир между добрыми, столько пагубен союз нечестивых. Этот союз между нечестивыми дает злу возможность усиливаться более и более; ибо чем теснее соединяются между собою нечестивые, тем дерзновеннее преследуют они добродетельных. Вот почему сказано блаженному Иову свыше о провозвестниках и сообщниках отверженного сосуда нечестия т.е. антихриста, под видом чешуи (sub squamarum specie) чудовищного животного морского: утроба его щиты медяны, союз же его якоже смирит камень²⁰⁸, един ко другому прилипают, дух же не пройдет его, плоти же (membra – члены) телесе его сольпнушася (Иов.41:6, 7, 14). И потому сообщников и последователей его, как врага Божия и врага человеков, должно убегать и стараться не о соединении, а о разделении их между собою. Так поступил великий служитель Церкви Божией, апостол Павел, когда преследовали его фарисеи вместе с саддукеями. Видя, что те и другие восстали против него единодушно, он воззвал к ним: мужие, братие! аз фарисей есмь, сын фарисеов; о уповании и о воскресении мертвых аз суд приемлю (меня судят) (Деян.23:6). Так как фарисеи признавали, а саддукеи отвергали воскресение мертвых; то между ними произошла распря, и они разделились. Таким образом апостол Павел освободился от нападения вражеского сонмища. Посему для примирения нечестивых необходимо расположить их прежде к внутреннему миру, чтобы потом мог быть полезен для них мир внешний. Полюбив мир внутренний, они не станут уже злоупотреблять внешним миром; помышляющие о мире небесном не допустят, чтобы земной мир послужил к порче их сердца. Если же нечестивцы, требующие примирения, таковы, что не могут вредить добродетельным, хотя бы даже и пожелали: то на таковых можно действовать и внешним миром, даже прежде нежели они познают сладость мира внутреннего в соединении с Богом; ибо злоба несчастья их в ожесточении против любви к Богу может быть, по крайней мере, смягчена любовью к ближнему, и таким образом от мира внешнего и любви к ближним можно постепенно возвести их на высшую степень мира внутреннего и любви к Богу.

Богослужение, на которое мы собираемся в храм вечером, обыкновенно у нас называется вечернею. Но в это время служат в храме не одну вечерню; здесь в одно богослужение соединены три церковные службы: час девятый, вечерня и повечерие. В древние времена эти три службы совершались отдельно одна от другой; но потом, чтобы не обременять православных частым собранием в храм в продолжение дня, св. отцы постановили все их совершать разом одну за другою.

С самого начала читается девятый час. Эту службу назвали девятым часом потому, что в древности она отправлялась в девятом часу дня. В древние времена часы дня считали не так, как считаем их ныне мы. Первый час дня тогда был не после обеда, а поутру – то же, что у нас седьмой час. В полдень или в обед, когда у нас считается двенадцатый час, в те времена был шестой час, а девятый час как раз приходился в наш третий час после обеда. Стало быть, у нас служба девятого часа отправляется почти в то же самое время, как и в древности. Древние христиане никогда не пропускали этого часа без молитвы, хотя бы они были далеко от храма, где-нибудь в поле или в дороге. Они непременно прочитывали в этот час хоть краткие молитвы и ограждали себя крестным знамением. Почему же они всегда так помнили этот час дня? Потому что в этот час совершилось некогда такое дело, которого никогда забыть невозможно. В этот самый час дня Иисус Христос умер на кресте. Он страдал и умер не за Себя, а за нас, грешных, чтобы сделать нас праведными пред Богом. Грешно же людям в этот дорогой для них час не помолиться Богу и не оградить себя крестным знамением. Поэтому с древних времен в Церкви составилась особая служба девятого часа. Поэтому и до сих пор Церковь всегда совершает эту службу.

Если внимательнее прислушаться к службе девятого часа, легко заметить, что во всех молитвах, какие на ней читаются, воспоминается о смерти Иисуса Христа и о той великой милости, какую Он даровал нам своей смертью. Горько было положение людей прежде того, как Иисус Христос сошел на землю и умер за грехи людей. До того времени Господь гневался на всех людей; на всех людях лежало проклятие Божие за грехи, и все они по смерти должны были сходить в ад, хотя бы и старались угождать Богу добрыми делами. Ни для кого не было пощады. Совсем другое стало с тех пор, как Иисус Христос умер за грехи людей. Бог Отец принял Его смерть, как плату за грехи всех людей. Опять открыл людям небо и определил тем из них, которые живут праведно, по смерти восходить на небо, чтобы там блаженствовать вместе с ангелами. Да и в этой жизни многое переменилось с тех пор. До того времени на земле житье было самое несчастное. Особенно тяжело было жить тогда людям добрым; они вокруг себя ни в чем не видели утешения. Иначе пошло дело после того, как умер Иисус Христос за грехи людей. Мы хорошо не можем чувствовать всей той перемены на земле, какая произошла после смерти Иисуса Христа, потому что мы не испытали, что было прежде того; поэтому св. отцы Церкви, чтобы яснее показать нам, какое великое добро доставил нам Иисус Христос своей смертью, назначили читать на девятом часе три псалма Давидовы 83-й, 84-й и 85-й. Царь и пророк Давид жил задолго до пришествия на землю Иисуса Христа. Он, как человек праведный, сильно тяготился тем злом, какое было тогда на земле и глубоко грустил, когда представлял адскую бездну, в которую должен был идти по смерти. Как пророк Божий, он знал, что придет на землю Иисус Христос и своей смертью снимет проклятие с людей, что милость Божия прольется на людей и осчастливит их, что и по смерти для людей откроются обители небесные; настанет жизнь блаженная с Богом. Но знал он также, что это время от него еще далеко, и всею душою рвался к этому времени, как узник заключенный рвется на свободу. Его душа горела любовию к селениям Божиим и истаевала от ожидания, когда откроются в них двери. Эти-то живые чувствования его души и излились в его трех псалмах. «Коль возлюблена селения Твоя, Господи сил! Желает и скончавается душа моя во дворы Господни… Блаженни живущии в дому Твоем… Один день, проведенный во дворах Господних, лучше тысячи дней… Неужели, Господи, Ты вовеки прогневался на нас или будешь простирать гнев Твой от рода в род?… Яви нам, Господи, милость Твою и спасение Твое даждь нам!».. Как всегда бывает, что среди несчастия душа рвется к будущему блаженству, она так живо представляет это блаженство, как будто видит его пред собою; так и пророк Давид в своих порывах к тому спасению, какое ожидал он от Иисуса Христа, уже представлял, как будто это спасение близко или даже совершилось. «Вот, говорит он, уже близко спасение Его. Вот уже милость и истина стретились, и правда и мир облобызались. Истина воссияла от земли и правда проникла с небес… Все народы, какие сотворил Ты, Господи, придут и поклонятся пред Тобою и прославят имя Твое… Я славлю имя Твое вовеки, ибо милость Твоя великая на мне: Ты избавил душу мою от ада преисподнейшего… Но как ни сильно рвется узник на свободу, как ни ярко рисуется в его душе та радость, которая ожидает его в будущем; душная темница, тяжелые цепи сдерживают его полет и невольно заставляют его испускать тяжелые вздохи. Так и у пророка Давида в этих трех псалмах, среди живых представлений будущего блаженства, постоянно слышится плачевный вопль. «Господи сил, услыши молитву мою; Защитник наш, призри на лице мое… Приклони ухо Твое, ибо я нищ и убог… Сотвори со мною чудо благости»…

Если будем внимательно слушать эти псалмы, мы не можем всей душою не восчувствовать, как счастливы мы, что живем на земле уже после того, когда Иисус Христос принес на кресте жертву за нас, снял лежавшее на нас проклятие и соединил нас с Богом, как детей с Отцом; не можем искренне не возблагодарить и не прославить Бога за Его великую милость к нам. И вот св. Церковь вслед за псалмами влагает в уста наши словословие Богу и хвалебную Ему песнь. «Слава Отцу и Сыну и Св. Духу… Аллилуия, аллилуия, аллилуия!» т.е. хвалите Бога!.. Но и при неизмеримо великом счастии, какое даровал нам Иисус Христос чрез свою крестную смерть, мы еще не дошли до тех блаженных обителей небесных, где уже никакая печаль, никакая мука нас коснуться не может, «идеже есть всех веселящихся жилище»; мы только идем к ним. А на этом пути всюду вокруг нас опасности. Наш враг не дремлет. А наше плотское мудрование влечет нас к суете мирской. По своей слабости мы легко можем на этом пути поскользнуться, снова прогневать Бога своими грехами и упасть в ту бездну, в которой томились люди до пришествия в мир Спасителя. В таком случае нас ожидает даже большее несчастие, чем в каком находились люди до пришествия Христа. Те еще надеялись, что Христос придет и своею смертью опять соединит их с Богом. А если мы теперь разорвем союз наш с Богом, то уже Христос в другой раз не будет умирать за нас, чтобы восстановить наш союз с Богом. Он придет уже как грозный судья, чтобы осудить грешников на вечную муку. Поэтому, представляя все счастье, какое даровал нам Иисус Христос чрез свою смерть, мы должны усердно молить Его, чтобы Он помог нам удержаться в этом счастье, не выпустить его из своих рук. И вот все молитвы, которые Церковь предлагает нам на службе девятого часа, клонятся к тому, чтобы испросить у Господа эту помощь. «Не отстави милости Твоея от нас… Не разори завета Твоего… Не предаждь нас до конца», – не по нашим заслугам, которых нет у нас, но «имене Твоего ради, или ради Твоих возлюбленных Авраама, Исаака, Израиля»… Изми нас из руки сопротивного… и умертви плотское наше мудрование, да ветхого отложивше человека, в нового облечемся, и Тебе поживем, нашему Владыце и Благодетелю… Огради нас св. Твоими ангелами, да ополчением их соблюдаемы и наставляемы достигнем в соединение веры и в разум неприступныя Твоея славы»… Кто из нас не чувствует, что мы своими грехами много оскорбили Бога и что стало быть адская бездна уже зияет пред нами? А при таком сознании, холод отчаяния невольно проникает в нашу душу. Где искать нам помощи, когда Самого Избавителя оскорбили? Св. Церковь спешит указать нам эту помощь в заступничестве за нас Пресвятой Богородицы и от Ее имени научает нас вознести молитву к Избавителю нашему: «Не презри, яже создал еси рукою Твоею. Яви человеколюбие Твое, милостиве, приими рождшую тя Богородицу, молящуюся за ны, и спаси, Спасе наш, люди отчаянные».

Незадолго до той минуты, когда Иисус Христос умер на кресте, случилось событие весьма для нас назидательное и утешительное. Один из разбойников, которые висели на крестах по обеим сторонам Спасителя, раскаялся в своих грехах и просил у Иисуса Христа помилования. И милосердный Господь не только простил его грехи, но и в тот же день обещал его ввести в рай. Это событие неоднократно приводит нам на память св. Церковь в своей службе девятого часа. Разъясняя нам то бедственное положение, в какое мы ставим себя своими грехами, Она в то же время живо изображает нам покаяние разбойника на кресте и учит подобно ему изливать покаянное чувство пред Господом и молить Его о помиловании. «Мы согрешили пред Тобою. Оставили путь правды Твоей… Все дни наши прошли в суете. Несмы достойны возвести очеса наша, воззрети на высоту небесную… Но Ты, Господи, долготерпеливый, в этот самый час вися на животворящем древе, благоразумному разбойнику в рай путесотворил еси вход и смертью смерть разрушил еси… Молим Твою безмерную благость: пощади нас, Господи, по множеству милости Твоея и спаси нас имене Твоего ради святаго».

Так в службе девятого часа, при всей ее краткости, св. Церковь научает нас многому. Она дает нам чувствовать, как бедственно было положение человечества до крестной жертвы и каким оно стало после того. Она показывает нам, какие опасности стерегут нас во время нашего земного странствования и какая бездна зла угрожает нам за грехи наши. Она в то же время изъясняет нам, сколь безмерно милосердие Спасителя, который и величайшего грешника, искренне кающегося, не отвергает.

Святой Григорий Богослов был замечательнейший отец Церкви 4 века.²⁰⁹ Это был истинный светильник веры, великий подвижник благочестия, мудрый учитель Церкви, красноречивейший вития, ревностный поборник и защитник православия. Вся жизнь его, исполненная великих и славных христианских добродетелей, строгого подвижничества и неутомимого трудолюбия, начиная с юных лет учения и до самой кончины, представляет превосходный образец жизни христианской. Но из всей многотрудной его жизни и многополезной для Церкви деятельности его особенно выдается недолговременная, зато наиболее многоплодная пастырская деятельность его в Константинополе. Здесь вполне высказались все богатые силы его, духа, горячая любовь его к пастве, энергия в тяжелых и непрерывных пастырских трудах, истинная пастырская ревность и неутомимость в борьбе с самыми крайними и разносторонними препятствиями, с самыми неблагоприятными обстоятельствами. В этой деятельности св. Григория найдут себе достойный подражания пример, живое ободрение и сладостное утешение в тяжких пастырских трудах и заботах пастыри Церкви, трудящиеся на пользу ее, и в благоприятных и в неблагоприятных для себя и для Церкви обстоятельствах и положениях.

Критические минуты переживала православная Церковь пред вступлением Григория Богослова в Константинополь. Опасная ересь ариева, возникшая в Церкви христианской почти одновременно с победою ее над язычеством, после Никейского собора не только не уничтожилась, но разрослась, усилилась и укрепилась в многообразных своих видах. По смерти Константина Великого Церковь христианская обуреваема была ересями со всех сторон; с страшною силой волновали они и Восток и Запад; православие с каждым днем падало все более и более. Поддерживаемые светскою властью, ариане все захватили в свои руки и долго и сильно теснили православие. Наступило такое печальное время для православия, что остававшиеся в православии завидовали даже временам гонений, потому что в те времена гнали христиан чуждые им люди – язычники, а теперь их преследовали сами же христиане. Император Констанций раздавал епископства своим приверженцам арианам, православных же пастырей отдавал под стражу и как их, так и пасомых ими всячески притеснял²¹⁰. После Констанция, злейший враг всей Церкви Христовой Юлиан отступник с намерением смешивал христиан с язычниками, православных с еретиками, желая истребить христиан одних посредством других, и православные в этих обстоятельствах всегда больше страдали. Император Валент, вполне преданный арианству, с жестокостью более, нежели варварскою, гнал православную Церковь и она была точно разбитый корабль во время сильной бури. Особенно тяжело было православию в Константинополе. Константинополь, столица восточной части империи, сделался главным местом всех волнений, всех смут и беспорядков в Церкви. Это был центр, в котором сосредоточивались все ереси, образовавшиеся из арианской, или вслед за нею: в нем были и ариане, и евномиане, и македониане, и новатиане, и аполлинаристы. Но особенно могущественно было там арианство, во всех своих видах: сорок лет оно господствовало там, и в продолжение этих сорока лет в Константинополе епископы, один за другим следовавшие, были ариане. Во время такого продолжительного и исключительного господства своего, ариане завладели в столице всем, что только принадлежало Церкви; а православные, напротив, лишились всего, что имели. У последних не было ни храма, ни пастыря; да и сами они составляли небольшую, так сказать, горсть людей, рассеянных и разбросанных в столице там и сям. Это было рассеянное и запуганное стадо без пастыря. Еще немного такого времени, и православия не стало бы в Константинополе.

Но промысл Божий бодрствовал над православной Церковью и не допустил ее до падения. Валент умер (378г.), и православие стало оживать. Освободившись из-под тяжелого гнета, православные жители столицы стали искать себе пастыря, который бы защитил их и от еретиков – этих волков в одежде овечьей, и от притеснений со стороны правительства, а в них самих вдохнул бы бодрость и силу к поддержанию и сохранению православия, – и взор их пал на Григория Богослова. Громкая слава о его святой жизни, о глубоком и обширном его уме, о его многосторонних и обширных познаниях, распространенная повсюду, имела себе место и в Константинополе. Православные жители столицы знали, что он вместе с Василием Великим сильно подвизался против арианского императора Валента, и теперь решили, что лучшего пастыря им для себя не найти.

Между тем св. Григорий жил в это время в уединении, в монастыре св. Феклы, упражняясь в подвигах благочестия. Испытав прежде много скорбей и лишений, он считал себя уже совершенно покончившим с этим миром, и ждал смерти, как последнего успокоения от треволнений житейских. К этому-то отшельнику и обратились православные жители столицы, умоляя его прийти к ним и вступить в управление паствою. Усиленные их просьбы, подкрепленные желанием внестоличных православных епископов, заставили боголюбивого отшельника согласиться, для пользы Церкви Божией, покинуть любезное ему уединение. Постановлением собора, который по сему случаю собрался в Антиохии в 378г., Григорий приглашен устроить церковь константинопольскую, более, чем какая-либо другая, опустошенную тогда насилиями еретиков.

При таких неблагоприятных обстоятельствах и безнадежном почти положении дел св. Григорию предстояло вступить в управление небольшою, рассеянною и обуреваемою константинопольскою паствою. «Эта паства, говорит он о ней, не имела ни свободной пажити, ни огражденного двора, скиталась в горах и вертепах и пропастях земных. Нива эта малая, скудная, не походившая на ниву не только Бога, который семенами и учениями возделал и возделывает целый мир, но даже на ниву недостаточного малоимущего бедняка. Это вовсе даже не была нива, не стоила она ни житниц, ни гумна, ни серпа; на ней не было ни копны, ни снопов, а разве малые и незрелые рукояти, какие вырастают на кровлях, которыми не исполнить руки своей жняй, которые не призовут на себя благословения мимоходящих»²¹¹. Все остальное общество в Константинополе св. Григорий нашел состоящим исключительно из еретиков. Люди эти, именующие себя христианами, отступили от православного кроткого духа христианства и горделиво выдавали себя за понимающих и разумеющих лучше других учение о Боге и Его тайнах. Богословские вопросы были для них вопросами дня: ежедневно и на каждом месте они кричали и спорили о догматах веры. Не было места, где бы не говорили о них: говорили и на рынке, и в гостях, и дома, и даже в женских уборных. Это была как бы эпидемия на богословские вопросы и споры. Все духовное, церковное, низведено было на степень зрелища и сценических представлений. Церковь обратилась в театр. В ней шумели, кричали, спорили, встречали проповедника рукоплесканиями, провожали насмешками и даже неприличною бранью. Все это крайне вредило Церкви Христовой: крики и споры о предметах веры отуманивали всех и каждого, так что не оставалось возможности отличить истинное от ложного. «Какая-то печальная мгла, говорит Григорий Богослов, объяла и покрывала тогда все, гораздо тягостнее девятой египетской казни, разумею ту осязаемую тьму, при которой никто не мог видеть друг друга»²¹².

Таково было положение православия в столице империи при вступлении святого Григория в Константинополь! Сколько умения, сколько трудов и необыкновенных усилий требовалось, чтобы устроить порядок там, где не было никакого порядка! Как тут было приняться за устройство дел церковных, до такой степени расстроенных? Как справиться со всей этой крайней безурядицей? Св. Григорий был кормчий на корабле, который носился по бурному морю, поражаемый ударами волн, и на котором в то же время свирепствовал сильный мятеж среди пловцев. Не отрадно положение такого кормчего! Но несмотря на это, твердый в вере и надежде на Бога кормчий бодро взялся за руль, чтобы управить обуреваемую Церковь.

Фамилия Карповичей известна с 1503 года, когда боярин киевский Карп Карпович с сыном своим Михаилом получил от киевского князя Феодора Ивановича Ярославича в потомственное владение остров Осов в пинском уезде, минской губернии. На этом новом поселении Карповичи скоро делаются довольно известными и славными особенно своею приверженностью к православной Церкви и народу русскому. В 1584 году мы встречаем одного из членов фамилии Карповичей Ивана Карповича в числе братчиков виленского свято-троицкого братства. Некоторые члены этой фамилии приняли на себя духовное звание, и у одного из священников этой фамилии родился сын Леонтий Карпович²¹³. Желая дать Леонтию приличное времени образование, родители отправили его в славную в то время академию князя Острожского. По окончании воспитания Леонтий возвратился домой и скоро поступил в число членов виленского свято-троицкого братства. Умер Леонтий Карпович в 1620 году, по словам Смотрицкого, «в бардзо коротком животу»; в день его смерти ему было не более 40 лет.

Когда уния перестала быть делом келейным, когда Ипатий Поцей в 1608 году явился в Вильну и начал склонять православных к унии; тогда Леонтий Карпович, наряду с другими представителями виленского братства, явился открытым противником злым замыслам изменника православия. С этой именно целью Леонтий Карпович сеял в народе русском семя добра, слово правды и истины и славен был, потому, как церковный учитель народа, как проповедник слова Божия. Основываясь на свидетельстве Смотрицкого, можно с положительной достоверностью заключить, что Леонтий Карпович часто говорил проповеди, часто вещал неизреченный глаголол слова Божия на пользу своих братий. К сожалению, из проповеднических трудов его нам известны весьма немногие. Напечатаны и дошли до нас только две проповеди его: на Преображение Господне и на Успение Пресвятой Богородицы. Проповеди эти говорены в 1615 году, а напечатаны без означения года издания.

Эти проповеди Леонтия Карповича не одинакового характера; слово в день Преображения Господня принадлежит к поучениям общеназидательного характера, а слово в день Успения Пресвятой Богородицы к произведениям церковного панегиризма.

В слове на Преображение Господне Леонтий Карпович, предполагая историю празднуемого события совершенно известною, считает лишним предлагать своим слушателям рассказ о нем, но зато весьма подробно беседует о трех царствах Божиих, разъясняет сущность и значение церкви ветхозаветной, достоинство и цель новозаветной и величие и славу будущего вечного Царства. Здесь, таким образом, проповедник раскрывает пред своими слушателями весь план домостроительства Божия по откровенному христианскому учению. Далее в этом же слове Леонтий Карпович определяет разные степени христианского самоусовершенствования; разъясняет значение каждой из них и указывает самые пути и средства к такому нравственному преуспеянию, при этом раскрывает учение о трех главнейших добродетелях христианских: вере, надежде и любви. Вникая в частности содержания проповеди на Преображение Господне, мы встречаем довольно подробные ответы на все почти более важные вопросы современной Леонтию Карповичу жизни. Здесь представляется учение об истинности христианской восточной Церкви, ее свойствах и значении соборного управления; догматическое учение о Св. Троице, исхождении Св. Духа, о благодати, воскресении из мертвых, а также подробное раскрытие сущности христианской нравственности, основывающейся на вере, надежде и любви.

Такого разнообразия предметов, такой духовной пищи, какую предлагал в своей проповеди на Преображение Господне Леонтий Карпович, требовал современный ему южнорусский народ, нравственная жизнь большей части которого стояла на низкой степени развития. Вот какова, по изображению Леонтия Карповича, была жизнь дурной части современного ему южнорусского общества: «Отступили от православной Церкви схизматики, как волки сделались пастыри ее, спали звезды с ее мысленного неба, зло умножилось, сокрылся путь правды, наступила многоухищренная лесть и прелесть, явились противники Христу лжепророки, волки в овечьих одеждах имеют у себя многих последователей, а число спасаемых уменьшается, и в самых христианах иссыхает любовь, оскудевает милость и незлобие, угасает огонь ревности и подвигов древних. Страсть же миролюбия и самолюбия все более укрепляется, все ищут своих выгод, а забывают свои обязанности, служа только чреву и мамоне. Они воображают себя не странниками и пришельцами на земли, а как бы вечными жителями и стараются утвердиться здесь, как будто им не нужно будет переселиться в иную жизнь… У них овцы многоплодны, волове толсты, овины и засеки полны, их хоромы дорогие возвышаются к самому небу и украшены всяким достатком и изобилием… Вполне, ослепленные гордостью они еще хвалятся своими грехами и безнравственностью и все они размышляют только о неправде, в устах их истины, а на сердце милости ни капли нет. Слова их, как елей тихие, отравлены смертельным ядом… Другие, хотя и уклоняются от очевидных пороков, хвалятся своим правоверием и именем сына Церкви, а чистоты и святости свойственной ему не имеют. При вере доброй они не делают дел добрых, если же делают, то нерадиво и равнодушно. Трудиться с людьми добрыми и страдать вместе с ними они не хотят, но Богу и свету одинаково хотят служить, и чрез это на обе ноги хромают и на себя привлекают страшный приговор Господа: «ни тепл еси, ни студен, изблевати тя имам от уст моих». Вот почему Леонтий в слове на Преображение Господне определяет разные степени христианского самоусовершенствования, разъясняет значение каждой из них и указывает самые пути и средства к нравственному преуспеянию, раскрывая при этом учение о трех высших добродетелях христианских: вере, надежде и любви. Этого требовала жизнь большей части современного ему южнорусского народа.

Обращая внимание на объем слова Леонтия Карповича на Преображение Господне, мы ошиблись бы, если бы захотели объяснить величину его простым ораторским витийством проповедника, которое вообще способно много раз и пространно говорить об одном и том же предмете. Если и встречаются в нем некоторые повторения и излишние распространения, то мы думаем, это было естественным следствием желания Леонтия Карповича – как можно понятнее и яснее раскрывать пред своими слушателями проповедуемую им христианскую истину. Но главное основание обширности слова Карповича на Преображение Господне лежит в богатстве и разнообразии содержания его. В нем, как видели мы, проповедник старается как бы в один раз высказать все то, что составляет существенное в христианском учении православной Церкви.

Слово Леонтия Карповича на Успение Пресвятой Богородицы принадлежит к произведениям церковного панегиризма. Вот содержание этого слова: в самом начале проповедник говорит, что по приглашению Церкви праздновать день Успения Пресвятой Богородицы, он решается в настоящий раз предложить беседу о той славе, которой преукрашена пречистая Дева, которая превосходит славу ангелов и всех святых, как слава именующейся градом Божиим, и которой давно прославляется она и вечно будет прославляться в величии своего достоинства. Затем в самом слове он раскрывает, в чем состоит слава ее. Первое отличие Божией Матери от всех состоит в том, что самим Богом уготовлялась она к принятию Сына Божия, была свята, чиста как прекрасная палата, созданная для своего обитания Царем всех царей. Она выше всех других созданий, как рай, возрастивший миру цвет нетления… Второе ее преимущество составляет то, что еще в ветхозаветной церкви она прообразована была множеством прообразов в лицах, вещах и действиях, и что все ветхозаветные праведные пламенно желали видеть ее – свою правнуку, от которой должен был воплотиться Творец всего... Третье преимущество ее то, что она поставлена Господом на высоте недоступной ни для кого из людей и ангелов бесплотных. От самих ангелов принимала она пищу, обитая во святом святых, и святостью жизни своей возвышалась над всеми. Четвертое преимущество ее составляет обилие почивающей на ней благодати Духа Святого, которая сделала ее чуждой всякого порока, светлостью и величием превосходящею все звезды небесные и храм Соломона, так что сам архангел не знал, как достойно восхвалить ее, мог только сказать повеленное ему: «Радуйся, обрадованная». Наконец, пятое самое важное преимущество Пресвятой Девы состоит в том, что она удостоилась быть и величаться Богородицею; она была матерью нашего Спасителя. Поистине велика слава ее, как родившей воплотившегося из нее Самого Господа! Красуется она своими чудесами, и счастливы те, которые удостаиваются даров ее. Счастлива Церковь восточная, прославляющая ее и величающая Богородицею, а несчастливы все противники ее, как Несторий и другие... Много названий прилагают к ней пророки, и все они приличны ей, как дивной Церкви, в которой все свято; дивно ее зачатие, дивно рождение и жизнь, дивно и успение, после которого получила она достояние свое, уготованное ей Сыном ее, еще прежде вознесшимся на небо… К ее успению со всех концов мира, на облаках воздушных, явились апостолы. С неба сошел за нею Сам Господь с ангелами, так что и небо и земля дивились славному успению ее и переселению в небесные обители. Как правнука первого Адама уснула она, но как матерь второго воскресла, и гроб послужил лествицею для перехода ее на небо. Там приобщилась она славы своего Сына, подобно тому, как на земле приобщилась страстям Его, никогда не разлучаясь с Ним даже до самой крестной смерти Его; когда все ученики Его разбежались, она, глубоко пронзенная в сердце мечом, стояла при кресте. Теперь же за все свои скорби и слезы она возвеличена над самими ангелами, поющими ей хвалебную песнь: «радуйся, обрадованная, с тобою Господь»!... Эту же песнь и мы поем Тебе, с архангелом и Елисаветою поздравляем и низкий, пренизкий поклон отдаем. Но, пребогатая Царице! призри милостивым оком на нас, убогих кровных, повиноватых своих, моли Господа, да избавит Он нас от бед, несчастий и будущей казни, соделай нас сонаследниками славы Сына твоего!»...

Несмотря на некоторые недостатки, напр. излишние схоластические дробления, это слово представляет живую воодушевленную песнь, прославляющую величие Богородицы. Чрез все слово проходят два мотива. Это: мотив торжественный, приличный слову о величии и славе Богородицы, и мотив – благоговейного смирения проповедника, сознающего свою слабость и бессилие достойно восхвалить Богородицу. И таким образом все слово дышит внутреннею жизнью, проникнутою чувством.

Обширно и рассматриваемое нами слово Леонтия Карповича, но этого требовал самый предмет его. «Нельзя человеку, говорит в этом слове Леонтий Карпович, – все звезды исчислить, измерить высоту поднебесную, исследовать глубину морскую; тем более невозможно нам выразить словами, обнять мыслью и постигнуть умом все множество похвал, величие славы и глубину неисчерпаемых даров пречистой Богородицы». Почему, несмотря на обширность слова и богатство его содержания, автор вполне законно мог сказать, что в нем с помощью самой Богородицы он предлагает только нечто почерпнутое из неизмеримого океана ее славы и похвал…

В приведенных проповедях Леонтия Карповича наше внимание останавливается прежде всего на весьма значительном объеме их. В этом нельзя не видеть некоторого влияния на нашего проповедника католических проповедников. Обе проповеди Леонтия Карповича писаны на современном народном языке, в котором уже значительную долю составляли польские слова, а много было и таких слов, которые принадлежали собственно «простой мове». По местам речь Карповича является в драматической форме, с некоторым даже оттенком влияния латинских проповедников. Часто речь в проповеди разнообразится целым рядом вопросительных и восклицательных предложений, а также таких, в которых каждая новая мысль начинается одним известным словом. Замечательна еще в духе речи Леонтия Карповича черта, отличающая его от других южнорусских проповедников, в ней слышится какая-то особенная нежность, исполненная отеческой любви. Это зависело от личного кроткого и великодушного характера Леонтия Карповича.

Рассматривая проповеди Леонтия Карповича со стороны внутреннего расположения содержания их, мы не можем признать за ними строго-логической последовательности мыслей, – этот недостаток особенно заметен в слове на Преображение Господне. – Источники проповедей, которыми пользовался Леонтий Карпович, суть: слово Божие и писания отеческие: Афанасия Великого, Дионисия Ареопагита, Иоанна Златоустого, Амвросия Медиоланского, Григория Двоеслова, бл. Августина, Иоанна Дамаскина, Ефрема Сирина, Епифания, Андрея Критского, Герасима иже на Иордане, Симеона Метафраста, Никифора историка, Космы Канонописца, Симеона Логофета и др.

Что касается той пользы и того значения, какое имели проповеди Леонтия Карповича для его современников, то одно уже исчисление предметов, составляющих содержание слова на Преображение, достаточно говорит о его богатстве и значении для современной жизни. О значении проповедей Леонтия Карповича его преемник Смотрицкий говорит: «На зеленых травах и на буйных паствах добрый сей пастырь словесные овцы Христовы, пастве его вверенные, пасл, созидал разрушенные, собирал рассеянные, выводил их со следов отступных, с земель еретицких и халуг схизматицких, а вводил до властной им земли, до единой святой, соборной и апостольской Церкви, вне которой, блуждая, от волков и от иных кровожадных зверей, пожерты бывше, должны были погибнуть». Таково было значение Леонтия Карповича, как проповедника, и такова польза его проповедей для современного ему южно-русского народа!

Н. Т-ский

Поздравляю вас, возлюбленные мои, с храмовым праздником нашим – со днем Успения Пресвятой Богородицы! Дай Бог нам этот желанный для нас день хорошо провести и в добром здоровье дождать его и на будущий год!

Счастливы мы, други мои, что храм наш – этот дом Божий посвящен памяти Успения Пресвятыя Богородицы. Успение Пресвятыя Богородицы напоминает нам, что люди, живучи здесь на земле, имеют себе там на небе у престола Божия заступницу усердную в Матери Божией, которая во успении своем не оставила и не оставляет мира, но не усыпает в молитвах своих к Богу за нас грешных и в предстательствах своих всегда есть и всегда будет непреложное упование для всех верующих в Божественного Сына Ее, Господа нашего Иисуса Христа. А храм наш напоминает нам, что мы стои́м у той заступницы Небесной на первом, так сказать, счету, – живем под особенным, неусыпным молением о нас Матери Божией. Переступаем ли мы порог храма сего, проходим ли мимо его, идучи на работы, завидим ли издали святой крест его, возвращаясь с работ, заслышим ли вдали звон его к службе Божией? – во всех этих и подобных им случаях нам приходит на мысль, что нас хранит и заступает Матерь Божия, в молитвах своих о нас неусыпающая.

Молитвенное ходатайство и заступление преставльшейся к Животу Матери Живота у престола Божия за род христианский простирается на всех, прилежно к Ней притекающих, во всех обстоятельствах и во всяких случаях жизни человеческой.

Матерь Божия подает крепкое ограждение царским престолам, неодолимую силу вождям и воинствам христианским, мудрость и нелицеприятие судьям, разум учителям и воспитателям детей, благословение домам и семействам, супругам – любовь и согласие, чадам – послушание, младенцам – охрану, юношам – вразумление, мужьям – крепость и разумение, старости – поддержание и успокоение.

Матерь Божия низводит освящение на все стихии земные и небесные, благословляет поля и посевы, отводит бури и грады, удары молнии и грома, погашает пожары, болящим подает исцеление, матерям – помощь в разрешении от бремени, безродным и сиротам – приют и пропитание, путешествующим – безопасность в пути. Она спасает всех и всякого, к Ней притекающего, от всяких бед и напастей даже там и тогда, где и когда нет и надежды на спасение; ибо Она есть «ненадеющихся надеяние».

Матерь Божия праведно движимый на нас за грехи наши гнев Божий Своим молением скоро утоляет, недоведомо исправляет самых нераскаянных грешников, предстательствует о полагающих начало покаяния, укрепляет явных подвижников благочестия, вразумляет тайных среди мира рабов Божиих, чистым девам и вдовам подает тайное веселие, кротким и страждущим – покой и отраду, печальным – утешение, всем – все необходимое к жизни и ко спасению. Она избавляет нас от всякого совета лукавого и от всякого обстояния, сохраняет нас от всякого ядовитого прилога диавольского, и в час кончины не оставляет душу христианскую.

Обо всем об этом и о других бесчисленных случаях благодатной помощи, какую Матерь Божия подает всем и каждому, кто к Ней прибегает, вы слышали и слышите, братие мои, и в этом храме Божием, каждый раз, когда бываете здесь на богослужениях, и в домах своих, когда, по зову вашему, мы совершаем там молебное пение: ибо нет у нас ни одной службы Божией, ни одного молитвенного священнодействия, в которых бы святая Церковь наша не восхваляла дивных благодеяний Матери Божией роду христианскому, или же не испрашивала у Ней молитвенного о нас ходатайства и заступления.

Заступление Матери Божией, скорую помощь Царицы Небесной во многих случаях жизни на самих себе испытали многие и из здесь предстоящих и молящихся. Об этом знаю я и знают все те, кто во всех обстоятельствах жизни своей – радостных или печальных – искал благословения, помощи и заступления у Матери Божией, пред этой честной иконой Успения Ее. Небезызвестно мне также и то, что есть между нами и такие, которые, по невнимательности своей, не примечают над собою неусыпного попечения о всех нас Матери Божией. Но я знаю и верую, и вам всем, особенно же невнимательным к себе, внушаю верить, что если когда у нас в семьях – мир и согласие, в домах – здоровье и благополучие, в трудах – успех, в полях – плодородие; если в селе нашем живет – когда правда, честность и трезвость; если нас минуют – когда болезни людские и падежи скотские, бури и грады и всякие другие беды: то все это не почему-либо другому, как по милости к нам и заступлению за нас Царицы Небесной, под неусыпным матерним молением коей мы живем; все это – знак того, что мы не все еще так грешны, чтобы от нас отступилась уже Царица Небесная, – что между нами есть еще такие богобоязливые люди, которые с теплой мольбой прибегают к Матери Божией, в молитвах своих о нас неусыпающей, – или же что Она, милосердная, ожидает еще нашего исправления. Но когда бывает напротив, т.е. когда в семьях наших – раздор, в домах – неблагополучие, в полях – неурожай, в трудах – неуспех; когда в селе у нас непорядок, буйство и нетрезвость; когда не только не минуют нас, но первых нас посещают разные несчастья: то это явный знак, что мы забыли Матерь Божию, прогневили Ее, Царицу Небесную, и Она от нас отступилась.

Что же лучше и желательнее для нас: то ли, чтобы и сами мы были хороши и у нас все было хорошо и благополучно? Или же, чтобы и сами мы были худы и с нами было худо? Последнего человек со смыслом и незлой не пожелает даже врагу своему, не только себе. Итак, если мы не желаем себе худа, то не отступим никогда от Владычицы нашей Богородицы, но непрестанно и усердно будем молиться Ей в нашем благополучии, дабы не постигло нас неблагополучие; будем молиться Царице Небесной во всякое время и на всяком месте – в путях наших и в домах наших, на нивах наших и на всяком месте трудов и занятий наших, особенно же в этом храме Божием пред честною иконою Успения Ее.

Но, братие мои, чтобы нам пользоваться всегдашним заступлением Матери Божией, для этого недостаточно с нашей стороны одних только молитв наших к Ней и наших поклонов пред Ее св. иконою, – недостаточно даже слез и воздыханий наших; для этого нужно еще нечто другое, именно: нужны дела и жизнь, угодная Матери Божией и Божественному Ее Сыну, Господу нашему Иисусу Христу, пред которым Она о нас ходатайствует. Ты вот и в житейских своих нуждах и случаях, когда просишь у кого-либо себе помощи и заступничества; то мало того, что кланяешься и плачешь, ахаешь и охаешь пред своим заступником и помощником, но еще говоришь: «заступись, человек добрый, помоги; за это уж я не буду отселе делать худое, буду делать все угодное тебе и общему нашему благодетелю». Так ты тогда говоришь, и так потом самым делом делаешь; оттого и пользуешься милостью и у своего заступника, и у того, пред кем он заступается за тебя. Но что если бы ты кланялся своему заступнику и обещался на словах делать угодное ему, а на деле делал бы совсем другое? Долго ли ты пользовался бы помощью его и заступлением? Нет; раз, другой слезы твои и нужда твоя подвинули бы доброго человека на помощь тебе; а дальше этот человек только жалел бы о тебе, но не решился бы заступаться за тебя. Точно так же бывает и в деле молитв наших к Царице Небесной о Ее нам помощи и заступлении. И здесь мало того, чтобы говорить нам и даже со слезами вопиять: «заступи, Царица Небесная, спаси Мать – Пресвятая Богородице»; этого одного мало: надо еще стараться о жизни и делах угодных Матери Божией, нашей заступнице, и общему нашему Содетелю и высочайшему благодетелю Богу. И, если мы с молитвами к Матери Божией соединяем и жизнь, угодную Ей, или по крайней мере стараемся о такой жизни; то вполне и всегда можем надеяться на Ее помощь и заступление. Но если мы молимся хорошо, а живем худо и не стараемся жить так, как угодно Матери Божией, коей молимся; то как мы смеем ожидать помощи и заступления от Нее? Доброму по жизни человеку Матерь Божия помогает всегда, а если он иногда наряду с другими подвергается несчастьям; то это допускается для испытания его и для большего укрепления в добре. Человек же худой по жизни и неисправимый не может долго пользоваться милостями Матери Божией; хотя бы и хорошо молился Ей о том. Такому Она скажет: «льстивый ты человек! Не могу я предстательствовать за тебя у престола Сына моего, потому что ты устами своими чтишь меня, но делами своими и жизнью своею ты меня бесчестишь».

В самом деле, вот мы в настоящий день храмового праздника нашего с раннего утра стои́м и молимся на службах церковных, совершаемых в честь Успения Пресвятой Богородицы; после всенощной пели молебны Матери Божией, преклонялись пред Ее честной иконой и прикладывались к ней; потом слушали Божественную литургию, на которой довольное число нас причащалось святым тайнам Христовым; а затем совершим вот еще крестный ход. Все это – дело христианское и угодное Матери Божией; мы молилися и молимся Ей хорошо. Но что, если к вечеру сего же дня одни из нас, в нетрезвом виде бродя по улицам, будут распевать срамные и непристойные песни, другие будут делать тоже у себя в домах, иные, не довольствуясь выпитым дома, потянутся в кабаки и там, или по дороге туда и назад, будут чинить разные безобразия? что если и хозяева и гости перессорятся и передерутся между собою, – и те и другие расстанутся во вражде если не навсегда, то на долгое время, или же встанут завтра, если не с подбитыми глазами, то с дурной головою, что́ потребует похмелья, а за похмельем, чего доброго, пойдут опять те же истории? Неужели всему этому порадуется наша «Обрадованная, во успении своем нас не оставляющая»? Неужели вы думаете, Она не скажет, по крайней мере, не помыслит о нас: «льстивые вы человеки! Устами своими вы меня почтили, а делами своими нанесли мне бесчестье; молились хорошо, а живете худо; не могу я предстательствовать за вас у престола Сына моего, потому что вы живете худо, совсем не по-христиански?»

Не к тому говорю я вам об этом, братье мои, будто бы и в праздник нужно вести себя, как в пост. Нет; праздник должен быть праздником: в праздник и одежда у нас должна быть праздничная и пища такая же, и убранство двора и комнат праздничное и времяпрепровождение, со своим ли семейством, или с гостями, тоже праздничное – радостное. На то Господь и посылает нам праздники, как о них обыкновенно и говорится. Но я говорю вам об этом к тому, что, если всякое другое время требует от нас, как христиан, благоприличного поведения, то тем более требует того от нас время храмового праздника нашего, когда у нас бывают на богомолье и в гостях чужие люди. Не соблазнились бы они нами и не сказали бы о нас: «вот-де как нечисто и нечестиво празднуют праздник Пречистой»!.. Наконец, я говорю вам об этом к тому, чтобы вы на самих себе могли разуметь, как худая наша жизнь и нечистые наши дела бывают причиною того, что и усердные наши молитвы к Пречистой Деве Богородице не бывают Ею услышаны.

Будем же, возлюбленные мои, всегда держать в памяти своей, что Матерь Божия и во успении своем не оставляет рода христианского, но всегда готова подавать благодатную помощь свою всем и каждому, кто к Ней прибегает. А святой храм сей наш пусть всегда напоминает нам, что мы живем под особенным неусыпным молением о нас Пречистой Девы. Но при этом ни на минуту не будем забывать и того, что, дабы пользоваться нам всегдашним попечением о нас Царицы Небесной, от нас требуются с одной стороны неотступные наши к Ней молитвы, а с другой – жизнь и дела, угодные Ей и Господу нашему Иисусу Христу.

А затем проведем, други мои, настоящий день праздника нашего во всяком благочестии и чистоте (1Тим.2:2), да и дальнейшие затем дни жизни нашей будем проводить так же. И Господь Бог, по молитвам о нас Матери Своей, даст нам в добром здоровье, мире и благополучии дождать этого желанного для нас дня и на будущий год. Аминь.

С.П. Котлярев

Вечерня

Предлагая материал для собеседования с прихожанами об истинах догматических, раскрываемых в вечерни, мы не станем входить в подробное рассмотрение различных видов ее, а проследим порядок одной только великой вечерни, совершаемой пред праздниками; так как она представляет образец для всех прочих видов и более посещается прихожанами, чем прочие.

Вторая часть вечернего богослужения носит название вечерни, по той причине, что в древности она совершаема была всегда вечером, пред захождением солнца. Все это богослужение проникнуто выражением тех чувствований, которые естественно рождаются у человека при окончании дня: чувствованиями благодарения Богу за те благодеяния, которыми пользовались мы в продолжение дня, чувствованиями раскаяния во грехах, которым, по немощи естества, подвергались мы в минувший день, усердною молитвою – без греха сохраниться нам в вечер этот и в вечер нашей жизни, когда он наступит. Все эти чувствования и моления возбуждаются и оживляются воспоминанием божественного домостроительства о спасении нашем; посему в основе чина вечерни лежит краткое изображение всего дела божественного домостроительства; в ней приводятся нам на память важнейшие события из Ветхого и Нового Завета в их хронологическом порядке.

Первые минуты этого богослужения посвящаются воспоминанию творения мира. Церковь старается перенести наши мысли в те мгновения, когда Бог всемогущим словом своим призывал к бытию твари – одних за другими и наделял их совершенствами. Она старается поставить нас на месте первого человека, который только что открыл глаза свои и во всех созданиях Божиих увидел отражение славы, всемогущества, премудрости и благости Божией. Для этого она полагает в начале вечерни чтение Пс.103, который есть не что иное, как излияние чувствований при взгляде на мир, блиставший всею своею красотою, еще не омраченный грехопадением человека. «Благослови душе моя Господа. Господи Боже мой, Ты дивно велик, Ты облечен величием и красотою. Ты облекся светом как ризою, простер небеса как шатер; Ты вывел своды своих горниц из вод; облака соделал своею колесницею; и шествуешь на крыльях ветра. Ты укрепил землю на основаниях ее….. Бездною вод, как одеждою, покрыл Ты ее и воды стояли над горами, но от грозного повеления Твоего побежали они…. и расступились. И вот поднялись горы и разостлались долины на месте, которое Ты утвердил для них. А водам Ты положил границу, которую они не переступают: теперь они не смеют опять покрыть землю…. Земля насыщается росою, которую творишь Ты. Ты произращаешь траву для скота и посев для пользы человека…. Ты создал так, что вино веселит сердце человека; от масла блистает лицо его, и хлеб укрепляет сердце его…. Ты сотворил луну для указания времен, и солнце знает, когда заходить ему. Ты простираешь тьму, чтобы была ночь: тогда-то поднимаются все звери лесные. Львы рыкают, ища добычи и прося у Бога пищи себе. Но как только воссияет солнце, они скрываются и ложатся в своих пещерах. Тогда выходит человек на свою работу и пашет ниву до вечера. Земля переполнена богатством Твоим. Вот море, – как велико и широко оно! В нем бесчисленное множество животных – больших и малых…. И все эти твари от Тебя ожидают, чтобы Ты давал им пищу в свое время. Даешь им; – они собирают; отверзаешь руку Твою; – они насыщаются благами. Скрываешь лицо Твое; они приходят в ужас; возьмешь от них Дух Твой, – они умирают и в прах обращаются. Пошлешь опять Дух Твой; и они созидаются; и таким образом Ты всегда обновляешь лицо земли. О, слава Господа будет открываться во веки…. Буду петь Господу во всю жизнь мою. Да будет приятна Ему песнь моя…. Благослови душе моя Господа…. Все премудро Ты сотворил» – «Аллилуиа!»

Чтобы живее напомнить стоящим в Храме творение мира, во время чтения этого псалма совершается каждение. Облака дыма кадильного, носясь над главами стоящих в храме, изображают Духа Божия, Который во дни творения носился над первозданной материей и вливал в нее животворную силу.

Первые человеки – Адам и Ева, – по сотворении, были в невинном состоянии и в самом близком общении с Богом. Бог являлся им и беседовал с ними, как отец со своими детьми. Между миром дольним – чувственным и миром горним – духовным преграды не было. Посему, при чтении псалма 103-го, который есть не что иное, как хвалебная песнь Богу человека, рассматривающего прекрасное творение Божие, царские двери бывают отверсты; алтарь, изображающий собою небо, селение славы Божией, и средняя часть храма, наполненная народом, составляют одно нераздельное. В образ первобытного общения небожителей с людьми, священник с диаконом не остаются в алтаре, но обходят весь храм с кадильницей и свечою. Но еще не успеют прочитать весь этот псалом, как двери царские затворяются. Что это значит? Это значит то, что блаженная близость первого человека к Богу была непродолжительна. Не успел он нарадоваться всею красотой творения, как оскорбил своего Создателя грехопадением, удалил Его от себя, и двери небесные для него затворились. Его радость сменилась глубокой скорбью, его хвалебные песни Богу воплями о потере рая и о помиловании. Но своих покаянных чувств он не имел дерзновения изливать пред разгневанным Божеством; ему нужен был ходатай, посредник между ним и Богом. Единственная отрада, какую он мог услышать от праведного Судии была та, что есть такой Ходатай, что Он придет некогда на землю и примирит падшего человека с Богом. Этот Ходатай есть единородный Сын Божий, Который умолял Бога Отца о прощении падшего человека и обрекал Себя принести в жертву небесному правосудию за грехи людей. Но человек не видел Его и не слышал, как Он ходатайствует пред Богом. Изображая этого таинственного Ходатая, священник выходит из алтаря, становится пред заключенными царскими вратами и молит Бога о согрешивших людях, но молит тайно, так что молитвы его никто не слышит.

Долго людям после грехопадения пришлось ожидать того радостного события, когда небесный Ходатай явится среди них, примирит их с Богом и отворит им небесные двери, долго они должны были оставаться в своем бедственном, плачевном состоянии. Пред ними только вдали показалась тень таинственного Ходатая, только уверила, что их вопли о помиловании не бесплодны. Посему и царские двери во храме, после появления пред ними молящегося священника, долго остаются заключенными. Он только на короткое время пред ними показывался и потом опять скрылся в алтаре, как Сын Божий долгое время скрывался от людей на небе. Все время, пока царские врата остаются заключенными, наполняется теми молитвенными и покаянными воплями, какие возносило падшее человечество к Богу до времени пришествия в мир Спасителя. Они слышатся в неоднократном пении «Господи помилуй!» – при чтении великой ектении. Но еще сильнее молитвенные и покаянные вопли в чтениях и песнях, выбранных из книги псалмов, которая написана до пришествия в мир Спасителя – людьми, прочувствовавшими всю глубину зол после падения. В этих псалмах падшее человечество живо представляет то блаженство, которым оно могло бы наслаждаться, если бы шло по пути праведному, если бы не слушало советов нечестивого, если бы надеялось только на одного Бога и, кроме Его, ни в чем не искало для себя счастья. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе…. Яко весть Господа путь праведных, и путь нечестивых погибнет…. Блажени все надеющиися на Нь (на Господа)». Чем более вдумывался падший человек в свое бедственное положение и чем живее представлял потерянное блаженство, тем сильнее и сильнее возвышал он свои жалобные вопли: «Господи воззвах к Тебе, услыши мя, услыши мя, Господи! Вонми гласу моления моего, внегда воззвати ми к Тебе! – Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею: жертва вечерняя. – Гласом моим ко Господу воззвах, гласом моим ко Господу помолихся. – Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему. – Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой!» Но, взывая к Богу, падший человек знал, что одни вопли не помогут ему, если сам Бог не очистит его. «Аще беззакония назриши, Господи, Господи, кто постоит? Яко у тебе очищение есть». Господь медлил очищением грехов человеческих чрез искупительную жертву, давая тем время человечеству прочувствовать всю глубину его бедственного положения; но Он не переставал свидетельствовать людям о имеющем быть очищении, время от времени уясняя его. Постоянным и наглядным изображением этого очищения служило ветхозаветное богослужение с его жертвами, с его ежедневными воскурениями фимиама во святилище, совершаемыми священниками. В этом богослужении все: и устройство храма, и священники с первосвященником во главе их, и особенно кровавые жертвы и курения фимиама, – все это были образы обещанного очищения чрез Христа; но они пред глазами сокрушенно молящихся проносились в глубоком безмолвии, среди которого только слышны были звуки шагов священнодействующих и звуки звонцов на одеждах первосвященника. Св. Церковь, воспоминая плачевные вопли ветхозаветного человечества, в то же время старается напомнить нам и те образы, которыми питалась его вера. Все эти образы она сосредоточивает в лице диакона, который с фимиамом безмолвно обходит храм, возвещая о себе только однообразными звуками кадильницы, подобно бряцанию звонцов на одеждах ветхозаветного первосвященника. Чем ближе становилось падшее человечество ко времени пришествия Спасителя, тем более тайна искупления разъяснялась пред ним посредством пророчеств и прообразований. Поэтому и в его покаянных воплях ярче, время от времени, начинала светиться надежда. «Имени ради Твоего потерпех Тя, Господи. Потерпе душа моя в слово Твое. Упова душа моя на Господа. От стражи утренния до нощи, от стражи утренния, да уповает Израиль на Господа. Яко у Господа милость и многое у Него избавление, и Той избавит Израиля от всех беззаконий его. Хвалите Господа вси язы́цы, похвалите Его вси людие, яко утвердилась милость Его на нас, и истина Господня пребывает во век».

Наконец, для сидящих в стране и сени смертной открылась заря Нового Завета. Из среды его вышла Пренепорочная Дева, от которой должен был родиться Избавитель мира. Лучшие из ветхозаветных людей сретали Ее с радостью и в этой радости, забывая о своих бедствиях, изрекали Ей благословения. Посему и во храме, при вечернем богослужении, печальные вопли молящихся сменяются наконец торжественною песнию в честь Богоматери. Она прославляется, как «всемирная слава», как «небесная дверь». В этой песни проявляется вся полнота надежды. На Богородицу человечество смотрит, как на «Утверждение веры». «Ее убо имуще», воспевает оно, «Поборника имамы, из Нея рождшагося Господа. Дерзайте убо, дерзайте людие Божии, ибо Той победит враги, яко всесилен». Во время пения торжественной песни в честь Богоматери, царские врата, доселе заключенные, вновь отверзаются; так как с появлением Богоматери между людьми приблизилось время пришествия на землю единородного Сына Божия. Но вот и Он сам является среди людей. Священник, изображающий Небесного Ходатая за падший род человеческий, скрывавшийся в алтаре с той минуты, как он молился за людей пред заключенными царскими вратами, торжественно выходит из алтаря в одежде Христа, испещренной потоками искупительной крови, и становится среди народа, а восходя вслед затем к престолу, свидетельствует, что уже нет преград между человечеством и Божеством. Как Спасителю в явлении миру предшествовал Предтеча, который уготовлял путь Господу, и подобно деннице возвещал явление солнца правды, так и священнику, изображающему Спасителя, пролагает путь в средину народа предносимный светильник, напоминая своим мерцанием Предтечу. Пред священником идет и диакон; в руках его та же кадильница, знаменующая собой жертвы и молитвы, доселе возносимые к престолу; но он не иначе приближается с нею к престолу, как испросивши благословение у священника; так как чрез ходатайство только Спасителя все жертвы и молитвы человеческие могли возноситься к престолу Божию. Входя в царские двери, диакон изображает кадильницей крест; так как от крестных заслуг Спасителя все жертвы и молитвы человечества получили силу и действительность. В этих заслугах заключалась главная цель пришествия в мир Спасителя. По совершении их, Он опять вознесся на небо, и священник, после сего действия диакона пред царскими дверями, восходит в алтарь. В воплотившемся Сыне Божием человечество узрело свет божественный, но не яркий и ослепляющий зрение, а тихий, подобный свету вечернему. Поэтому в торжественной песни, воспеваемой в честь Сына Божия по входе священника в алтарь, Он сравнивается с тихим, вечерним светом. «Свете тихий святыя славы, безсмертного Отца, небеснаго, святаго, блаженнаго, Иисусе Христе!» С этой минуты прославление триипостасного Бога, свойственное доселе только небожителям, становится достоянием и человечества, примиренного с Богом, и оно поет «Отца, Сына и Св. Духа, Бога». По вознесении на небо, Спаситель не оставил человечество, но обещался пребывать с ним во вся дни до скончания века. Сидя одесную Бога Отца, Он не перестает изливать свои благословения на искупленный Им род человеческий. Посему царские двери, по входе священника в алтарь, еще остаются отверстыми. Священник, ставши по правую сторону престола, подобно Христу, сидящему одесную Бога, обращается лицом к народу и оттуда преподает благословение, возвещая «мир всем». Это радостное приветствие, доселе еще на вечерни не слышимое, возвещается теперь неоднократно, свидетельствуя о том обилии даров, которое исходатайствовано человечеству заслугами Искупителя.

Воплотившийся Сын Божий сделал все, что нужно было для спасения падшего человечества. Он примирил его с Божеством Своими крестными страданиями и смертию и отверз ему двери небесные; Он приобрел ему благословение Божие и обильное излияние даров Св. Духа. Восстановленному человечеству остается после сего только воспользоваться заслугами Искупителя, прилепляясь к Нему верою и любовию. Но для полного достижения спасения, ему нужно победить в себе остатки ветхого человека. Руководство в этом подвиге есть слово Божие, и вот на вечерни, вслед за входом в алтарь, Церковь предлагает предстоящим слово Божие, в «прокимне» и «паремиях», возбуждая к внимательному слушанию его возгласами: «Премудрость», «Вонмем». Но на пути к совершенству, и при руководстве слова Божия, недостаточно одних сил человека. В борьбе с ветхим человеком, т.е. с немощами поврежденной природы, на каждом шагу возможно падение. Посему, чтобы человек мог следовать за Христом в горние обители, ему непрестанно необходимо содействие благодати Божией. Об этом-то содействии Церковь и научает теперь молиться предстоящих. Для сего назначается на вечерни сугубая ектения: «Рцем вси»…, заключающая в себе прилежные моления о помиловании всех членов Церкви, и особенно о молящихся во храме и ожидающих от Бога «великия и богатыя милости». Вслед за нею предлагается другое усердное моление об избавлении нас от греха, который снова может разорвать союз наш с Богом: «Сподоби, Господи, в вечер сей без греха сохранитися нам»… И наконец Церковь предлагает подробное моление о всех духовных благах, необходимых на пути к предназначенному нам совершенству, испрашивая нам «вечера сего совершенна, свята, мирна, безгрешна; ангела мирна, верна наставника, хранителя душ и телес наших; прощения грехов и оставления прегрешений; безболезненной христианской кончины живота нашего; добраго ответа на страшном судище Христовом»… Но все эти моления уже отличаются полным дерзновением к Богу, приличным восстановленному и усыновленному человечеству. В них уже не слышно тех воплей, которыми выражало человечество свои моления до пришествия в мир Искупителя. Напротив, они сопровождаются торжественными хвалебными песнями во славу Триединого Божества: «Благословен еси Господи Боже Отец наших, и хвально, и прославлено имя Твое во веки. Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим; благословен еси Владыко, вразуми мя оправданием Твоим; благословен еси Святый, просвети мя оправдании Твоими. Тебе подобает хвала, Тебе подобает пение, Тебе слава подобает, Отцу, и Сыну, и Св. Духу»… Все эти моления заканчиваются возгласом: «мир всем», удостоверяющим в непреложности исполнения наших молений.

Для ободрения в подвигах на пути ко спасению, Церковь в вечернем богослужении указывает на великих подвижников веры и благочестия, прославляемых ею, в своих торжественных песнях, так называемых стихиры на стиховнах, и эти священные песни заключает песнию в честь Богородицы, как сильнейшей нашей ходатаицы пред Богом.

Когда таким образом представлено пред глазами предстоящих все домостроительство нашего спасения, Церковь влагает в уста наши полную успокоения и надежды молитву праведного Симеона: «Ныне отпущаеши раба Твоего Владыко, по глаголу Твоему, с миром: яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал пред лицем всех людей, свет во откровение языков и славу людей Твоих Израиля».

Итак, вечерня научает нас весьма многому. Здесь представляется живое изображение творения мира, блаженного состояния человечества по сотворении и его падение; здесь мы ясно видим то бедственное состояние, которое постигло человечество после падения и отрадное обетование о спасении, постепенно раскрывавшееся в Ветхом Завете в многоразличных образах; здесь же видим и исполнение обетования, предшествуемое в мире явлением пресв. Богородицы и Предтечи; здесь наглядно представляется явление в мир Спасителя, Его крестные заслуги, вознесение Его на небо и ниспослание людям Духа Утешителя. Наконец в вечерни ясно раскрывается и состояние восстановленного человечества с указанием того пути, по которому оно может достигнуть своего спасения.

По прибытии в Константинополь в 379г., св. Григорий остановился у своих родственников, и там, в частном храме, за неимением у православных общественного храма, начал свое служение на пользу Церкви православной, начал проповедование слова Божия своей пастве, которую сначала составляло самое малое число православных. Наружный вид и внешняя постановка нового епископа и проповедника на первых порах неблагоприятно подействовали на жителей столицы. Они удивились, когда увидели у себя епископа в простой и бедной одежде, со станом сгорбленным, с головой почти непокрытой волосами, с некрасивым лицом, сильно изнуренным постом и бдением, с руками, загрубевшими от черных работ. Какой же это епископ, какой проповедник? Что он сделает для нас? говорили они, привыкши видеть в столичном епископе человека статного, красивого и богато одетого, чем особенно щеголяли еретики. Но св. Григорий скоро показал, что не в красоте и не в богатстве дело, а в силе духа и слова. Своею возвышенною и пламенною речью он тот же час привлек к себе такое множество слушателей, что они не могли помещаться уже в небольшом храме, в котором гремело его слово. Быстрое увеличение числа православных с одной стороны указало на необходимость, а с другой дало средства расширить место отправления богослужения для православных чад Церкви. И св. Григорий действительно в скором времени тесный храм, в котором первоначально выступил на проповедь в защиту православия, превратил в обширный храм, назвав его Анастасиею, т.е. воскресением как бы в прознаменование того, что здесь благодатью Божией будет воскрешено православие.

На первых порах служения своего православию в Константинополе св. Григорий обратил внимание на самый выдающийся недостаток своей паствы, общий ей с еретиками; это была любовь и охота спорить о предметах веры. «Что это за болезнь языка, говорит он пастве своей, что за новый недуг? Для чего, связав руки, вооружили мы языки? Не хвалим ни страннолюбия, ни братолюбия, ни любви супружеской, ни чего-нибудь другого, но напротив, оставив все пути благочестия, имеем в виду одно: задать или решить какой-нибудь вопрос». Споры о том, что превышает ум, вредны, говорит св. Григорий, для спорящих и не свидетельствуют о их вере. «Как превышающие меру звуки, или яства вредят, одни слуху, другие телу, или, если угодно, как тяжести непосильны поднимающим, и сильные дожди земле; так, или даже более, вредны излишние споры о том, что непостижимо. Чем кто более и подробнее хочет видеть, тем больше всегда повреждает чувство, и в какой мере рассматриваемый предмет превышает объем зрения, в такой человек теряет самую эту способность, и наконец совсем может лишиться зрения». Нет, о вере, о догматах не спорить нужно, а любить, не рассуждать напрасно, а делать добрые дела. Показывайте веру от дел. Питайте нищих, принимайте странных, творите все дела милосердия, живите жизнью благочестивою, и Господь не оставит вас. Со всей силой своего возвышенного красноречия, св. Григорий старался внушить своей пастве, что сущность христианской мудрости состоит не в опровержении софизмов, а в истинном самопознании и смирении, и что гораздо лучше, будучи мудрым, быть уступчивым, нежели, будучи невеждой, превозноситься и надмеваться.

Другой недостаток в православных слушателях св. Григория был тот, что они любили всякого называть еретиком и осуждать. «Не осуждай брата своего, поучал он; многое надобно подумать и много переиспытать, прежде нежели осудить другого в злочестии. Ты, судящий другого, сам будешь судим. Если брат твой в первый раз оскорбил тебя, воспротивился тебе, потерпи великодушно; если во второй, не теряй надежды; он, может быть, и исправится; если в третий раз, то и тогда будь человеколюбив. Смотри всегда на своего брата, как будто ты сам был судим вместе с ним. Говорю это тебе, который часто по подозрению одному отлучаешь от себя брата»²¹⁶. Такая кротость рассуждения и такая мягкость его суда были новостью для жителей столицы; и эта новость привлекала в храм Анастасии не только православных, но и еретиков: Григория приходили слушать тогдашние еретики всех разнообразных оттенков.

Восстановляя порядок и благоустройство в своей малой пастве, св. Григорий преимущественное внимание обращал на современных еретиков. Он поражал с кафедры своей их заблуждения, и не говорил почти ни одной проповеди, в которой бы не касался предмета тогдашних споров о вере, и не раскрыл бы своего строго православного учения. Но совершенное поражение современным ересям св. Григорий нанес своими пятью словами о богословии, в которых он с неодолимою силою опроверг все диалектические тонкости и софизмы еретиков и в возможной чистоте и полноте представил православное учение о Св. Троице. Первое из этих слов составляет как бы введение в учение о Боге и о Св. Троице. Здесь св. Григорий в обличение дерзких диалекттиов-евномиан изображает: кто, когда, с кем и как должен рассуждать о Боге. «О нем могут рассуждать только опытные, а прежде всего чистые душою и телом, или, по крайней мере, очищающие себя». О нем надобно рассуждать «тогда, когда бываем свободны от внешних впечатлений вещества и от возмущения». О нем надобно рассуждать «с теми, которые принимаются за сие дело с усердием и благоговением». О чем и сколько рассуждать? «О том, что может быть понятным, и столько, сколько могут принять по своим силам слушатели». «Впрочем, прибавляет богослов, я не говорю, что будто о Боге не всегда должно помнить. Нет; о Боге вспоминать надобно чаще, нежели дышать». Вот кто, когда, с кем и как, по словам Григория Богослова, должен рассуждать, или учить о Боге, а не всякий, не призванный к тому, любящий словопрение и спорами о вере уничижающий божественную истину. Во втором слове о богословии св. Григорий, изобразив богослова в лице Моисея, стоящего на Синае, в обличение евномиан, гордо мечтавших обнять логическим рассудком все существо Божие, показывает в примерах патриархов, пророков и апостолов ту истину, что существа Божия здесь на земле человек не знает, что Бога мы познаем тогда, когда богообразное и божественное наше, т.е. ум соединится с сродным себе существом; но что хотя существа Божия познать нельзя однакож, что Бог есть, и что Он есть Творец и Правитель всего, – тому нас учат и наши глаза и закон естественный. Последующие слова св. Григория о богословии, именно третье и четвертое – составляют сущность, самое так сказать сердце православного учения его о Св. Троице и о предвечном Боге Слове. Ересь ариева и все ее отродья силились поколебать то, что составляет первооснову христианского учения о Боге, именно единство божества лиц Св. Троицы, единосущие, единобожественность и равночестность Их. И вот св. Григорий в начале третьего слова о богословии, в обличение еретиков, объясняет понятие о лицах божества. «Удерживаясь в своих пределах, говорит он, мы вводим нерожденное, рожденное и от Отца исходящее, как об этом говорит сам Бог Слово. Когда же сие случилось? Это выше – когда. Если же можно сказать детски: это было тогда, когда Бог начал быть Отцом. Не было времени, когда бы не было Его. Точно так же и Сын и Дух Св... Как же они не собезначальные, ежели совечны? Они от Него, хотя и не после Его». Утвердив таким образом положение, что Сын предвечно рожден, а не сотворен от Отца, как учили еретики, Григорий Богослов показывает затем, что с рождением Сына от Отца не надобно соединять представлений о плотском рождении. поскольку же, на основании этих именно представлений, еретики строили свои софизмы и дилеммы для опровержения учения о предвечном рождении Бога Сына от Бога Отца и такими софизмами и дилеммами своими опутывали православных; то Григорий Богослов далее в этом же слове победоносно опровергает и самые эти софизмы и дилеммы еретиков. Так, напр., евномиане выставляли дилемму: «Бог родил Сына или по своей воле, или против воли. Если Он родил против воли, то Он потерпел принуждение. Если по своей воле, то Сын есть Сын воли». Св. Григорий превосходно отвечает на эту дилемму дилеммой же: «Сам ты по желанию, или не по желанию от отца произошел? Если не по желанию, то и отец твой потерпел насилие. От кого же? На природу указать ты не можешь: она чтит целомудрие. А если – по желанию; то из-за нескольких слов ты сам себя лишаешь отца; ибо становишься уже сыном хотения, а не отца». Ариане настаивали на том, что Отец произвел Сына, а не родил, и в опровержение рождения говорили православным: «сущего, или не сущего родил Отец? Если сущего, уничтожается понятие о рождении; если не сущего, то Он сотворен». Св. Григорий отвечает, что вопрос еретиков неуместен: ибо его взяли они с человека, который произошел частью из сущего, частью из не сущего – с первоначальной материи, которая сотворена из ничего. «Но по отношению к Сыну рождение соединено вместе с бытием, и с бытием от начала. Что древнее бытия от начала? Можно ли здесь различать какое-либо время, в которое бы был, или не был Сын?» Еретики говорили: «рожденное и нерожденное не одно и то же; а если так, то Сын не то же с Отцом». Св. Григорий отвечает, что несотворенное и сотворенное действительно слишком различны между собою, но противное должно сказать о нерожденном и рожденном. Ибо в самой природе родившего и рожденного заключается то, чтобы рожденное было одинаковой сущности с родившим. С такими и подобными многочисленными тонкостями современной диалектики приходилось бороться доблестному богослову, и он оставался всегда непобедим, на всех пунктах низлагая врагов православия. В четвертом слове о богословии св. Григорий отвечает еретикам на возражения против божества Сына Божия, – на те возражения, которые находили они в некоторых частных местах и изречениях Св. Писания. Наприм., любимое место для всех ариан слово о премудрости: Господь созда мя начало путей своих в дела своя… (Прит.7:22) св. Григорий объясняет так, что слова: созда мя относятся к уготовлению человеческой природы, а слова: в дела своя показывают цель вочеловечения; напротив слова: прежде всех холмов рождает мя, потому самому, что не показана причина такого действия, означают предвечное рождение. Точно так же и на другие места Св. Писания, которые еретики выставляли в подтверждение своей мысли, что Сын Божий не равен Богу Отцу по существу, каковы 1Кор.15:28; Деян.3:20; Ин.5:19, 17:3; Лк.18:19; Евр.7:25; Мф.24:36, св. Григорий отвечает, что во всех этих и подобных им местах говорится о Сыне Божием относительно Его человечества, а не божества, которое даже в этих местах писания не умаляется в Нем, во всех же других, каких несравненно больше, оно приписывается Ему всегда и везде такое же, какое и Богу Отцу. Наконец в последнем слове о богословии – пятом св. Григорий объясняет своим слушателям, что Дух Св. есть третье лицо Св. Троицы, единосущное, единобожественное и равночестное Богу Отцу и Богу Сыну, и что Он исходит от Отца, а не рождается. «Дух Св., говорит он, есть существо, а не сила Божия, ибо если Он сила; то явно, что Его приводят в действие, а не сам действует, и вместе с действием прекращается. Отчего же Дух и действует и говорит то или другое и печалится и раздражается и производит все то, что только свойственно движущемуся, а не движению»?.... Стало быть, Он не сила, а существо. «Но если Он существо, то необходимо Он или творение, или Бог; средины здесь нет. Если Он творение; то отчего мы веруем в Него и усовершаемся Им?» Против любимой духоборцами дилеммы: «Дух Св. или рожден, или не рожден. Если не рожден; то два начала», св. Григорий говорит: «мы не принимаем твоего деления, которое не допускает ничего среднего между рожденным и нерожденным.... Ибо скажи мне, где поместишь ты исходящее? в твоем делении оно должно занять средину, ибо введено лучшим тебя Богословом – нашим Спасителем, Который сказал: Дух Св., иже от Отца исходит (Ин.15:26). Если же Дух Св. исходит от Отца, то Он не творение; а не Сын – Он, потому что не рожден. поскольку же Он занимает средину между рожденным и нерожденным, то Он есть Бог». Тем, которые говорили: «чего не достает Духу для того, чтобы Он был Сыном», Григорий Богослов отвечает: «мы и не говорим, чтобы чего-нибудь недоставало Ему, поскольку у Бога ни в чем нет недостатка. Но различие, так сказать, образа проявления и взаимного отношения служит причиной различных наименований (трех Лиц Божества). По причине сих-то выражений: не рождаться, рождаться и исходить, мы одного называем Отцом, другого Сыном, а Того, о ком говорится, что исходит, именуем Духом Св., дабы сохранилась неслитность трех Лиц (Ипостасей) во едином естестве и славе Божества». Так опровергал неправославие еретиков и излагал пред своими слушателями св. Григорий православное учение о Святой Троице в своих (пяти) словах о богословии!

С первого раза непонятным кажется, как о таких высоких предметах, какова тайна Святой Троицы, мог говорить св. Григорий с церковной кафедры к народу, и говорить так, как он говорил. Но если вспомним, что, как нами выше замечено, об этих предметах говорили тогда везде, – не только в домах, но и на площадях; то неудивительно, что при всеобщем внимании к великому догмату, слова св. Григория о нем могли быть доступны для всех, или по крайней мере они необходимы были для всех, и притом в том виде, в каком говорено в них о догмате. Подтверждением этому служит то обстоятельство, что как все вообще слова, говоренные св. Григорием в Константинополе, так в особенности слова его о Св. Троице привлекали к его кафедре такое множество слушателей, что, казалось, весь город собирался в храм Анастасии слушать Богослова. Туда спешили и православные, и еретики, и сведущие в священном слове благочестия, и несведущие, и ученые, и простые, и мужчины, и женщины; туда спешили даже иудеи и язычники. Св. Григорий своим пламенным красноречием, своим чистым учением о догматах веры привлекал к себе и к своему православию всех. Слова его неизгладимо напечатлевались в душе слушателя; число членов православной Церкви в столице империи увеличивалось не по дням, а по часам. Таким образом, в храме Анастасии действительно воскресло православие.

Такие быстрые успехи православия выводили еретиков из терпения; они неистовствовали, но неистовства их оставались бесплодными. Бывало, что они приходили на проповеди св. Григория с намерением учинить какой-нибудь беспорядок, или нанести проповеднику оскорбление; но как скоро раздавалось чудное слово Григория, злой язык их немел – враги обращались в спокойных и внимательных слушателей – восхищались его речью, и выходили из храма спокойно, хотя еще более ненавидя его, как человека, который слишком победоносно поражал их. Но не раз они принимались и за открытые нападения на поборника и защитника православия: они оскорбляли его вне храма, насмехались над ним, бросали на него камнями, когда он проходил по улицам города. Один раз накануне Пасхи (21 апреля 379г.) толпа ариан с палками в руках ворвалась в церковь, где Григорий совершал Крещение новообращенных, и произвела там бесчинство, обвинив потом его же самого в беспорядках, бывших в церкви. В другой раз ариане покушались даже убить его. Но все напрасно, – промысл Божий хранил избранника своего. Св. Григорий все переносил с истинно христианским терпением, и тем с одной стороны еще более побеждал врагов своих, а с другой – приобретал все большее и большее число приверженцев православия.

Книга Св. Евангелия с глубокой древности христианской была предметом особенного религиозного чествования как общественного-церковного, так и частного – домашнего. При общественном – церковном употреблении Св. Евангелия христиане старались выражать и выражали к этой св. книге особенное уважение и благоговение: взирая на нее, они воспоминали и воображали себе Самого Господа, благовествующего им спасение их, а потому и относились к ней точно так же, как к изображению Самого Христа Спасителя. Для книги Св. Евангелия в христианских храмах всегда были особенные места, и она хранилась там в особенных ковчежцах, специально назначенных для хранения св. книг. Ковчежцы эти делались из серебра или золота и украшались драгоценными камнями; особенным богатством отличались те ковчежцы, какие жертвовались в храмы для этой цели богатыми христианами и преимущественно христианскими императорами.

Когда Церковь христианская, после языческих гонений, сделалась господствующей в империи, появились роскошные рукописи Евангелия, переплетенные самым тщательным образом, как свидетельство благоговейного отношения христиан к словам Спасителя. Эти рукописи нередко писались золотыми буквами на пергаменте и оттенялись пурпуровой краской. Переплет Евангелия, которое употреблялось в храмах ли во время богослужения, или же имело другое общественное употребление, блистал серебром, золотом, драгоценными камнями и другими украшениями, какие делались искусными художниками на дощечках переплета из слоновой кости, из бронзы и т. под.

Чтение Евангелия пастырями Церкви Христовой во время божественных служб сопровождалось особенными обрядами и действиями, которыми выражалось благоговение к словам Спасителя. Так, например, пред чтением Евангелия епископ или пресвитер приглашал всех к миру словами: мир всем, на что предстоящие и молящиеся отвечали: и духови твоему. Затем пастыри Церкви возбуждали народ к благоговейному слушанию Евангелия возглашением – вонмем, а народ выражал радость свою от слышания слова Божия словами: Слава Тебе Господи. Во время чтения Евангелия все присутствовавшие в храме стояли в глубоком молчании. В Апостольских Постановлениях об этом предписывается так: «когда будет читаться Евангелие, то все пресвитеры и диаконы и весь народ должны стоять в глубоком молчании». А св. Исидор Пелусиот говорит: «когда с раскрытием достопоклоняемого Евангелия, приходит сам истинный Пастырь; тогда епископ встает, означая тем присутствие самого Господа, Пастыреначальника, Бога и Владыки». Кроме того христиане как пред чтением Евангелия предносили пред ним возженные светильники, так и во время самого чтения его поставляли эти светильники пред ним. Это делаемо было частью в знак радости и веселия о новых благах, даруемых Евангелием, а частию для того, чтобы чувственным светом изобразить тот духовный свет, о котором говорит Псалмопевец: светильник ногама моима закон твой, и свет стезям моим (Пс.118:105).

Книга Св. Евангелия и вне храмов христианских имела общественное употребление; и в этих случаях христиане относились к Евангелию с таким же уважением и благоговением, с какими должно относиться к Самому Господу Иисусу Христу, основателю христианской веры. Так во время заседаний соборов церковных как вселенских, так и поместных Евангелие полагалось на возвышенном троне, покрытом драгоценным сукном, и таким образом, изображая собою Самого Христа Спасителя, занимало как бы место председателя собора. По повелению императоров христианских, Евангелие полагалось и в судилищах общественных, дабы оно постоянно напоминало судьям о божественном законе, как источнике и образе законов человеческих. В позднейшие времена Евангелие поставлялось иногда даже в числе знаков отличия государственной власти. Так, короли, делая после себя наследниками сыновей ли своих, или других членов семьи своей, вручали им корону, меч и Евангелие.

Что касается до частного – домашнего отношения христиан к Евангелию, то они поставляли непременным своим долгом и дома у себя читать божественные глаголы, в нем заключающиеся, и проникаться духом евангельским. Св. отцы и пастыри Церкви Христовой своими советами и наставлениями возбуждали и поддерживали в них любовь и усердие к такому чтению Евангелия, представляя им, что это есть самое лучшее средство, способствующее к точному выполнению ими христианских обязанностей. «Пусть, говорили они христианам, сон застает вас с этой святой книгой в руках, и пусть ваша голова, утомленная усталостью, склоняется на святые страницы Евангелия». Кроме благоговейного чтения Евангелия, христиане выражали к нему свою преданность и в других формах. Они поставляли своею обязанностью носить его при себе не только в случаях особенных, например, во время путешествий, но и всегда в обыкновенной своей домашней жизни. Нередко св. мученики шли на мучения, неся с собою книгу Св. Евангелия, как свидетельство своей веры, за которую они полагали свою жизнь. Не желая расставаться с этой св. книгой, христиане завещавали иногда полагать ее с собою во гроб после их смерти. Так в гробе св. Варвары, мужа времен апостольских, открытом на острове Кипре, найдено Евангелие Матфея, положенное на груди этого апостола.

Вот как чествовали книгу Св. Евангелия христиане прежних времен! Так ли теперь православные христиане относятся к Св. Евангелию?

Что касается до общественно-церковного отношения к этой св. книге, то можно сказать, что в этом случае и теперь христиане относятся к Евангелию с таким же уважением и благоговением, как древле. Во всех храмах наших Евангелие является на престоле взору верующих всегда в красивом переплете, с изображениями на досках его воскресения Христова, или Распятия и четырех евангелистов. Чтение Евангелия во время божественных служб современные христиане слушают со вниманием; а во время чтения его на молебнах преклоняют свои головы под него и по окончании чтения благоговейно лобызают св. изображения, находящиеся на нем, или же сами слова. Не без благоговения также лобызают они эту св. книгу и тогда, когда она полагается среди храма в воскресные и праздничные утрени. Приобретение книги Св. Евангелия в более лучшем переплете для церквей, уже устроенных, или вновь устрояющихся, составляет немалую заботу прихожан и в нем они находят для себя случай показать свое усердие к храму Божию и свое особенное почитание ими книги Св. Евангелия.

Но, к сожалению, такое благочестивое отношение наших прихожан к Св. Евангелию ограничивается подобающим чествованием его только во храме. В домах же своих они, почти все без исключения, не имеют этой св. книги ни для чествования, ни для чтения, не считая даже этого делом противным обязанностям христианина. Невнимательность, возбуждающая полное сожаление, и обстоятельство, вызывающее в иноверцах заслуженное нарекание на христиан в незнании и непочтении ими св. книги своей веры! Если магометане имеют при себе и читают всегда свой коран; если евреи во время домашних своих молитв имеют на себе, а в домах своих имеют на дверях свои «десять приказаний» – десять заповедей и целуют их при входе и выходе: то непростительно христианам не иметь у себя в доме книги Св. Евангелия, которую они обязаны чтить и читать, как божественные слова Господа Иисуса Христа. Ввиду распространяющейся у нас грамотности пастырям Церкви необходимо убеждать прихожан своих к приобретению Евангелия для домашнего чтения его, тем более, что в настоящее время Евангелие, переведенное на русский язык, доступно к приобретению даже для самого бедного человека²¹⁷. Затем, независимо от этого, для славы имени Христа, и в похвалу христианству, следовало бы, чтобы в домах прихожан наших на божнице среди стоящих там икон находилась и книга Св. Евангелия, хоть малого формата, но в церковном переплете, которую бы грамотные читали по праздникам и воскресеньям для своей семьи и которую бы все в доме чествовали, когда молятся пред св. иконами.

И. Л.

В числе многих требований, предъявляемых церковному проповедничеству настоящего времени, едва ли не первое и самое видное место занимает требование от проповеди современности. Рассуждают обыкновенно так: «Наши проповедники – не только посредственные, но даже и лучшие – чаще всего высказывают с церковной кафедры только обличения, плачут только о грехах наших, грозят нам гневом Божиим, муками ада и т.п. Такие приемы назидания, быть может, были и хороши в то время, когда они гармонировали со складом понятий, убеждений, вообще с умственным и нравственным кругозором общества своего времени. Но теперь они составляют в проповеди прямой анахронизм, который, будучи безвреден сам по себе, в то же время служит причиной невнимания к проповеди, равнодушия и даже как бы пренебрежения к проповедуемым ею урокам жизни. Проповедник обязан иметь дело с людьми живыми, отвечать насущным их нуждам и запросам; наше же общество занимают теперь новые, неизвестные другому, прежнему времени, вопросы, вызванные развитием научным и общественным, – люди нашего времени ощущают новые потребности, неведомые людям прежних времен, – потребности, вызываемые быстрым течением жизни по пути прогресса. Поэтому проповедник нашего времени, если искренно хочет служить нравственному благу общества, должен обратить свое слово на решение этих именно вопросов, на удовлетворение этих именно потребностей. И в самом способе решения этих вопросов он должен стоять на более жизненной почве, чтобы дать слушателям урок не только полезный, но возможный для исполнения. Тогда только церковная проповедь наша будет словом живым и действенным, и тогда только будет пользоваться желаемым вниманием, а не прискорбным равнодушием со стороны слушателей».

Нельзя не признать, что такие требования от церковной проповеди в общем их смысле совершенно справедливы и законны. Нужно только точнее определить, что должно разуметь под современностью проповеди, так как понятия об этом у нас весьма сбивчивы и неопределенны; нужно это во-первых для самих проповедников, чтобы они не сбивались с прямого пути, и дружно шли к одной цели, под одним знаменем, а во-вторых и для самых слушателей, чтобы они знали, чего требовать от проповедника, что проповедник может дать им, и чего не может. Итак, что же такое современность проповеди? Большинство поборников и провозвестников современности склоняется к той мысли, что церковная проповедь должна не руководствовать людей известного времени, а идти за временем, и не только применяться к нему во внешних приемах, но и соглашаться с ним в самом решении вопросов современной жизни. Но не значит ли это то, чтобы проповедник в решении вопросов веры сообразовался с современною наукою, в решении вопросов нравственных примирял строгость христианских требований с свободой ума и жизни, услаждаемой и украшаемой новейшими изобретениями? И может ли проповедник поступать таким образом? Может ли он руководиться знанием в ущерб веры? Не придется ли ему в таком случае договориться до таких положений, которые неуместны не только на церковной кафедре, но и в доброй домашней беседе, которые не очищали бы, но скорее заражали нашу умственную и нравственную атмосферу.

Вопрос о современности церковной проповеди недавно взят был одним из наших проповедников, протоиереем А.О. Ключаревым, темой для самой же проповеди, произнесенной им 4 апреля в Московском большом Успенском соборе²¹⁸. Протоиерей Ключарев считается у нас не только талантливым, но и современнейшим проповедником, и потому суждения его об этом предмете могут иметь особенную важность и значение. Как же решает он вопрос о современности проповеди? Взяв слова из книги пр. Иеремии: пророк, иже имать сновидение, да вещает сновидение свое, а иже имать слово Мое, да глаголет слово Мое во истине (Иер.23:28), проповедник говорит: пророки Ветхого Завета, которых служение состояло не только в предсказании будущего, но и в учительстве, в возвещении народу воли Божией, бывали в положении, подобном тому, в каком находимся мы ныне. Известное время со своими особенностями и от них требовало уступок. Современники нередко обвиняли их в том, что они слишком строги и суровы. В противоположность им являлись учители, которые были мягче и снисходительнее. Они говорили по сердцу своих современников, и также от имени веры, или, что то же, от имени Божия. Они вместе с народом порицали суровых пророков и, утешая народ, говорили, что они сами видели сны, что им сны их не предвещают ничего страшного, что все идет прекрасно и обещает благоденствие в будущем. Но вот что Господь сказал чрез пророка Иеремию: «Пророк, у которого есть сон, пусть и рассказывает его за сон, а у которого есть Мое слово, тот пусть говорит слово Мое верно». Вот заповедь для проповедника Богооткровенной истины на все времена. Он должен различать в себе человека, который может иметь свое сновидение, свое личное мнение, воззрение, сочувствие, стремление и т.п., и другого человека, который имеет в своих руках слово Божие. Как человек вообще, он волен, отвечая сам за себя, сочувствовать всему, что ему нравится; но пусть он будет честен, и выдает свое за свое, а не за Божие; пусть говорит от себя, а не от имени возвещаемой им веры. Если же он взглянет на себя как на проповедника слова Божия; то пусть возвещает слово Господне верно, без искажений, ограничений, послаблений, иначе он будет лжепророком и лжеучителем. Тогда и народ будет знать, что́ избрать, и что́ предпочесть, – человеческий ли взгляд и мнение проповедника, или ясно и верно возвещаемую ему волю Божию²¹⁹. Только с этой точки зрения и могут быть верно определены истинные черты современной проповеди.

Здесь могут возразить, что такое решение вопроса, основанное на сравнении ветхозаветных пророков с современными проповедниками, не совсем точно и верно. Лжепророки высказывали свои сновидения, свои личные мнения и убеждения; проповедник же нашего времени может возвещать истины научные, положения, принятые в науке за несомненные, основанные на законах общественной жизни и общественного развития. С этим, пожалуй, и нельзя не согласиться. Наука не противна христианству, и до чего доходят истинно ученые, до того может достигнуть и честный христианский мыслитель, с той только разностью, что он, кроме человеческого знания, носит в себе чистый свет вечной истины, освещающий всякое время и все, что в нем. Но дело в том, что ходячие в нашем обществе идеи, известные под именем последних выводов науки, крайне неопределенны, несвязны, не точны, вредны для общественной жизни, так что не знаешь, верить ли в прогресс, в это постепенное восхождение человечества к совершенству, верить ли в успех этого плавания по волнам времени, в надежде, что чем дальше плывем, тем выше будут волны и ближе поднимут нас к небу? Недоверие возрастает тем сильнее, что мы видим, как простодушные последователи этих идей попадают в бездну разврата, преступлений и т.п. Что касается до науки, от имени которой, как от какого-то незримого верховного существа, произносятся приговоры на всевозможные вопросы жизни и судеб человечества, и в особенности науки философии, собирающей выводы из всех других наук; то нужно заметить, что в наше время она является в самом грубом из всех своих видов, в виде материализма. Несправедливо присвоив себе успехи естествознания, делая из сведений, добываемых науками естественными, произвольные выводы и скачки в заключениях, материалистическая философия осмеливается отвергать бытие духа в человеке, бытие Бога и высшего духовного мира, вечную жизнь и все те истины, которые относятся к этой области веры и ведения. От этой-то науки произносятся решения и приговоры; от нее заимствуют свои воззрения наши полупросвещенные философы, которые, не умея ничего доказать, все отрицают. Отсюда происходят кощунственные и богохульные речи и все софизмы, направляемые против религии; отсюда – пренебрежение всем духовным, презрение к благочестивым христианским упражнениям и т.д. Что же спросим мы поборников современности, требующих от проповеди мягкости, снисходительности, уступок, примирения с современностью – неужели проповедь должна уступать такой науке, должна примирять христианство с материалистическою философиею, веру с неверием? Нет; пред такою наукою служители Церкви не только не могут преклоняться, а напротив обязаны во всей целости и точности исповедовать учение веры, без ложного стыда пред современниками.

Но еще более, чем в вопросах веры, поборники современности требуют от церковной проповеди уступок в решении вопросов нравственных, и требуют опять-таки во имя новых и, по их мнению, лучших идей нравственности, добытых современными гуманными науками. Людям нашего времени нравится напр. учение о равноправности мужчины и женщины, и они хотят равноправность нравственную переменить в служебную, перенести ее за пределы законов женской природы и из женщины, нежной блюстительницы семейного счастья и добродетели, делают слабого публичного деятеля. Им завидно счастье христианских супругов; но, не поняв причин этого счастья, они думают, что оно будет еще выше, если брачные союзы будут облечены в новые формы, будут основываться на одной только взаимной склонности и будут скрепляться только гражданским договором. Им кажутся справедливыми христианские увещания, обращаемые к богатым о разделе с бедными их избытков, и вот они переводят убеждения в обязательства под именем равномерного разделения труда и собственности. На все такие и подобные вопросы люди нашего времени ждут ответа от церковной проповеди, и ответа, одобряющего их заветные думы, их желания, по-видимому добрые, но в сущности пагубные для жизни личной и общественной. Еще более ждут они уступчивости и снисхождения со стороны проповеди в отношении к нашей современной практической жизни. Страсть к наслаждениям растет так быстро, что совесть нашего общества, воспитанная под влиянием Церкви и отеческих преданий, смущается при виде этого, всех увлекающего, потока. Уносимые вихрем времени, чада Церкви обращаются к пастырям ее с недоумениями и вопросами: им было бы легче, если бы на все, чего им хочется, от имени Церкви сказано было одобрение и разрешение. Им хочется, чтобы пастыри-проповедники сказали им, что можно спастись отрывочными делами благотворения без внутреннего труда покаяния, что время вечерних богослужений не преступно проводить в веселых собраниях, что театр – не скользкая тропа для христианской нравственности, что драматическое искусство – родня церковной проповеди, что актеры и театральные певцы достойны вечной памяти, как просветители и благодетели человечества и т.п. Но может ли на все эти желания пастырь-проповедник дать свое одобрение? Это было бы уже не личным только мнением, имеющим благовидность, не сновидением древних пророков, но сонным бредом обремененного пресыщением человека.

Таким образом современность церковной проповеди никак не может быть понимаема в том значении, в каком желают ее наши поклонники современности вообще. В чем же она должна состоять? Предыдущий разбор требований, предъявляемых нашему проповедничеству, помогает нам ответить на этот вопрос. Мы видели, какие вопросы и желания занимают теперь наше общество, а ближе прикасаясь к ним, усматривали и то, что они составляют в религиозно-нравственном сознании нашего общества болезненные наросты, требующие врачевства и исцеления. Сосредоточиться на этих вопросах и желаниях и должна наша проповедь, опираясь в своих суждениях о них не на колебательных человеческих теориях, но на незыблемом основании слова Божия. Ввиду неверия и отрицания, ввиду нравственного своеволия, обуявшего так называемых передовых людей нашего времени, церковная проповедь должна показать, что Церковь есть здание Божие, в котором нельзя хозяйничать человеческому уму и произволу, что если мы желаем сохранить связь с нею, то должны соблюдать постоянное единение и общение с нею мыслями, чувствами и действиями, что выделение из Церкви, уклонение от духа и смысла ее учения сопровождается истощением, а потом и смертью отделенного члена. Проповедники нашего времени обязаны усиленно убеждать, молить и просить тех слушателей своих, которые хранят свято догматы веры и уставы Церкви, стоять твердо, не смущаясь никакими нападениями врагов истины; а тех, которые относятся к вере и Церкви легкомысленно – отрезвиться умом и сердцем. Говоря короче, задача современного проповедника – сказать суть слова Божия о вере, знании и жизни современного общества, и в особенности о тех явлениях среди его, в которых передовые люди наши хотят видеть воплощение каких-то новых идей, по их мнению благодетельных, но на самом деле вносящих в общественный организм раны и язвы. Здесь встречается проповеднику одна только трудность: люди нашего времени основывают свои понятия и убеждения на современной науке, и потому для них суждения о их заблуждениях с точки зрения Откровения могут казаться по меньшей мере односторонними; они могут требовать, чтобы опровергали их не словами Библии, но доводами научными. Как тут поступить проповеднику? По нашему мнению, проповедник смело может коснуться и современной науки. Наука эта так слаба, исполнена таких противоречий и скачков в выводах, что падает при легком прикосновении к ней разумной критики. Поставьте современную (разумеем материалистическую) науку пред судом истинной науки, согласной с Откровением, – и она окажется построенною гораздо менее прочно, чем здание на песке; тогда и модные понятия, основанные на этой науке, будут уже ничем иным как только порождением больного разума и развращенного сердца. Но такой прием для многих проповедников будет затруднителен, так как здесь требуется достаточное знание и большая гибкость мысли, чтобы следить за всеми изворотами логики материализма. В таком случае можно рекомендовать проповеднику приемы другого рода: пусть он обратит внимание на умственное и нравственное состояние той части нашего общества, которая вырывается из церковной ограды, – и он увидит здесь полное разложение нравственности, увидит дикую страсть к наслаждениям, стремление к скорому обогащению, потерю честности, умножение хищений, увидит какое-то томление, недовольство, отчаяние, увидит наконец падение в бездну самоубийства, которая все шире и шире разверзается пред людьми нашего времени. Рельефное изображение таких последствий модных учений неужели не отрезвит их последователей? Нет; мы не хотим так думать о людях нашего времени, мы верим в возможность их отрезвления силой пастырского слова.

Будем же желать, – скажем еще раз словами о. протоиерея Ключарева, – чтобы Господь Бог воздвиг в нашей Церкви мужей с духом и силой наших древних отцов и учителей; чтобы эти мужи – огненными обличениями, прозорливым разъяснением современных заблуждений и зарождающихся в них бедствий, разрывающим сердце плачем о растлении нравов современного общества, потрясли души людей, ставших на скользкую тропу неверия, пробудили в них чувство страха Божия и озаботили их делом душевного спасения.

К. М.

Самая употребительнейшая в Церкви нашей молитвенная песнь к Пресвятой Богородице есть песнь: «Достойно есть, яко воистину» и проч. Нет ни одной службы церковной, ни одного молитвенного священнодействия, даже самого короткого, где бы не употреблялась эта песнь, если не всегда на пространстве службы, или священнодействия, то непременно всегда в заключение той, или другого.

Замечательно то, что эта песнь Богородице в церковных службах наших и в молитвенных священнодействиях поется и читается или вся, начиная с «Достойно есть», или же только вторая половина ее, начинающаяся словами: «Честнейшую херувим». При этом в последнем случае она составляет почти всегда заключение целой ли службы, как, напр., при окончании вечерни, повечерия, заутрени, молебна, панихиды и проч., после слов священнослужителя: «Премудрость. Пресвятая Богородице, спаси нас», или же заключение молитвенных отделов в службах, как напр. в повечериях, в часах и проч., после: «Иже на всякое время» и друг. Откуда такое разное употребление в Церкви одной из общеупотребительнейших молитвенных песней к Богородице?

Предание Афонской горы объясняет это разновременностию происхождения той и другой половины песни: «Достойно есть» и приписывает первой из них чудесность происхождения. Сначала, говорит оно, известна была и употреблялась вторая половина песни, именно: «Честнейшую херувим» и проч., а потом стала известна и первая: «Достойно есть» и проч. Стала же она известна таким образом. Недалеко от Кареи на Афоне уединенно жил один старец со своим учеником. Однажды, под воскресенье, старец пошел в Карейскую церковь отслушать там всенощную, а ученик остался в келье, получив от старца наставление молиться дома. Когда настала пора всенощного бдения, благоговейный юноша стал пред иконою Божией Матери и, не желая развлекаться разнообразием молитв, все пел: «Честнейшую херувим» и проч. Повторяя постоянно эту песнь, юноша проникся чувством искренней любви к славимой им Матери Божией. Вдруг является пред ним незнакомый ему юноша благовидной наружности, которого молодой монах принял за подобного же себе монаха: между тем как это был Архангел Гавриил. Что ты делаешь, спрашивает явившийся. Да вот пою «Честнейшую». Ну, пой и я послушаю. Монах запел и когда кончил, то Архангел сказал ему: ты поешь не по-нашему; у нас вот как величают Матерь Божию. Тут он стал пред тою же самою иконою и запел: Достойно есть, яко воистину блажити Тя, Богородице, присноблаженную и пренепорочную и Матерь Бога нашего, и, прекратив последним словом пение, обратясь к иноку, сказал: а потом уже у нас прибавляют, как и ты поешь: Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем. Растроганный чудной песней инок пожелал заучить ее; но при этом жаловался на скудость своей памяти и хотел, чтобы песнь та была написана. Оказалось, что нечем и не на чем было писать. Тогда Архангел подошел к каменной плите, находящейся в келье, и начал на ней писать своим перстом. Камень сделался под его рукой, как мягкий воск; слова песни отпечатлевались на каменной плите четко и ясно. Окончив писанье, Архангел сказал иноку: не забудь передать, чтобы отселе все так величали Матерь Божию, и вдруг стал невидим. По окончании в церкви всенощного бдения прибыл в келью и старец. Застав своего ученика поющим новую песнь Богородице, он немало удивился. Потом узнав как было дело, он рассказал об этом Афонским старцам; старцы довели до сведения греческого патриарха и императора; а эти постановили: песнь «Достойно есть» принять во всеобщее в Церкви употребление. В то же время икона Богоматери, пред которой Архангел пел эту песнь, признана была чудотворной и из кельи отшельника с подобающей честью перенесена в Протатский на Афоне же храм и поставлена в алтаре на горнем месте, где и ныне находится под именем: «Милующей», или «Достойно есть».

Положих помощь на сильнаго, вознесох

избраннаго от людей моих… Елеем святым

моим помазах его. (Пс.88:20–21).

Торжественное венчание на царство и священное Миропомазание Благочестивейшего Государя нашего Императора Александра Николаевича, воспоминаемое ныне, есть самое твердое, самим Богом положенное основание священного величия Его, как помазанника Божия, и верный залог тех светлых надежд, которые вся земля русская возлагает на своего Царя Боговенчанного. Сыны России радуются ныне о Царе своем, яко благоволил Господь положить на Него всесильную помощь Свою, вознести Его – избранного от людей и помазать Его св. елеем Своим.

Немногие из нас видели и не все знают, что́ за священнодействие – венчание на царство и миропомазание царское, – какое его значение для Царя и подданных и как оно совершается? – Позвольте же, верные сыны России, радующиеся о Царе своем в день Его коронования, позвольте мне, сорадующемуся с вами, изложить в немногих словах, как совершается священнодействие венчания на царство Царей православных и миропомазание их, и какой смысл дает св. Церковь его обрядам. Познание значения сего священнодействия укрепит и освятит нашу настоящую радость и послужит для добрых христиан побуждением во всей широте и полноте исполнять обязанности, какие возлагает на нас св. вера к Помазаннику Божию.

В определенный день, пред началом Божественной литургии, Государь Император и Государыня Императрица, сопровождаемые высокими сановниками, в предшествии сонма священнослужителей, вступают в св. храм, поклоняются пред царскими вратами и лобызают местные св. иконы. В это время поется псалом, в котором Давид в лице своем представляет образец, как цари должны царствовать: управлять своими подданными по правде и справедливости, клеветников, людей гордых, лживых и беззаконных удалять от себя и наказывать, и только добродетельных приближать к себе и их советами и услугами пользоваться. По окончании псалма первосвятитель предлагает Государю Императору, прежде совершения коронования и от св. мира помазания, в слух верных подданных исповедать православную кафолическую веру, и Он, во услышание всех, читает Символ веры, как свидетельство своего православия, как торжественное обязательство всегда хранить прав. веру во всей ее чистоте неизменно и заботиться о благостоянии св. Божией Церкви. После торжественного исповедания веры Благочестивейшим Государем, начинается молебное пение, во время которого совершается царское коронование. Св. Церковь молит в великой ектении – Царя царствующих благословить небесным благословением царское венчание, – укрепить скипетр Благочестивейшего Императора, ниспослать Ему чрез помазание св. миром силу и премудрость, благопоспешное во всем и долгоденственное царствование. В паремии пророческим словом она призывает Россию к веселию, потому что помиловал Господь людей своих и смиренных утешил, – и укрепляет в надежде прочного благоденствия безграничной любовью, которой любит Господь ведущих Его. Словом св. Павла в чтении из Апостола – Церковь убеждает чад своих повиноваться властям придержащим: несть бо власть аще не от Бога; сущия же власти от Бога учинены суть; а в чтении из Евангелия, словами самого Господа Иисуса Христа, обязывает нас воздавать Кесарева Кесареви и Божия Богови. По прочтении Евангелия священнодействующий подает Его Величеству царскую порфиру, и, когда Государь возлагает ее на Себя, произносит: во имя Отца, и Сына, и Св. Духа, аминь; осеняет крестообразно преклоненную главу Царя, возлагает на нее руки и во услышание всех молится Господу сил, – да удостоит помазать елеем радования Его же благоволил поставить Императора над людьми своими, да одеет Его силой с высоты, возложит на главу Его венец от камени честна и благоустроит во всем Его царствование. Затем Государь Император, с произнесением первосвятителем тех же слов молитвенных благословений возлагает на главу Свою корону, «как явный образ, что Его венчает невидимо Царь славы Христос, благословением Своим благостным», и приемлет в десную руку скипетр, а в левую державу, «как видимый знак данного Ему от Вышняго самодержавия над людьми для управления ими и устроения желаемого благополучия».

Величие Монарха не может быть чуждо той, которая есть, по слову Божию, Его помощница и в таинстве брака соединена с Ним неразрывными узами. Посему Боговенчанный Царь призывает благочестивейшую супругу свою к соучастию в царском венчании. Он касается главы Ее своею короною, а потом Сам возлагает на Ее главу меньшую корону, а на рамена – царскую порфиру. После многолетия Богом венчанному и превознесенному Царю и супруге Его венчанной и превознесенной, Государь Император, смиренно преклонивши колена, возносит молитву к Владыке неба и земли, в которой исповедует неизреченное Божие о Нем смотрение, благодарит за неисчетные милости и просит Подателя благ, да вразумит и управит Его в великом служении к пользе вверенных Ему людей и во славу Божию. По окончании сей молитвы преклоняют колена все предстоящие в храме, кроме Его Величества, и священнодействующий от лица всего народа с умилением возглашает молитву, которая произносится и теперь в дни коронации. В молитве сей, преклонше колена, мы благодарим неисчетную благостыню милосердаго Господа, Который, наказав нас кратким бывшия печали посещением, изобильно исполнил веселия и радости сердца наша, оправдав над нами царствовати Благочестивейшего Государя нашего Императора Александра Николаевича; и молим Подателя всех благ, да даст Ему разум и премудрость во еже судити людям в правду и сохранит нас в тишине и без печали; да умножит дни живота Его в нерушимом здравии и непременяемом благополучии; да подчиненные Ему правительства управит на путь правды и сохранит их от лицеприятия и мздоимства и даст всем нам, во дни Его царствования, мир, безмолвие и благопоспешество, благорастворение воздуха, земли плодоносие и все к временной и вечной жизни потребное. Священнодействие венчания на царство оканчивается пением торжественной песни – Тебе Бога хвалим.

Засим начинается Божественная литургия, в конце которой совершается священное миропомазание царское. После причащения святых Таин священнослужащих, когда отверзутся царские врата, Их Величества приближаются к алтарю и здесь – во вратах алтаря Господня, – ввиду престола Божия, священнодействующий, с произнесением слов: «печать дара Духа Святаго», помазует св. миром сначала Государя Императора – на челе, на очах, на ноздрях, на устах, на ушах, на персях и на руках с обеих сторон, – потом Государыню Императрицу только на челе. Затем священнодействующий чрез царские врата вводит Царя, Богом венчанного и св. миром помазанного, во св. алтарь, где, сделав поклонения пред престолом Бож., Он принимает от того же священнодействующего животворящие тайны Христовы и причащается как священнослужители – особо пречистого Божественного тела и особо пречистой крови Господа нашего Иисуса Христа. Благочестивейшая же Государыня Императрица принимает животворящие Христовы тайны пред алтарем – обыкновенным порядком. Божественная литургия и все священнодействие коронования и миропомазания оканчивается многолетием – Богом венчанному, превознесенному и св. миром помазанному Государю Императору и супруге Его венчанной, превознесенной и св. миром помазанной Государыне Императрице.

Священнодействие царского венчания и миропомазания, совершенное в настоящий день за 16 лет пред сим, принятое благим сердцем, с благоговейным умилением и живою верою, священнодействие сие соделало Богом венчанного помазанника Божия, Благочестивейшего Государя Императора Александра Николаевича лицом священным, облагодатствованным, превознесенным, и потому неприкосновенным и достойным благоговения. От того дне Дух Господень, как некогда над помазанным Давидом, носится над Августейшим Монархом нашим. Всем известное сохранение драгоценной для России жизни Его от злодейских покушений, поистине дивное, не есть ли ясное свидетельство, что Помазанник Божий живет и действует под незримым, но тем не менее действительным осенением благодати Духа Св.? Многочисленные, великие Его дела, облагодетельствовавшие миллионы Его подданных, оживившие, укрепившие, возвеличившие всю Россию, – дела эти не говорят ли яснее и убедительнее всяких слов и доказательств, что сердце Царя нашего в руке Божией, что в Нем и с Ним Господь Бог пребывает, умудряющий своего Помазанника в начинаниях, укрепляющий в исполнении предначертаний, благословляющий дела Его и благими последствиями их венчающий.

Священнодействие царского венчания и миропомазания, поразительное по своей торжественности, обильно назидательными для христианина уроками. Оно представляет высокие, истинно христианские побуждения исполнять предписываемые св. верою обязанности к Царю, как лицу священному, Богом венчанному и св. миром помазанному. Благочестивейший Государь Император есть помазанник Божий. Посему он, как зеница ока Господня, должен быть неприкосновенным. Не прикасайтесь помазанным Моим, заповедует сам Бог. Не прикасайтесь, потому что они Мои; не прикасайтесь, потому что они суть помазанные от Меня. Священное лицо царское должно быть неприкосновенным не только от всякого дела и слова, но и от желаний и мыслей оскорбительных для Царского Величества. Сердце Царя, Богом венчанного – в руке Божией; чрез помазание святым миром Ему дана сила от Вышнего и рука Господня непрестанно с Ним. Посему подданные должны во всем повиноваться своему Монарху, как представителю власти небесной на земле, как исполнителю судеб Божиих в людях, и исполнять беспрекословно все узаконения и постановления государственные не ради наград, чинов и отличий, как наемники, но ради Господа – служаще, якоже Господу Величие, власть и могущество низошли на Помазанника Божия от Царя царствующих и Господа господствующих. Владеет Вышний царством человеческим; Он поставляет цари; от Господа дается держава; Мною, говорит сам Бог, царие царствуют и сильнии пишут правду, и властители Мною держат землю. Посему благоденствующие под кроткою державою мудрого и любвеобильного Монарха нашего, будем молить Господа, да укрепит, еже содела в нас и дни на дни Царевы приложит; да пробавит милость свою к Благочестивейшему Государю нашему, Императору Александру Николаевичу, супруге Его Благочестивейшей Государыне, Императрице Марии Александровне и всему Царствующему Дому, да все мы под его отеческим управлением тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте. Аминь.

П. М. Б.

Октября 21. Неделя 21 по Пятидесятнице

Прочитано было дневное Евангелие: притча о сеятеле. Когда шло объяснение притчи, пришел деревенский крестьянин старик, и когда объяснение кончилось, и я хотел идти в другую комнату прослушать мальчиков, изучающих молитвы с голоса, он в дверях остановил меня и говорит вполголоса почти на ухо так, чтобы другие не слышали: Нельзя ли, батюшка, дать мне святых ягод?

– Каких это?

– Да вот что больных-то причащаете!

– На что тебе их?

– У меня, видишь ли, есть вотчина (ульи пчел); так говорят, что если эту святую ягодку держать, то пчелы хорошо ведутся.

– Мы причащаем больных ведь не ягодками, а частицами Тела и Крови Христовой; а частицы эти нельзя давать в руки мирянам, как талисман какой, или как средство к какой-нибудь мирской выгоде. Господь установил св. тайны не для того, чтобы они приносили людям какую-либо житейскую выгоду, а для душевной пользы, для душевного спасения. Я не могу дать тебе для этого св. даров, да и тебе будет тяжкий грех, если бы ты их достал у кого-нибудь другого и стал держать для прибыли пчеловодства. Затем я обратился ко всем слушателям и спросил:

– Знаете ли вы, чем священники причащают больных?

– Причастием, сказал один.

– Св. тайнами, сказал другой.

– А что такое причастие или св. тайны?

– Тело и Кровь Христовы, отвечал кто-то.

– Да! только больных мы причащаем запасными св. дарами. Эти запасные св. дары готовятся вот как. В Великий Четверток на Страстной неделе, как вам известно, совершается литургия; на литургии освящаются св. дары, т.е. хлеб и вино и пресуществляются хлеб в Тело Христово, а вино в Кровь Христову; потом Тело Христово пропитывается Кровию Христовой, разделяется на маленькие части и сушится. Эти св. дары хранятся круглый год в дарохранительнице на престоле и называются запасными. Ими-то мы и причащаем больных. Причащение есть одно из семи таинств Церкви. Таинством оно называется потому, что в нем тайно, т.е. невидимо для нас и непостижимо действует благодать или спасительная сила Божия. В этом таинстве верующий под видом хлеба причащается самого Тела Христова, а под видом вина самой Крови Христовой. На вид и на вкус – хлеб, а на самом деле – истинное, настоящее Тело Христово; на вид и на вкус кажется вино, а в действительности это истинная Кровь Христова. Это таинство установил Господь наш Иисус Христос. Еще задолго до страданий своих Он говорил иудеям: Я есмь хлеб жизни. Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли, а хлеб, сходящий с небес таков, что тот, кто его ест, не умрет, и этот живой хлеб, сходящий с небес, – Я; кто ест этот хлеб, будет жить во век, а хлеб, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдал за живот мира (Ин.6:48–51). Заметьте, – говорит: дам; стало быть Он тогда только обещал; потому что это было еще задолго до Его страданий и смерти. А пред самым страданием Он исполнил свое обещание и дал Плоть Свою под видом хлеба, а Кровь под видом вина и заповедал нам их причащаться. Это было вот как. Накануне своих страданий И. Христос на тайной вечери, т.е. на ужине, взял в свои руки хлеб, возблагодарил Бога Отца, благословил хлеб, преломил и, подав его своим ученикам и апостолам, сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое, или по-русски сказать: возьмите ешьте; это Мое Тело. Потом после вечери взял чашу с вином и, подавая ее ученикам, сказал: пейте из нее все; это Моя Кровь нового завета, за вас и за многих проливаемая в оставление грехов, и в конце всего прибавил: сие творите в Мое воспоминание, т.е. всегда совершайте это в память обо Мне, или как бы так говорил: Я предам Себя на страдание за род человеческий, предам Тело Свое на заплевание, биение, заушение и крестное распятие, Кровь Свою пролью, жизнь Свою положу за вас и за род человеческий; не забывайте же, воспоминайте эти Мои страдания, распятие на кресте и смерть Мою, и для этого вкушайте вот, этот хлеб, который есть непростой хлеб, а Мое истинное Тело, и пейте вот это вино; это уж не вино, а истинная Кровь Моя. – Так вот почему мы причащаемся Тела и Крови Христовой! – по повелению Господа, по заповеди Христовой, и при этом вспоминаем Его страдания и смерть за род человеческий. Для чего мы причащаемся? Во-первых для того, чтобы соединиться со Христом. Христос так нас возлюбил, что Кровь Свою пролил, жизнь Свою положил за нас. И мы должны любить Господа нашего Иисуса Христа. У нас и при человеческих отношениях бывает, что кто кого любит, с тем желает быть всегда вместе, никогда не разлучаться, напр. муж и жена, любящие друг друга, родители, любящие своего сына и дети – своих родителей. Разлука для любящих тяжела: она производит в них тоску, печаль, желание видеться, соединиться и жить вместе. Также и Господь наш И. Христос. Он так любит нас, что желает всегда быть с нами вместе, а для этого дал нам вкушать Плоть Свою, чтобы Ему постоянно быть с нами и в нас. Также и мы, если любим своего Господа, должны причащаться Его Тела и Крови, чтобы с Ним соединиться и быть всегда со Христом и во Христе. Когда Господь обещал дать в пищу Плоть Свою, тогда говорил вот что: ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне и Я в нем (Ин.6:56). Таким образом чрез причащение мы соединяемся и пребываем со Христом и Христос с нами, если только мы своими согрешениями не разорвем этого единения. Во-вторых, мы причащаемся Тела и Крови Христовой для вечной жизни, т.е. для того, чтобы после своей смерти и после второго пришествия Христова сподобиться вечной жизни в Царствии Небесном. И. Христос еще задолго до установления таинства Тела и Крови Своей говорил иудеям: истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Это и есть хлеб, сшедший с небес. Это не то, что манна: отцы ваши ели манну и умирали, а ядущий хлеб сей жить будет во веки (Ин.6:53–54, 58). Потому-то, когда священник причащает св. тайнами больного или здорового, тогда говорит: причащается раб Божий такой-то по имени во оставление грехов и жизнь вечную. Стало быть, как это ясно видно из слов Христовых, кто из верующих во Христа удаляется от приобщения Тела и Крови Христовой или по небрежению, как некоторые православные христиане, или по предубеждению, как некоторые склонные к расколу, или по вражде к Церкви и православной вере, как раскольники; тот не имеет в себе жизни, мертв духовно и не получит вечной жизни в Царстве Небесном. Так не уклоняйтесь же, православные, от св. причастия каждый год, если не во все посты, то по крайней мере в Великий пост приступайте к чаше Господней с верой и страхом Божиим; знайте и веруйте, что вы под видом хлеба причащаетесь самого истинного Тела Христова, а под видом вина самой Крови Христовой для вечной жизни и чрез то соединяетесь со Христом и Христос соединяется с вами. – Крестьянин, который просил у меня святых ягодок, вышел. Я и говорю:

– Странное понятие имеют некоторые деревенские крестьяне о св. тайнах: они считают их какими-то св. ягодками и просят их у нас не для того, чтобы причаститься во оставление грехов и в жизнь вечную, а для того, чтобы завязать в узелок и положить на полку или в улей; будут-де вестись пчелы.

– Да что крестьяне! Тут не диво. А вот наши заводские ведь, кажется, лучше могли бы знать; у службы в церкви часто бывают, слышат, что читают, поют; сами пред причастием за священником говорят: Верую, Господи, и исповедую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, – а то и они! Иной придет из церкви после причастия, да и говорит: мне так ягодка попала, а тебе что? Другой говорит: мне тоже что-то кисленькое и сладенькое, ровно малинка.

– Да я думаю, это дети говорят.

– Да не одни ребята; слыхал я это от больших.

– Вы вот понимаете и знаете, чего причащаетесь. Так вы и растолкуйте непонимающим, что они причащаются не ягодки, а Тела и Крови Христовой, что на вид оно кажется хлебом, на вкус ягодкой, а на самом деле это есть истинное Тело Христово, истинная Кровь Христова; при этом скажите, что Христос так нас возлюбил, что Кровь Свою пролил за нас, жизнь Свою положил за род человеческий, да еще дал нам вкушать Свое Тело и Кровь и соединяться с Ним. Поэтому и ты возлюби Христа так, как Он возлюбил тебя и люби ближнего, как самого себя, и для пользы ближнего, для счастья ближнего не жалей ни здоровья, ни жизни и будь готов жертвовать для него всем.

Обличая еретиков и проповедуя православие, св. Григорий в то же время не оставлял слушателей своих без назидания в нравственности. С епископской кафедры своей он поучал миру, любви и единодушию. В Константинополе, где, как мы сказали, жили и православные и еретики, вражда, жестокая неприязнь между теми и другими были очень сильны, – борьба партий доходила иногда до крайности. И св. Григорий, силою своего слова старался искоренить эту вражду и поселить дух кротости христианской и миролюбие. «Братия, говорил он своим многочисленным и разнообразным слушателям, в мире живут и разбойники, которых связало злодеяние; в мире живут замышляющие о насильственной власти, сообщники воровства, заговорщики мятежа, соучастники прелюбодеяния. Только у одних нас нет согласия и союза, только мы никогда не можем сойтись в одном; не видим даже и способа уврачевать такую болезнь, но как будто и учим злонравию, а не добродетели; много трудимся над тем, чтобы поджигать раздоры; об единомыслии же мало заботимся, или вовсе не заботимся. Если бы кто спросил у нас, что мы чествуем и чему поклоняемся? – ответ готов: мы чтим любовь. Ибо Бог наш любы есть. Почему же мы, чтители любви, так сами ненавиствуем? Почему чтители мира так немилосердо и непримиримо враждуем? О вожделенный мир! мир, о котором мы слышим, что он Божий, что Бог есть его Бог, и что сам Бог им именуется, как в следующих словах: мир Божий, Бог мира. Той есть мир наш. Тебя-то мы при всем этом и не уважаем. Любезный мир! где ты скрываешься от нас, и когда возвратишься к нам? А какую, братие, высокую цену имеют мир и единомыслие? Они ведут начало свое от Троицы, так как ей по естеству всего свойственнее единство и внутренний мир; они усвоены и божественными и ангельскими силами, пребывающими в мире с Богом и между собой; они простираются и на всю тварь, так как ей служит украшением безмятежие; они удобно поселяются и в нас, как по душе, когда в ней добродетели одна другую сопровождают и одна с другою сообщаются, так и по телу, когда в нем и члены и стихии имеют взаимную стройность, отчего в первом случае происходит то, что есть и именуется красота, а во втором – здравие. Почтим же, друзья и братья, дар Примирителя, т.е. мир, дар, который, отходя отселе, Он оставил нам, как некий прощальный залог. Будем знать только одну брань, брань с сопротивною силою»²²².

В Константинополе, этой пышной столице востока, где было слишком много соблазнов для христиан, многие предавались чувственным удовольствиям, предавались «с неистовством». Св. Григорий внушал своим слушателям не иметь привязанности к земным наслаждениям и удовольствиям, а стараться о добродетели. «Братия моя, говорил он, что это вы то впрягаете коней, то перепрягаете – предаетесь восторгам, едва не бьете воздух, бросаете пыль к небу как исступленные. Несносны мне все эти конеристатели, зрелища и те издержки и заботы, которым вы предаетесь с таким неистовством»²²³. «Граждане великого города, непосредственно первые после граждан первого в мире города (т.е. Рима), или даже не уступающие им! окажитесь первыми не в пороках, но в добродетели, не в распутстве, но в благочинии. Стыдно господствовать над городами и уступать над собой победу сладострастию: или в ином соблюдать целомудрие, а к конским ристалищам, зрелищам, поприщу и псовой охоте иметь такую бешеную страсть, что в этом одном поставлять всю жизнь, и первому из городов, которому всего приличнее было бы служить для других примером всего доброго, стать городом играющих»²²⁴.

В столице империи господствовало тогда непостоянство в вере, или колебание между православием и разными видами неправославия: люди, желающие достигнуть высших должностей в государстве ли, или в Церкви, или же удержаться на занимаемых уже должностях, охотно переменяли свою веру, когда то было выгодно для них. Св. Григорий строго обличал такое непостоянство, такую нетвердость в вере. «Ныне, говорит он в одном из своих поучений, у нас один престол и одна вера, если так внушают нам наши вожди; завтра подует противный ветер, и престол и вера будут у нас разные. Вместе с враждою и приязнью меняются имена, а что всего хуже, не стыдимся говорить противное при тех же слушателях, и сами не стоим в одном; в нас бывают такие же перемены – отливы и приливы, как в Европе».

Не оставлял без назидания словом св. Григорий и лиц, стоящих высоко на лестнице государственной, и лиц низших, и богатых и бедных. От высших он требовал правосудия, требовал, чтобы они не превозносились своею властью и были верны прежде всего Богу. От тех, кои гордились своим благородством, он требовал, чтобы они облагораживали лучше свои нравы; от богатых, чтобы не прилагали своего сердца к богатству, а помогали бедным, от питающихся роскошно, – чтобы они отняли что-нибудь у чрева и дали духу. «Нищий близ тебя, говорит он, окажи помощь в болезни, излей на него сколько-нибудь от избытков. Для чего и тебе страдать несварением пищи, а ему гладом, – тебе головною болью от вина, а ему водяною болезнью, – тебе чувствовать обременение от пресыщения, а ему изнемогать от недугов? Не презирай своего Лазаря здесь, чтобы он не сделал тебя тамошним богачом»²²⁵.

Поучая добродетельной жизни словом, св. Григорий поучал тому же и своим собственным примером, своею собственною жизнью. Его решимость жертвовать всем для веры и ничем для себя, его терпение, кротость и смирение были всем известны. Живя для одного невидимого, он проводил дни свои в глубочайшем уединении: не посещал ни общественных собраний, ни палат вельмож; не заискивал особенного расположения к себе у высших; не домогался ни чести, ни славы. В столице полвселенной его одежда была небогатая, пища неизысканная, питьем была всегда вода; словом, в шумном городе он жил как в пустыне. Такая жизнь пастыря благотворно и поучительно действовала на пасомых и внушала уважение и любовь к нему. Православные жители столицы пламенно любили его за его святую жизнь, не меньше, как и за его пастырские наставления, за его возвышенное, чистое, православное учение. Они влеклись к нему, как железо к магниту²²⁶; сердце их чувствовало, что он вдохнул в них как бы новую веру, воскресил уже совсем падавшее православие и обновил их жизнь по вере.

Но как верно слово Господне: в мире скорбни будете... ненавидими будете имени Моего ради... и слово Апостола: вси хотящии благочестно жити о Христе Иисусе гонимы будут; то и для св. Григория нашлись враги не в среде еретиков, которые, как враги явные, не опасны, но в среде православных, – враги домашние его. Некто философ Максим, считавшийся лучшим другом св. Григория и пользовавшийся доверенностью и расположением к нему кроткого святителя и даже столом его, желая занять епископскую кафедру, возбудил недовольство на св. Григория даже между православными, и составил себе шайку единомышленников с целью удалить Григория из Константинополя, а самому стать на месте его. Злоумышленники однажды ночью собрались уже в храм с тем, чтобы там посвятить Максима в епископа; но были разогнаны клиром и собравшимся народом, и хотя они успели совершить это противозаконное посвящение в другом месте; однакож православные как скоро узнали об этом, тотчас же изгнали Максима из Константинополя. Обстоятельство это так смутило праведную душу св. Григория, что он, не желая служить поводом к подобным нестроениям в Церкви, хотел было удалиться из Константинополя; но верная, любящая паства не допустила его до этого: собравшись к храму Анастасии, православные с воплями и рыданиями умоляли пастыря своего не покидать их; «ты унесешь с собою истинное познание о св. Троице и почитание ее!» взывали они; и св. Григорий остался в Константинополе.

Об основных истинах христианской веры. Апологетические публичные чтения, читанные в 1871 году протоиереем Н. Сергиевским, ординарным профессором богословия в московском университете. Москва, 1872 года.

Открывая по временам страницы нашего издания для библиографических замечаний о вновь выходящих книгах, мы старались ограничиваться, по возможности, разбором главным образом таких книг, которые более близким и непосредственным образом относятся к пастырскому служению, определяя, разъясняя и направляя к лучшему деятельность пастыря, как служителя алтаря Господня и совершителя божественных таинств, как проповедника слова Божия, как учителя народной школы. В настоящий раз мы, как показывает самое заглавие взятой книги, хотим ознакомить наших читателей с сочинением, относящимся к области богословской учености. Сказать свое слово о новой книге нас побуждает то, что она соответствует обстоятельствам и нуждам самого времени, которое предъявляет пастырскому служению новые задачи, вызывающие пастыря Церкви к деятельности, неизвестной и ненужной в прежнее время, к деятельности трудной и серьезной, требующей значительной подготовки и внимательного изучения новейшей богословской литературы. Выясним несколько подробнее мысль нашу.

Наше время, можно сказать, с одной стороны, время особенно благодатное и, быть может, небывалое в истории христианской Церкви. Со скольких кафедр раздается теперь евангельское учение во всей своей ясности и чистоте! Сколько книг и повременных изданий исповедуют и прославляют имя Христово! Сколько тысяч тратится ежегодно на распространение Библии и назидательных сочинений! Нет почти страны, нет почти народа на земле, где бы вестники мира не проповедовали Христа – Спасителя бедных грешников. Но, с другой стороны, наше время также справедливо можно назвать и злым временем. Мрачным знаменем его отношений к христианству является рационализм, отечество которого – Германия, а отпрыски его проросли далеко за ее пределы. Поставив первоначально своею задачею критическое отношение к предметам веры и ведения христианского, рационализм скоро перешел к направлению отрицательному, и затем выродился в совершенное неверие, ставшее язвою религиозно-нравственной жизни дней наших. Язва эта заразила собою по преимуществу народы нам чуждые, но тлетворное веяние ее становится со дня на день более ощутительным и у нас. В прежнее время мнения германского рационализма были известны у нас только по иностранным сочинениям, и только для людей, обязанных званием следить за путями человеческой мысли. Но в последнее десятилетие, временем и обстоятельствами, путем книжным и не книжным, внесено немало противорелигиозных идей и в наше общество. Эти идеи тем легче овладевали умами молодых людей, что мало было тому противодействия со стороны осмысленного убеждения, утвержденного на иных воззрениях. Правда, противорелигиозные идеи у нас не получили права литературного господства; но тем не менее они смело трактуются и развиваются в домашних беседах преимущественно молодого поколения, вызывая собою кощунственные речи и суждения о предметах христианской религии. И мы в некоторых сферах нашего общества можем встретить десятки, а может быть, и более людей, которые прямо говорят, что они не веруют в Бога, ненавидят христианство и готовы бы истребить его, – которые не затрудняются высказывать положение одного из своих коноводов, что религия – принадлежность невежества, а христианство болезнь человеческого рода, – которые религию считают необходимой только для простого народа, как узду какую-нибудь, которая удерживала бы в известных границах его грубые наклонности и обуздывала его страсти, – которые говорят, что христианство имело свое значение прежде, что для настоящего времени оно недостаточно, и прочие безумные глаголы! Найдется и у нас немало таких, которые не веруют по крайней мере в личного Бога, и, вслед за германским пантеизмом, признают только мировой дух, не имеющий ни воли, ни самосознания, который только в природе получает реальное бытие, и только в человеке достигает самосознания. Найдется немало и таких, которые допускают только такого Бога, который, создав мир, успокоился, и раз навсегда, дав ему силы и законы, предоставил его собственной деятельности (учение деизма), – которые охотно допускают самообразование мира без всякой причины, а не хотят допустить того чуда, которое истинная вера приписывает Богу, – которые не признают сотворения человека по образу Божию, и охотнее допускают происхождение его из породы обезьян или лягушек (материализм). Многие допускают существование Бога, Небесного Отца, Провидение, которое всем управляет, верят в бессмертие души и в вечную жизнь; но не хотят ничего знать о Том, Кто составляет основание и сердце всего христианства. Для них Иисус Христос не Богочеловек, а просто человек. Не вникнув в слова Писания, воспитанные на богохульных творениях Штраусов и Ренанов, об Иисусе Христе они знают только то, что Он был мудрым и набожным мужем, умным и прекрасным учителем. История Его жизни кажется им легендой. Его ученики, думают они, слишком уже разукрасили простую Его жизнь цветами поэзии; Его чудеса кажутся им сказками; Его величие для них непонятно; Его крест для них – соблазн и безумие.

Противорелигиозное направление мыслей, заразившее многих и в нашем отечестве, несомненный факт, над которым следует серьезно поразмыслить особенно пастырям Церкви, поставленным блюстителями в ней чистоты и целости богооткровенного учения. Наша вера или наше неверие большею частью есть отражение нашего нравственного настроения. Тысячи людей заняты богатством и удовольствиями этого мира. Они не могут и не хотят оторвать от них своего сердца, и в этом они находят препятствие – верить (Мф.19:23–24). Тысячи людей заняты заботами об этой только жизни, и потому они никогда не приходят к величайшему и важнейшему вопросу, что должен делать человек, чтобы наследовать жизнь вечную? Тысячи людей заняты до ослепления блеском своего звания и своих талантов, и потому сердце их, так привязавшись к земному, остается далеким от веры. Поэтому нет у них охоты заниматься словом Божиим и поучаться в законе Господнем; поэтому они наперед и предрасположены обвинять слово Божие в неправде, с истинным удовольствием ловят всевозможные основания и доказательства против слова Божия, и не читают ни Священного Писания, ни таких книг, которые доказывают истину и величие Евангелия. Вот источник, где зарождается неверие, вот путь, каким оно развивается, ширится и переходит в богохульство. Пусть подумают пастыри: не виноваты ли они в том, что допустили почерпать воду из этого заражающего источника, что даже не замечали самого приближения к нему вверенных их попечению душ? Не их ли было дело – дать человеческим стремлениям лучшее направление, отрезвить увлечение сердца материальными благами и интересами, приблизить жаждущие души к источнику воды, текущей в жизнь вечную?.. Впрочем, что прошло, того не воротишь. Если зло распространилось, то нужно уже заботиться о его искоренении. С умом, а не с сердцем уже приходится теперь иметь дело пастырям. Ввиду неверия, обуявшего чад нашего времени, ввиду порицания и отрицания истин и фактов христианской веры, ввиду богохуления, изрыгаемого неверными, смущающего и терзающего слух правоверных, – пастыри Церкви твердо должны стать на защиту богооткровенного учения. Тогда как прежде делу их учительства предлежало главным образом проповедование христианства, теперь, по крайней мере, в отношении к некоторым слоям общества, им предлежит уже борьба за христианскую истину – борьба, долженствующая сокрушить горделивые решения неверующей мысли, показать слабость, бесплодность и совершенную ошибочность враждебной христианству науки, рассеять мрак, прокрывший отщепенцев Церкви Христовой и уже сгущающийся над сознанием верных чад ее, снять с мысли человеческой все приражения отъинуду, дабы она снова могла зреть истину христианскую во всей ее крепости и величии. К этому побуждает пастыря не одна только обязанность – блюсти в Церкви Христовой чистоту и праведность помыслов, но некоторым образом и долг самоуважения и сохранения собственной чести и достоинства. Не часто ли бывает, что люди самые благонамеренные обращаются к пастырям Церкви за разъяснением своих сомнений и недоумений о предметах веры, вызванных тем или иным чтением, тем или иным движением общественной мысли? И не тяжко ли будет положение пастыря, не смутится ли его совесть и чувство чести, если он не сумеет облегчить мук сомнения и недоумения? Бывают, хотя и редко, и случаи такие, когда сами неверующие вызывают пастыря на обсуждение своих идей – не с целью узнать слово истины и выслушать поучение, но с злым намерением смутить мысль пастыря, посмеяться над его неумением распутать искусные, хотя в существе и фальшивые, софизмы. И как тяжко было бы смущение пастыря, если бы он оказался безответным пред ехидными словами неверия!

Таким образом, одной из задач пастырского служения в наше время является защищение истин христианства от нападений неверия; пастырь Церкви теперь должен быть не только учителем и проповедником христианства, но, по требованию обстоятельств, и его апологетом. Между тем апологетика – наука у нас новая вообще, а для большинства сельских пастырей и совершенно неизвестная. Даже те из них, которые окончили курс богословского учения в семинариях, преобразованных по новому уставу, не могут считаться достаточно подготовленными в христианской апологетике. Эту науку (названную в наших семинариях Основным Богословием) они изучали по руководству «Введения в Богословие» преосвящ. архиепископа Макария, которое, хотя и представляет солидный опыт системы апологетики, но, будучи написано несколько лет тому назад, естественно не касается многих из возражений против христианства, явившихся в последнее время. Восполнить эти проблемы, равно как и ознакомиться с христианскою апологетикою по другим произведениям нашей богословской литературы – почти нет возможности, по той простой причине, что нет у нас самых сочинений по апологетике. С некоторым вниманием к мнениям германского рационализма написано «Православное Догматическое Богословие» архиепископа черниговского Филарета; но преосв. Филарет ограничивается в разборе этих мнений пределами собственно Догматического Богословия, стараясь и здесь даже быть наиболее кратким, и потому предлагая только самый общий разбор противоположных христианскому учению воззрений. Похвалиться другими трудами по апологетике мы почти не можем. Правда, в наших духовных периодических изданиях от времени до времени появлялось немало апологетических монографий, посвященных научной защите отдельных пунктов религиозного христианского учения; значительно умножилась в последнее время и переводная литература по апологетике, особенно благодаря деятельности о. протоиерея И. Заркевича, под редакцией которого вышло уже несколько дельных сочинений, служащих к защите истин учения христианского. Но всеми этими сочинениями, вдающимися часто в разбор мелочей, далеко не выполняются задачи христианской апологетики, и нам остается желать таких трудов, в которых обнималась бы и защищалась научным образом вся система основных истин христианских в ее законченной полноте и целости. Опыт такого труда и представил нам о. протоиерей Сергиевский в своих апологетических чтениях «Об основных истинах христианской веры», сначала прочитанных им в кругу образованной столичной публики, а потом изданных отдельною книгою. При указанных нами задачах пастырского служения в наше время и при скудости пособий к выполнению этих задач, книга о. протоиерея Сергиевского должна обратить на себя особенное внимание наших пастырей. С целью вызвать такое внимание, мы и хотим ознакомить с нею наших читателей.

Апологетические сочинения пишутся большею частью двояким образом: в одних прямо указывают противоположные христианскому учению воззрения и путем внимательного разбора их показывают их шаткость и бессилие поколебать воззрение христианское; в других, напротив, апологеты имеют дело с самыми истинами и фактами христианства, стараясь показать твердость и незыблемость их оснований и выяснить смысл и значение их до наглядной очевидности, так что противоположные христианству воззрения падают сами собою, не вынося света истины, во всей глубине и широте восстающей пред ними. В апологетических чтениях о. протоиерея Сергиевского оба эти способа с некоторым искусством соединяются вместе. Заметив справедливо, что христианство, уразумеваемое в своей полноте, само себе есть апология, что оно защищается основаниями не какими-нибудь внешними, но заключающимися в нем самом, о. протоиерей Сергиевский так поставляет свою задачу: «мы будем защищать в христианстве то, что в нем дано как основоположное, с признанием чего само собою оправдывается и все созданное и созидаемое на этом основании. Полагаем, что и по отношению к антихристианству нам должно иметь в виду главным образом его основания». Таким образом, с одной стороны выяснение основных истин христианства, а с другой – разбор противопоставляемых им оснований неверия – должны пройти чрез все страницы сочинения о. протоиерея Сергиевского. Задача, вполне достойная серьезного мыслителя, вполне благопотребная для нашего времени. Посмотрим, как выполняется эта задача.

Люди, смотрящие на все с одной только естественной точки зрения, представляют христианство не делом Божественным и потому вечным, но лишь естественно-историческим явлением, или, как говорят, культурно-историческим явлением в исторической жизни человечества. Чтобы не дать этим людям повода говорить, что апология начинает дело защиты христианства с предубеждением в пользу его Божественного авторитета, о. протоиерей Сергиевский прежде всего направляет свою апологию к историческому рассмотрению. Свидетельство истории, говорит он, должно показать, действительно ли христианство есть не больше, как естественно-историческое явление, или же, напротив, оно есть явление, выходящее из ряда явлений естественного развития, Божественное явление, свыше сошедшее в историю человечества; и потому явление, не разрушимое никогда и никакими враждебными силами. Впрочем, наша апология имеет в виду свидетельствовать не столько об истории христианства в Церкви, сколько об истории вступления его в мир, когда оно с самого уже начала воочию показало свое не просто естественно-историческое рождение, но собственно Божественное происхождение, свыше явившись, и однако – именно в силу такого своего происхождения ставши как новое, истинно животворное, начало ко всему предшествовавшему мировому развитию. Антихристианство обольщает мир, будто он как прежде жил, так и ныне может обойтись без Христа; поэтому наша апология с самого начала, как бы залагая основу всему последующему, желает обратить взор на разложение древнего мира, предшествовавшее явлению христианства: из такого исторического рассмотрения само собою будет видно, что жизнь мира без Христа завершается смертью духовного состояния древнего мира или его культуры, которая себя не спасла, а тем менее могла породить из себя христианство, как естественное рождение. Антихристианство прельщает христианские народы, будто христианство отжило свой век; рассмотрение уже завершившейся классической древности покажет ясно, что совсем не так совершается действительный процесс разложения действительно естественно-религиозного, не так, как идет процесс жизни христианства; это рассмотрение, напротив, должно дать отчетливое впечатление неувядающей жизненной силы христианства в противоположность языческим культам и системам, вымиравшим с народами и даже раньше их смерти. Затем рассмотрение истории иудейства Ветхого Завета, тоже завершившейся истории, в сопоставлении с процессом разложения классического мира должно дать решительное заверение, что Божие насаждение, не как естественное произведение, никогда не пропадает даже со смертью народа, носившего это насаждение. Мы увидим, что иудейский народ умер как народ, прошедши все ступени национального разложения; но его вера не угасла, напротив окрепла именно на последних ступенях жизни народа, чтобы ее обетованиям исполниться в христианстве, но только чрез высшее и решительное творческое Божественное действие. В завершившихся фактах скажется нам твердое и неложное свидетельство истории. Из рассмотрения исторического мы надеемся получить цельное впечатление о Божественности христианства (с. 7–10). И действительно, в набросанном искусной рукой автора очерке религиозно-нравственного состояния человечества пред пришествием Христа Спасителя, мы наглядно видим, каким быстрым последовательным процессом идет разложение религий естественного исторического происхождения. Сомнение во всякой реальной и достоверной истине и истине жизни – вот последний естественно-исторический продукт их. Древний мир погибает со скептическим вопросом: что есть истина? Если мы признаем в таком вопросе хотя темное желание лучшего, то этим мы назовем единственное, что́ возвышалось над падением древнего мира – желание лучшего свыше, ввиду сознания собственной естественной недостаточности. Это ли естественно-историческое зерно, из которого могло родиться христианство? Правда, к христианству было подготовление и в естественном мире, наглядным выражением которого было ознакомление народов мира с народом избрания и его Откровением; но это подготовление представляется как величественнейшая высшая пропедевтика, как творчество Духа, носившегося над хаосом естественного развития и направлявшего его независимо от него. В самом народе Божием, и не во всем, а только в некоторых душах Божественного избрания, могло сохраниться человечеству самое первое, элементарное религиозное познание; это ли сила естественно-человеческого развития, на которую можно указать как на силу, произведшую христианство? Самое большое, что мы можем усматривать здесь, – это только приготовление сосуда для сокровища, которое не от земли. Наконец самый факт первого появления в мире христианства и первоначального его распространения носит в себе свидетельство о вышеестественной силе христианства: какие незначительные на человеческий взгляд зачатки христианства; какая простая история его Основателя; какие не книжные его апостолы; какая скромная их деятельность и вместе как еще несоответственна она обычной взвешенной, строго соображенной естественно-человеческой деятельности! – И при всем том эти зачатки раскрылись в такой плод жизни, который стоит доселе как недосягаемый идеал и залог будущего. Что же это за сила жизни в христианстве? Имеющий очи видети может видеть и разуметь, что это дело Божие, свышнее, а не человечески-естественное. Рассмотрением первоначальной истории христианства оканчивается историческое доказательство Божественности христианства, обнимающее в книге о. протоиерея Сергиевского чтения второе, третье и четвертое.

В следующих чтениях автор приступает к апологетическому рассмотрению основных истин и фактов христианства, и рассматривает их не в отдельности и отрывочно, но в живой, органической связи, показывая их внутреннее соотношение между собою, и защищая от нападений современного материализма, скептицизма, пантеизма и других ложных воззрений. Прежде всего, он останавливается на истине бытия Божия, приводя и уясняя доказательства этой истины – онтологическое, нравственное, космологическое и телеологическое, углубляясь в их внутреннюю связь и получая в их совокупности одно целостное доказательство бытия личного Бога; затем останавливается на христианском откровении существа Божия, т.е. что Бог есть не только существо личное, но и Триипостасное, выясняет значение церковного определения этой истины, ее непостижимость и относительную постигаемость для верующей мысли и т.п. Это служит содержанием пятого чтения. Шестое чтение посвящено рассмотрению вопроса о миротворении, причем автор, имея в виду противоположные христианскому учению воззрения о начале и происхождении мира, выродившиеся по преимуществу на почве пантеизма и материализма, останавливается с особенной подробностью на выяснении самого понятия о творении и затем идеи творения, передает историю творения по библейскому сказанию, и показывает, что показания слова Божия о видимой природе вполне согласны и с показаниями беспристрастной человеческой науки о том же предмете. Существо и цель творения автор рассматривает в связи с вопросом об искуплении, и потому в следующем седьмом чтении, после некоторых замечаний о натуралистических воззрениях на природу и жизнь человека, останавливается прямо на грехопадении прародителей, выясняя сущность греха вообще, и выводя отсюда заключение о необходимости искупления. Содержанием восьмого чтения служит самое дело искупления человека. По мысли автора апология должна остановить свое внимание по преимуществу на этом деле, более других трудном для понимания, и более других служащем камнем преткновения даже для верующей мысли человеческой. Поэтому апологет прежде всего старается проникнуть своею мыслью в самую глубину тайны искупления, чтобы решить вопросы: как возможно искупление со стороны триипостасного Божества вообще и со стороны Сына Божия в частности, как возможно воплощение Бога Слова, как совершается самое искупление, т.е. примирение человека с Богом? Затем он обращается уже к земной жизни Богочеловека, как истинной человеческой жизни по намерению Божию, говорит об уничижении Сына Божия, прославлении Его в воскресении, вознесении на небо и проч. Обновление человечества совершилось. Но до полного прославления своего человечество должно еще усовершаться путем внутреннего усвоения дела Христа – Духом, действующим в Церкви. Когда будет достигнута цель Церкви в человечестве, тогда и мир, ныне не совершенный, будет воссоздан в мир совершенства. Сделав такое общее замечание, апологет естественно переходит затем к разъяснению вопроса о Церкви, что составляет у него предмет девятого чтения, и наконец в последнем десятом чтении говорит о последней судьбе человека и мира.

Таково содержание апологетических чтений о. протоиерея Сергиевского. В плане, принятом автором, видна его стройность и целесообразность. Показать внутреннюю связь основных истин и фактов христианского вероучения, представить с возможною наглядностью генетическое развитие их из одного основоположенного факта веры, – значит воспроизвести систему христианского вероучения во всем ее грандиозном величии, налагающем на ум и сердце глубокое впечатление. А это собственно и нужно для апологии христианства, так как возражения против тех или других истин христианских потому собственно и возникают, что умы более или менее поверхностные, при встрече с теми или другими фактами, хотят понимать их в их единичности, вне отношений их к другим фактам веры, – хотят, т.е. того, что невозможно. Стремление автора рассмотреть отдельные истины веры в связи с их основоположением налагает свою печать и на самый способ решения тех или других истин. Почти всюду мы видим глубокий и тонкий анализ их внутреннего смысла и значения, путем которого автор вносит освещение в самую глубокую и сокровенную область той или другой христианской истины. Вследствие сего самый образ богословствования о. протоиерея Сергиевского значительно отличается от обычных школьных приемов богословствования. Напоминая собою богословскую методу митрополита м. Филарета, богословствование протоиерея Сергиевского идет далее буквы и ближайшего смысла Писания и церковного учения, выраженного в символе и символических книгах, – вследствие чего и самое решение многих вопросов выходит несколько своеобразным, хотя в существе и согласным с разумением Церкви. Углубиться в сокровенные основания христианской веры, стать на высоте христианского же их разумения, внести освещение в область вопросов, затемненных неверием нашего времени, сказать слово в обличение современного антихристианства и притом слово, основанное на свидетельстве не только веры, но и науки – вот чего достигают и чему помогают апологетические чтения о. протоиерея Сергиевского. Нужно ли после этого повторять еще раз, что эти чтения как нельзя более благовременны, что в особенности они благопотребны для пастырей Церкви, поставленных на страже явлений, привходящих в ее жизнь.

Впрочем, мы погрешили бы пред нашими читателями, если бы апологетические чтения о. протоиерея Сергиевского назвали единственным вполне достаточным пособием для борьбы с неверием, исключающим необходимость обращаться к другим пособиям. В разбираемой книге прежде всего недостает желаемой полноты. Сам автор, в предисловии к своему труду, говорит: «поставляя нашу задачу в апологии оснований христианства, мы не будем излагать и опровергать различные отдельные возражения против отдельных истин и фактов веры или изречений о них Св. Писания. В виде недоумения или раздумья еще нерешенного, в виде сомнения вопрошающего, такие отдельные возражения могут возникать своеобразно даже у тех, кто вообще твердо держится основ веры. Попытка к опровержению таких возражений в публичных чтениях, по мнению автора, могла бы произвести на серьезных людей действие, не подкрепляющее веру, но скорее противоположное. Нам предстоит, – говорит автор несколько далее, – встретиться еще с силой опытного исследования, с естествознанием, на которое антихристианство возлагает особенные надежды, всячески направляя эту силу против самых первых истин откровения, т.е. учения о сотворении мира и человека. Надобно сказать, что эта область полемики очень заманчива. Однако мы налагаем на себя воздержание относительно меры такой полемики. Во-первых, мы не желаем давать права нашим противникам упрекать нас в недостатке христианской мудрости, научающей нас произносить суждение только в пределах своего ведения. Во-вторых, мы считаем неправильным, нецелесообразным, от главного в христианстве, единого и всего, его альфы и омеги, увлекаться вниманием и увлекать внимание других в среднюю область вопросов, лишь касающихся и христианства». Из этих слов видно, что и сам автор считает свое исследование не полным, объясняя отсутствие разбора многих вопросов несущественным отношением их к христианскому вероучению. Но едва ли многие из вопросов, оставляемых автором без внимания, именно таковы. Автор, напр., ничего не говорит о религии вообще, считая вопрос о существе религии призраком формальной диалектики; по нашему же мнению, этот вопрос имеет гораздо большее и высшее значение. Разбирая вопрос о происхождении человека, автор ничего не говорит о единстве человеческого рода, не касается распространенных в настоящее время споров о том, были ли на земле люди, предшествовавшие первозданной чете (преадамиты). Между тем этот вопрос имеет самое существенное значение в христианской религии. Христианство учит о всеобщем падении человечества в лице именно библейских прародителей, и на этом утверждается в христианстве учение о всеобщности искупления человеческого рода крестной смертью Иисуса Христа и о необходимости искупления для всех вообще людей без исключения. Все эти догматы лишаются точки опоры, как скоро допускается теория о преадамитах, потому что учением о наследственности греха и его всеобщности необходимо требуется единство человеческого рода. Равным образом и самый факт падения нужно бы рассмотреть более подробно, имея в виду, что смысл его подвергается в среде рационалистов самым произвольным толкованиям и искажениям. Напрасно также стали бы мы искать у автора обстоятельного и подробного критического рассмотрения рационалистических воззрений на лицо И. Христа; а между тем в жизни Иисуса Христа многое имеет для христианства самое существенное значение. Возьмем напр. чудо воскресения Христова: с одной стороны мы знаем, что воскресение нашего Господа служит как бы венцом тех чрезвычайных событий, которыми доказывается божественное происхождение христианства, что оно есть не только догмат, но и догмат основной, без которого не могло бы и существовать христианство, как сказал и св. апостол Павел: аще Христос не возста, тща и вера наша (1Кор.15:17); с другой – мы знаем и то, что неверие прибегает ко всевозможным уловкам, чтобы или устранить рассказываемое в Евангелиях чудо воскресения, или истолковать факт в другом каком-нибудь смысле, естественном, а не чудесном. Опущение без разбора таких и некоторых других фактов и истин христианства мы считаем важными пробелами апологетических чтений о. протоиерея Сергиевского. Говорим об этом не с тем, впрочем, чтобы ослабить внимание к книге почтенного автора; своими замечаниями о неполноте книги мы хотим только высказать мысль, чтобы пастыри Церкви, приобретши и изучивши эту книгу, не сочли себя вполне обеспеченными для борьбы с неверием, но старались бы по возможности о расширении своих познаний помощью других пособий. Книга о. протоиерея Сергиевского может быть руководственной; но сообщаемые в ней суждения и могут и должны быть укрепляемы более специальными исследованиями тех или других частных вопросов.

Еще одно замечание, относящееся, впрочем, не к сущности разбираемой книги, но к внешней обработке ее мыслей. О. протоиерей Сергиевский, углубляясь в сокровеннейший смысл христианской веры, и стараясь анализировать самые глубочайшие истины, весьма часто облекает свою мысль в такие формы, к каким не привык читатель более легких литературных произведений. Многие замечания у него как-то отрывочны, представляют нечто вроде афоризмов и довольно часто не раскрываются с надлежащею полнотою, оставляя многое для самодеятельности мысли читателей. Притом многие мысли излагаются и выражаются у автора чрезвычайно искусственным образом, вследствие чего самая мысль делается не всегда понятною. Так, напр., оканчивая свои мысли об участии всех трех Лиц Святой Троицы в деле миротворения, автор говорит: «не есть ли это откровение Троической жизни и вместе – восприятие мира во внутреннюю жизнь Божию, которая в творении стала внутренно-мировою жизнию, как в искуплении внутренно-историческою жизнью, дабы той и другой жизни сделаться в свою очередь причастною божественного естества?» Подобных фраз и выражений в книге немало. Вследствие этого требуется особенное напряжение внимания со стороны читателя, чтобы следить за нитью мысли автора и понимать его. С целью возбудить такое внимание мы и делаем настоящее замечание. Не излишне заметить еще, что в книге много слов и оборотов речи, усвоенных по местам из языка церковно-славянского, а по местам из немецких философских и богословских лексиконов (каковы напр. слова: самоискупление, самоспасение, самозащищение и т.п). Пользуясь мыслями книги, следует избегать выражения их подобными словами, и лучше употреблять уже принятые у нас богословские термины.

К. М-ов

Антиминс (ἀντιμίνσιον – вместопрестолие) есть льняной или шелковый плат, который во время совершения Божественной литургии распростирается на св. престоле. В древности на нем был изображаем крест, а ныне – положение во гроб Спасителя. О начале и происхождении антиминсов преосвящ. митрополит новгородский Гавриил (Петров) рассуждает так: «понеже первой Церковью установлено, чтобы освящение алтаря и положение св. мощей относилось к должности епископа, но как архиерей, удерживаем будучи другими должностями, наипаче по отдаленности мест, не может все церкви освящать, по сим обстоятельствам сделано такое положение: чтоб он, взяв пелену, на которой должно быть поставляемым св. дарам, и на которой обыкновенно изображается положение во гроб Иисуса Христа, совершил на оной освящение тожде, каковое над престолом, вложив в нее и св. мощи; и посему нарицается антиминс, т.е. вместо престола, и посылается в созданный храм, где священники, совершив поставление трапезы по чиноположению, полагают на оную антиминс». (О служ. и чинополож. прав. Церк. изд. 3. М. 1844г., стр. 158). Антиминс составляет такую существенную принадлежность каждого престола, что без него отнюдь нельзя совершать литургии. (Учительн. известие в конце Служебника).

Приидите ко Мне вси труждающиися и

обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое

на себе… и обрящете покой душам вашим. Иго

бо Мое благо, и бремя Мое легко есть (Мф.11:28–30).

«Беды в настоящем мире, по словам одного отца Церкви, как реки текут и в нас и под ногами нашими»²²⁷. В самом деле, рождается человек – страдает, живет – страдает, и умирая – страдает. Вся жизнь наша – подобна виденному пророком свитку, в котором внутрьуду и внеуду написано горе и жалость и рыдание (Иез.2:10). Внутренняя сторона нашей жизни слагается из терзающих душу пороков и преступлений во всех возможных видах; внешняя – из страданий и бедствий, отравляющих жизнь – также во всех возможных видах. На земле столько страждущих, сколько людей; столько бед и скорбей, сколько перемен в нашей жизни. Нет покоя под солнцем и довольства на земле. Мудрость умножает болезнь, богатство и почести возмущают жизнь многими попечениями, смех есть безумие, и радость неразлучна с горестью. Все на земле, везде и во всем суета и крушение духа. Попечения и заботы живут не в одних бедных хижинах, но и в пышных палатах. Нужды и горе, болезни и страдания не одним несчастным и бедным знакомы, и слезы проливаются не на солому только и голую землю: и в обилии есть недостатки, и в веселии часто слышатся воздыхания, и на золото и на мягкое ложе нередко падают слезы….. И не одни нечестивые, ходящие широким путем греха и пороков, но и самые избранные Божии, любящие Господа и возлюбленные Господом, и сии последние чаще и более первых подвергаются в сей жизни несчастиям, бедствиям и страданиям. Ублажаемый и прославляемый ныне Церковью св. Иоанн – пророк, предтеча и креститель Господень, по свидетельству Свидетеля истинного, был более всех рожденных женами; и однако же вся его жизнь была непрерывным рядом трудов и подвигов, лишений, озлоблений и страданий. В пустыне он переносил тяжкие труды дивного подвижничества и испытывал лишения всякого рода. В Иерусалиме же, при дворе Ирода, подвергался гонениям злобы, терпел страдания темничного заключения и наконец, по проискам бесчестной женщины, был лишен самой жизни.

Подлинно на труд рождается человек! Подлинно нет довольства на земле; нет покоя человеку во всем труде его, им же трудится под солнцем! Подлинно всем нам и на всех путях жизни неизбежны горе и заботы, лишения и озлобления, беды и страдания!

Где же нам, странникам на земле сей, преогорчеваемым и озлобляемым, слабым и немощным, где искать облегчения и утешения в наших скорбях и страданиях? Господь всеблаженный, сотворивший и искупивший нас для блаженства, один Господь – наше прибежище и защита, наша радость, наше довольство, наше блаженство; в Нем едином – облегчение наше и укрепление, блаженное довольство, веселие полное и радость непреходящая, всецелый и вожделенный наш покой. Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы, призывает всех Господь во св. Евангелии Своем.

Приидите ко Мне вси труждающиися и обременении, и Аз упокою вы.

Прииди к Господу Иисусу труждающийся в подвигах добродетели, и в Нем обрящешь покой свой. Ибо Христос искупил нас для благих дел и подает нам все силы к животу и благочестию. Он – Божия сила и Божия премудрость в делании добра – укрепляет наши слабые силы, и подвиг облегчает, и помощь посылает, и врагов, нас борющих и ослабляющих, в нас побеждает, и свою в нас победу венчает венцом славы, которым награждает всех, добрым подвигом подвизающихся.

Ты отягчен бременем грехов и нет мира в костях твоих от множества грехов и беззаконий твоих? Но хотя бы грехи целого мира лежали на тебе, Агнец Божий, взявший на Себя грехи мира, возмет с тебя сие бремя и перенесет на свои божественные рамена; и мир Божий водворится в сердце твоем, когда ты придешь ко Господу, и в истинном покаянии, с верою и сердцем сокрушенным и смиренным поведаешь Ему печаль свою. Ибо Господь наш Иисус Христос, по своей любви неизреченной и бесконечной, связанных грехом разрешает, падающих восставляет, мертвых прегрешеньми оживляет, и сынов гнева и погибели творит сынами Отца Небесного и наследниками благ вечных. Прииде бо Сын человечь взыскати и спасти погибшаго.

Приидите к Господу Иисусу Христу вы, труждающиеся в созидании своего благополучия и счастья близких вашему сердцу, и обрящете в Нем ваш покой. Ибо Господь наш Иисус Христос есть источник и податель всех благ. Он благословит начинания и освятит добрые желания вашего сердца, даст вам силу и крепость и увенчает труды рук ваших желанным успехом; Он научит довольствоваться немногим и в малом находить полное удовлетворение всем желаниям, полное счастье и покой.

Приидите к Господу Иисусу Христу все обремененные недостатками и лишениями, скудостью и бедностью, болезнями и страданиями, и вы найдете в Нем покой душам вашим. Ибо Господь наш Иисус Христос – избавитель и спаситель наш, царь неба и земли, содержащий в руке Своей все концы земли и всем управляющий, хочет и может отвратить или пресечь бедствия, прекратить страдания, обогатить скудость и нищету, и уничтожить самую причину печали. Он среди самых бедствий хочет и может открыть в человеке чувство благополучия, страдание растворить удовольствием, отнять слезы от очей наших и печаль претворить в радость.

Приидите убо ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы.

Но чтобы обрести успокоение в Господе, для сего нужно взять на себя иго закона Христова. Возмите иго Мое… и обрящете покой душам вашим, говорит Господь наш Иисус Христос. Не смущайтесь, бр., тем, что утружденных уже ожидает новый еще труд, и на обремененных возлагается новое бремя. Господь ведает, что творит; несообразные с нашим слепым мудрованием средства, Им предлагаемые, сообразны с Его премудростью и ведут нас к добру.

Конечно, заповеди Христовы суть иго, но такое иго, в котором сокрыто высочайшее благо для нас, и без несения которого невозможны ни довольство, ни счастье, ни покой. Чтобы приблизиться ко Христу, в Котором покой наш, и соединиться с Ним, нужно законом Христовым, и по указанию закона, распять плоть свою, т.е. нужно пресечь и умертвить в душе страстные движения, составляющие жизнь ветхого человека, иссушить похоть, угасить ярость, обуздать порыв своеволия, отвергнуть пристрастие к своему мудрованию; чтобы тщательно возделать ниву сердца и соделать его способным приносить плоды добродетелей, для сего нужно уничтожить следы греховного услаждения, исторгнуть глубоко проникшие в сердце корни греха, и огнем страданий очистить духовные чувства от греховных впечатлений. Без сего невозможно соединение со Христом, без сего и в самом Царствии Божием мы не нашли бы довольства, радости, покоя и блаженства; без сего и в самых обителях Отца Небесного мы пожелали бы тревожных, пустых и скоропреходящих удовольствий мира. Итак, не бойся ига закона Христова, ищущий покоя и созидающий свое вечное блаженство!

Впрочем, иго закона Христова, неизбежное на пути жизни христианской, ведущей к вожделенному блаженству, есть иго благое и бремя легкое. Сам Господь говорит: иго Мое благо, и бремя Мое легко есть.

Благо иго закона Христова, потому что возлагается Богом, Который один благ; благо оно потому, что производит благую перемену во всем существе нашем, когда мы с любовью принимаем и охотно возлагаем на рамена свои сие иго. Разум наш, подчиненный игу веры, просвещаемый и руководимый верою, освобождается от ига предрассудков и лукавых мудрований, и среди мрака лжи видит и в бездне заблуждений находит истину – предмет его неусыпных исканий и усиленных стремлений. Ибо закон Христов – светильник ногам нашим и свет стезям нашим; явление словес его просвещает и вразумляет младенцев. Паче всех учащих мя разумех, свидетельствует о себе царственный пророк, яко свидения Твоя поучение мое есть. Паче старец разумех, яко заповеди Твоя взысках (Пс.118:99–100). Воля, которою, как рабою, распоряжаются вожделения плоти, которую стесняют греховные привычки, увлекают страсти, в законе Христовом находит себе свободу и приобретает силу делать добро и обуздывать своеволие закона греховного и буйные порывы страстей. Ибо взыскующий заповеди Господни ходит в широте; ибо дается мир много любящим закон Господень, и несть им соблазна. Сердце наше, жаждущее наслаждений, но пиющее в удовольствиях мира не воду живую, а питье одуряющее и возбуждающее бо́льшую жажду, под водительством закона Христова приходит к самому источнику чистых радостей и всецелого блаженства. Так любящий и исполняющий закон Христов в самом себе обретает сокровище Царствия Божия, сокровенное в нем Духом Святым, сокровище правды, мира и радости. Ибо Царствие Божие, еже по Апостолу есть правда, мир и радость о Духе Святе, внутрь нас есть. – Поистине благ закон Твой Господи, паче тысящь злата и сребра! Поистине благо иго закона Христова! О если бы раб Твой всем сердцем возлюбил и сохранил закон Твой, Господи, выну, в век и в век века!

Возмите иго Мое на себе…. иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть. Легко бремя, возлагаемое на нас Христом, потому что чем охотнее человек несет благое иго, тем более сам делается благим, и тем легче для него исполнять благие заповеди; так что наконец он творит волю Божию с большею легкостью, охотою и удовольствием, нежели свою собственную. Путь заповедей Господних труден только в начале, когда человек делает первые опыты в благочестивой жизни и потому не находит в них ничего, кроме тяжести первых усилий; когда не дает времени благодати Божией подавить ощущения оных утешением и небесною сладостью, коими она уже впоследствии наполняет сердце. Бремя заповедей Христовых точно легко само по себе, потому что Господь, возлагающий оное, благодатно подает силу нести оное; но кажется нам тяжким только потому, что мы не охотно его носим, не привыкли к нему, не полюбили его. Добродетель есть сокровенная манна; нужно вкусить ее, чтобы почувствовать ее сладость, нужно полюбить ее всею душою, дабы сердцем ощутить те высшие наслаждения, которые недоведомы миру, и которыми один Господь может наградить возлюбивших Его и святой Его закон. И чем более возлюбивший Господа и закон Его будет преуспевать в добродетели, тем более будут умножаться утешения его и тем легче будет для него иго закона Христова.

Приидите убо ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое на себе… и обрящете покой душам вашим. Иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть. Аминь.

Повечерие

Третья составная часть вечернего богослужения называется повечерием. Оно так названо потому, что в древности совершалось христианами после вечери или ужина, при отхождении их ко сну. В настоящее время оно большею частью соединяется с вечерним богослужением. Есть два чинопоследования повечерия: так называемое «великое» повечерие и «малое». В том и другом повечерии господствует одна и та же мысль. Мы будем говорить об одном только малом повечерии; так как оно всегда соединяется с вечернею и чаще в году совершается, чем великое.

Время, в которое назначено совершать повечерие, естественным образом пробуждает мысль о предстоящем сне и желание отойти ко сну с спокойною совестью и всецелым упованием на покровительство Божие в том беспомощном состоянии, в которое повергает нас сон. Но как сон есть самое ясное изображение смерти, то с воспоминанием о нем тесно связывается воспоминание о смерти. Это воспоминание о смерти, или вообще о последней судьбе человека, составляет основную мысль, которая видна во всех молениях малого повечерия.

По учению православной Церкви, наиболее опасностей для духовной жизни человека бывает в час смертный, потому что в этом часе враги спасения собирают все свои силы при нападении на человека; и если когда, то именно в смертный час человеку необходимо особенное содействие благодати Божией, особенное ходатайство и предстательство святых Божиих.

По учению православной Церкви, часть смертный может решить судьбу человека на целую вечность, смотря по тому, с какими чувствованиями и душевными расположениями переходит человек в жизнь загробную. Искреннее раскаяние во грехах, живое исповедание православной веры и крепкое упование на благость и милосердие Божие служит верным ручательством отрадной будущности. Отсутствие всего этого напротив неминуемо влечет за собою печальную жизнь за гробом.

По учению православной Церкви, в жизни загробной ожидает человека суд, после которого он или становится наследником небесной славы или осуждается на мучение во аде.

Все эти истины православного учения о последней судьбе человека ясно выражаются в молитвословиях повечерия. Почти все молитвословия этого богослужения носят на себе характер предсмертного напутствия. Здесь прежде всего предлагается чтение Пс.50, который служит к возбуждению и выражению наших покаянных чувств пред Богом. Этим псалмом полагается начало блаженному напутствию в вечность. Затем следует чтение Пс.69, 142, в которых смиренно исповедуется крайняя немощь души человеческой, ее бессилие против отвсюду нападающих на человека врагов, ее крайнее уныние, когда она предоставляется своим собственным силам и вместе с тем выражается здесь усердное моление о помощи Божией. «Боже в помощь мою вонми; Господи помощи мне потщися. Да постыдятся и посрамятся ищущие душу мою… Аз же нищ есмь и убог, Боже, помоги мне… Яко погна враг душу мою, смирил есть в землю живот мой, посадил меня есть в темных, яко мертвые века. И уны во мне дух мой, во мне смятеся сердце мое… Воздех к Тебе руце мои, душа моя яко земля безводная Тебе. Скоро услыши мя Господи, исчезе дух мой; не отврати лица Твоего от мене; и уподоблюся нисходящим в ров».

За этими псалмами предлагается великое славословие, как наилучшее средство к развитию и укреплению в нас упования на милосердие Божие. В великом славословии верующий, сознавая немощи и прегрешения души своей, с дерзновением обращается ко всем лицам Пресвятой Троицы, и в особенности к единородному Сыну Божию, как к Сыну Божию, вземлющему грехи мира и как к всегдашнему ходатаю нашему, сидящему одесную Бога Отца; воспоминает, как Господь всегда был прибежищем для людей в предшествующие роды; исповедует, что в Нем только единственный источник живота и света, и просит Господа пробавить милость свою ведущим Его и уповающим на Него.

Так как сердце человеческое раскрывается для принятия всех даров милости Божией только верою в заслуги Искупителя; то вслед за великим славословием предлагается исповедание православной веры в чтении символа.

После всего этого, в повечерии все мысли и чувствования молящихся сосредоточиваются на Пресв. Богородице, как единой ходатаице, посредством особенной молитвы, обращенной к Ней. В этой молитве христианин, сознавая всю скудость своих собственных заслуг, умоляет Матерь Божию как «единую надежду ненадежных и боримых помощь, как готовое заступление притекающих к Ней и всех христиан прибежище, твердо веруя, что Она теплая предстательница и помощница наша в настоящем житии, защищающая нас от всякого нашествия сопротивнаго, от всяких козней лукавых, что Она и в страшный день суда имеет силу избавить нас от вечныя муки и соделать наследниками неизреченныя славы Сына Своего».

В заключение всех предсмертных напутствий, твердое упование христианина на благость Божию выражается в молитве св. Иоанникия: «упование мое Отец, прибежище мое Сын, покров мой Дух Святый, Троица Святая, слава Тебе».

II

В защиту и оправдание нового своего священства австрийцы говорят то же, что и беглопоповцы – в оправдание беглых попов своих, т.е., что хотя митрополит Амвросий оставил греческую церковь и своего патриарха, но оставил их за ересь, почему если он и запрещен был, то это запрещение не вменялось ему, когда он перешел в раскольническое общество, как в древлеправославную церковь. Далее говорят: хотя митрополита Амвросия присоединял к нашей церкви священник, но это было по крайней нашей нужде, так как у нас епископа не было; между тем в сей крайности мы руководились прежде бывшими примерами Саввы Освященного и Максима Исповедника, которые, не бывши епископами, присоединяли от ересей патриархов цареградских Иоанна и Пирра. А что митрополит Амвросий один, своим только лицом рукоположил епископа Кирилла; то и это, говорят они, сделано тоже по крайней нужде, так как в их обществе тогда епископов не было, но и в этом случае они руководились также прежде бывшими примерами св. епископов – Автонома, который один рукоположил епископом Корнилия, – Федима, заочно рукоположившего епископом Григория, и – Евсевия, который тоже один рукополагал епископов. Что же касается до того, говорят наконец австрийцы, что митрополит Амвросий принял над ними духовное начальство, священнодействовал и рукополагал в австрийских владениях, где епархии были грековосточных епископов, то на это он имел дозволение от австрийского императора, а к епископам тем не мог обратиться за благословением, так как они были еретики. Таковы оправдания новоизбранного австрийского священства. Рассмотрим эти оправдания, и мы увидим, что они нисколько не оправдывают австрийцев, а напротив обличают их в крайнем заблуждении. Так, по их мнению, митрополит Амвросий ушел от православной Церкви и от православного патриарха к раскольникам будто потому, что сознал их ереси, а раскольническое общество признал древлеправославною церковью. Ничего этого не бывало. Австрийцы сами знают, что Амвросий, хотя отрекался от православной веры, но отрекался не зная ни одного русского слова, и отречение свое говорил со слов другого, ничего сам не понимая; да если он и понимал, что его принимают, как еретика, обращающегося в их мнимое православие, то, конечно, смотрел на это, как на неразумие и пустоту раскольников, и терпел из своих интересов. Это видно из соборного деяния, при принятии Амвросия²³⁰. Австрийцы тоже могут видеть из документа, имеющегося в руках у них, что Амвросий, оправдываясь пред австрийским правительством в своем удалении от греческой церкви и греческого патриарха, ни одним словом не обвиняет в какой-либо ереси ни церкви греческой, ни своего патриарха. Им хорошо также известно из ответа инока Филарета на письмо глаголемого старообрядца, что Амвросий общество раскольническое вовсе не считал древлеправославной церковью, почему, умирая, напутствовался у православного священника, и по смерти был погребен православными²³¹. Да и собор австрийских архиереев, бывший в 1863г. в Москве, окружным своим посланием оповестил всех австрийцев, что как господствующая в России церковь, так равно и греческая церковь, правильно исповедуют веру. После этого странно, как достает духу у австрийцев говорить, будто Амвросий за ересь оставил греческую церковь и будто сознал православие раскольнического их общества.

Не видите ли, православные, как ложь путается сама в себе, – как лживые люди усиливаются показать себя правдивыми, и – все напрасно? – Можно ли после этого им верить, если они даже сами себе не верят: одни говорят одно, другие – другое? Нет; лучше всего святая правда, которая всегда верна самой себе. Аминь.

III

Ложь говорлива, не то, что истина: истина скажет одно, и – верно слово ее, ложь напротив говорит много, и – все неверно. Так и австрийцы много говорят в оправдание своего самодельного священства, но все, что говорят, есть ложь. Хотя, говорят они, митрополита их присоединял иеромонах, но это было по крайней нужде, и притом по прежде бывшим примерам Саввы Освященного и Максима Исповедника, которые, не бывши епископами, будто присоединяли от ересей патриархов Иоанна и Пирра. Но, кроме того, что никакой священник и ни в какой крайности, по правилам соборов и отцов Церкви, не может присоединять архиереев, оказывается еще, что приводимые австрийцами примеры того, будто бы в случаях крайности священник присоединял епископа, неверны. Именно, из описания в Четьи-Минеи присоединения патриархов Иоанна и Пирра довольно ясно видно, что святые Савва и Максим вовсе не присоединяли сих патриархов к православию, а только убедили их оставить ереси, присоединяли же их, как говорится там, соборы св. отец, где, без всякого сомнения, были епископы, так как без епископов не может быть и собора. Так о патриархе Иоанне в Четьи-Минеи, под 5-м числом декабря, пишется: «Иоанн постыдися, вкупе же и убояся толиких, и толико многих, богодухновенных отец, с святым Саввою пришедших, отвержеся Севира и всея ереси, и утишишася отцы святии». А о патриархе Пирре под 21 января говорится так: «бывшу же собору, – богомудрый Максим одоле Пирру. Препрен убо быв Пирр, приста к правоверным, и принят бысть от церкве». Не оправдывается крайностью и то обстоятельство, что Амвросий, по присоединении к расколу, единолично рукоположил для австрийцев епископа Кирилла, ибо это сделано вопреки правил церковных, так как церковные правила ни в какой крайности отнюдь не дозволяют этого. Первое Апостольское правило прямо говорит: «три епископа без всякого извета, т.е. исключения, должны суть поставляти епископа»; а в толковании на 19-е правило антиох. собора говорится: «речено есть множицей, еже ни митрополиту, ни епископу (одному) не избирати, ни поставляти епископа»²³². Что же касается приводимых австрийцами в пример св. епископов Автонома, Федима и Евсевия, то, при внимательном рассмотрении их, оказывается, что эти примеры тоже не подтверждают заблуждения австрийцев. Св. Автоном, пишется в Четьи-Минеи под 12 сентября, пред поставлением в епископы Корнилия, отлучался в город Книвдиополь, и конечно оттуда пригласил одного, или двух епископов, для рукоположения Корнилия по церковному правилу, которое он, как св. муж, не мог решиться нарушить. Св. Федим, хотя, Духом Святым подвизаемый, заочно рукоположил в епископы Григория, но ему не было нужды нарушать церковного правила о соборном поставлении епископа, так как не видно из Четьи-Минеи (17 ноября), чтобы при нем тогда не было епископов. То же нужно сказать и о св. Евсевие Самосатском: под 22 числом июня в Четьи-Минеи сказано, что Евсевий «поставляше иереи, диаконы и прочия клирики, а инде и епископы постави от тех, их же обрете отметающих ариевы ереси, мудрствующих же православная». Из этого видно, что во время Евсевиево были православные епископы, хотя и скрывались от гонителей Церкви; с этими епископами Евсевий мог вновь рукополагать епископов на праздные епархии. Но современник Евсевия, блаженный Феодорит, в истории своей²³³, даже не упоминает о том, рукополагал ли Евсевий вновь епископов, а говорит только, что он поставлял, или определял на праздные места прежде рукоположенных епископов, которых находил в единомыслии с собою. Напрасно, наконец, австрийцы самовольное принятие Амвросием в раскольническом обществе духовного начальства и противозаконные священнодействия и рукоположения, совершаемые им в пределах чужих епархий, думают оправдать тем, что Амвросий испросил на то дозволение у австрийского правительства. Ибо следовало ли Амвросию в сем церковном деле обращаться к светской власти, помимо духовной местной власти, когда из правил соборных известно, что «всякое избрание и поставление, бывающее от мирских властей, не твердо есть»²³⁴; и что «аще кий епископ, мирских князь помощью, приимет церковь, – извергнется и отлучится»²³⁵. Так оказывается, что австрийцы несправедливо и на погибель себе оправдывают ложную свою иерархию. Почему спасительно было бы для них, если бы они вслед за бывшими епископами Онуфрием, Пафнутием и другими сознали фальшивое и гибельное свое положение, и обратились бы к иерархии грекороссийской, которая начало свое получила от самых апостолов и которая непрерывно сохраняется в православной Церкви. Сами же австрийцы, вместе с беглопоповцами, сознают, значит, истинность грекороссийской иерархии, что принимают рукоположенных в православной греческой и российской Церкви и перебежавших к ним епископов и священников, хотя, по нежеланию сознаться в своем заблуждении и по упорству своему, и говорят, что принимают их как еретиков и своим способом очищают их от ереси. Чем принимать им от нас, по ихнему неправославных, беглых наших священников, а от греков также беглого епископа, не лучше ли им было бы выбрать из себя самого православного человека, так как они считают себя древлеправославными, и посвятить его для себя, когда нужно, в священный сан? Так нет; они этого не делают и никогда не сделают. А почему? Потому, что тогда совесть их будет упрекать в том, что они так сказать собственноручно поставляют себе священников и епископов, а не по преемству от апостолов. Но мало успокоения совести, если бы она была чиста, и от того, что за истинных епископов и за истинных священников принимаются беглые, запрещенные и лишенные сана.

Так как среди вас больше живут австрийцы, то вы, православные, все, здесь сказанное вам, хорошенько заметьте, чтобы в случае, когда они будут хвалиться, как и хвалятся, что «вот-де у нас воссияла полная иерархия» – вы могли посрамить хвастовство их, и не смутиться. Какая же это такая их иерархия, что у них – у поповцев священствуют те, которые у нас, хоть и были священниками, но, за один уже перебег к ним, лишились благодати священства, не говоря о таких, что лишены этой благодати за свои худые дела, еще у нас бывши, а у австрийцев стал епископом и от себя поставил им епископов, а эти за ним от себя же ставят им епископов, священников и диаконов, такой человек, которого судил и в епископстве запретил патриарх?!

Нет, православные чада православной Церкви Христовой, не входяй дверми во двор овчий, но прелазяй инуде не есть пастырь – будет ли то епископ, или священник, – той тать есть и разбойник: а входяй дверми пастырь есть овцам (Ин.10:1–2). Такой пастырь не бегает от овец своих, как наемник; но, подражая пастыреначальнику своему Господу Иисусу Христу, душу свою полагает за овцы своя (Ин.10:11). Таких только добрых пастырей, дверми входящих, а не прелазящих следует знать и слушать всякому, кто не желает лишиться Царствия Божия. Аминь.

Свящ. Андрей Флегматов

К утешению св. Григория и к величайшей радости всех православных, обстоятельства империи начали склоняться в пользу истинной Церкви. Император запада Грациан вызвал из Испании для управления восточной частью империи своего полководца Феодосия, сына православных родителей, который принял крещение от Асхолия, епископа строго православного. Феодосий прислал (28 февр. 380г.) в будущую свою империю указ, в котором призывал всех подданных оной к истинной вере в Св. Троицу, а за непослушными оставлял бесславное имя еретиков; запрещал собрания их называть церквами; грозил им гневом Божиим и преследованием власти гражданской; запрещал публичные прения о вере, которые, волнуя народ, усиливали только заразу еретических лжеучений. Спустя почти год после этого указа, благочестивый Феодосий (24 ноябр. 380г.) прибыл сам в Константинополь, и чрез несколько времени принял св. Григория, долго беседовал с ним и обещал немедленно передать православным главный в Константинополе храм, находившийся и в то еще время в руках ариан. Испуганные, но хитрые еретики хотели было представить императору некоего Демофила на утверждение епископом в Константинополе; но так как Демофил был неправославный, то Феодосий даже и не принял его. Тогда в день, назначенный императором для передачи православным главного храма столицы, еретики на улицах Константинополя произвели такое бесчинство, что император и св. Григорий принуждены были идти в храм под охранением войск. На искушение православных, во время этого шествия небо покрылось мрачными тучами и поднялся страшный вихрь. «Вот, кричали еретики, Бог карает их за неправое дело». Но как только св. Григорий, окруженный духовенством, вместе с императором с хвалебным песнопением вступил в храм и воздел руки к Богу, ясный луч солнца озарил всех радостным светом, неописанный восторг объял сердца православных чад Церкви, так как они видели, что и само небо участвует в их торжестве.

В первом храме столицы православный епископ произнес к народу первое слово в день св. мучеников. В этом слове он выразил за себя и за других искреннюю радость, что дела православия переменились к лучшему, и глубокую благодарность мученикам, как споспешникам в таком благом деле. «Можно ли выразить словом, говорил он, что представляется взору? Какая речь будет соответственна открывающимся перед нами благам? Опять здесь чествования мучеников, которые пред сим немалое уже время были в пренебрежении; опять стечения Божиих иереев; опять многолюдное собрание желающих праздновать, а не ратоборствовать! Ныне прияли мы все и избыточествуем, как говорит Апостол (Флп.4:18). Хвала вам, мученики! Сей подвиг принадлежит вам; вы привлекли к себе иереев Божиих; вы собранию сему дали вождей, предскачущих Духом Святым».

Паства св. Григория, искренно благодарная ему за все его труды, совершенные на пользу Церкви, решилась, невзирая на его отрицания и слезы, ходатайствовать пред императором о возведении его на праздный все еще константинопольский епископский престол, так как Григорий до сих пор еще не был утвержден на нем, и император утвердил его в звании архиепископа константинопольского. При всем том нашлись люди, которые не постыдились клеветать, будто бы Григорий сам давно искал и всеми силами домогался этой высокой и славной кафедры. Это обстоятельство побудило его, в присутствии императора, при многочисленном стечении народа, произнести слово в свое оправдание, произведшее благотворное влияние на слушателей и решительно оправдавшее его во мнении людей благомыслящих.

В первом храме столицы св. Григорий с церковной кафедры также ревностно поучал народ, как и в прежнем храме Анастасии. Здесь он произнес слова – на евангельское изречение: егда сконча Иисус словеса сия и пр., – на Рождество Христово, где он учит, как надобно праздновать Рождество Христово, – два слова на Крещение, где дает превосходные наставления касательно Крещения, объясняет невидимую и видимую сторону таинства. «Благодать и сила Крещения, говорит он, очищает грех в каждом и измывает всякую нечистоту и скверну, принесенную новорожденным. Так как мы состоим из двух частей – из души и тела, из природы видимой и невидимой; то и очищение двоякое – водою и духом; первое приемлем видимо и телесно, а другое в то же время совершается духовно и невидимо; одно – образ, другое – истина, и очищает самые глубины, подает помощь плотскому человеку, из ветхих делает нас новыми, из таких, каковы мы ныне, богоподобными». Далее он обличает тех, которые откладывают Крещение младенцев на долгий срок, и решает представляющиеся возражения, напр. то, что Христос крестился на 30 году, что младенцы ничего не понимают и проч. В этом же храме св. Григорий произнес и слово на Пятидесятницу, направленное против Македониан, где он изображает действия Духа Святого, и по действиям дает видеть в нем истинного Бога. Такую ревность в назидании словом св. Григорий показал и в новом храме православном; и благотворное слово его приносило плод, хотя не во всех в одинаковой степени. В одних, как он сам говорит, очищалась только земля от терния; в других она уже уравнивалась, а в третьих засеваема была семенами. И семена эти в одних наполнялись соком, в других давали ростки, в третьих зелень. А по местам или завязывался и укреплялся, или созревал уже колос для жатвы. Были и такие зрелые класы, из которых одни лежали на гумне, другие обмолачивались, а иные обращались уже в хлеб, – последний предел трудов земледельца. Так возделывалась нива Божия трудами св. Григория, нива, прежде малая, скудная, во всех отношениях несовершенная, та нива, «на которой, как говорил он, прежде не было ни копны, ни снопов, а разве были малые и незрелые рукояти»… Такая нива ныне наполнилась, утучнела, процвела, из малой сделалась большою, из несовершенной, неустроенной – благоустроенною. Пресвитеры сделались украшенными мудростью, диаконы – исполненными благочестия, чтецы – скромности, народ – любящим учение. Мужи и жены стали равночестны добродетелью, ученые и простой народ – все умудрены были в божественном. «Начальники и подчиненные – все прекрасно управляются, воины и благородные, ученые и любители учености – все воинствуют для Бога, и кроткие в другом, бранноносны за Духа; все чтут горний сонм, в который вводит не тихошественная буква, но Дух животворящий».

Неутомимые труды для блага Церкви, ревностные заботы о пастве сильно расстроили и так некрепкое здоровье св. Григория. Несмотря на это он все-таки продолжал также ревностно трудиться, как трудился и прежде, когда был больше здоров. Но не суждено было долее продолжаться этой многополезной деятельности св. мужа – скоро он принужден был оставить Константинополь. Причиной тому были следующие обстоятельства. Для полного водворения мира в Церкви, император Феодосий собрал в Константинополе вселенский собор (2-й константинопольский в 382г.), на который пригласил более 150 епископов. Председателем собора был назначен Мелетий Антиохийский. Собор, хотя и не в полном комплекте, открыв свои заседания, прежде всего утвердил с своей стороны св. Григория в звании архиепископа константинопольского. Но вскоре дела приняли совершенно другой оборот. Мелетий умер, и на соборе возникли несогласия по случаю избрания преемника ему на антиохийскую кафедру. Св. Григорий, оставшийся председателем собора после Мелетия, предлагал утвердить в Антиохии епископом Павлина, поставленного западными епископами еще при жизни Мелетия и теперь бывшего там епископом, но только над одной частью города. В этом ревнитель мира Христова видел благоприятный случай к прекращению несогласий и некоего как бы раскола в антиохийской церкви, где в одном городе были два отдельных епископа, из коих один, именно Павлин, поставлен был западными епископами, за что восточные предстоятели церквей недружелюбно смотрели на западных. Но многие из епископов собора решительно не соглашались с таким предложением Григория и требовали, чтобы в Антиохию поставлен был другой новый епископ. Между тем в это время прибыли еще на собор епископы египетские и македонские; но от этого несогласия на соборе не только не прекратились, а еще более увеличились. Вновь прибывшие епископы, сверх нерешенного вопроса об антиохийской кафедре, возбудили вопрос о самой константинопольской кафедре и не соглашались признать с своей стороны св. Григория в сане архиепископа константинопольского, основываясь на том, что он некогда имел уже кафедру сасимскую. В сонме пастырей много было мужей, не разделявших желания страстей. Но миролюбивый пастырь православной константинопольской церкви, видев, что наконец он сам сделался предметом несогласий, что опять зашло дело о кафедре, которой он никогда не искал и которая сто́ила ему стольких трудов и огорчений, решился пожертвовать собою для покоя Церкви. Явившись в собрание епископов, он сказал им: «я охотно следую примеру Ионы, и для спасения нашего корабля (Церкви) готов жертвовать собою, хотя ни в каком случае не могу признать себя виновником настоящей бури. Возьмите меня, обреченного жребием, и ввергните в море; какой-нибудь страннолюбивый кит примет меня из глубины морской. Против воли занял я престол сей и теперь охотно оставляю его». Отправившись потом к императору, он просил у него позволения удалиться из города «для успокоения своей старости и чтобы не быть более предметом зависти для других». Феодосий, видя твердую решимость св. Григория, согласился на его просьбу, хотя с величайшим прискорбием. Как громом поражена была константинопольская паства, узнав об удалении своего пастыря; громкими слезами заливалась она теперь; но делать было нечего; надобно было расстаться. Св. Григорий еще раз явился в полное собрание епископов и произнес там прощальную свою речь, в которой, дав отчет епископам во всех трудах своих о вверенном ему стаде, сказал ему и всем последнее свое «Прости». Прости, Анастасия, говорил он, получившая от благочестия наименование; ибо ты воскресила нам учение, дотоле презираемое! Прости место общей победы, Силом, в котором сначала водрузили мы скинию, сорок лет носимую и блуждавшую по пустыням! Прости великий и славный храм новое наследие, храм, получивший настоящее величие от Слова, храм, который прежде был Иевусом, а чрез меня сделан Иерусалимом! Простите и прочие храмы, близкие по красоте к Анастасии! Прости, кафедра – эта завидная и опасная высота; прости собор архиереев и иереев, почтенных сановитостью и летами; простите все служащие Богу при священной трапезе и приближающиеся к тому, кто приближается к Богу! Простите ликостояния назореев, стройные песнопения, всенощные стояния, честность дев, благопристойность жен, толпы вдов и сирот, очи нищих, устремленные к Богу и к нам! Простите страннолюбивые и христолюбивые домы, помощники моей немощи! Простите любители моих слов, простите и эти народные течения и стечения, и эти трости, пишущие явно и скрытно, и эта решетка, едва задерживающая теснящихся к слушанию²³⁷. Простите цари и царские дворцы, и царские служители, домочадцы, – может быть и верные царю (не знаю сего), но по большей части неверные Богу! Прости град великий и Христолюбивый!» Простившись таким образом с своею паствою, св. Григорий Богослов вскоре вслед затем выбыл из Константинополя, напутствуемый искренней любовью своих пасомых и самою горячею благодарностью их, а особенно благодарностью всех вдов и сирот, всех бедных и беспомощных, для которых он был истинным отцом, покровителем и защитником.

Такова была деятельность св. Григория Богослова в Константинополе. Это – деятельность многообильная и многоплодная для Церкви Божией. Менее трех лет сиял великий светильник на кафедре константинопольской: но как много разогнал он мрака! Другие не разогнали бы столько в продолжение нескольких десятков лет! Пример высокий и поучительный!

Василий Смелков