Православное богослужение как школа богословия и богомыслия

епи­скоп Подоль­ский Ила­рион (Алфеев)

Оглав­ле­ние


Вступ­ле­ние

Наши бого­слу­жеб­ные пес­но­пе­ния все нази­да­тельны,
глу­бо­ко­мыс­ленны и воз­вы­шенны. В них вся наука
бого­слов­ская, и все нра­во­уче­ние хри­сти­ан­ское, и все
уте­ше­ния, и все устра­ше­ния. Вни­ма­ю­щий им может
обой­тись без всяких других учи­тель­ных хри­сти­ан­ских книг.
свя­ти­тель Феофан Затвор­ник

В насто­я­щем докладе я хотел бы поде­литься неко­то­рыми мыс­лями, нако­пив­ши­мися у меня за более чем два­дцать лет уча­стия в пра­во­слав­ном бого­слу­же­нии – как в России, так и за ее пре­де­лами. То, что я скажу, будет отно­ситься в боль­шей сте­пени к свя­щен­но­слу­жи­те­лям, чем к миря­нам. Это свя­зано с тем, что я почти не помню себя миря­ни­ном, мой опыт «мирян­ского слу­же­ния» был слиш­ком незна­чи­тель­ным, чтобы им делиться. Вся моя созна­тель­ная жизнь свя­зана со слу­же­нием алтарю, и именно слу­жи­те­лям алтаря в первую оче­редь будут адре­со­ваны мои раз­мыш­ле­ния.

Пят­на­дца­ти­лет­ним юношей я пере­сту­пил порог алтаря Гос­подня, вошел во святое святых пра­во­слав­ного храма, был при­об­щен к бого­слу­же­нию как его актив­ный участ­ник. И до того я посе­щал храм, вслу­ши­вался в слова цер­ков­ных служб, испо­ве­до­вался и при­ча­щался, но только после вхож­де­ния в алтарь нача­лась для меня та теур­гия, та мисте­рия, тот «пир веры», кото­рые про­дол­жа­ются до сего дня. Став свя­щен­но­слу­жи­те­лем, я именно в совер­ше­нии Литур­гии видел свое глав­ное пред­на­зна­че­ние и при­зва­ние: все осталь­ное – будь то про­по­ведь, пас­тыр­ское душе­по­пе­че­ние, бого­слов­ская работа – выстра­и­ва­лось вокруг Литур­гии как основ­ного жиз­нен­ного стержня.

Именно Литур­гия и другие цер­ков­ные службы, а не духов­ная семи­на­рия, не ака­де­мия и не уни­вер­си­тет, были для меня той школой пра­во­слав­ного бого­сло­вия, кото­рая сфор­ми­ро­вала мое соб­ствен­ное бого­слов­ское мыш­ле­ние. Литур­ги­че­ские тексты Пра­во­слав­ной Церкви настолько глу­боко вошли в мой ум и сердце, что стали, наряду с Еван­ге­лием и тво­ре­ни­ями Святых Отцов, глав­ным кри­те­рием бого­слов­ской истины, неис­чер­па­е­мым источ­ни­ком знаний о Боге, о Христе, о мире, о Церкви, о спа­се­нии.

Пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние – вели­чай­шее сокро­вище, кото­рое мы должны бережно хра­нить. Когда-то подоб­ного рода бого­слу­же­ние совер­ша­лось и в других хри­сти­ан­ских общи­нах, но с тече­нием веков, в резуль­тате раз­лич­ного рода реформ – как литур­ги­че­ского, так и бого­слов­ского харак­тера – оно было этими общи­нами утра­чено.

Мне дово­ди­лось неод­но­кратно при­сут­ство­вать на бого­слу­же­ниях в про­те­стант­ских и като­ли­че­ских храмах. За ред­кими исклю­че­ни­ями, бого­слу­же­ния эти глу­боко разо­ча­ро­вы­вали. Про­те­стант­ское бого­слу­же­ние, напри­мер, пред­став­ляет собой, как пра­вило, серию раз­роз­нен­ных, не свя­зан­ных между собою молит­вен­ных акций: сна­чала свя­щен­но­слу­жи­тель про­из­но­сит слова бла­го­сло­ве­ния, далее все откры­вают книгу на опре­де­лен­ной стра­нице и испол­няют то или иное пес­но­пе­ние, затем, после паузы, свя­щен­ник про­из­но­сит про­по­ведь, потом все опять что-нибудь поют, затем играет орган, и т.д. При­хо­жане в основ­ном сидят, лишь иногда они встают, чтобы снова сесть. Бого­слу­же­ние сопро­вож­да­ется разъ­яс­не­ни­ями свя­щен­но­слу­жи­теля – в какой книге и на какой стра­нице нахо­дится то или иное пес­но­пе­ние, сле­дует ли его испол­нять стоя или сидя. Все бого­слу­же­ние длится минут трид­цать-сорок. Не говорю уже о том, что в неко­то­рых общи­нах за бого­слу­же­нием исполь­зу­ется рок-музыка и при­хо­жане пус­ка­ются в пляс.

Должен ска­зать, что после литур­ги­че­ской реформы II Вати­кан­ского собора бого­слу­же­ние в неко­то­рых като­ли­че­ских храмах мало чем отли­ча­ется от про­те­стант­ского: то же отсут­ствие целост­но­сти, то же чере­до­ва­ние отдель­ных, не свя­зан­ных между собою молитв и пес­но­пе­ний.

Добавлю, что тексты, исполь­зу­е­мые за бого­слу­же­нием во многих ино­слав­ных храмах, за исклю­че­нием евха­ри­сти­че­ских молитв и неко­то­рых сохра­нив­шихся в упо­треб­ле­нии древ­них гимнов, нередко отли­ча­ются весьма невы­со­ким уров­нем бого­слов­ской насы­щен­но­сти: как пра­вило, в них много «бла­го­че­стия», иногда дохо­дя­щего до сла­ща­во­сти, и очень мало бого­сло­вия.

Иное дело – пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние, будь то Литур­гия, вечерня, утреня, часы, полу­нощ­ница или пове­че­рие. Здесь с пер­вого же воз­гласа каждой службы мы погру­жа­емся в стихию молитвы, не пре­ры­ва­е­мой ничем. Одни за дру­гими, без пере­рыва, сле­дуют псалмы, екте­нии, сти­хиры, тро­пари, молитвы и воз­гласы свя­щен­ника: вся служба про­хо­дит на одном дыха­нии как единая непре­рывно раз­вер­ты­ва­ю­ща­яся мисте­рия, все совер­ша­ется в одном ритме, ничто не отвле­кает от молитвы. Визан­тий­ские бого­слу­жеб­ные тексты, насы­щен­ные глу­бо­чай­шим бого­слов­ским и мисти­че­ским содер­жа­нием, чере­ду­ются с молит­вен­ными воз­ды­ха­ни­ями псал­мов, каждое слово кото­рых отзы­ва­ется в сердце моля­ще­гося. Даже те эле­менты «хорео­гра­фии», кото­рые харак­терны для пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, – тор­же­ствен­ные входы и выходы, поклоны, каж­де­ние, – при­званы не отвлечь вни­ма­ние веру­ю­щих, а, наобо­рот, настро­ить их на молит­вен­ный лад, вовлечь их в ту теур­гию, в кото­рой, по учению Церкви, участ­вует не только Цер­ковь земная, но и Цер­ковь небес­ная, не только люди, но и ангелы.

Бого­слу­жеб­ные тексты как школа бого­сло­вия

Оста­нов­люсь на вопросе о бого­слов­ском, дог­ма­ти­че­ском, учи­тель­ном зна­че­нии бого­слу­жеб­ных тек­стов.

На мой взгляд, бого­слу­жеб­ные тексты обла­дают для пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина неоспо­ри­мым бого­слов­ским и учи­тель­ным авто­ри­те­том. По своей дог­ма­ти­че­ской без­упреч­но­сти они сле­дуют сразу же за Свя­щен­ным Писа­нием. Будучи не просто тво­ре­ни­ями выда­ю­щихся бого­сло­вов и поэтов, но частью молит­вен­ного опыта людей, достиг­ших свя­то­сти и обо­же­ния, бого­слу­жеб­ные тексты по своему бого­слов­скому авто­ри­тету стоят, как думаю, даже выше тво­ре­ний Отцов Церкви. Ибо не все в тво­ре­ниях Отцов имеет равную цен­ность и не все полу­чило обще­цер­ков­ное при­зна­ние. Бого­слу­жеб­ные тексты, напро­тив, при­знаны всей Цер­ко­вью в каче­стве «пра­вила веры», ибо в тече­ние многих веков чита­лись и пелись повсе­местно в пра­во­слав­ных храмах: все оши­боч­ное и чуждое, что могло бы вкрасться в них по недо­ра­зу­ме­нию или недо­смотру, было отсе­яно самим цер­ков­ным Пре­да­нием; оста­лось лишь чистое и без­упреч­ное бого­сло­вие, обле­чен­ное в поэ­ти­че­ские формы цер­ков­ных гимнов.

Ска­зан­ное отно­сится прежде всего к устав­ным чино­по­сле­до­ва­ниям служб суточ­ного круга, а также служ­бам сед­мич­ного и годо­вого кругов, содер­жа­щимся в Окто­ихе, Триоди пост­ной, Триоди цвет­ной и Минеях. В литур­ги­че­ских текстах, вошед­ших в эти книги, нашли свое пре­лом­ле­ние и истол­ко­ва­ние многие эпи­зоды из жизни Христа и многие аспекты Его учения. В этом смысле можно гово­рить о том, что литур­ги­че­ские тексты явля­ются «Еван­ге­лием от Церкви». В тече­ние всего цер­ков­ного года – от Рож­де­ства до Воз­не­се­ния – земная жизнь Спа­си­теля про­хо­дит перед духов­ным взором веру­ю­щего. И именно бого­слу­жеб­ные тексты дают ему воз­мож­ность сопри­кос­нуться с еван­гель­ской исто­рией, кото­рая бла­го­даря им ста­но­вится частью духов­ного опыта веру­ю­щего. Бого­слу­жеб­ные тексты поз­во­ляют хри­сти­а­нину быть со Хри­стом в Виф­ле­еме во время Его рож­де­ния, на Фаворе в момент пре­об­ра­же­ния, в Сион­ской гор­нице во время Тайной Вечери, на Гол­гофе в день рас­пя­тия.

Бого­слу­жеб­ные тексты – не просто ком­мен­та­рий к Еван­ге­лию. Во многих слу­чаях они гово­рят о том, о чем Еван­ге­лие умол­чало. При­веду в пример бого­слу­же­ние празд­ника Рож­де­ства Хри­стова. В Еван­ге­лии о Рож­де­стве ска­зано очень лако­нично: «Рож­де­ство Иисуса Христа было так: по обру­че­нии Матери Его Марии с Иоси­фом, прежде нежели соче­та­лись они, ока­за­лось, что Она имеет во чреве от духа Свя­того. Иосиф же муж Ее, будучи пра­ве­ден и не желая огла­сить Ее, хотел тайно отпу­стить Ее» (Мф.1:18–19). Многое здесь оста­лось за кадром. Еван­ге­лие умол­чало, в част­но­сти, о личной драме Иосифа: можно только дога­ды­ваться о его пере­жи­ва­ниях, сомне­ниях, о том, что он мог гово­рить своей Неве­сте, когда обна­ру­жил, что Она бере­менна. Бого­слу­жеб­ные тексты Пра­во­слав­ной Церкви пыта­ются в поэ­ти­че­ской форме вос­ста­но­вить диалог между Иоси­фом и Марией:

Сия гла­го­лет Иосиф к Деве: Марие, что дело сие, еже в Тебе зрю? Недо­умею и удив­ля­юся, и умом ужа­са­юся: отай бо от мене буди вскоре. Марие, что дело сие, еже в Тебе вижу? За честь, сра­моту: за весе­лие, скорбь: вместо еже хва­ли­тися, уко­ризну ми при­несла еси. Ктому не терплю уже поно­ше­ний чело­ве­че­ских: ибо от иерей из церкве Гос­подни яко непо­рочну Тя приях, и что види­мое?

Егда Иосиф, Дево, печа­лию уязв­ля­шеся, к Виф­ле­ему идя, вопи­яла еси к нему: что Мя зря непраздну дрях­лу­еши и сму­ща­е­шися, не ведый всяко еже во Мне страш­наго таин­ства? Прочее отложи страх всяк, пре­слав­ное позна­вая. Бог бо низ­хо­дит на землю мило­сти ради, во чреве Моем ныне, аще и плоть прият: Егоже раж­да­ема узриши, якоже бла­го­из­воли, и, радо­сти испол­ни­вся, покло­ни­шися яко Зижди­телю твоему…

Можно отно­ситься к подоб­ного рода тек­стам как к поэ­ти­че­скому вымыслу, как к «цер­ков­ной рито­рике», а можно уви­деть в них нечто боль­шее – стрем­ле­ние и спо­соб­ность про­ник­нуть в чув­ства и пере­жи­ва­ния тех людей, чьими руками тво­ри­лась Свя­щен­ная Исто­рия. Визан­тий­ские гим­но­графы исполь­зо­вали бога­тей­ший арсе­нал лите­ра­тур­ных при­е­мов для выра­же­ния бого­от­кро­вен­ных истин. Весь этот арсе­нал был им необ­хо­дим потому, что они гово­рили о том, что око не видело, ухо не слы­шало и что на сердце чело­веку не вос­хо­дило (1Кор.2:9), о том, что нахо­дится за пре­де­лами воз­мож­но­стей чело­ве­че­ского разума и что пости­га­ется верою. В хри­сти­ан­стве есть много таин­ствен­ных истин, кото­рые трудно изло­жить языком прозы: необ­хо­дима поэзия, чтобы помочь чело­веку при­об­щиться к ним.

Еще одним при­ме­ром могут послу­жить бого­слу­жеб­ные тексты, посвя­щен­ные соше­ствию Христа во ад. Об этом собы­тии в Еван­ге­лии напря­мую вообще ничего не гово­рится, о нем лишь упо­мя­нуто в Посла­нии апо­стола Петра (1Пет.3:18–21; 4:6). Между тем, в Древ­ней Церкви вера в соше­ствие Христа во ад была очень сильна: она, в част­но­сти, нашла отра­же­ние в мно­го­чис­лен­ных апо­кри­фах, таких как «Еван­ге­лие Вар­фо­ло­мея» и «Еван­ге­лие Нико­дима». Из ран­не­хри­сти­ан­ских памят­ни­ков она пере­ко­че­вала в гимны пре­по­доб­ных Ефрема Сирина и Романа Слад­ко­певца, а оттуда – в бого­слу­же­ние Пра­во­слав­ной Церкви. Мно­же­ство тек­стов Окто­иха, Триоди пост­ной и Триоди цвет­ной посвя­щено соше­ствию Христа во ад.

Осо­бенно заме­ча­тельны в плане бого­слов­ского осмыс­ле­ния этого собы­тия бого­слу­жеб­ные тексты Вели­кой суб­боты. Цен­траль­ным момен­том вели­ко­суб­бот­ней утрени явля­ется чтение стихов Псалма 118 с добав­ле­нием к каж­дому стиху «похвал», автор­ство кото­рых при­над­ле­жит неиз­вест­ному поэту, жив­шему не позд­нее XIV сто­ле­тия. В «похва­лах» несколько основ­ных тем. Гово­рится, в част­но­сти, о том, что Сын Божий постра­дал и умер, испол­няя волю Отца, послав­шего Его для спа­се­ния мира; в то же время Его смерть неод­но­кратно назы­ва­ется «доб­ро­воль­ной». Особо гово­рится о Божией Матери, сто­яв­шей у Креста Хри­стова и опла­ки­вав­шей Своего Сына. Неко­то­рые из «похвал» обра­щены к Божией Матери и Иосифу Ари­ма­фей­скому; неко­то­рые напи­саны от лица Божией Матери и обра­щены к Иисусу. В словах, обра­щен­ных к Иуде, автор обли­чает его за пре­да­тель­ство. В тексте неиз­вест­ного автора «похвал» содер­жатся также обви­не­ния в адрес иудеев, не при­няв­ших своего Мессию и пре­дав­ших Его на позор­ную смерть.

Однако глав­ная тема «похвал» – это искуп­ле­ние и спа­се­ние чело­ве­че­ства сошед­шим во ад Хри­стом: выйдя на поиски пад­шего Адама, но не найдя его на земле, вопло­тив­шийся Бог сошел в бездны ада для того, чтобы иску­пить его. Как и во многих пес­но­пе­ниях Окто­иха, под­чер­ки­ва­ется уни­вер­саль­ный харак­тер искуп­ле­ния, совер­шен­ного Хри­стом. Гово­рится о вос­кре­ше­нии Хри­стом мерт­вых, кото­рое опи­сы­ва­ется как «опу­сто­ше­ние» ада вос­крес­шим Хри­стом:

Иисусе Христе мой, Царю всех, что ища к сущим во аде пришел еси; или род отре­шити чело­ве­че­ский?

Ад како стер­пит, Спасе, при­ше­ствие Твое, а не паче болез­нует омра­ча­емь, бли­ста­ния света твоего зарею ослеп­лен.

На землю сшел еси, да спа­сеши Адама, и на земли не обрет сего Вла­дыко, даже до ада сниз­шел еси ищай.

Якоже пше­нич­ное зерно, зашед в недра земная, мно­го­перст­ный воздал еси клас, воз­ста­вив чело­веки, яже от Адама.

Аще и во гробе погре­ба­е­шися, аще и во ад идеши; но и гробы исто­щил еси, и ад обна­жил еси Христе.

Послу­шав Слове, Отца Твоего, даже до ада лютаго сошел еси, и вос­кре­сил еси род чело­ве­че­ский.

Ужа­сеся ад Спасе, зря Тя жиз­но­давца, богат­ство онаго упражд­ня­юща, и иже от века мерт­выя воз­став­ля­юща.

Другим клю­че­вым тек­стом вели­ко­пост­ной службы, более древним, чем «похвалы», явля­ется канон, напи­сан­ный несколь­кими авто­рами в VIIIX веках. В тро­па­рях канона, обра­щен­ных к погре­бен­ному и вос­крес­шему Сыну Божию, с особой силой выра­жена мысль о гибели ада бла­го­даря соше­ствию в него Христа, о пре­кра­ще­нии власти ада над людьми:

Цар­ствует ад, но не веч­нует над родом чело­ве­че­ским: Ты бо положся во гробе дер­жавне, живо­на­чаль­ною дланию, смерти ключи раз­вергл еси, и про­по­ве­дал еси от века тамо спящим, избав­ле­ние нелож­ное быв Спасе, мерт­вым пер­ве­нец.

Уяз­вися ад, в сердце прием уяз­ве­наго копием в ребра, и воз­ды­хает огнем боже­ствен­ным ижди­ва­емь, во спа­се­ние нас поющих: изба­ви­телю Боже бла­го­сло­вен еси.

Да раду­ется тварь, да весе­лятся вси земно­род­нии, враг бо пле­нися ад; с миры жены да сре­тают, Адама со Евою избав­ляю все­родна, и в третий день вос­кресну.

Смысл иску­пи­тель­ного подвига Христа рас­кры­ва­ется в синак­са­рии, состав­лен­ном около XIV века и как бы сум­ми­ру­ю­щем бого­слов­ское содер­жа­ние литур­ги­че­ских гимнов Вели­кой суб­боты:

Во святую и вели­кую суб­боту, бого­те­лес­ное погре­бе­ние Гос­пода Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и еже во ад соше­ствие празд­нуем: имиже от тли наш род воз­зван быв, к вечной жизни прейде… Сниз­хо­дит убо Божие Слово с плотию во гроб, сходит же и во ад с нетлен­ною и боже­ствен­ною Своею душею, раз­дель­ше­юся смер­тию от телесе, юже и в руце пре­даде Отцу, Емуже и свою кровь при­несе, не про­сившу, избав­ле­ние наше бывшую. Не бо во аде Гос­подня душа, якоже других святых души, удер­жана бысть… Но ни крови же взят враг наш диавол, аще и нас дер­жаше, еюже куп­лени быхом. Како бо аще не точию от Бога, но и Бога Его раз­бой­ник диавол яти имяше? Обаче телесне и с муже­ством все­лися во гроб Гос­подь наш Иисус Хри­стос, крайне плоти соеди­нив­шимся. Бяше же с раз­бой­ни­ком и в раи, и во аде бяше, якоже речеся, со обо­жен­ною Своею душею. Пре­есте­ственно же и со Отцем бе, и Духу сосе­дяй, яко Бог неопи­сан­ный, везде же бе, ничтоже Боже­ству во гробе страж­дущу, якоже ниже на кресте. И тление убо гос­по­дь­ское тело пре­терпе, еже есть раз­ре­ше­ние души от тела: рас­тле­ния же, сиречь раз­ру­ше­ния плоти и удес, совер­шен­наго погуб­ле­ния ника­коже… Ад отселе совра­ща­ется и изу­ме­ва­ется, твер­дей­шую силу ощущая; изблюет убо помале непра­вед­ным погло­ще­нием, Христа твер­дей­шего и кра­е­уголь­ного камене; и иже от века положи во чреве, снедь сотво­рив.

Цен­траль­ная тема этого текста – догмат искуп­ле­ния, кото­рый выра­жен здесь в тер­ми­но­ло­гии, близ­кой той, что исполь­зо­ва­лась бого­сло­вами IIIIV веков. В III веке Ориген утвер­ждал, что Сын Божий на Кресте предал Свой дух в руки Отца, а душу отдал диа­волу в каче­стве выкупа за людей: «Кому Иску­пи­тель дал душу Свою в выкуп за многих? Не Богу. Почему же тогда не диа­волу?.. Как выкуп дана за нас душа Сына Божия, а не дух Его, ибо Он уже прежде предал его Отцу со сло­вами: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой» (Лк.23:66), также и не тело, потому что об этом мы ничего не нахо­дим в Писа­нии». Однако свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов оспо­рил такое пони­ма­ние искуп­ле­ния: «Кому и по какой при­чине при­не­сена такая цена? Если лука­вому, то как это оскор­би­тельно! Раз­бой­ник полу­чает цену выкупа, полу­чает не только от Бога, но и Самого Бога!» Именно эти слова Гри­го­рия Бого­слова и цити­ру­ются авто­ром синак­са­рия.

Другая мысль синак­са­рия – о том, что тело Хри­стово, будучи под­вер­жено «тлению» (fqora), не пре­тер­пело «истле­ния», или «раз­ло­же­ния» (diafqora). Это тер­ми­но­ло­ги­че­ское раз­ли­чие было выдви­нуто пре­по­доб­ным Иоан­ном Дамас­ки­ным в про­ти­во­вес учению афтар­то­до­ке­тов о нетле­нии плоти Хри­сто­вой.

Нако­нец, в синак­са­рии раз­ви­ва­ется мысль о том, что ад был «обма­нут», когда туда сошел Хри­стос. Эта мысль, нашед­шая свое отра­же­ние также в «Пас­халь­ном огла­си­тель­ном слове» свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста, вос­хо­дит к теории свя­ти­теля Гри­го­рия Нис­ского, согласно кото­рой Бог обма­нул диа­вола, скрыв под «при­ман­кой» чело­ве­че­ской плоти «крючок» Боже­ства: про­гло­тив при­манку, ад вместе с нею про­гло­тил и крючок, раз­ру­шив­ший его изнутри. Если эта теория может пока­заться несколько искус­ствен­ной и натя­ну­той в том виде, в каком она выра­жена у Гри­го­рия Нис­ского, то в бого­слу­жеб­ных текстах она звучит вполне убе­ди­тельно, так как здесь речь идет не столько о том, что Бог «обма­нул» диа­вола, сколько о том, что диавол «обма­нулся», приняв Христа за про­стого чело­века.

Мы видим, что бого­слу­жеб­ные тексты Вели­кой суб­боты не только гово­рят о собы­тии, кото­рое в Еван­ге­лии оста­лось без упо­ми­на­ния, но и пред­ла­гает глу­бо­кое бого­слов­ское осмыс­ле­ние этого собы­тия. В крат­ких и лако­нич­ных стро­ках бого­слу­жеб­ных тек­стов содер­жится синтез того, чему бого­словы многих веков посвя­щали целые трак­таты.

Можно было бы при­ве­сти много других при­ме­ров, но, думаю, и при­ве­ден­ных доста­точно для иллю­стра­ции мысли о том, что бого­слу­жеб­ные тексты Пра­во­слав­ной Церкви имеют исклю­чи­тель­ное зна­че­ние для пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина. Бла­го­даря им уча­стие в пра­во­слав­ном бого­слу­же­нии ста­но­вится не только школой молитвы, но и школой бого­сло­вия, бого­мыс­лия, бого­ве­де­ния.

Воз­можна ли «реви­зия» бого­слу­жеб­ных тек­стов?

Несколько лет назад в копт­ском цер­ков­ном жур­нале мне попа­лась заметка о том, что Синод Копт­ской Церкви принял реше­ние изъять из бого­слу­жеб­ных книг молитвы об усоп­ших, нахо­дя­щихся в аду, как «про­ти­во­ре­ча­щие пра­во­слав­ному веро­уче­нию». Мне эта заметка запом­ни­лась, и я решил при случае спро­сить у пред­ста­ви­теля Копт­ской Церкви, чем вызвано такое реше­ние. Недавно такой случай пред­ста­вился. Отве­чая на мой вопрос, один копт­ский мит­ро­по­лит сказал, что реше­ние Синода было при­нято потому, что, согласно офи­ци­аль­ному веро­уче­нию Копт­ской Церкви, ника­кие молитвы не помо­гают людям, нахо­дя­щимся в аду. Я рас­ска­зал мит­ро­по­литу о том, что в литур­ги­че­ской прак­тике Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, а также и других Помест­ных Пра­во­слав­ных Церк­вей, име­ются молитвы «о иже во аде дер­жи­мых», и что мы верим в спа­си­тель­ность этих молитв. Мит­ро­по­лита это уди­вило, и он обещал подроб­нее иссле­до­вать данный вопрос.

В ходе раз­го­вора с мит­ро­по­ли­том я выска­зал мысль о том, что, если встать на путь кор­рек­ти­ровки бого­слу­жеб­ных тек­стов, можно зайти очень далеко и утра­тить важные веро­учи­тель­ные ори­ен­тиры. Пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние тем и дра­го­ценно, что оно дает четкий кри­те­рий бого­слов­ской истины, и именно бого­сло­вие надо всегда све­рять с бого­слу­же­нием, а не бого­слу­же­ние кор­рек­ти­ро­вать под те или иные бого­слов­ские посылки. Lex credendi вырас­тает из lex orandi, и дог­маты явля­ются бого­от­кро­вен­ными именно потому, что роди­лись в опыте молитвы, были открыты Церкви через бого­слу­же­ние. Поэтому если в пони­ма­нии какого-то дог­мата усмат­ри­ва­ется рас­хож­де­ние между, с одной сто­роны, тем или иным бого­слов­ским авто­ри­те­том, а с другой – бого­слу­жеб­ными тек­стами, я скло­нен отда­вать пред­по­чте­ние послед­ним. И если учеб­ник дог­ма­ти­че­ского бого­сло­вия содер­жит взгляды, отлич­ные от содер­жа­ще­гося в бого­слу­жеб­ных текстах, то исправ­лять надо не эти тексты, а тот учеб­ник.

Тем менее допу­сти­мым я считаю исправ­ле­ние бого­слу­жеб­ных тек­стов в угоду совре­мен­ным нормам «поли­ти­че­ской кор­рект­но­сти». По пути такого исправ­ле­ния давно уже пошли многие про­те­стант­ские общины. В послед­нее время, однако, и неко­то­рые члены Пра­во­слав­ной Церкви, живу­щие на Западе, начали про­па­ган­ди­ро­вать идею реви­зии пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния в целях при­бли­же­ния его к совре­мен­ным стан­дар­там. Так напри­мер, про­то­и­е­рей Сергий Гак­кель, мно­го­лет­ний борец против свя­щен­но­на­ча­лия Мос­ков­ского Пат­ри­ар­хата и актив­ный участ­ник хри­сти­ан­ско-иудей­ского диа­лога, пред­ла­гает уда­лить из бого­слу­же­ния Страст­ной сед­мицы все тексты, в кото­рых гово­рится о вине евреев за пре­да­тель­ство и смерть Спа­си­теля (см. его статью «Как соот­но­сится запад­ное бого­сло­вие «после Освен­цима» с созна­нием и бого­слу­же­нием Рус­ской пра­во­слав­ной церкви» в сбор­нике «Бого­сло­вие после Освен­цима и его связь с бого­сло­вием после ГУЛАГа: след­ствия и выводы». СПб., 1999). Осо­бен­ное воз­му­ще­ние про­то­и­е­рея Гак­келя вызы­вает 12‑й анти­фон Утрени Вели­кого Пятка:

Вот что гово­рит Гос­подь иудеям: народ Мой, что сделал Я тебе, или чем тебе доса­дил? Слеп­цов твоих Я сделал зря­чими; про­ка­жен­ных очи­стил; чело­века, лежа­щего на одре, вос­ста­вил. Народ Мой, что сделал Я тебе и чем ты отпла­тил Мне: за манну желчью, за воду уксу­сом, за любовь – вы при­гвоз­дили Меня ко кресту. Более этого Я уже не потерплю, и при­зову к себе Мои народы; они про­сла­вят Меня с Отцом и Духом, и Я дарую им жизнь вечную.

Этот текст про­то­и­е­рей Гак­кель назы­вает «бес­стыд­ной выдум­кой», кото­рая под­ле­жит устра­не­нию из бого­слу­же­ния: «Счи­та­ется, что такая служба, как Утреня Вели­кой Пят­ницы, состав­лена сооб­разно учению Церкви, ибо lex orandi lex credendi. Между тем авто­ри­тет этой службы осно­ван исклю­чи­тельно на том осно­ва­нии (так в ори­ги­нале. – Е.И.), что она суще­ствует в тече­ние многих веков. Ее не утвер­ждали на Все­лен­ском Соборе, и она не нуж­да­ется во Все­лен­ском Соборе для новой редак­ции или, если потре­бу­ется, для упразд­не­ния… Однако до сих пор ничего не пред­при­нято, и мы по-преж­нему при­ни­маем уча­стие в этих служ­бах». В своем при­ходе на юге от Лон­дона про­то­и­е­рей Гак­кель уже про­из­вел «хирур­ги­че­ское вме­ша­тель­ство» и «удалил анти­иуда­изм с амвона».

Не огра­ни­чи­ва­ясь при­зы­вом к реви­зии литур­ги­че­ского Пре­да­ния, про­то­и­е­рей Гак­кель ставит под вопрос все ран­не­хри­сти­ан­ские тексты, в кото­рых гово­рится о вине иудеев за пре­да­тель­ство Христа, в том числе содер­жа­щи­еся в Еван­ге­лии, Дея­ниях и тво­ре­ниях Отцов Церкви. В Еван­ге­лии от Иоанна, отме­чает про­то­и­е­рей, слово «иудеи» встре­ча­ется семь­де­сят раз, и в поло­вине слу­чаев оно имеет нега­тив­ный отте­нок. В Дея­ниях же мно­го­кратно гово­рится о том, что Христа рас­пяли иудеи (2:23; 3:13–15; 4:10; 10:39). «Поверх­ност­ное и изби­ра­тель­ное» чтение Писа­ния при­во­дит чита­теля «к выводу, что евреи рас­пяли Христа. При этом упус­ка­ется та важная роль, кото­рую сыг­рали в деле осуж­де­ния Иисуса Понтий Пилат и рим­ская адми­ни­стра­ция. Если уж на то пошло, именно на них лежит ответ­ствен­ность за выне­се­ние при­го­вора и рас­пя­тие осо­бого узника, как, впро­чем, и всех других узни­ков».

Все те места Нового Завета, в кото­рых гово­рится о вине иудеев за смерть Иисуса, по мнению про­то­и­е­рея Гак­келя, яви­лись след­ствием «того вли­я­ния, кото­рое ока­зали на состав­ле­ние и редак­цию свя­щен­ных тек­стов поле­мика и раз­но­гла­сия в обще­стве в I веке». Как утвер­ждает про­то­и­е­рей, «прежде счи­та­лось, что хри­сти­ан­ская Цер­ковь – это Новый Изра­иль, кото­рый пришел на смену вет­хому Изра­илю». Такой взгляд харак­те­рен и для неко­то­рых Отцов Церкви, в част­но­сти, для Гри­го­рия Нис­ского и Иоанна Зла­то­уста. Учение этих Отцов можно было бы игно­ри­ро­вать, «но беда в том, что в широ­ких цер­ков­ных кругах суще­ствует ложное пред­став­ле­ние, согласно кото­рому к трудам Св. Отцов сле­дует отно­ситься с тре­пет­ным почте­нием, невзи­рая на явные недо­сто­ин­ства того или иного текста».

Цити­ро­ван­ная статья про­то­и­е­рея Сергия Гак­келя явля­ется ярким при­ме­ром того, как иска­же­ние lex credendi неиз­бежно ведет к тре­бо­ва­нию вне­се­ния попра­вок в lex orandi. Речь идет не только о реви­зии литур­ги­че­ского пре­да­ния, но и о пере­смотре всей хри­сти­ан­ской исто­рии, о пере­смотре веро­учи­тель­ного Пре­да­ния. Основ­ная сюжет­ная линия всех четы­рех Еван­ге­лий – кон­фликт между Хри­стом и иуде­ями, кото­рые в конце концов тре­буют для Христа смерт­ной казни. Пилат сказал о Христе «Я не нахожу в Нем ника­кой вины» (Ин.19:4) и умыл руки в знак своего несо­гла­сия с обви­не­ни­ями в адрес Иисуса, тогда как иудеи кри­чали «Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф.27:25). Между Хри­стом и рим­ской адми­ни­стра­цией ника­кого кон­фликта не было: послед­няя ока­за­лась необ­хо­дима лишь потому, что иудеи не имели права при­во­дить в испол­не­ние смерт­ный при­го­вор. Все это, каза­лось бы, настолько оче­видно, что не нуж­да­ется в ком­мен­та­риях: именно так вос­при­ни­мала еван­гель­скую исто­рию Древ­няя Цер­ковь, именно такое пони­ма­ние нашло отра­же­ние в бого­слу­жеб­ных текстах. Однако совре­мен­ные пра­вила «поли­ти­че­ской кор­рект­но­сти» тре­буют иного тол­ко­ва­ния. Вот и начи­на­ется сло­вес­ная экви­либ­ри­стика, ста­вя­щая своей целью при­ве­де­ние не только пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, но и самой хри­сти­ан­ской веры в соот­вет­ствие с совре­мен­ными стан­дар­тами.

Пусть никому не пока­жется, что я явля­юсь про­тив­ни­ком диа­лога между хри­сти­ан­ством и иуда­из­мом: такой диалог, на мой взгляд, необ­хо­дим, наряду с дру­гими меж­ре­ли­ги­оз­ными диа­ло­гами. Но как в меж­ре­ли­ги­оз­ном, так и в межхри­сти­ан­ском диа­логе необ­хо­димо строго соблю­дать одно пра­вило: каждая участ­ву­ю­щая в нем сто­рона должна ясно арти­ку­ли­ро­вать свою соб­ствен­ную пози­цию, а не пытаться при­спо­со­бить ее к пози­ции другой сто­роны. Каждый участ­ник диа­лога, кроме того, обязан выска­зы­вать не свои личные мнения, а пози­цию своей Церкви или рели­ги­оз­ной общины, иначе диалог пре­вра­ща­ется в обмен част­ными мне­ни­ями. Целью меж­ре­ли­ги­оз­ного и межхри­сти­ан­ского диа­лога явля­ется не раз­мы­ва­ние веро­уче­ния в целях дости­же­ния ком­про­мисса, а стрем­ле­ние понять и при­нять дру­гого таким, как он есть. Бого­слу­же­ние в каждой тра­ди­ции – будь то пра­во­слав­ная, като­ли­че­ская, про­те­стант­ская, иудей­ская, мусуль­ман­ская и т.д. – явля­ется наи­бо­лее аутен­тич­ным выра­же­нием веро­учи­тель­ной основы данной тра­ди­ции. Диалог может лишь касаться интер­пре­та­ции тех или иных бого­слу­жеб­ных тек­стов, но не должен вести к их изме­не­нию.

В про­те­стант­ских общи­нах Запада давно уже суще­ствуют бого­слу­же­ния, спе­ци­ально при­спо­соб­лен­ные для той или иной кате­го­рии веру­ю­щих. Есть, напри­мер, феми­нист­ские бого­слу­же­ния со спе­ци­ально состав­лен­ными тек­стами. Мне дове­лось при­сут­ство­вать на одном таком бого­слу­же­нии. Сна­чала на нем моли­лись «Богу Сарры, Ревекки и Рахили», потом речь шла о Боге как Матери, а затем жен­щина-свя­щен­ник зачи­тала отрывки из тво­ре­ний ран­не­хри­сти­ан­ских писа­те­лей, – в част­но­сти, Тер­тул­ли­ана, – в кото­рых о жен­щи­нах гово­ри­лось в уни­чи­жи­тель­ном тоне (цель чтения заклю­ча­лась в том, чтобы пока­зать, что Древ­няя Цер­ковь была несо­вер­шенна и ори­ен­ти­ро­ваться на нее не сле­дует). Все закон­чи­лось при­зы­вом к борьбе за право женщин на руко­по­ло­же­ние в свя­щен­ный сан. Lex orandi в данном случае пол­но­стью соот­вет­ство­вал lex credendi, но сам lex credendi, разу­ме­ется, пред­став­ляет собой резуль­тат серьез­ного «хирур­ги­че­ского вме­ша­тель­ства» в самую серд­це­вину хри­сти­ан­ского Пре­да­ния. Причем вме­ша­тель­ство это было осу­ществ­лено не изнутри цер­ков­ной общины, а извне – из секу­ляр­ного мира, в кото­ром роди­лось и раз­ви­лось феми­нист­ское дви­же­ние.

Думаю, что пра­во­слав­ная тра­ди­ция надежно защи­щена от подоб­ных явле­ний, так как обла­дает доста­точ­ным коли­че­ством «защит­ных меха­низ­мов», не поз­во­ля­ю­щих внеш­ним силам вторг­нуться в ее литур­ги­че­скую прак­тику. Речь идет о тех же меха­низ­мах, кото­рые сра­ба­ты­вали тогда, когда под видом реви­зии бого­слу­жеб­ных тек­стов в Цер­ковь пыта­лись внести оши­боч­ные или ере­ти­че­ские мнения. Вспом­ним, что несто­ри­ан­ство нача­лось с пред­ло­же­ния заме­нить обще­упо­тре­би­тель­ный термин «Бого­ро­дица» на более гра­мот­ный, с точки зрения Несто­рия, термин «Хри­сто­ро­дица». Когда такое пред­ло­же­ние было сде­лано, сра­бо­тал один из защит­ных меха­низ­мов: воз­му­тился пра­во­слав­ный народ. Далее был при­ве­ден в дви­же­ние другой меха­низм: в обсуж­де­ние про­блемы вклю­чи­лись бого­словы. Нако­нец, был созван Все­лен­ский Собор. Ока­за­лось, что за внешне без­обид­ным «хирур­ги­че­ским вме­ша­тель­ством» в бого­слу­же­ние кры­лась опас­ная хри­сто­ло­ги­че­ская ересь, кото­рая и была осуж­дена Собо­ром.

«Устав­ные» и «неустав­ные» бого­слу­жеб­ные чино­по­сле­до­ва­ния

Все, что гово­ри­лось выше о бого­слов­ском авто­ри­тете бого­слу­жеб­ных тек­стов, отно­сится к «устав­ным» тек­стам бого­слу­же­ний суточ­ного, сед­мич­ного и годич­ного кругов, содер­жа­щимся в Слу­жеб­нике, Часо­слове, Окто­ихе, Триоди пост­ной, Триоди цвет­ной и Минеях. К сожа­ле­нию, однако, для рядо­вого пра­во­слав­ного веру­ю­щего содер­жа­ние многих тек­стов Окто­иха, Три­одей и Миней недо­ступно по несколь­ким при­чи­нам. Во-первых, боль­шин­ство из них вообще не испол­ня­ется в храмах, где нет еже­днев­ного бого­слу­же­ния, и даже там, где оно есть, многие сокра­ща­ются (синак­са­рии, напри­мер, опус­ка­ются прак­ти­че­ски повсе­местно). Во-вторых, бого­слу­жеб­ные тексты чита­ются и поются на цер­ков­но­сла­вян­ском языке, кото­рый далеко не всем поня­тен. В‑третьих, многие пес­но­пе­ния испол­ня­ются в храме один или несколько раз в год, и, даже зная цер­ков­но­сла­вян­ский язык, их нелегко сразу вос­при­нять на слух. В‑четвертых, бого­слу­жеб­ные тексты Пра­во­слав­ной Церкви в основ­ном пред­став­ляют собой памят­ники визан­тий­ской литур­ги­че­ской поэзии, пере­ве­ден­ные на сла­вян­ский язык много сто­ле­тий назад: разо­браться в их содер­жа­нии, не владея языком ори­ги­нала, не зная зако­нов визан­тий­ской поэ­тики, весьма затруд­ни­тельно. Даже если бы все литур­ги­че­ские тексты были пере­ве­дены на рус­ский язык, содер­жа­ние их вряд ли сразу же стало бы доступ­ным вся­кому вхо­дя­щему в храм.

Един­ствен­ный способ при­об­щиться к богат­ствам литур­ги­че­ской поэзии Пра­во­слав­ной Церкви – ее систе­ма­ти­че­ски изу­чать, как изу­чают музыку, мате­ма­тику, другие искус­ства и науки. Изу­чать бого­слу­жеб­ные тексты можно несколь­кими спо­со­бами. Один из них – ходить еже­дневно в храм и сле­дить по книгам за тем, что там поется и чита­ется. Другой – читать и петь на кли­росе. Третий – читать бого­слу­жеб­ные книги дома. Еще один способ – изу­чать гре­че­ский и сла­вян­ский языки и срав­ни­вать ори­ги­наль­ный текст со сла­вян­ским пере­во­дом.

Но многим ли пра­во­слав­ным веру­ю­щим доступна подоб­ная рос­кошь? Разу­ме­ется, лишь еди­ни­цам. Боль­шин­ство либо доволь­ству­ется тем, что им уда­ется понять в ходе бого­слу­же­ния, либо пыта­ется вос­пол­нить недо­ста­ток духов­ной пищи, полу­ча­е­мой из устав­ных служб, за счет раз­лич­ных неустав­ных бого­слу­жеб­ных чино­по­сле­до­ва­ний и молитв. К числу тако­вых при­над­ле­жат молебны и ака­фи­сты, вошед­шие в прак­тику в тече­ние послед­них двух-трех сто­ле­тий и поль­зу­ю­щи­еся боль­шой попу­ляр­но­стью в пра­во­слав­ной среде. В отли­чие от труд­но­до­ступ­ных для пони­ма­ния визан­тий­ских гимнов, тексты, исполь­зу­е­мые на молеб­нах и ака­фи­стах, не тре­буют ни особых интел­лек­ту­аль­ных усилий, ни спе­ци­аль­ной бого­слов­ской под­го­товки для пони­ма­ния: они просты по содер­жа­нию и легко усва­и­ва­ются. Однако по уровню бого­слов­ской насы­щен­но­сти они несрав­ненно ниже устав­ных бого­слу­жеб­ных тек­стов: в них (как и во многих като­ли­че­ских и про­те­стант­ских гимнах) мало бого­сло­вия и много «бла­го­че­стия».

Что такое моле­бен? Пра­во­слав­ный типи­кон такой службы вообще не знает. По сути, моле­бен – это утреня, но сокра­щен­ная до неузна­ва­е­мо­сти и почти пол­но­стью очи­щен­ная от бого­сло­вия. Ведь если наи­бо­лее бого­слов­ски насы­щен­ными эле­мен­тами утрени явля­ются сти­хиры и каноны, то на молебне, как пра­вило, сти­хиры вообще не испол­ня­ются, а от канона остав­лены лишь при­певы («Пре­свя­тая Бого­ро­дице, спаси нас», «Свя­ти­телю отче Нико­лае, моли Бога о нас» и т.д.). Почти повсе­мест­ное рас­про­стра­не­ние молеб­нов в Рус­ской Церкви, на мой взгляд, отнюдь не сви­де­тель­ствует о раз­ви­тии пра­во­слав­ного бого­слу­жеб­ного бла­го­че­стия в пра­виль­ном, «пра­во­слав­ном» направ­ле­нии. Скорее наобо­рот: можно гово­рить о том, что у нас про­ис­хо­дят про­цессы, подоб­ные про­ис­хо­див­шим в разные эпохи в про­те­стан­тизме и като­ли­цизме, где на смену древним, напол­нен­ным бого­слов­ским содер­жа­нием бого­слу­жеб­ным тек­стам при­хо­дили более доступ­ные для пони­ма­ния хоралы, гимны и канты. В Като­ли­че­ской Церкви послед­ним этапом про­цесса обед­не­ния и упро­ще­ния бого­слу­жеб­ного типи­кона стала литур­ги­че­ская реформа II Вати­кан­ского собора. В про­те­стан­тизме же подоб­ная реформа была про­ве­дена в самый момент его появ­ле­ния. И в том и в другом случае богат­ством бого­слов­ского содер­жа­ния пожерт­во­вали ради понят­но­сти, доступ­но­сти бого­слу­же­ния. Но бого­слу­же­ние пере­стало быть школой бого­сло­вия и бого­мыс­лия, оно оста­лось в лучшем случае лишь школой бла­го­че­стия.

Широ­кое рас­про­стра­не­ние ака­фи­стов также не вызы­вает боль­шого опти­мизма. Пра­во­слав­ный типи­кон знает лишь один ака­фист – тот, кото­рый испол­ня­ется в суб­боту пятой недели Вели­кого поста. По образцу этого ака­фи­ста были в свое время состав­лены другие заме­ча­тель­ные ака­фи­сты, напри­мер, Иисусу Слад­чай­шему и свя­ти­телю Нико­лаю. Однако в XVIII и XIX веках появи­лось немало ака­фи­стов, посвя­щен­ных святым и напи­сан­ных на низком бого­слов­ском и лите­ра­тур­ном уровне. Опять же, бого­сло­вие в них заме­нено бла­го­че­стием, а бого­мыс­лие «бого­гла­го­ла­нием».

Сейчас много гово­рят о необ­хо­ди­мо­сти реформы пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, о том, что бого­слу­же­ние надо сде­лать более доступ­ным. Но если доступ­ность бого­слу­же­ния будет дости­гаться за счет даль­ней­шего изъ­я­тия из оби­хода устав­ных бого­слу­жеб­ных тек­стов и замены их на про­из­ве­де­ния народ­ного твор­че­ства, то, боюсь, такая реформа при­не­сет горь­кие плоды.

Я глу­боко убеж­ден в том, что нам нужно не столько «рефор­ми­ро­вать» бого­слу­же­ние, сколько, наобо­рот, воз­вра­тить бого­слу­жеб­ную прак­тику в рамки цер­ков­ного устава, с тем, чтобы вер­нуть веру­ю­щему воз­мож­ность при­об­щаться к сокро­вищ­нице пра­во­слав­ного бого­сло­вия и бого­мыс­лия, содер­жа­щейся в устав­ных бого­слу­жеб­ных текстах. Для того, чтобы сде­лать эти тексты более понят­ными, можно упро­стить их сла­вян­ский пере­вод (об этом много гово­ри­лось и писа­лось еще в XIX веке). Неко­то­рые наи­бо­лее слож­ные тексты можно, по-види­мому, испол­нять на рус­ском языке (однако недо­пу­стима, на мой взгляд, полная руси­фи­ка­ция всего бого­слу­же­ния). Можно, кроме того, печа­тать бого­слу­жеб­ные тексты на сла­вян­ском языке с парал­лель­ным рус­ским пере­во­дом и раз­да­вать на руки веру­ю­щим перед нача­лом бого­слу­же­ния. Необ­хо­дима, таким обра­зом, не реформа пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, а система мер, кото­рая бы облег­чила веру­ю­щим доступ к его сокро­ви­щам.

Боже­ствен­ная Литур­гия

Неко­то­рые мои ино­слав­ные друзья жалу­ются на то, что пра­во­слав­ная Литур­гия слиш­ком долгая: зачем, мол, так рас­тя­ги­вать Евха­ри­стию, если ее можно совер­шить за пол­часа? Мой опыт скорее обрат­ный: мне всегда не хва­тает двух часов Литур­гии, кажется, что время про­нес­лось слиш­ком быстро, что отпуст насту­пил слиш­ком скоро. И жалко бывает поки­дать алтарь, и трудно бывает спус­каться с небес на землю, от воз­вы­шен­ных пере­жи­ва­ний Литур­гии к «забо­там века сего». Рас­ска­зы­вают, что в конце XIX века в Петер­бурге жил свя­щен­ник, у кото­рого была ком­натка над алта­рем храма: отслу­жив Литур­гию, он под­ни­мался туда по под­вес­ной лест­нице, кото­рую заби­рал с собою; лишь через два-три часа он вновь спус­кался в храм для обще­ния с наро­дом. Боль­шин­ство из нас, свя­щен­но­слу­жи­те­лей XXI века, поз­во­лить себе такую рос­кошь не могут. И все же вполне понятны мотивы, дви­гав­шие этим свя­щен­ни­ком, кото­рый, веро­ятно, стре­мился про­длить сла­дость пред­сто­я­ния Богу, про­длить ту незем­ную тишину и покой, кото­рые входят в душу при совер­ше­нии Боже­ствен­ной Евха­ри­стии.

Литур­гия есть «общее дело», и она, без­условно, тре­бует при­сут­ствия и актив­ного уча­стия мирян. Пра­во­слав­ная прак­тика не знает част­ных Литур­гий, кото­рые бы свя­щен­ник совер­шал наедине с собой (как это весьма рас­про­стра­нено в Като­ли­че­ской Церкви). Вся струк­тура Литур­гии пред­по­ла­гает нали­чие общины, кото­рая, наравне со свя­щен­ни­ком, явля­ется совер­ши­те­лем Литур­гии. Это община не «зри­те­лей», но участ­ни­ков, чье участие в Литур­гии заклю­ча­ется прежде всего в причастии Святых Хри­сто­вых Таин. Спра­вед­ливо отме­ча­лось мно­гими (в том числе с осо­бен­ной настой­чи­во­стью о. Алек­сан­дром Шме­ма­ном), что чино­по­сле­до­ва­ние Литур­гии верных вообще не пред­по­ла­гает нали­чия в храме моля­щихся, но не при­ча­ща­ю­щихся, и что совре­мен­ная прак­тика, при кото­рой при­ча­ща­ются те, кто под­го­то­ви­лись, тогда как прочие доволь­ству­ются пас­сив­ным при­сут­ствием в храме, не соот­вет­ствует прак­тике Древ­ней Церкви.

Я пол­но­стью согла­сен с теми, кто счи­тает, что прак­тику Древ­ней Церкви сле­дует воз­ро­дить и что миря­нам надо поз­во­лять при­ча­щаться за каждой Литур­гией. При этом пра­вила, каса­ю­щи­еся под­го­товки к при­ча­ще­нию, должны быть оди­на­ко­выми для мирян и для духо­вен­ства. Когда для духо­вен­ства уста­нав­ли­ва­ются одни нормы, а для мирян другие, это мне пред­став­ля­ется неспра­вед­ли­вым и про­ти­во­ре­ча­щим смыслу Литур­гии, на кото­рой все – и епи­скоп, и свя­щен­ник, и миря­нин – пред­стают перед Богом и пред­стоят Богу в равном досто­ин­стве, или, лучше ска­зать, в равном недо­сто­ин­стве. Ибо «ник­тоже достоин от свя­зав­шихся плот­скими похотьми и сластьми при­хо­дити или при­бли­жи­тися» к при­ча­ще­нию Святых Хри­сто­вых Таин. Но еще пре­по­доб­ный Иоанн Кас­сиан Рим­ля­нин гово­рил:

Мы не должны устра­няться от при­ча­ще­ния Гос­подня из-за того, что сознаем себя греш­ными. Но еще более и более надобно поспе­шить к нему для увра­че­ва­ния души и очи­ще­ния духа, однако же с таким сми­ре­нием духа и веры, чтобы, считая себя недо­стой­ными при­ня­тия такой бла­го­дати, мы желали более увра­че­ва­ния наших ран. А иначе и одна­жды в год нельзя достойно при­ни­мать при­ча­ще­ние, как неко­то­рые делают… оце­ни­вая досто­ин­ство, освя­ще­ние и бла­го­твор­ность Небес­ных Таин так, что думают, будто при­ни­мать их должны только святые и непо­роч­ные; а лучше бы думать, что эти таин­ства сооб­ще­нием бла­го­дати делают нас чистыми и свя­тыми. Они под­линно выка­зы­вают больше гор­до­сти, нежели сми­ре­ния, как им кажется, потому что, когда при­ни­мают их, счи­тают себя достой­ными при­ня­тия их. Гораздо пра­виль­нее было бы, если бы мы со сми­ре­нием сердца, по кото­рому веруем и испо­ве­дуем, что мы нико­гда не можем достойно при­ка­саться Святых Тайн, в каждый вос­крес­ный день при­ни­мали их для вра­че­ва­ния наших неду­гов, нежели… верить, что мы после годич­ного срока бываем достойны при­ня­тия их.

Актив­ное уча­стие мирян в Литур­гии пред­по­ла­гает и воз­мож­ность для них отве­чать на воз­гласы свя­щен­ника и слы­шать слова так назы­ва­е­мых «тайных» молитв, в част­но­сти, молитву ана­форы. В совре­мен­ной цер­ков­ной прак­тике эти молитвы, как пра­вило, чита­ются свя­щен­ни­ком про себя, что во-первых создает допол­ни­тель­ную пре­граду между свя­щен­ни­ком и паст­вой, а во-вторых – и это глав­ное – окра­ды­вает моля­щихся, так как основ­ное содер­жа­ние Литур­гии про­хо­дит мимо них. Мне при­хо­ди­лось слы­шать много аргу­мен­тов в защиту прак­тики тай­ного чтения молитв: гово­рят, в част­но­сти, что нельзя, чтобы эти молитвы слы­шали непо­свя­щен­ные, слу­чайно зашед­шие в цер­ковь люди; ссы­ла­ются на «тайную дис­ци­плину» (disciplina arcana), суще­ство­вав­шую в Древ­ней Церкви. Все эти аргу­менты мне пред­став­ля­ются неубе­ди­тель­ными. Так назы­ва­е­мые «тайные» молитвы изна­чально не были тай­ными: пред­сто­я­тель читал их во все­услы­ша­ние. Думаю, и в наше время веру­ю­щие должны иметь право слы­шать эти молитвы цели­ком, а не только их заклю­чи­тель­ные при­да­точ­ные пред­ло­же­ния, обо­зна­ча­ю­щие, что молитва про­чи­тана, но не дающие ни малей­шего пред­став­ле­ния о ее содер­жа­нии («яко да под дер­жа­вою Твоею всегда хра­ними», «побед­ную песнь поюще, вопи­юще, взы­ва­юще и гла­го­люще», «Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще» и пр.). По край­ней мере, вслух сле­дует читать молитву ана­форы, в кото­рой заклю­чена вся суть Литур­гии.

Слу­же­ние Литур­гии – твор­че­ский акт, в кото­рый вовле­чена вся пол­нота Церкви. Текст Литур­гии всегда один и тот же, но каждая Литур­гия дает воз­мож­ность пере­жить его по-новому, а сле­до­ва­тельно и заново пере­жить встречу с живым Богом.

Многое при совер­ше­нии Литур­гии зави­сит от свя­щен­но­слу­жи­те­лей. Очень часто Литур­гия бывает «укра­дена» у веру­ю­щих из-за поспеш­ного или небреж­ного совер­ше­ния ее свя­щен­ни­ком. Слу­же­ние Литур­гии, вне зави­си­мо­сти от того, совер­ша­ется ли оно архи­ереем в кафед­раль­ном соборе или свя­щен­ни­ком в сель­ском храме, должно быть неспеш­ным и вели­че­ствен­ным. Все слова Литур­гии должны про­из­но­ситься с воз­мож­ной тща­тель­но­стью, внятно и отчет­ливо. Очень важно, чтобы свя­щен­но­слу­жи­тель молился вместе с общи­ной, а не про­из­но­сил меха­ни­че­ски слова, давно утра­тив­шие для него новизну и све­жесть. Недо­пу­стимо при­вы­ка­ние к Литур­гии, вос­при­я­тие Литур­гии как чего-то буд­нич­ного, обы­ден­ного, даже если она совер­ша­ется еже­дневно.

В слу­же­нии Литур­гии недо­пу­стима теат­раль­ность, актер­ство, искус­ствен­ность. Свя­щен­но­слу­жи­тель, кроме того, не должен открыто выра­жать свои эмоции, чув­ства, пере­жи­ва­ния, не должен своим слу­же­нием при­вле­кать вни­ма­ние к себе, дабы основ­ное вни­ма­ние веру­ю­щих было всегда обра­щено не на него, а на истин­ного совер­ши­теля Литур­гии – Христа. Ска­зан­ное отно­сится и к диа­ко­нам, кото­рые в неко­то­рых слу­чаях пре­вра­щают бого­слу­же­ние в театр, исполь­зуя все богат­ство своих голо­со­вых и актер­ских данных для того, чтобы про­из­ве­сти боль­шее впе­чат­ле­ние на пуб­лику. Роль диа­кона в Литур­гии чрез­вы­чайно важна: он при­зы­вает общину к молитве и при­зван созда­вать молит­вен­ное настро­е­ние, а не раз­ру­шать его.

Укажу на одну осо­бен­ность пра­во­слав­ной Литур­гии: в ходе ее совер­ше­ния уста­нав­ли­ва­ются тро­га­тель­ные, теплые и дове­ри­тель­ные отно­ше­ния между пред­сто­я­те­лем (будь то епи­скоп или свя­щен­ник) и диа­ко­ном. «Помо­лися о мне, вла­дыко святый», «Помяни мя, вла­дыко святый» – с этими сло­вами диакон неод­но­кратно обра­ща­ется к пред­сто­я­телю в ходе Литур­гии. «Да испра­вит Гос­подь стопы твоя», «Да помя­нет тя Гос­подь во Цар­ствии Своем», – отве­чает ему пред­сто­я­тель. При­ни­мая от пред­сто­я­теля бла­го­сло­ве­ние или пода­вая ему тот или иной свя­щен­ный пред­мет, диакон всегда целует ему руку; начи­ная или закан­чи­вая свя­щен­но­дей­ствие, кла­ня­ется ему. Все эти дей­ствия – не просто остатки древ­него «цер­ков­ного про­то­кола». Они имеют икон­ный харак­тер, сим­во­ли­зи­руя те отно­ше­ния абсо­лют­ного дове­рия и любви, кото­рые суще­ствуют между людьми в Цар­стве Небес­ном и кото­рые должны суще­ство­вать между теми, кто живет в Боге. Кроме того, эти дей­ствия под­чер­ки­вают иерар­хи­че­ский харак­тер Церкви, в кото­рой, по учению Аре­о­па­гита, боже­ствен­ные «исхож­де­ния» и «све­то­ли­тия» пере­хо­дят от высших к низшим: от анге­лов к чело­ве­кам, от свя­щен­ни­ков к диа­ко­нам, от кли­ри­ков к миря­нам. Нако­нец, почте­ние, ока­зы­ва­е­мое во время бого­слу­же­ния пред­сто­я­телю как совер­ши­телю Евха­ри­стии, как бы заме­ща­ю­щему Самого Христа, сродни тому, кото­рое ока­зы­ва­ется свя­щен­ным изоб­ра­же­ниям: честь, воз­да­ва­е­мая образу-свя­щен­но­слу­жи­телю, вос­хо­дит к Пер­во­об­разу-Христу.

Чино­по­сле­до­ва­ние Литур­гии не усва­и­вает опре­де­лен­ных функ­ций сослу­жа­щему духо­вен­ству: основ­ными дей­ству­ю­щими лицами всегда явля­ются пред­сто­я­тель, диакон и община (кото­рую в наше время обычно «озву­чи­вает» хор). Этим отча­сти объ­яс­ня­ется есте­ствен­ное жела­ние каж­дого свя­щен­но­слу­жи­теля самому совер­шать Боже­ствен­ную Литур­гию. Но не только этим. Жажда само­сто­я­тель­ного слу­же­ния Литур­гии объ­яс­ня­ется тем, что в ходе ее совер­ше­ния особые, дове­ри­тель­ные отно­ше­ния уста­нав­ли­ва­ются между пред­сто­я­те­лем и Самим Богом. Суть этих отно­ше­ний опи­сать очень трудно, так как они имеют таин­ствен­ный, мисти­че­ский харак­тер. Но, думаю, многие свя­щен­но­слу­жи­тели согла­сятся с тем, о чем пишет архи­манд­рит Киприан (Керн):

Свя­щен­ство состоит именно в этом слу­же­нии самим иереем, в само­сто­я­тель­ном совер­ше­нии Боже­ствен­ной Евха­ри­стии, а не в сослу­же­нии другим… У свя­щен­ника должна быть эта нена­сыт­ная жажда совер­ше­ния Евха­ри­стии, кото­рая, конечно, нисколько не ума­ляет его жажды быть при­ча­щен­ным от руки иного (почему именно стар­шего и санов­ного?) собрата. Но мисти­че­ское чув­ство, непо­нят­ное миря­нам, самому при­но­сить Жертву и самому пре­тво­рять силой Св. Духа евха­ри­сти­че­ские дары в Тело и Кровь, совсем отлично от чув­ства и пере­жи­ва­ния при­ча­ще­ния за литур­гией, совер­ша­е­мой другим. Можно изме­рять силу евха­ри­стич­но­сти дан­ного свя­щен­ника именно по этому его жаж­да­нию слу­жить самому.

Архи­манд­рит Киприан считал Боже­ствен­ную Литур­гию «самым мощным сред­ством пас­тыр­ского слу­же­ния». Он под­чер­ки­вал, что «ни молебны, ни пани­хиды, ни ака­фи­сты (к кото­рым, кстати ска­зать, отно­си­лись очень неодоб­ри­тельно и мит­ро­по­лит Анто­ний [Хра­по­виц­кий], и прис­но­па­мят­ный мит­ро­по­лит Мос­ков­ский Фила­рет), не могут заме­нить собою свя­тей­шую службу Евха­ри­стии». Если уж молебны и пани­хиды необ­хо­димы, их сле­дует совер­шать до, а не после Литур­гии. Впро­чем, мне дума­ется, что сама Литур­гия, будучи служ­бой уни­вер­саль­ной и все­объ­ем­лю­щей, вме­щает в себя все то, ради чего слу­жатся молебны и пани­хиды, в том числе поми­но­ве­ние живых и усоп­ших.

Если пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние в целом можно назвать школой бого­сло­вия и бого­мыс­лия, то Боже­ствен­ная Литур­гия явля­ется тако­вой по пре­иму­ще­ству. Она научает тайнам Цар­ства небес­ного, потому что сама явля­ется иконой этого Цар­ства, наи­бо­лее полным отоб­ра­же­нием небес­ной реаль­но­сти в земных усло­виях, явле­нием транс­цен­дент­ного через имма­нент­ное. В Цар­ствии Божием отпа­дут сим­волы, оста­нутся только реаль­но­сти. Там мы не будем при­ча­щаться Тела и Крови Хри­сто­вых под видом хлеба и вина, но будем «истее» при­ча­щаться Самого Христа – Источ­ника жизни и бес­смер­тия. Но, хотя изме­нится вид, образ, форма нашего при­об­ще­ния к Богу, не изме­нится его сущ­ность: это всегда будет личная встреча чело­века с Богом, причем чело­века не изо­ли­ро­ван­ного от других, но нахо­дя­ще­гося в обще­нии с дру­гими. В этом смысле спра­вед­ливо гово­рится о том, что Литур­гия, совер­ша­е­мая на земле, – лишь часть той непре­стан­ной Литур­гии, кото­рая совер­ша­ется чело­ве­ками и анге­лами в Цар­стве Небес­ном.

Цер­ков­ное пение

Скажу несколько слов о цер­ков­ном пении. Недавно мне дове­лось посе­тить Спасо-Пре­об­ра­жен­ский Вала­ам­ский мона­стырь, где я совер­шил все­нощ­ное бдение и Боже­ствен­ную Литур­гию в глав­ном храме оби­тели. Вала­ам­ское мона­стыр­ское бого­слу­же­ние потрясло меня своей молит­вен­но­стью, сла­жен­но­стью, про­сто­той и вели­чием. Осо­бенно впе­чат­ля­ю­щим было мона­ше­ское пение и исполь­зу­е­мый при бого­слу­же­нии Вала­ам­ский распев. Невольно вспом­ни­лись слова свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова), посе­тив­шего Валаам пол­тора сто­ле­тия назад и также потря­сен­ного Вала­ам­ским рас­пе­вом:

Тоны этого напева вели­че­ственны, про­тяжны… изоб­ра­жают стоны души каю­щейся, воз­ды­ха­ю­щей в стране своего изгна­ния о бла­жен­ной, желан­ной стране радо­ва­ния веч­ного, насла­жде­ния чистого, свя­того… Эти тоны то тянутся пла­чевно, тоск­ливо, как ветер пустын­ный, то посте­пенно исче­зают, как эхо среди скал и ущелий, то гремят вне­запно… Вели­че­ствен­ное Гос­поди поми­луй подобно ветру пустын­ному: так оно пла­чевно, уми­ли­тельно, про­тяжно!.. Песнь Тебе поем окан­чи­ва­ется про­тяж­ным, пере­ли­ва­ю­щимся звуком, посте­пенно сти­ха­ю­щим, теря­ю­щимся неза­метно под сво­дами храма, как теря­ется эхо под сво­дами храма. Когда же братия запоют на вечерне Гос­поди воз­звах к Тебе, услыши мя, то звуки сперва как бы исхо­дят из глу­бо­кой про­па­сти, потом с быст­ро­тою и громом истор­га­ются из нея, несутся к небу, несут туда мысль и жела­ние, пла­мен­ные, как молния: тогда они гремят!.. Здесь все должно быть важно, гран­ди­озно. Все весе­лое, легкое, игри­вое пока­за­лось бы стран­ным, урод­ли­вым.

Вала­ам­ский распев явля­ется одной из раз­но­вид­но­стей древ­не­рус­ского зна­мен­ного пения, кото­рое, в свою оче­редь, впи­тало в себя основ­ные харак­те­ри­стики визан­тий­ской цер­ков­ной музыки. Как известно, уже во вре­мена Яро­слава Муд­рого визан­тий­ское пение было при­не­сено в Киев­скую Русь: в Сте­пен­ной книге (1563 г.) гово­рится, что именно в это время пришли на Русь из Царь­града (Кон­стан­ти­но­поля) три гре­че­ских певца, кото­рые при­несли с собой «изряд­ное осмо­гла­сие, наи­паче же и три­со­став­ное слад­ко­гла­со­ва­ние и самое пре­крас­ное деме­ствен­ное пение в похвалу и славу Богу». Термин «три­со­став­ное» вызы­вал самые разные тол­ко­ва­ния музы­ко­ве­дов и бого­сло­вов. Во всяком случае, речь идет не о трех­го­лос­ном, а об уни­сон­ном пении. Можно пред­по­ло­жить, что термин «три­со­став­ное» ука­зы­вает на нали­чие в визан­тий­ском цер­ков­ном пении трех изме­ре­ний – музы­каль­ного, сло­вес­ного и духов­ного, чем оно отли­ча­лось от обыч­ного свет­ского пения, име­ю­щего лишь два изме­ре­ния – сло­вес­ное и музы­каль­ное.

И рус­ский зна­мен­ный распев, и визан­тий­ское пение суть явле­ния одного порядка: они при­над­ле­жат к раз­ряду «три­со­став­ного слад­ко­гла­со­ва­ния» и отли­ча­ются той духов­но­стью, кото­рой не хва­тает не только многим образ­цам свет­ской музыки, но и совре­мен­ному пар­тес­ному пению, постро­ен­ному на прин­ци­пах, совер­шенно отлич­ных от древ­него прин­ципа рас­пева. Ни для кого не секрет, что испол­ня­е­мая во многих храмах кон­церт­ная, «ита­льян­ская» по стилю музыка, хотя и напи­сана на тра­ди­ци­он­ные бого­слу­жеб­ные тексты, по всему своему строю им не соот­вет­ствует. Основ­ная цель подоб­ной музыки – усла­дить слух при­сут­ству­ю­щих, тогда как целью под­линно цер­ков­ного пения явля­ется спо­соб­ство­вать погру­же­нию веру­ю­щего в молит­вен­ное пере­жи­ва­ние тайн веры.

Струк­турно-музы­каль­ные харак­те­ри­стики древ­не­рус­ского пения также кар­ди­наль­ным обра­зом отли­ча­ются от ана­ло­гич­ных харак­те­ри­стик пар­тес­ного пения. Зна­мен­ные пес­но­пе­ния не сочи­ня­лись ком­по­зи­то­рами, а состав­ля­лись из гото­вого набора кано­ни­че­ских попе­вок, подобно тому как древ­ние моза­ики состав­ля­лись из гото­вого набора раз­но­цвет­ных камней. Совре­мен­ному чело­веку не просто при­вык­нуть к древ­нему пению, так же как нелегко, отре­шив­шись от суеты мира, сойти в глу­бины молит­вен­ного созер­ца­ния. Но именно такое пение явля­ется под­линно кано­ни­че­ским, мак­си­мально соот­вет­ству­ю­щим духу пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния.

Извест­ный цер­ков­ный архео­лог XIX века епи­скоп Пор­фи­рий (Успен­ский) писал по поводу таин­ствен­ного «три­со­став­ного» пения древ­ней Рус­ской Церкви: «Мы забыли эту тайну музыки. А она известна была нашим пред­кам. Исто­рия нашей Церкви сви­де­тель­ствует, что во время оно гре­че­ские певцы из Царь­града при­несли в Россию анге­ло­по­доб­ное три­со­став­ное пение, то есть состо­яв­шее из трех инто­на­ций, в соот­вет­ствии с тремя спо­соб­но­стями души. Мне кажется, что не очень трудно воз­об­но­вить это пение». Воз­об­но­вить его можно, вер­нув­шись к древним, про­ве­рен­ным веками образ­цам зна­мен­ного рас­пева, как это уже дела­ется на Вала­аме и в неко­то­рых других мона­сты­рях.

Образцы древ­не­рус­ского пения в насто­я­щее время при­об­ре­тают все боль­шую извест­ность. Подобно древ­не­рус­ским иконам, неко­гда забы­тым, но в срав­ни­тельно недав­нее время (в начале XX века) воз­рож­ден­ным к жизни, очи­щен­ным от мно­го­ве­ко­вых насло­е­ний копоти и заси­яв­шим в своей пер­во­здан­ной кра­соте, зна­мен­ное пение ныне вос­ста­нав­ли­ва­ется масте­рами, спо­соб­ными читать крю­ко­вые руко­писи. Мне кажется, что без воз­рож­де­ния кано­ни­че­ского цер­ков­ного пения, како­вым для рус­ской бого­слу­жеб­ной тра­ди­ции явля­ется зна­мен­ный распев, немыс­лимо воз­рож­де­ние пра­во­слав­ной бого­слу­жеб­ной куль­туры в ее пер­во­здан­ной кра­соте, вели­чии и нази­да­тель­но­сти. Духов­ные кон­церты Борт­нян­ского и Веделя, Херу­вим­ские Касталь­ского и Архан­гель­ского могут быть и пре­красны, и тро­га­тельны, и уми­ли­тельны, но их музыка ничему не учит: она лишь создает некий фон, более или менее ней­траль­ный по отно­ше­нию к словам бого­слу­же­ния. В зна­мен­ном же рас­певе, напро­тив, заклю­чена огром­ная нази­да­тель­ная сила, ибо он создан для молитвы, спо­соб­ствует молитве и немыс­лим вне кон­тек­ста молитвы.

Даже основ­ные фор­мо­об­ра­зу­ю­щие эле­менты зна­мен­ного рас­пева – так назы­ва­е­мые «попевки» – явля­ются не чем иным как музы­каль­ным отоб­ра­же­нием молит­вен­ных дви­же­ний. Каждая попевка, кроме того, имеет свое бого­слов­ское обос­но­ва­ние. Если древ­не­рус­ская икона – бого­сло­вие в крас­ках, то древ­нее пение – бого­сло­вие в музыке. И если пар­тес­ное пение, как и «ака­де­ми­че­ская» живо­пись на рели­ги­оз­ные темы, в лучшем случае явля­ется школой бла­го­че­стия, то одно­го­лос­ное зна­мен­ное пение явля­ется также и школой молитвы и школой бого­сло­вия.

Бого­слу­жеб­ный «цере­мо­ниал»

Хотел бы теперь оста­но­виться на неко­то­рых аспек­тах бого­слу­жеб­ного цере­мо­ни­ала Пра­во­слав­ной Церкви, в част­но­сти, на осо­бен­но­стях архи­ерей­ского слу­же­ния. Довольно часто при­хо­дится слы­шать, что визан­тий­ский бого­слу­жеб­ный цере­мо­ниал уста­рел, не соот­вет­ствует совре­мен­но­сти, тре­бует упро­ще­ния. «Пыш­но­сти» пра­во­слав­ного риту­ала про­ти­во­по­став­ля­ется «про­стота» и «доход­чи­вость» про­те­стант­ских бого­слу­же­ний. Неко­то­рые счи­тают архи­ерей­скую службу слиш­ком «пом­пез­ной». Иные архи­ереи служат так назы­ва­е­мым «иерей­ским чином», считая, что таким обра­зом они демон­стри­руют urbi et orbi свое сми­ре­ние. Один архи­ерей гово­рил мне, что нали­чие за бого­слу­же­нием ипо­ди­а­ко­нов отвле­кает от молитвы, что архи­ерей­ская служба явля­ется стеной между моля­щи­мися и живым Богом, что ипо­ди­а­коны, посохи, рипиды и прочие атри­буты архи­ерей­ской службы – это «мишура», кото­рая должна быть отри­нута.

Со всем этим я кате­го­ри­че­ски не согла­сен. Если бого­слу­жеб­ный чин отвле­кает тебя от молитвы, зачем идти в цер­ковь? Оста­вайся дома, затвори за собой дверь и молись Богу в полном оди­но­че­стве и тишине. Если ты архи­ерей, но слу­жишь иерей­ским чином, зачем было тебе при­ни­мать архи­ерей­скую хиро­то­нию? Оста­вался бы иереем и служил бы по-иерей­ски. Бывают, разу­ме­ется, случаи, когда архи­ерею при­хо­дится выпол­нять функ­ции свя­щен­ника и слу­жить иерей­ским чином в силу необ­хо­ди­мо­сти. Но когда архи­ерей сти­ли­зу­ется под иерея, это мне пред­став­ля­ется искус­ствен­ным и неоправ­дан­ным. Сми­ре­ние архи­ерея должно выра­жаться не в том, чтобы по своему усмот­ре­нию и вкусу упро­щать бого­слу­жеб­ный чин, а в том, чтобы сле­до­вать цер­ков­ному уставу и не вво­дить в него отсе­бя­тину.

Отмечу, что в рус­ской эми­грант­ской цер­ков­ной среде на Западе суще­ствует явле­ние, незна­ко­мое людям, живу­щим в тра­ди­ци­онно пра­во­слав­ных стра­нах: сти­ли­за­ция под нищету. Корни этого явле­ния уходят во вре­мена первой рус­ской (так назы­ва­е­мой «париж­ской») эми­гра­ции, кото­рая жила в реаль­ной нищете: тогда пра­во­слав­ные при­ходы юти­лись в под­валь­ных поме­ще­ниях, а архи­ереи зара­ба­ты­вали на жизнь под­ме­та­нием улиц. Но вре­мена изме­ни­лись, и совре­мен­ные запад­ные архи­ереи давно уже не бед­ствуют. При этом неко­то­рые из них все же про­дол­жают сти­ли­зо­ваться под нищих. Когда эта сти­ли­за­ция про­ис­хо­дит на быто­вом уровне, с ней можно мириться, но когда она пере­но­сится на бого­слу­жеб­ную прак­тику, мне это пред­став­ля­ется недо­пу­сти­мым. Архи­ерей­ский быт может быть самым про­стым; епи­скоп может не только сти­ли­зо­ваться под нищету, но и реально жить в бед­но­сти и сми­ре­нии. При совер­ше­нии же бого­слу­же­ния он должен пред­ста­вать во всем бла­го­ле­пии архи­ерей­ского сана.

Всякая искус­ствен­ность чужда пра­во­слав­ному бого­слу­же­нию, в нем нет и не должно быть ничего теат­раль­ного, зре­лищ­ного. Детально раз­ра­бо­тан­ное чино­по­сле­до­ва­ние архи­ерей­ской службы при­звано не развле­кать веру­ю­щих и не отвле­кать их от молитвы, а, наобо­рот, вовле­кать их в теур­ги­че­скую мисте­рию небес­ной евха­ри­стии. В бого­слу­же­нии все сим­во­лично, иконно, зна­ково: не только ико­но­стас и цер­ков­ное пение, но и весь бого­слу­жеб­ный чин, весь так назы­ва­е­мый цере­мо­ниал. Когда на малом входе один за другим из алтаря выхо­дят ипо­ди­а­коны, диа­коны и свя­щен­но­слу­жи­тели, вынося свечу, посох, дики­рий, три­ки­рий и рипиды, а архи­ерей в это время читает молитву «Вла­дыко Гос­поди Боже наш, уста­ви­вый на небе­сех чины и воин­ства ангел и архан­гел в слу­же­ние Твоея славы, сотвори со входом нашим входу святых анге­лов быти, сослу­жа­щих нам и сосла­во­сло­вя­щих Твою бла­гость», все это тор­же­ствен­ное шествие явля­ется иконой, сим­во­ли­че­ским изоб­ра­же­нием того вели­че­ствен­ного, сосре­до­то­чен­ного и бла­го­го­вей­ного шествия анге­лов, кото­рое сопро­вож­дает Царя славы на небе­сах. То же отно­сится к вели­кому входу, когда «Царь цар­ству­ю­щих и Гос­подь гос­под­ству­ю­щих при­хо­дит закла­тися и датися в снедь верным, пред­хо­дят же сему лицы анге­льстии со всяким нача­лом и вла­стию, мно­го­очи­тии херу­вими и шесто­кри­ла­тии сера­фими»: именно эти «лицы анге­льстии» и сим­во­ли­зи­ру­ются ипо­ди­а­ко­нами, диа­ко­нами и свя­щен­ни­ками, вхо­дя­щими в алтарь для совер­ше­ния Бес­кров­ной службы.

Если все это «мишура», если все это надо упразд­нить, то почему тогда не упразд­нить заодно и иконы, другие свя­щен­ные изоб­ра­же­ния, бого­слу­жеб­ную утварь, оста­вив лишь голые стены и мини­мум необ­хо­ди­мых для уча­стия в молитве пред­ме­тов? Но только бы не выплес­нуть из ванны вместе с водой и ребенка. Ведь именно по такому пути пошли неко­то­рые про­те­стант­ские общины, кото­рые пре­красно обхо­дятся без икон и без «цере­мо­ни­ала»: у них все просто и убого, как в древ­ней Церкви. Но при­бли­зи­лись ли они к Пре­да­нию Древ­ней Нераз­де­лен­ной Церкви, упро­стив цере­мо­ниал, сведя на нет сим­во­лизм Литур­гии, отка­зав­шись от свя­щен­ных изоб­ра­же­ний, или отошли еще дальше от этого Пре­да­ния?

Добавлю к ска­зан­ному, что архи­ерей­ское слу­же­ние само по себе явля­ется неза­ме­ни­мой литур­ги­че­ской школой для тех, кто в нем участ­вует, в осо­бен­но­сти для ипо­ди­а­ко­нов. Перед каждой служ­бой они обя­заны тща­тельно про­гла­дить архи­ерей­ское обла­че­ние, под­го­то­вить дики­рий и три­ки­рий, другие свя­щен­ные пред­меты, поза­бо­титься о встрече архи­ерея: все это явля­ется частью свя­щен­но­дей­ствия, своего рода ипо­ди­а­кон­ской про­ско­ми­дией. От того, как ведут себя ипо­ди­а­коны во время архи­ерей­ской службы, во многом зави­сит ее общее настро­е­ние и то впе­чат­ле­ние, кото­рое она остав­ляет на веру­ю­щих. Ипо­ди­а­коны – отнюдь не слуги архи­ерея, они слу­жи­тели Бога выш­него: об этом должны пом­нить и они сами, и архи­ерей, и духо­вен­ство, и веру­ю­щие. Подо­бо­страст­ное отно­ше­ние к архи­ерею как «началь­нику» должно вся­че­ски пре­се­каться этим послед­ним: ипо­ди­а­ко­нов надо прежде всего учить бла­го­го­вей­ному отно­ше­нию к Богу, Церкви и алтарю. Архи­ерей должен быть для своих ипо­ди­а­ко­нов не тре­бо­ва­тель­ным и при­дир­чи­вым началь­ни­ком, а отцом и учи­те­лем, бла­го­даря кото­рому и через сослу­же­ние – а не просто при­слу­жи­ва­ние – кото­рому они вво­дятся в мисти­че­ские глу­бины Литур­гии, при­об­ща­ются к тайнам Цар­ства Божия.

Кра­сота пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния. Убран­ство алтаря

Одной из наи­бо­лее харак­тер­ных черт пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния явля­ется кра­сота, бла­го­ле­пие. Эта кра­сота отра­жа­ется также и во внеш­нем устрой­стве храма. Изве­стен рас­сказ из «Пове­сти вре­мен­ных лет» о том, как послы князя Вла­ди­мира, направ­лен­ные им в разные страны для того, чтобы выбрать для Руси пра­виль­ную веру, вер­ну­лись к нему, потря­сен­ные бого­слу­же­нием, на кото­ром они при­сут­ство­вали в Соборе Святой Софии в Кон­стан­ти­но­поле: «Не ведали мы, на небе ли были мы, или на земле, ибо нет на земле такого вели­ко­ле­пия и такой кра­соты, и не знаем, как ее выра­зить. Только то и ведаем, что там Бог с людьми пре­бы­вает, и служба их лучше всех стран». Кто знает, какова была бы судьба Руси, если бы послы князя Вла­ди­мира не посе­тили Святую Софию, не вдох­но­ви­лись бла­го­ле­пием храма и кра­со­той пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния.

В самом устрой­стве пра­во­слав­ного храма есть глу­бо­кая сим­во­лич­ность и глу­бо­кая нази­да­тель­ность. Храм стро­ится либо в форме креста, либо в форме пря­мо­уголь­ника (бази­лика), сим­во­ли­зи­ру­ю­щего Цер­ковь как корабль, как Ноев ковчег, в кото­ром Новый Изра­иль дви­жется по пути в Цар­ство Небес­ное. Визан­тий­ские и рус­ские храмы укра­ша­лись фрес­ками, на кото­рых изоб­ра­жа­лись раз­лич­ные собы­тия Свя­щен­ной исто­рии. Ряды фресок или мозаик опо­я­сы­вали храм, после­до­ва­тельно рас­кры­вая веру­ю­щим основ­ные вехи домо­стро­и­тель­ства спа­се­ния и ста­но­вясь своего рода «Биб­лией в кар­тин­ках». Клас­си­че­ским при­ме­ром могут слу­жить визан­тий­ские моза­ики в сици­лий­ском городе Мон­ре­але, отно­ся­щи­еся к началу XIII века. Здесь в глав­ной части храма мы имеем два ряда мозаик: один изоб­ра­жает вет­хо­за­вет­ную исто­рию от сотво­ре­ния мира до вступ­ле­ния Изра­иля в землю обе­то­ван­ную, другой – ново­за­вет­ную исто­рию от Рож­де­ства Хри­стова до Воз­не­се­ния. В нефах изоб­ра­жены апо­столы Петр и Павел, а также раз­лич­ные собы­тия из исто­рии ранней Церкви, опи­сан­ные в Дея­ниях. Цен­тром всей ком­по­зи­ции явля­ются образы Христа и Божией Матери в алтар­ной апсиде.

В древ­них храмах не было ико­но­стаса, была лишь пре­града, отде­ляв­шая алтарь от осталь­ного про­стран­ства; алтарь оста­вался «про­зрач­ным». Посте­пенно стали появ­ляться ико­но­стасы: сна­чала одно­ярус­ные, потом и мно­го­ярус­ные (послед­ние полу­чили особое рас­про­стра­не­ние на Руси). В наше время ико­но­стас нередко вос­при­ни­ма­ется как стена между алта­рем и храмом, между духо­вен­ством и веру­ю­щими. На самом же деле ико­но­стас – окно в мир иной, ибо с икон на веру­ю­щих смот­рят лики святых. Цель ико­но­стаса – не воз­двиг­нуть барьер между алта­рем и храмом, а тай­но­вод­ство­вать веру­ю­щих в жизнь «Церкви тор­же­ству­ю­щей», где в непре­стан­ном лико­ва­нии святые вместе с анге­лами совер­шают слу­же­ние Богу.

Цар­ские врата в совре­мен­ной прак­тике Рус­ской Церкви оста­ются откры­тыми только при архи­ерей­ском слу­же­нии или в других особых слу­чаях; при иерей­ском слу­же­нии они откры­ва­ются лишь эпи­зо­ди­че­ски. В гре­че­ской прак­тике цар­ские врата оста­ются откры­тыми в тече­ние всей Литур­гии; в неко­то­рых храмах вообще нет цар­ских врат, есть лишь завеса, кото­рая задер­ги­ва­ется по окон­ча­нии бого­слу­же­ния. В данном случае гре­че­ская прак­тика более соот­вет­ствует тра­ди­ции ранней Церкви и изна­чаль­ному смыслу Литур­гии. Так же как и чтение «тайных» молитв про себя, сокры­тие свя­щен­но­слу­жи­теля за мас­сив­ными створ­ками цар­ских врат отнюдь не спо­соб­ствует луч­шему пони­ма­нию Литур­гии веру­ю­щими. Наобо­рот, у послед­них воз­ни­кает ощу­ще­ние непри­част­но­сти совер­ша­ю­ще­муся в алтаре: Литур­гия вос­при­ни­ма­ется как нечто про­ис­хо­дя­щее между свя­щен­ни­ком и Богом, в чем цер­ков­ная община пря­мого уча­стия не при­ни­мает.

Нередко алтарь вос­при­ни­ма­ется как своего рода закры­тое про­стран­ство «за кули­сами», где свя­щен­но­слу­жи­тели и при­служ­ники могут рас­сла­биться вдали от глаз веру­ю­щих. Такое вос­при­я­тие, разу­ме­ется, в корне про­ти­во­ре­чит основ­ному зна­че­нию алтаря как места осо­бого при­сут­ствия Божия. В алтаре живет та Боже­ствен­ная Шехина, та слава Божия, кото­рая неко­гда напол­няла святое святых иеру­са­лим­ского Храма. Всякий, кто нахо­дится в алтаре, должен хра­нить бла­го­го­вей­ное мол­ча­ние, пре­ры­ва­е­мое лишь чте­нием молитв или необ­хо­ди­мыми по ходу службы заме­ча­ни­ями. Раз­го­воры на посто­рон­ние темы в алтаре недо­пу­стимы.

В алтаре не должно быть никого и ничего лиш­него – ника­ких «почет­ных гостей», ника­ких ненуж­ных пред­ме­тов: там должны нахо­диться только непо­сред­ствен­ные участ­ники службы и пред­меты, необ­хо­ди­мые для ее совер­ше­ния. Алтарь нельзя пре­вра­щать в склад цер­ков­ной утвари, кни­го­хра­ни­лище, риз­ницу или иного рода под­соб­ное поме­ще­ние. Мне при­хо­ди­лось на Западе в неко­то­рых пра­во­слав­ных храмах видеть вопи­ю­щий бес­по­ря­док в алтаре: раз­бро­сан­ные там и сям книги, записки, тарелки, кружки для запивки, огарки, угли для кадила, спи­чеч­ные коробки, тряпки, рулоны туа­лет­ной бумаги. Одна­жды во время совер­ше­ния Литур­гии я краем глаза увидел в углу алтаря горя­щий костер: ока­за­лось, свя­щен­ники и при­служ­ники сжи­гали там про­чи­тан­ные записки. Подоб­ные явле­ния про­ис­хо­дят от полной нечув­стви­тель­но­сти по отно­ше­нию к храму и бого­слу­же­нию.

Храм, укра­шен­ный ико­нами и фрес­ками, алтарь, содер­жа­щийся в чистоте и порядке, бла­го­го­вей­ное пове­де­ние свя­щен­но­слу­жи­те­лей – все это явля­ется необ­хо­ди­мыми состав­ля­ю­щими пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния как школы бого­сло­вия и бого­мыс­лия.

***

Мне бы хоте­лось закон­чить свой доклад сло­вами из книги свя­того пра­вед­ного Иоанна Крон­штадт­ского «Мысли о Церкви и пра­во­слав­ном бого­слу­же­нии» (Т. 1. СПб., 1905. С. 185):
Храм и бого­слу­же­ние есть оли­це­тво­ре­ние, осу­ществ­ле­ние всего хри­сти­ан­ства: тут в словах, в лицах и дей­ствиях воз­ве­ща­ется все домо­стро­и­тель­ство нашего спа­се­ния, вся свя­щен­ная и цер­ков­ная исто­рия, вся бла­гость, пре­муд­рость, вер­ность и неиз­ме­ня­е­мость Божия в Своих делах и обе­то­ва­ниях, правда и свя­тость Его, вечная сила Его. Тут чудная во всем гар­мо­ния, изу­ми­тель­ная логи­че­ская связь в целом и частях: это истин­ная боже­ствен­ная пре­муд­рость, доступ­ная про­стым, любя­щим серд­цам.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки