Главная » Алфавитный раздел » Любовь » Что значит любить Бога?
Распечатать Система Orphus

Что значит любить Бога?

( Что значит любить Бога? 5 голосов: 5 из 5 )

иеромонах Георгий Соколов

 

В Новом Завете Богом для людей дана всего лишь одна единственная заповедь: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин 13:34). Почему же, спрашивается, Господь не повторил ветхозаветную заповедь о любви к Богу? Ведь можно бы было сказать: «Заповедь новую даю вам: да любите Бога и друг друга». Разве любить Бога уже стало не нужно? Ответ на этот вопрос заключается в том, что Новый Завет принес с собой удивительную истину: Бог и есть любовь. Что тогда значит любить Бога? Любить любовь? Но это непонятно, это нонсенс. В Евангелии от Матфея Христос говорит такие слова: «…где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф 18:20). Глубину смысла сказанного Господом часто недопонимают. Эти слова значат, что Бог не может пребывать изолированно в одной личности, но пребывает как межличностная связь любящих друг друга душ, там, где двое или более собраны во имя Его, то есть собраны ради любви. Любовь не может быть моноипостасна, она связывает любящие друг друга личности и наполняет их.

Нужно заметить, что Бог может пребывать только именно между личностями, связуя их, то есть Он не может пребывать между личностью и чем-либо безличностным, как-то каким-либо творением, предметом, идеей. Истинно любить может только личность, и истинно любить можно только личность, потому что только личность является богоподобной вечной субстанцией — вместилищем Бога, все остальное временно, а значит призрачно, не вечно, не истинно. Поэтому очень опрометчиво поступают те, кто ставит любовь к каким-либо предметам, идеям, принципам превыше любви к другим людям. В сущности, такой человек ставит временное превыше вечного, ложь превыше истины, страсть превыше любви, дьявола превыше Бога. Такой человек наполняет сосуд своего сердца не вечным Богом, а призрачной пустотой, небытием. Другие люди, другие личности, являются поэтому для нас высшей ценностью, ибо в них мы обретаем Бога. Святые отцы говорят, что заповедь о любви к Богу содержится внутри заповеди о любви к ближнему.

Мы уже говорили от том, что с детства у личности формируются устойчивые представления о любви — духовные константы: любовь к родителям, к своему супругу, к своим детям. На основании этого фундаментального опыта любви у человека складываются отношения с другими людьми. Но дьявол тоже не сидит сложа руки: посредством искушений он пытается навязать человеку любовь не к другим людям, а к призракам: каким-либо вещам, идеям, принципам. В сущности, это не любовь, а страсти — извращенное подобие любви. И тут уж кто кого победит. Порой очень больно бывает наблюдать, как даже среди священников и монахов, то есть среди тех людей, которые должны быть образцами любви к ближним, пристрастие к каким-либо вещам, идеям, даже заповедям поставляется превыше любви к людям. Любящий призрачное рискует остаться в вечности в одиночестве. Это в Царстве Небесном радуются вместе, а в аду мучаются в одиночестве.

По учению Церкви после телесной смерти нет возможности покаяния, но хочется верить, что она все-таки есть. Как нельзя лучше эта надежда выражена в сказке Ганса Христиана Андерсена под названием «Девочка, наступившая на хлеб».

«Вы, конечно, слышали о девочке, которая наступила на хлеб, чтобы не запачкать башмачков, слышали и о том, как плохо ей потом пришлось. Она была бедная, но гордая и спесивая девочка. В ней, как говорится, были дурные задатки. Крошкой она любила ловить мух и обрывать у них крылышки; ей нравилось, что мухи из летающих насекомых превращались в ползающих. Ловила она также майских и навозных жуков, насаживала их на булавки и подставляла им под ножки зеленый листик или клочок бумаги. Бедное насекомое ухватывалось ножками за бумагу, вертелось и изгибалось, стараясь освободиться от булавки, а Инге смеялась:

– Майский жук читает! Ишь, как переворачивает листок!

С летами она становилась скорее хуже, чем лучше; к несчастью своему, она была прехорошенькая, и ей хоть и доставались щелчки, да все не такие, какие следовало.

– Крепкий нужен щелчок для этой головы! – говаривала ее родная мать. – Ребенком ты часто топтала мой передник, боюсь, что, выросши, ты растопчешь мне сердце!

Так оно и вышло. Инге уехала и поступила в услужение к знатным господам, в помещичий дом. Господа обращались с нею как с своею родной дочерью, и в новых нарядах Инге, казалось, еще похорошела, зато и спесь ее все росла да росла. Целый год прожила она у хозяев, и вот они сказали ей:

– Надо тебе навестить своих стариков, Инге! Вот тебе белый хлеб, снеси его им. То-то они обрадуются тебе!

Инге нарядилась в самое лучшее платье, надела новые башмаки, приподняла платьице и осторожно пошла по дороге, стараясь не запачкать башмачков, – ну, за это и упрекать ее нечего. Но вот тропинка свернула на болото; идти надо было по грязи. Не долго думая, Инге бросила в грязь свой хлеб, чтобы наступить на него и перейти лужу, не замочив ног. Но едва она ступила на хлеб одною ногой, а другую приподняла, собираясь шагнуть на сухое место, хлеб начал погружаться с нею все глубже и глубже в землю, – только черные пузыри пошли по луже! И девочка попала в ад, – люди с задатками могут попасть туда и не прямым путем, а окольным!

Передняя уходила в бесконечность; поглядеть вперед – голова закружится, оглянуться назад – тоже. И вся она запружена изнемогающими грешниками, ожидавшими, что вот-вот двери милосердия отворятся. Долгонько приходилось им ждать! Большущие, жирные, переваливающиеся с боку на бок пауки оплели их ноги тысячелетнею паутиной; она сжимала их, точно клещами, сковывала крепче медных цепей. Кроме того, души грешников терзались вечною мучительною тревогой. Скупой, например, терзался тем, что оставил ключ в замке своего денежного ящика, другие… да и конца не будет, если примемся перечислять терзания и муки всех грешников!

И мать Инге и все там, наверху, уже знали о ее грехе, знали, что она наступила на хлеб и провалилась сквозь землю. Один пастух видел все это с холма и рассказал другим.

– Как ты огорчила свою мать, Инге! – повторяла мать. – Да я другого и не ждала!

Слышала она и слова своих господ, почтенных людей, обращавшихся с нею как с дочерью: «Она большая грешница! Она не чтила даров Господних, попирала их ногами! Не скоро откроются для нее двери милосердия!»

Слышала она и песню, которую сложили о ней люди, песню «о спесивой девочке, наступившей на хлеб, чтобы не запачкать башмаков». Ее распевали по всей стране. И душа Инге становилась еще грубее, еще ожесточеннее. Слышала она также, как историю ее рассказывали детям, и малютки называли ее безбожницею.

– Она такая гадкая! Пусть теперь помучается хорошенько! – говорили дети. Только одно дурное слышала о себе Инге из детских уст.

Но вот раз, терзаясь от голода и злобы, слышит она опять свое имя и свою историю. Ее рассказывали одной невинной маленькой девочке, и малютка вдруг залилась слезами о спесивой, суетной Инге.

– И неужели она никогда не вернется сюда, наверх? – спросила малютка.

– Никогда! – ответили ей.

– А если она попросит прощения, обещает никогда больше так не делать?

– Да она вовсе не хочет просить прощения!

– Ах, как бы мне хотелось, чтобы она попросила прощения! – сказала девочка и долго не могла утешиться. – Я бы отдала свой кукольный домик, только бы ей позволили вернуться на землю! Бедная, бедная Инге!

Слова эти дошли до сердца Инге, и ей стало как будто полегче: в первый раз нашлась живая душа, которая сказала: «бедная Инге!» и не прибавила ни слова о ее грехе. Маленькая невинная девочка плакала и просила за нее!.. Какое-то странное чувство охватило душу Инге; она бы, кажется, заплакала сама, да не могла, и это было новым мучением.

На земле годы летели стрелою, под землею же все оставалось по-прежнему. Инге слышала свое имя все реже и реже, – на земле вспоминали о ней все меньше и меньше. Но однажды долетел до нее вздох: «Инге! Инге! Как ты огорчила меня! Я всегда это предвидела!» Это умирала мать Инге. Слышала она иногда свое имя и из уст старых хозяев. Хозяйка, впрочем, выражалась всегда смиренно: «Может быть, мы еще свидимся с тобою, Инге! Никто не знает, куда попадет!» Но Инге-то знала, что ее почтенной госпоже не попасть туда, куда попала она. Медленно, мучительно медленно ползло время.

И вот Инге опять услышала свое имя и увидела, как над нею блеснули две яркие звездочки: это закрылась на земле пара кротких очей. Прошло уже много лет с тех пор, как маленькая девочка неутешно плакала о «бедной Инге»; малютка успела вырасти, состариться и была отозвана Господом Богом к себе. В последнюю минуту, когда в душе вспыхивают ярким светом воспоминания целой жизни, вспомнились умирающей и ее горькие слезы об Инге, да так живо, что она невольно воскликнула: «Господи, может быть, и я, как Инге, сама того не ведая, попирала ногами Твои всеблагие дары, может быть, и моя душа была заражена спесью, и только Твое милосердие не дало мне пасть ниже, но поддержало меня! Не оставь же меня в последний мой час!»

И глаза умирающей закрылись, но очи души ее отверзлись, и так как об Инге была ее последняя мысль, то она и узрела своим духовным взором то, что было скрыто от земного – увидала, как низко пала Инге. При этом зрелище благочестивая душа залилась слезами и явилась к престолу Царя Небесного, плача и молясь о грешной душе так же искренно, как плакала ребенком. Эти рыдания и мольбы отдались эхом в пустой оболочке, заключавшей в себе терзающуюся душу, и душа Инге как бы переродилась от этой нежданной любви к ней. Божий Ангел плакал о ней! Чем она заслужила это? Измученная душа оглянулась на всю свою жизнь, на все содеянное ею и залилась слезами, каких никогда не знавала Инге. Жалость к самой себе наполнила ее: ей казалось, что двери милосердия останутся для нее запертыми на веки вечные! И вот едва она с сокрушением осознала это, в подземную пропасть проник луч света, сильнее солнечного, который растопляет снеговика, слепленного на дворе мальчуганами, и быстрее, чем тает на теплых губах ребенка снежинка, растаяла окаменелая оболочка Инге. Маленькая птичка молнией взвилась из глубины на волю.

Зима стояла суровая, воды были скованы толстым льдом, для птиц и зверей лесных наступили трудные времена. Маленькая пташка летела над дорогой, отыскивая и находя в снежных бороздах, проведенных санями, зернышки, а возле стоянок для кормежки лошадей – крошки хлеба; но сама она съедала всегда только одно зернышко, одну крошку, а затем сзывала кормиться других голодных воробышков. Летала она и в города, осматривалась кругом и, завидев накрошенные из окна милосердною рукой кусочки хлеба, тоже съедала лишь один, а все остальное отдавала другим. За зиму птичка собрала и раздала так много хлебных крошек, что все они вместе весили столько же, сколько хлеб, на который наступила Инге, чтобы не запачкать башмаков. И когда была найдена и отдана последняя крошка, серые крылья птички превратились в белые и широко распустились.

– Вон летит морская ласточка! – сказали дети, увидав белую птичку. Птичка то ныряла в волны, то взвивалась навстречу солнечным лучам и вдруг исчезла в этом сиянии. Никто не видал, куда она делась.

– Она улетела на солнышко! – сказали дети». 1

Любовь рождается в ответ на любовь. Любовь вечна, и она вечно любит и вечно ждет каждого из нас.

 

1. Андерсен Ганс Христиан. «Девочка, наступившая на хлеб».

 

Источник: http://georgiysokolov.ru

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru