Идеальные женские характеры Древней Руси

Как ни стран­на́ мо­жет по­ка­зать­ся неко­то­рым чи­та­те­лям да­же са­мая мысль о воз­мож­но­сти иде­аль­но­го, ху­до­же­ствен­но­го пред­став­ле­ния жен­щи­ны в древ­не­рус­ской ли­те­ра­ту­ре, ко­то­рая во­об­ще не от­ли­ча­лась ху­до­же­ствен­ным твор­че­ством и то­го ме­нее бы­ла спо­соб­на, по гру­бо­сти на­ших ста­рин­ных нра­вов, ви­деть в жен­щине что-ни­будь иде­аль­ное, од­на­ко в на­шей ста­рине, при всех недо­стат­ках ее в пра­виль­ном ли­те­ра­тур­ном раз­ви­тии, бы­ла од­на бла­го­твор­ная сре­да, вра­ща­ясь в ко­то­рой на­ши пред­ки умом и серд­цем ми­ри­лись с ху­до­же­ствен­ным, иде­аль­ным ми­ром и вы­ка­зы­ва­ли несо­мнен­ные про­блес­ки твор­че­ско­го вдох­но­ве­ния. Все, что не вхо­ди­ло в эту сре­ду, воз­но­си­лось из скуд­ной дей­стви­тель­но­сти ста­ро­го рус­ско­го бы­та в свет­лую об­ласть по­э­зии, со­гре­ва­лось жи­вей­шим со­чув­стви­ем и при­ни­ма­ло ра­дуж­ный ко­ло­рит твор­че­ской фан­та­зии. Эта бла­го­твор­ная сре­да бы­ла – ве­ро­ва­нье; эти про­свет­лен­ные иде­а­лы древ­ней Ру­си бы­ли те из­бран­ные лю­ди, свя­тые и бла­жен­ные, ко­то­рых Жи­тия пред­ла­га­ют ис­то­ри­ку рус­ской ли­те­ра­ту­ры са­мый обиль­ный ма­те­ри­ал для изу­че­ния на­шей ста­рой Ру­си, не толь­ко в ре­ли­ги­оз­ном и во­об­ще бы­то­вом, но и в ху­до­же­ствен­ном от­но­ше­нии.

Немно­гие остат­ки древ­ней на­род­ной по­э­зии, до­шед­шие до нас в пись­мен­ных па­мят­ни­ках до­пет­ров­ской ли­те­ра­ту­ры, да­ют пра­во за­клю­чать, что на­род знал и дру­гие иде­аль­ные ти­пы, не ду­хов­но­го, а свет­ско­го, или мир­ско­го, ха­рак­те­ра: но лю­ди гра­мот­ные чуж­да­лись этих иде­а­лов и в сво­их пи­са­ни­ях укло­ня­лись от греш­но­го, по их по­ня­ти­ям, бе­сов­ско­го на­ва­жде­ния на­род­ной по­э­зии. Му­ром­ская ле­ген­да о Пет­ре и Фев­ро­нии[1] при­над­ле­жит, в этом от­но­ше­нии, к немно­гим ис­клю­че­ни­ям, чис­ло ко­то­рых, при бо­лее тща­тель­ной раз­ра­бот­ке на­шей ста­ри­ны, мо­жет быть, со вре­ме­нем уве­ли­чит­ся.

Гра­мот­но­го че­ло­ве­ка за­ни­ма­ли не ска­зоч­ные иде­а­лы, вро­де Доб­ры­ни Ни­ки­ти­ча или Але­ши По­по­ви­ча; к ним, как со­зда­ньям вы­мыс­ла, и при­том вы­мыс­ла гре­хов­но­го, не мог он пи­тать со­чув­ствия. Ему нуж­на бы­ла ис­ти­на, и по­то­му он бо­лее удо­вле­тво­рял­ся ле­то­пи­сью. Впро­чем, рас­ска­зы о том, что де­ла­лось в том или дру­гом го­ро­де, как во­е­ва­ли меж­ду со­бой кня­зья или как опу­сто­ша­ли Рус­скую зем­лю по­лов­цы, та­та­ры и лит­ва, мог­ли быть очень ин­те­рес­ны и на­зи­да­тель­ны; но рас­ска­зы эти дей­ство­ва­ли бо­лее на ум и ча­стию на пат­ри­о­ти­че­ское чув­ство, а твор­че­ское во­оду­шев­ле­ние остав­ля­ли в по­кое и по­то­му ни­сколь­ко не мог­ли об­нять все ду­хов­ные ин­те­ре­сы че­ло­ве­ка, как обык­но­вен­но об­хва­ты­ва­ет их про­из­ве­де­ние соб­ствен­но ху­до­же­ствен­ное. Да­же са­мая ле­то­пись, чтобы вполне овла­деть вни­ма­ни­ем чи­та­те­ля, чтобы об­хва­тить все нрав­ствен­ное су­ще­ство его, вре­мя от вре­ме­ни пе­ре­хо­ди­ла от свет­ской ис­то­рии к жи­тию свя­тых, от то­го, что де­ла­лось про­сто и обык­но­вен­но, к то­му, что со­вер­ша­лось в ми­ре чу­дес по неве­до­мым че­ло­ве­ку бо­же­ствен­ным си­лам. Та­ким об­ра­зом, са­мая ле­то­пись, вы­сту­пая из пре­де­лов дей­стви­тель­но­сти и про­ни­ка­ясь ве­ро­ва­ни­ем в чу­дес­ное, ино­гда мог­ла воз­но­сить чи­та­те­ля в мир иде­аль­ный.

Но соб­ствен­ное на­зна­че­ние изо­бра­жать этот выс­ший, иде­аль­ный мир при­над­ле­жит Жи­ти­ям рус­ских по­движ­ни­ков. На­чи­ная свой рас­сказ, ав­тор жи­тия тот­час же пе­ре­но­сит­ся сво­им вос­тор­жен­ным ду­хом к вы­со­ко­му иде­а­лу нрав­ствен­но­го со­вер­шен­ства в ли­це то­го угод­ни­ка, о ко­то­ром пи­шет. Как ста­рин­ный ми­ни­а­тю­рист XVIII в., укра­шая свя­щен­ные ру­ко­пи­си изо­бра­же­ни­я­ми, хо­тя и све­дущ был в ис­кус­стве, но, от бла­го­че­сти­во­го уми­ле­ния, по вы­ра­же­нию Дан­та[2], тре­пе­та­ла ру­ка его, так и ав­тор жи­тия, при сту­пая к сво­е­му бла­го­че­сти­во­му по­дви­гу, при­зна­ет­ся, что он, взяв трость и на­чав ею пи­сать, не раз бро­сал ее: «Тре­пет­на бо ми дес­ни­ца, яко сквер­на су­щи и недо­стой­на к на­чи­на­нию по­ве­сти»; но по­том, уте­ша­ясь мо­лит­вою и на­хо­дя в ней для се­бя и нрав­ствен­ную под­по­ру, и твор­че­ское вдох­но­ве­ние, при­ни­мал­ся пи­сать как бы в по­э­ти­че­ском вос­тор­ге, весь про­ник­ну­тый ве­ро­ва­ньем и лю­бо­вью к изо­бра­жа­е­мо­му им угод­ни­ку[3].

Од­на­ко же и в этой все при­ми­ря­ю­щей и без­мя­теж­ной об­ла­сти, воз­не­сен­ной над бед­стви­я­ми древ­ней Ру­си, суж­де­на бы­ла рус­ской жен­щине не очень счаст­ли­вая до­ля. Хо­тя ре­ли­ги­оз­ные иде­а­лы древ­ней Оль­ги, Ев­фро­си­нии Суз­даль­ской, Фев­ро­нии Му­ром­ской да­ют нам пра­во ду­мать, что в древ­ней Ру­си жен­щи­на не на­столь­ко бы­ла уни­же­на, чтобы не мог­ла по­чи­тать­ся до­стой­ною си­я­ния свя­то­сти, од­на­ко все же не бо­лее, как за ше­стью рус­ски­ми жен­щи­на­ми со­хра­ни­лась до на­ших вре­мен в об­щем при­зна­нии эта вы­со­кая честь; да и те все бы­ли кня­же­ско­го зва­ния, и хо­тя они сме­ни­ли свой кня­же­ский оре­ол на бо­лее свет­лый, по­движ­ни­че­ский, но все же они и без то­го, уже по сво­е­му зем­но­му са­ну, име­ли пра­во на ис­то­ри­че­скую из­вест­ность[4]. А меж­ду тем сколь­ко до­стой­ных ма­те­рей, и су­пруг, и де­виц, в их пе­чаль­ном су­ще­ство­ва­нии, по всем сте­пе­ням со­сло­вий, на всем про­тя­же­нии древ­ней Ру­си, об­ре­че­но бы­ло на со­вер­шен­ную без­вест­ность! От всех ута­ен­ная, в тес­ном кру­гу вра­щав­ша­я­ся, тем­ная и тя­же­лая жизнь их и по смер­ти воз­на­граж­да­лась тем­ною без­вест­но­стью.

Рус­ская жен­щи­на име­ет пол­ное пра­во жа­ло­вать­ся на невни­ма­ние к ней ста­рин­ных гра­мот­ни­ков, и осо­бен­но жен­щи­на из про­сто­го кре­стьян­ско­го бы­та. За­слу­жи­ва­ла ли эта по­след­няя вни­ма­ния – дру­гой во­прос. Мы толь­ко изъ­яв­ля­ем со­жа­ле­ние о пе­чаль­ном фак­те. Бли­жай­шее зна­ком­ство со ста­рин­ны­ми пре­да­ни­я­ми, мо­жет быть, осве­тит бо­лее уте­ши­тель­ным све­том эту тем­ную сто­ро­ну древ­ней Ру­си.

Ли­те­ра­тур­ные и ху­до­же­ствен­ные по­ня­тия об иде­а­ле раз­ли­ча­ют­ся по эпо­хам и мест­но­стям. В пе­ри­од ми­фи­че­ский, на­при­мер в пес­нях «Древ­ней Эд­ды», по­э­ти­че­ский иде­ал опре­де­лял­ся бо­же­ствен­ны­ми чер­та­ми Оди­на, То­ра, Фреи и боль­шим или мень­шим при­бли­же­ни­ем к этим су­ще­ствам. В эпо­ху ге­ро­и­че­скую, во­ин­ствен­ную, храб­рость – непре­мен­ное до­сто­я­ние ге­роя, одер­жи­ва­ю­ще­го по­бе­ды и со­вер­ша­ю­ще­го чу­дес­ные по­дви­ги. Во вре­ме­на ры­цар­ства кра­со­та – необ­хо­ди­мая и ча­сто един­ствен­ная при­над­леж­ность иде­аль­ной жен­щи­ны. Те­перь, на­про­тив то­го, не в од­ной толь­ко храб­ро­сти, не в по­бе­де над чу­до­ви­ща­ми, ко­то­рых ни­кто уже не встре­ча­ет, не в кра­со­те, ли­шен­ной бо­лее проч­ных до­сто­инств, а в ка­че­ствах нрав­ствен­ных, в бла­го­род­стве ха­рак­те­ра, в по­дви­гах са­мо­от­вер­же­ния и граж­дан­ской доб­ле­сти и в дру­гих по­доб­ных то­му до­сто­ин­ствах по­эт на­хо­дит очер­та­ния и крас­ки, до­стой­ные ху­до­же­ствен­но­го иде­а­ла, ко­то­рым он вдох­нов­ля­ет­ся.

Храб­рость, хо­тя бы и смяг­чен­ная доб­ро­тою и укра­шен­ная ве­ли­ко­ду­ши­ем, в гла­зах ста­рин­но­го рус­ско­го пи­са­те­ля не мог­ла уже пред­ста­вить все необ­хо­ди­мые дан­ные для со­зда­ния вполне иде­аль­но­го, по его по­ня­ти­ям, су­ще­ства. Вся­кая лич­ность, сво­и­ми нрав­ствен­ны­ми со­вер­шен­ства­ми вы­сту­пав­шая из тол­пы, пред­став­ля­лась ему окру­жен­ною орео­лом свя­то­сти.

Один из на­ших бла­го­че­сти­вых гра­мот­ни­ков XVI в., бо­ярин Ми­ха­ил Туч­ков[5], опи­сы­вая чу­де­са свя­то­го, меж­ду про­чим, го­во­рит: «Слы­шал я неко­гда, как чи­та­ли кни­гу о пле­не­нии Трои. В этой кни­ге пле­те­ны мно­гие по­хва­лы Ел­ли­нам, от Оми­ра и Ови­дия. Толь­ко еди­ной ра­ди буй­ствен­ной храб­ро­сти та­кой по­хва­лы спо­до­би­лись, что па­мять о них не из­гла­ди­лась в те­че­нии мно­гих лет. Но хо­тя Ер­кул (Гер­ку­лес) и храбр, од­на­ко в глу­би­ну нече­стия по­гру­жал­ся и тварь па­че Твор­ца по­чи­тал. Так­же и Ахилл и тро­ян­ско­го ца­ря При­а­ма сы­но­вья бы­ли Ел­ли­ны, и от Ел­лин по­хва­ля­е­мые, спо­до­би­лись та­кой пре­лест­ной сла­вы. Коль­ми па­че мы долж­ны по­хва­лять и по­чи­тать свя­тых и преб­ла­жен­ных и ве­ли­ких на­ших чу­до­де­ла­те­лей, ко­то­рые та­кую по­бе­ду над вра­га­ми одер­жа­ли и та­кую от Бо­га бла­го­дать при­ня­ли, что не толь­ко че­ло­ве­ки, но и са­мые ан­ге­лы их по­чи­та­ют и сла­вят. Мы ли же не бу­дем о чу­де­сах их про­по­ве­дать?» Так го­во­рил сын че­ло­ве­ка, пять лет управ­ляв­ше­го Нов­го­ро­дом в цар­ство­ва­ние Ва­си­лия Ива­но­ви­ча, а впо­след­ствии сам при­хо­див­ший в этот го­род во вре­мя ма­ло­лет­ства Ива­на Ва­си­лье­ви­ча, со­би­рать вой­ско про­тив без­бож­ных ага­рян.

Лю­би­мый на­ро­дом князь, или по­кро­ви­тель го­ро­да, и осо­бен­но мо­на­сты­ря, по­бе­ди­тель вра­гов и по­бор­ник за пра­вое де­ло, или же пред­при­им­чи­вый про­све­ти­тель, про­ло­жив­ший путь по непро­хо­ди­мым ле­сам и бо­ло­там, и в да­ле­кой глу­ши по­ло­жив­ший на­ча­ло бу­ду­ще­му про­све­ще­нию со­ору­же­ни­ем ча­сов­ни и при ней ке­лей­ки, од­ним сло­вом, ве­ли­кий че­ло­век, до­стой­ный вся­ко­го ува­же­ния, остав­лял по се­бе в па­мя­ти бла­го­че­сти­вых по­том­ков иде­аль­ный об­раз, оза­рен­ный лу­ча­ми свя­то­сти.

Бу­дучи про­слав­ля­е­мы, эти зна­ме­ни­тые де­я­те­ли в тех мест­но­стях, где они под­ви­за­лись, ста­но­ви­лись ге­ро­я­ми мест­ны­ми, и в те­че­ние ве­ков па­мять их чти­лась, как об­ласт­ная или мест­ная свя­ты­ня. Как в го­судар­ствен­ном де­ле Москве суж­де­но бы­ло по­ко­рить все об­ласт­ные си­лы древ­ней Ру­си и со­сре­до­то­чить их в се­бе, так и в от­но­ше­нии мест­ных свя­тынь Москва бы­ла цен­тром, к ко­то­ро­му со­би­ра­лись все об­ласт­ные свя­щен­ные пре­да­нья и из мест­ных, про­вин­ци­аль­ных, ста­ли по­том все­рос­сий­ски­ми. В об­ла­сти ли­те­ра­ту­ры это со­вер­ши­лось в XVI в., при по­со­бии об­ра­зо­ван­но­го Но­ва­го­ро­да, в Ма­ка­рьев­ских Че­тьих-Ми­не­ях, и по­том во вто­рой чет­вер­ти XVII в. в Про­ло­гах, в ко­то­рые вне­се­ны бы­ли мно­гие ска­за­ния о мест­ных рус­ских свя­ты­нях и о мест­ных свя­тых.

Од­на­ко, несмот­ря на то, мно­же­ство об­ласт­ных свя­щен­ных пре­да­ний оста­ва­лось до позд­ней­ших вре­мен мест­ною соб­ствен­но­стью раз­лич­ных кон­цов на­ше­го оте­че­ства и не во­шло в об­щее до­сто­я­ние всей рус­ской на­род­но­сти. Имен­но в этих-то мест­ных пре­да­ньях и со­хра­ни­лась па­мять о мно­гих до­стой­ных ува­же­ния жен­щи­нах древ­ней Ру­си.

В на­ча­ле XVIII в. бы­ла со­став­ле­на дра­го­цен­ная для изу­че­ния на­шей ста­ри­ны «Кни­га гла­го­ле­мая о Рос­сий­ских свя­тых, где в ко­ем гра­де, или об­ла­сти, или в мо­на­сты­ре, или в пу­сты­ни по­жи­ве и чу­де­са со­тво­ри, вся­ко­го чи­на свя­тых». Со­глас­но раз­ви­тию древ­не­рус­ской на­род­но­сти и ли­те­ра­ту­ры, она рас­по­ло­же­на по мест­но­стям, то есть по об­ла­стям и го­ро­дам.

Для же­ла­ю­щих пред­ла­гаю здесь по этой кни­ге пе­ре­чень всех свя­то­чти­мых жен­щин древ­ней Ру­си.

1) Ки­ев.

Св. Ве­ли­кая Кня­ги­ня Оль­га, в св. кре­ще­нии Еле­на. Кре­сти­ся в ле­то 6463, пре­ста­ви­ся в ле­то 6477. Об­ре­те­ны мо­щи в ле­то 6493 ме­ся­ца июля в 12 день.

Св. Ве­ли­кая Княж­на Ан­на Все­во­ло­дов­на пре­ста­ви­ся в ле­то 6594 майя в 18 день, в ино­ки­нях, в Ан­дре­ев­ском мо­на­сты­ре в Ки­е­ве, зо­во­ма Ян­ка.

Св. Княж­на Ули­а­на Обо­лен­ская. По­ло­же­на в Пе­чер­ском Мо­на­сты­ре в ле­то 6600 июля в 26 день.

2) Нов­го­род.

Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня Ан­на (су­пру­га Св. В. К. Вла­ди­ми­ра Яро­сла­ви­ча). Пре­ста­ви­ся в ле­то 6570.

Св. Княж­на Че­хи­на, ино­ки­ня Ха­ри­ти­на, в Пет­ро­пав­лов­ском мо­на­сты­ре на Си­ни­чье го­ре, в ле­то 6600 ок­тяб­ря в 5 день. Ро­дом Ко­ролев­ства Ли­тов­ско­го.

Св. пре­по­доб­ная Гли­ке­рия де­ви­ца, в Но­ве­го­ро­де на Ле­го­щи ули­це, в церк­ви Фло­ра и Лав­ра.

3) Псков.

Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня Ма­рия Ди­мит­ри­ев­на Алек­сан­дро­ви­ча Нев­ско­го, же­на До­мон­то­ва. Пре­ста­ви­ся в ле­то 6808.

Пре­по­доб­ная ино­ки­ня Вас­са Пе­чер­ская. Бы­ла со­жи­тель­ни­ца до ино­че­ства Ио­ны-стро­и­те­ля (Пе­чер­ской оби­те­ли).

4) Москва.

Св. пре­по­доб­ная Ве­ли­кая Кня­ги­ня Ев­до­кия, во ино­ки­нях Ев­фро­си­ния, на­чаль­ни­ца Воз­не­сен­ско­го мо­на­сты­ря. Пре­ста­ви­ся в ле­то 6915 июня в 17 день.

Пре­по­доб­ная ма­ти Еле­на, игу­ме­нья Но­во­де­ви­чья мо­на­сты­ря, иже на Москве. Пре­ста­ви­ся в ле­то 7056 но­яб­ря в 8 день.

5) Яро­славль.

Св. бла­го­вер­ные Кня­ги­ня Ксе­ния и Ана­ста­сия. По­ло­же­ны в Древ­ле­пет­ро­пав­лов­ском мо­на­сты­ре.

6) Устюг.

(Св. пра­вед­ный Иоанн и) Св. пра­вед­ная Ма­рия, же­на его. На­чаль­ни­ки гра­да Устю­га. По­ло­же­ны у церк­ви Воз­не­се­ния Гос­под­ня на по­са­де. Бе­ша в ле­то 6000.

7) Но­во­торжск, ина­че Тор­жок.

(Св. Князь Си­ме­он Вя­зем­ский. Уби­ен от Кня­зя Юрия Смо­лен­ско­го в ле­то 6900.)

Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня Иули­а­на, Но­во­торж­ская Чу­до­тво­ри­ца. Уби­е­на от то­го же Кня­зя за це­ло­муд­рие в ле­то 6900.

8) Ка­шин.

Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня ино­ки­ня Ан­на, Ка­шин­ская Чу­до­тво­ри­ца. Пре­ста­ви­ся в ле­то 6830.

9) Ва­силев.

(Св. и пре­по­доб­ный Гав­ри­ил и) сест­ра его Ана­ста­сия, Ва­силев­ские Чу­до­твор­цы. Бе­ша в ле­то 7000.

10) Суз­даль.

Св. пра­вед­ная Княж­на ино­ки­ня Ев­фро­си­ния, иже в Риз­по­ло­жен­ском мо­на­сты­ре. Пре­ста­ви­ся в ле­то 6708 сен­тяб­ря в 25 день.

Св. пра­вед­ная Кня­ги­ня ино­ки­ня Со­фия, иже в в По­кров­ском мо­на­сты­ре. Пре­ста­ви­ся в ле­то 7000 де­каб­ря в 16 день.

11) Шуя.

Св. Ев­фро­си­ния Чу­до­тво­ри­ца.

12) Вла­ди­мир.

Св. бла­го­вер­ная Ве­ли­кая Кня­ги­ня Фе­о­до­сия, в ино­ки­нях Ев­фро­си­ния, чуд­ная, ма­ти Алек­сандра Нев­ско­го. Пре­ста­ви­ся в ле­то 6770 майя в 4 день.

Св. бла­го­вер­ная Ве­ли­кая Кня­ги­ня Ага­фия Все­во­ло­дов­на Черм­на­го, же­на кня­же Ге­ор­ги­е­ва, сест­ра кня­зя Ми­ха­и­ла Чер­ни­гов­ско­го и Св. Кня­ги­ни Ма­рия и Хри­сти­на, сно­хи ея, и Св. Княж­на, дщерь ея, Фе­о­до­ра де­ви­ца. По­стра­да­ша от Ба­ты­евых Та­тар во взя­тии гра­да Вла­ди­ми­ра в со­бор­ной церк­ви, от ог­ня и ды­ма скон­ча­ша­ся в ле­то 6747 фев­ра­ля в 3 день во ино­цех.

13) Пе­ре­я­с­лавль Ря­зан­ский.

Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня Ев­прак­сия (же­на Св. бла­го­вер­но­го Кня­зя Фе­о­до­ра Юрье­ви­ча). Са­ма ри­ну­ся с вы­со­ка те­ре­ма за чи­сто­ту те­лес­ную, и с сы­ном сво­им Кня­жи­чем Иоан­ном, еди­но­лет­ным.

14) Му­ром.

(Св. бла­го­вер­ный Князь Петр и) Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня Фев­ро­ния, Му­ром­ския Чу­до­твор­цы, в ино­цех пре­ста­ви­ша­ся в ле­то 6735 июня в 25 день.

(Св. бла­го­вер­ный Князь Кон­стан­тин Свя­то­сла­вич Му­ром­ский и) Св. бла­го­вер­ная Кня­ги­ня его Ири­на... Бе­ша в ле­то 6700.

Св. пра­вед­ная бо­ляры­ня Ули­а­ния, иже в се­ле Ла­зо­рев­ском, но­вая Чу­до­тво­ри­ца. Пре­ста­ви­ся в ле­то 7112 ген­ва­ря во 2 день.

15) Ниж­ний Нов­го­род.

Св. бла­го­вер­ная Ве­ли­кая Кня­ги­ня Фе­о­до­ра, быв­шая же­на Кня­зя Ан­дрея Кон­стан­ти­но­ви­ча Ни­же­го­род­ско­го, иже в За­ча­тей­ском мо­на­сты­ре по­жив­шая и со­здав­шая. Пре­ста­ви­ся в ле­то 6800.

Из пе­реч­ня рус­ских жен­щин, мест­но чти­мых, яв­ству­ет сле­ду­ю­щее. Во-пер­вых, по­чти все они кня­же­ско­го ро­да. Ис­клю­че­ния так ни­чтож­ны, что ка­жут­ся чи­стою слу­чай­но­стью. Во-вто­рых, при свя­то­чти­мом су­пру­ге че­ству­ет­ся очень ча­сто и его же­на. В-тре­тьих, ино­гда че­ство­ва­ние про­сти­ра­ет­ся на це­лую фа­ми­лию, на се­стер, до­че­рей, да­же на снох.

Нет со­мне­ния, что со вре­ме­нем, поль­зу­ясь мест­ны­ми уст­ны­ми ска­за­ни­я­ми и па­мят­ни­ка­ми ста­рин­ной пись­мен­но­сти, до­се­ле еще не об­на­ро­до­ван­ны­ми, ис­сле­до­ва­те­ли най­дут до­ста­точ­ное ко­ли­че­ство дан­ных для со­став­ле­ния по­э­ти­че­ской и бы­то­вой ха­рак­те­ри­сти­ки древ­не­рус­ской жен­щи­ны. Же­лая то­му спо­соб­ство­вать, пред­ла­гаю по­ка­мест два очер­ка из мест­ных Му­ром­ских ска­за­ний, ко­то­рые осо­бен­но важ­ны для ис­то­рии рус­ской жен­щи­ны. Эти два очер­ка вме­сте с ле­ген­дою о Кня­зе Пет­ре и Фев­ро­нии[6] со­ста­вят це­лое, об­ни­ма­ю­щее луч­шие по­э­ти­че­ские пре­да­ния Му­ром­ской об­ла­сти, осо­бен­но за­ме­ча­тель­ны тем, что име­ют сво­им пред­ме­том жен­щи­ну, в ее раз­лич­ных се­мей­ных и бы­то­вых от­но­ше­ни­ях, как пре­дан­ную су­пру­гу, неж­ную сест­ру и лю­бя­щую и глу­бо­ко­ува­жа­е­мую мать. Иде­ал су­пру­ги ри­су­ет­ся в по­э­ти­че­ских чер­тах Фев­ро­нии, ха­рак­тер ко­то­рой сто­ит на пе­ре­хо­де от ми­фи­че­ской Ве­щей Де­вы к ис­то­ри­че­ско­му ли­цу. Неж­ная лю­бовь двух се­стер, Ма­рии и Мар­фы, да­ла со­дер­жа­ние ле­ген­де об Ун­жен­ском Кре­сте; иде­ал ма­те­ри изо­бра­жен в ли­це Юли­а­нии Ла­за­рев­ской сы­ном ее Ка­ли­стра­том Осо­рьи­ным.

Всмат­ри­ва­ясь в мест­ные пре­да­ния и ска­за­ния, не мо­жем не за­ме­тить, что каж­дая об­ласть име­ет свой соб­ствен­ный ха­рак­тер в ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры и бы­та. На до­лю Му­ро­ма по пре­иму­ще­ству до­ста­лось ли­те­ра­тур­ное раз­ви­тие иде­аль­но­го ха­рак­те­ра рус­ской жен­щи­ны; по край­ней ме­ре, этот пред­мет со­став­ля­ет глав­ное со­дер­жа­ние Му­ром­ско­го жи­тей­ни­ка.

I. Ма­рия и Мар­фа

Лю­бо­пыт­ная по­весть о вза­им­ной люб­ви двух се­стер, Ма­рии и Мар­фы, со­став­ля­ет глав­ное со­дер­жа­ние мест­но­го Му­ром­ско­го ска­за­нья о яв­ле­нии Ун­жен­ско­го Кре­ста. Это од­но из тех дра­го­цен­ных для ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры ска­за­ний, ко­то­рые в те­че­ние сто­ле­тий хо­ди­ли в устах на­ро­да и впо­след­ствии по­лу­чи­ли ли­те­ра­тур­ную фор­му.

Позд­ней­ший спи­са­тель это­го ска­за­ния в сво­ем вве­де­нии к нему сви­де­тель­ству­ет, что мно­гие из бла­го­че­сти­вых лю­дей, при­хо­дя на ре­ку Ун­жу в Ун­жен­ский стан, по­кло­нить­ся сто­я­ще­му там Кре­сту Гос­под­ню, спра­ши­ва­ли не раз цер­ков­но­слу­жи­те­лей, где и как эта свя­ты­ня бы­ла об­ре­те­на, и не мог­ли уже по­лу­чить удо­вле­тво­ри­тель­но­го объ­яс­не­ния: «Зане убо мно­гим ле­том про­тек­шим, еще же и мно­га­го ра­ди ино­пле­мен­ных на­ше­ствия на стра­ну ону, па­ки же и час­та­го ра­ди вар­вар­ска­го рас­пле­не­ния, древ­няя из­ги­бо­ша спи­са­ния, в кия ле­та и при ко­их со­дер­жа­те­лех (вар.: са­мо­держ­цах) бы­ша сия; но ток­мо на ма­лей ха­ра­тий­це про­сто­ре­чи­ем, яко же по­се­ляне, на­пи­са­но, дер­жа­ху па­мя­ти ра­ди». На­ко­нец, по­буж­ден­ные рас­спро­са­ми бла­го­че­сти­вых лю­дей, свя­щен­но­слу­жи­те­ли то­го Ун­жен­ско­го Кре­ста, по бла­го­сло­ве­нию Мо­и­сея, ар­хи­епи­ско­па Ря­зан­ско­го и Му­ром­ско­го, по­ру­чи­ли неко­то­ро­му гра­мот­но­му че­ло­ве­ку ска­за­ние об этой свя­тыне бла­го­хит­ростне пре­пи­са­ти, то есть дать ли­те­ра­тур­ную фор­му по­вест­во­ва­нию, ко­то­рое со­хра­ни­лось от древ­них вре­мен, за­пи­сан­ное про­сто­ре­чи­ем, ве­ро­ят­но, со слов про­сто­лю­ди­нов.

По сми­рен­но­му обы­чаю древ­них опи­са­те­лей, бла­го­че­сти­вый ав­тор объ­яв­ля­ет се­бя гру­ба су­ща и ви­тий­ския бе­се­ды ни­что­же све­ду­ща, да­вая тем ра­зу­меть о сво­их по­ку­ше­ни­ях за­ме­нить про­сто­ре­чие на­род­но­го рас­ска­за ри­то­ри­че­ски­ми фра­за­ми цер­ков­но­сла­вян­ско­го сти­ля, ко­то­рые, к сча­стью, не на­столь­ко ис­ка­зи­ли это ска­за­нье, чтоб уже нель­зя бы­ло под ни­ми от­крыть сле­ды изящ­ной про­сто­ты на­род­но­го скла­да. «Аз же ока­ян­ный, – про­дол­жа­ет он, – от обою со­дер­жим бех – стра­хом и ра­до­стию: по­не­же бо страх за недо­сто­ин­ство пре­тит ми гла­го­ла­ти, ра­дость же и лю­бы вле­чет мя ве­ща­ти». На­по­сле­док, об­ра­ща­ясь за вздох­но­ве­ни­ем к ис­точ­ни­ку вся­кой жиз­ни, вос­кли­ца­ет он от все­го сво­е­го серд­ца: «Ты убо на­став­ни­че пре­муд­ро­сти и смыс­лу да­вче, немуд­рым на­ка­за­те­лю и ни­щим за­щи­ти­те­лю! Утвер­ди и вра­зу­ми серд­це мое, Вла­ды­ко! Ты даждь ми сло­во во от­вер­зе­ние уст мо­их, иже От­чее еди­но­род­ное сло­во; и со­дей­ствуй ми си­лою Кре­ста Тво­е­го, яко­же неко­гда немо­му по­ве­ле гла­го­ла­ти и глу­хо­му слы­ша­ти. И та­ко про­ст­рох гре­хо­дель­ную ми ру­ку, и ях­ся по де­ле сие, о нем же нам сло­во».

Цер­ков­но­сла­вян­ский текст, при­дав­ший это­му ска­за­нию слиш­ком важ­ный тон, я за­ме­няю рус­ским, про­стым сло­гом, ко­то­рый, как бы вос­ста­нов­ляя про­сто­ре­чие ста­рин­ной хар­тий­ки, го­раз­до боль­ше при­ли­чен со­дер­жа­нию.

Бы­ли две сест­ры, до­че­ри од­но­го вель­мо­жи; имя од­ной Ма­рья, а дру­гой Мар­фа. И вы­шла за­муж Ма­рья за неко­то­ро­го Иоан­на в Му­ром­ской об­ла­сти, а Мар­фа бы­ла вы­да­на за Ло­ги­на в Ря­зан­скую об­ласть. И был Иоанн по сво­е­му оте­че­ству чест­на­го ро­да, но име­ни­ем по­оску­дел, а Ло­гин ро­дом был мень­ше Иоан­на и его оте­че­ства, но име­ни­ем очень бо­гат.

И слу­чи­лось им быть вме­сте у те­стя сво­е­го и у те­щи на пи­ру, и бы­ла меж­ду ни­ми рас­пря о ме­стах: Иоанн хо­тел вы­ше сесть по оте­че­ству сво­е­му и по стар­шин­ству, по­то­му что был стар­ший зять; а Ло­гин не да­вал ему ме­ста, ра­ди сво­е­го бо­гат­ства. И от то­го вре­ме­ни мно­го лет они меж­ду со­бой не съез­жа­лись са­ми и жен сво­их не пу­ща­ли, ни пись­ма­ми не ссы­ла­лись до са­мой сво­ей смер­ти.

И по мно­гим ле­та умер­ли они оба в один день, и же­ны их ов­до­ве­ли; но Ма­рья не зна­ла о Ло­ги­но­вой смер­ти, а Мар­фа об Иоан­но­вой; и опе­ча­ли­лись о том обе. И по­мыс­ли­ла се­бе Ма­рья, го­во­ря: «По­еду к зятю сво­е­му Ло­ги­ну в Ря­зань и уви­жу сест­ру свою, и, ес­ли они по­лю­бят ме­ня, бу­ду у них жить; а ес­ли не воз­лю­бят, и я про­щусь с сест­рою и во­ро­чусь до­мой». И Мар­фа то же са­мое по­мыс­ли­ла, го­во­ря: «По­еду к зятю сво­е­му Иоан­ну и к сест­ре сво­ей, и уви­жу – ес­ли они ме­ня при­зрят, и я име­ни­ем сво­им обо­га­щу их, и бу­дут они бо­га­ты, как был бо­гат муж мой, и слав­ны по сво­е­му оте­че­ству». Как по­мыс­ли­ли они, так и сде­ла­ли.

В один и тот же день обе по­еха­ли из до­мов сво­их, и встре­ти­лись на пу­ти, и ста­ны – каж­дая осо­бо сде­ла­ли, а не вме­сте, по­то­му что не зна­ли, с кем встре­ти­лись. И по­сла­ла мень­шая слу­гу сво­е­го спро­сить: «Кто там сто­ит? И ес­ли то жен­ский пол, вме­сте сой­дем­ся в один стан; а ес­ли муж­ской пол, то по­едем даль­ше». По­слан­ный узнал, что едет вдо­ва из Му­ро­ма на Ря­зань, к сест­ре сво­ей, и, во­ро­тив­шись, по­ве­дал о том гос­по­же сво­ей. Она же ска­за­ла: «Сой­дем­ся вме­сте». И со­шли­ся, и по­кло­ни­лись меж­ду со­бою, и не при­зна­ли друг дру­га, что они род­ные сест­ры, по­ка не спро­си­ли об име­нах и оте­че­стве; и по­том спо­зна­лись и на­ча­ли ло­бы­зать­ся со сле­за­ми и ра­до­стью и скор­беть о му­жьях сво­их, что бы­ли меж­ду со­бой не в люб­ви до са­мой сво­ей смер­ти; а скор­бе­ли не столь­ко о них, сколь­ко о се­бе, что мно­го лет не ви­да­лись, ни пись­ма­ми друг о дру­ге не из­ве­ща­лись. Но о том ра­до­ва­лись, что дал им Бог сви­деть­ся на кон­чине ве­ка их, и учре­ди­ли тра­пе­зу, и ели и пи­ли во сла­ву Бо­жию, и ве­се­ли­лись.

И лег­ли спать; од­на­ко не спа­ли, как долж­но, но и бодр­ство­вать не мог­ли. Во мгно­ве­ние ока явил­ся им во сне ан­гел и дал им зо­ло­та и се­реб­ра: Мар­фе зо­ло­то, а Ма­рии се­реб­ро, и по­ве­лел им со­тво­рить – в зо­ло­те жи­во­тво­ря­щий Крест, а в се­реб­ре Ков­чег, и ска­зал, чтоб то зо­ло­то и се­реб­ро от­да­ли они пер­во­му че­ло­ве­ку, ко­то­рый по то­му пу­ти утром по­едет. Они же, взяв­ши во сне зо­ло­то и се­реб­ро, за­вер­те­ли се­бе за ру­ка­ва и просну­лись. И го­во­ри­ла од­на сест­ра дру­гой: «Явил­ся мне во сне ан­гел Гос­по­день и дал мне зо­ло­то, го­во­ря: Гос­подь при­слал к те­бе зла­то по тво­ей ве­ре; со­тво­ри в нем жи­во­тво­ря­щий Крест!» И по­гля­де­ла у се­бя за ру­ка­вом, и там – точ­но на­яву бы­ло зо­ло­то. «И ве­лел мне ан­гел то зо­ло­то от­дать пер­во­му, кто по­ут­ру по­едет этим пу­тем». И Ма­рья го­во­ри­ла: «Так же и мне во сне явил­ся ан­гел Гос­по­день, дал мне се­реб­ро, ве­лел так же от­дать и со­тво­рить жи­во­тво­ря­ще­му Кре­сту Ков­чег», – и, по­гля­дев, на­шла у се­бя за ру­ка­вом се­реб­ро.

И на­ча­ли обе пла­кать со сле­за­ми и ра­до­стью, и мо­ли­лись Бо­гу о том пре­див­ном чу­де, что ода­рил их Гос­подь Бог та­кою бла­го­да­тью. И вдруг уви­де­ли – по до­ро­ге идут трое мо­на­хов. По­до­зва­ли их к се­бе и по­ве­да­ли все слу­чив­ше­е­ся и от­да­ли им зо­ло­то и се­реб­ро, по­велев им сде­лать Крест и Ков­чег. «Для то­го мы к вам и при­шли», – ска­за­ли мо­на­хи и, взяв зо­ло­то и се­реб­ро, ото­шли в путь свой.

Сест­ры при­бы­ли в Му­ром к сво­им род­ствен­ни­кам и по­ве­да­ли им все быв­шее на пу­ти. Но срод­ни­ки ста­ли на них роп­тать, за­чем та­кую бла­го­дать от­да­ли они неве­до­мым стар­цам: «Раз­ве здесь в го­ро­де нет та­ких ма­сте­ров[7], ко­му в зо­ло­те Чест­ный Крест со­тво­рить, а в се­реб­ре Ков­чег?» – «Нам так ве­ле­но бы­ло сде­лать», – от­ве­ча­ли сест­ры.

Со­ве­щав­шись, по­еха­ли род­ствен­ни­ки на то ме­сто, где сест­рам встре­ти­лись стар­цы. И со­бра­лось к ним мно­же­ство на­ро­да, и на­ча­ли они до­го­ва­ри­вать­ся, ко­му ку­да ехать вслед тех стар­цев, отыс­ки­вать зо­ло­то и се­реб­ро. И по­ло­жи­ли та­кой со­вет, чтоб гос­по­дин ехал с чу­жи­ми ра­ба­ми, а ра­бы с чу­жи­ми гос­по­да­ми, чтоб им, до­гнав­ши тех мо­на­хов, не ута­ить меж­ду со­бою то­го зо­ло­та и се­реб­ра. И уря­ди­ли, ку­да ко­му ехать, не толь­ко по боль­шим до­ро­гам, но и по ма­лым сто­пи­цам. И вдруг ви­дят они – идут трое стар­цев, несут жи­во­тво­ря­щий Крест, сде­лан­ный из зо­ло­та и Ков­чег из се­реб­ра. И под­сту­пи­ли бы­ло к ним мо­ло­дые лю­ди, но мо­на­хи им го­во­ри­ли: «Сту­пай­те ту­да, ку­да со­ве­ща­лись ид­ти». То­гда стар­шие за­пре­ти­ли юным, чтоб не оскорб­ля­ли мо­на­хов, а са­ми со­шли с ко­ней и с че­стью их при­ни­ма­ли. Мо­на­хи же, по­до­шед­ши к обе­им сест­рам, ска­за­ли: «Мар­фа и Ма­рия! В том зо­ло­те и се­реб­ре, ко­то­рое яви­лось вам во сне, со­тво­рил Гос­подь Бог жи­во­тво­ря­щий Крест и Ков­чег, вам на дол­го­ле­тие, а ми­ру на ис­це­ле­ние». И спра­ши­ва­ли стар­цев: «Где они бы­ли?» Они же от­ве­ча­ли: «В Ца­ре­гра­де». И опять их спра­ши­ва­ли: «Дав­но ли от­ту­да?» – «Тре­тий час», – от­ве­ча­ли они. То­гда хо­те­ли уго­стить их тра­пе­зою, но они ска­за­ли: «Мы непью­щие и неяду­щие – это вам по­ве­лел Гос­подь пить и есть». И, ска­зав это, они ис­чез­ли.

По­сле то­го обе­им сест­рам явил­ся во сне жи­во­тво­ря­щий Крест, да по­ста­вят его в церк­ви Ар­хан­ге­ла Ми­ха­и­ла. Так они и сде­ла­ли. По­ста­ви­ли тот Крест в ска­зан­ной церк­ви, в Ун­жен­ском ста­ну, на ре­ке Ун­же, в 25-ти по­при­щах от го­ро­да Му­ро­ма.

Та­ко­во пре­крас­ное ска­за­ние о двух сест­рах, не усту­па­ю­щее сво­ею на­ив­но­стью луч­шим но­вел­лам сред­не­ве­ко­во­го За­па­да. На­доб­но, впро­чем, пом­нить, что ска­за­ние это рас­про­стра­ня­лось и уст­но, и пись­мен­но меж­ду на­ши­ми пред­ка­ми не ра­ди его ли­те­ра­тур­ной, по­э­ти­че­ской за­ни­ма­тель­но­сти, а по той теп­лой ве­ре, ка­кую пи­та­ли они к опи­сы­ва­е­мой в нем свя­тыне. Ве­ра в дей­стви­тель­ность опи­сы­ва­е­мо­го необы­чай­но­го слу­чая не толь­ко не ме­ша­ла по­э­ти­че­ско­му ин­те­ре­су, но да­же уси­ли­ва­ла его, очи­ща­ла фан­та­зию от празд­ной меч­та­тель­но­сти и при­да­ва­ла во­об­ра­же­нию необык­но­вен­ную жи­вость в пред­став­ле­нии то­го, что опи­сы­ва­ет­ся. Точ­но так же ве­ру­ет эпи­че­ский пе­вец в мир бо­гов и ге­ро­ев сво­их про­сто­душ­ных пе­сен; с тою же уве­рен­но­стью в дей­стви­тель­ность все­го фан­та­сти­че­ско­го слу­ша­ет до­вер­чи­вый ре­бе­нок на­ив­ные рас­ска­зы сво­ей нянь­ки. Та­ким об­ра­зом, в от­но­ше­нии по­э­ти­че­ском рус­ские ле­ген­ды и бла­го­че­сти­вые ска­за­ния вполне со­от­вет­ству­ют про­из­ве­де­ни­ям эпи­че­ско­го пе­ри­о­да, в ко­то­рых, по убеж­де­нию на­ро­да, гос­под­ству­ют не вы­мыс­лы, а ис­ти­на ис­то­ри­че­ская – род­ная ста­ри­на в на­зи­да­ние по­том­кам или же чу­дес­ное, по­сти­га­е­мое ве­рою.

Ху­до­же­ствен­ный стиль Му­ром­ско­го ска­за­нья о двух сест­рах ви­ден уже с пер­во­го взгля­да. Оно воз­ник­ло то­гда, ко­гда в ис­кус­стве гос­под­ство­вал сим­во­лизм и стро­гая, но на­ив­ная сим­мет­рия ико­но­пис­но­го сти­ля.

Ге­ро­и­ня­ми яв­ля­ют­ся две жен­щи­ны: Ма­рия и Мар­фа – име­на столь зна­ко­мые и про­слав­лен­ные в из­вест­ном еван­гель­ском рас­ска­зе. Их род­ствен­ная сим­па­тия на­ив­но про­ве­де­на через це­лый ряд сим­мет­ри­че­ских со­бы­тий и слу­ча­ев. Обе они в од­но и то же вре­мя вы­хо­дят за­муж; в од­но и то же вре­мя ли­ша­ют­ся му­жей; в од­но и то же вре­мя за­ду­ма­ли од­но и то же и отъ­ез­жа­ют в путь – каж­дая бу­дучи вле­ко­ма род­ствен­ною лю­бо­вью – по­бы­вать у сво­ей сест­ры. Обе ви­дят в ту же ночь один и тот же сон, и, на­ко­нец, обе оди­на­ко­во на­де­ле­ны от Бо­га вы­со­кою бла­го­да­тью.

Эта сим­мет­рия, на­по­ми­на­ю­щая стро­гое раз­ме­ще­ние фигур и це­лых сцен в древ­не­хри­сти­ан­ской жи­во­пи­си, со­став­ля­ет, как жи­вая нит­ка, ис­кус­ствен­ный план сред­не­ве­ко­вых рас­ска­зов.

Итак, ре­ли­ги­оз­но-по­э­ти­че­ской мыс­ли Му­ром­ско­го ска­за­нья со­от­вет­ству­ет из­вест­ный ху­до­же­ствен­ный стиль в про­ве­де­нии этой мыс­ли по всем по­дроб­но­стям.

Но для то­го, чтобы по­э­ти­че­ское про­из­ве­де­ние воз­ник­ло и со­зре­ло, не до­воль­но толь­ко мыс­ли; нуж­на дей­стви­тель­ность, к ко­то­рой бы мысль при­ме­ня­лась или из ко­то­рой бы она из­вле­ка­лась. От­сю­да воз­ни­ка­ет та­ин­ствен­ная связь ре­ли­ги­оз­но-по­э­ти­че­ской идеи о чу­дес­ном кре­сте с ис­то­ри­че­ски­ми и мест­ны­ми об­сто­я­тель­ства­ми, ко­то­рые да­ют лю­бо­пыт­ную об­ста­нов­ку опи­сы­ва­е­мо­му со­бы­тию.

Сест­ры бы­ли несчаст­ны. Па­губ­ная враж­да их му­жей, воз­ник­шая в эпо­ху ро­до­вой кич­ли­во­сти и мест­ни­че­ства, бы­ла при­чи­ною их раз­лу­ки. Как тя­же­ло бы­ло сест­рам в уда­ле­нии друг от дру­га, вид­но из то­го, что они тот­час же ре­ши­лись меж­ду со­бою сви­деть­ся и да­же вме­сте жить, как ми­но­ва­ла при­чи­на их раз­лу­ки.

Ска­за­ние это воз­ник­ло, оче­вид­но, в ду­хе ми­ро­лю­бия и хри­сти­ан­ской идеи ра­вен­ства, ко­то­рой бы­ли про­тив­ны обы­чаи и учре­жде­ния ро­до­во­го бы­та и мест­ни­че­ства. Это про­тест про­тив от­жи­ва­ю­ще­го уже, бес­смыс­лен­но­го и вред­но­го обы­чая, про­тест, про­из­не­сен­ный во имя брат­ской люб­ви и сми­ре­ния хри­сти­ан­ско­го.

Сест­ры не вы­ска­зы­ва­ют сво­их мыс­лей про­тив ро­до­вой кич­ли­во­сти яв­но и ре­ши­тель­но; они буд­то бы не со­зна­ют сво­им умом всей неле­по­сти это­го зла, но толь­ко сво­им лю­бя­щим, жен­ским серд­цем по­сти­га­ют его, от­вра­ща­ют­ся от него, оскорб­лен­ные и опе­ча­лен­ные в сво­их вза­им­ных, брат­ских сим­па­ти­ях.

Та­ким об­ра­зом, это ска­за­ние столь­ко же важ­но для ис­то­рии мест­ни­че­ства, как и рус­ской жен­щи­ны.

Мы ви­дим из ска­за­ния, что вдо­вы поль­зо­ва­лись в ста­ри­ну зна­чи­тель­ною са­мо­сто­я­тель­но­стию. Ез­жа­ли в путь од­ни, в со­про­вож­де­нии сво­их слуг. На до­ро­ге ста­но­ви­лись ста­ном и лег­ко сбли­жа­лись с дру­ги­ми, незна­ко­мы­ми жен­щи­на­ми; но ма­ло до­ве­ря­ли веж­ли­во­сти муж­чин и, встре­тив­шись на пу­ти с муж­чи­ною, немед­лен­но уда­ля­лись или из бо­яз­ни оскорб­ле­ния, или же из лож­но­го сты­да быть од­ной в об­ще­стве чу­жо­го муж­чи­ны.

До­вер­чи­во­сти во­об­ще бы­ло ма­ло в древ­не­рус­ском об­ще­стве. Род­ствен­ни­ки се­стер, не ува­жив мо­на­ше­ско­го са­на и не по­ве­рив ве­ще­му сно­ви­де­нию, со­бра­лись в по­го­ню за тро­и­ми стар­ца­ми. Как ма­ло бы­ло до­ве­рия друг к дру­гу, вид­но из опа­се­ния, чтоб по­гнав­ший­ся за мо­на­ха­ми и от­няв­ший у них зо­ло­то и се­реб­ро не ута­ил то и дру­гое у се­бя.

Меж­ду гос­по­ди­ном и его ра­ба­ми все бы­ло ши­то да кры­то, из стра­ху ли ра­бов пе­ред гос­по­ди­ном или же из вза­им­ной люб­ви – ре­шать не бу­ду; за­ме­чу толь­ко, что, со­глас­но гру­бой об­ста­нов­ке все­го бы­та, пер­вое пред­по­ло­же­ние прав­до­по­доб­нее. Итак, мы зна­ем те­перь один из на­ив­ных при­е­мов юри­ди­че­ско­го по­ряд­ка древ­ней Ру­си: чтоб пре­ду­пре­дить утай­ку или ка­кой дру­гой про­сту­пок, на­доб­но бы­ло раз­ве­сти гос­по­ди­на с его ра­ба­ми. В про­тив­ном слу­чае по­те­ря­ны все кон­цы.

Несмот­ря на гру­бость эпо­хи, несмот­ря на ма­лое раз­ви­тие об­ще­ствен­ной жиз­ни, пре­пят­ство­вав­шее бла­го­твор­но­му вли­я­нию жен­щи­ны на смяг­че­ние нра­вов, все же про­тест про­тив бес­смыс­лен­ной ро­до­вой враж­ды и кич­ли­во­го мест­ни­че­ства был ско­рее по­чув­ство­ван жен­щи­ною. По край­ней ме­ре, в этой по­ве­сти жен­щи­на со сво­им неж­ным и ве­ли­ко­душ­ным серд­цем сто­ит на сто­роне про­грес­са и за свое че­ло­ве­ко­лю­бие и хри­сти­ан­ское сми­ре­ние на­граж­да­ет­ся свы­ше. Она яв­ля­ет­ся ге­ро­и­нею скром­ною, пред­ше­ствен­ни­цею ис­то­ри­че­ско­го пе­ре­во­ро­та, уни­что­жив­ше­го мест­ни­че­ство. По­двиг ее на зем­ле не гро­мок: она толь­ко стра­да­ла от па­губ­но­го зла и вы­стра­да­ла в се­бе к нему от­вра­ще­ние. По­то­му и увен­ча­лась не зем­ною сла­вою, а чу­дес­ною бла­го­да­тью, нис­по­слан­ною ей с небес.

II. Юли­а­ния Ла­за­рев­ская

В на­ча­ле XVII в. сы­нов­няя лю­бовь вдох­но­ви­ла неко­то­ро­го Ка­ли­стра­та, по про­зва­нию Дру­жи­ну, Осо­рьи­на, опи­сать жи­тие сво­ей ма­те­ри Юли­а­нии Ла­за­рев­ской. Жи­тие оза­глав­ле­но так: «Ме­ся­ца ян­ва­ря во 2-ой день пре­став­ле­ние свя­тыя и пра­вед­ныя ма­те­ре Иули­а­нии Ла­за­рев­ския. Спи­са­но сы­ном ея, Ка­ли­стра­том, по­ре­клу Дру­жи­ною, Осо­рьи­ным». За вве­де­ни­ем, соб­ствен­ное по­вест­во­ва­нье на­чи­на­ет­ся сле­ду­ю­щи­ми сло­ва­ми в крас­ной стро­ке: «Ска­зую вам бра­тие, по­весть див­ну, быв­шу в ро­де на­шем». Итак, это не толь­ко мест­ное Му­ром­ское ска­за­ние, но сверх то­го фа­миль­ное, со­хра­няв­ше­е­ся в ро­де Осо­рьи­ных.

Ка­ли­страт Осо­рьин, во­оду­шев­лен­ный сы­нов­ним чув­ством, ви­дел в сво­ей ма­те­ри со­вер­шен­ней­ший иде­ал жен­щи­ны по по­ня­ти­ям той эпо­хи, то есть жен­щи­ну свя­тую, и со­хра­нил о ней па­мять не толь­ко в на­зи­да­ние бу­ду­щим по­ко­ле­ни­ям, но и в сви­де­тель­ство о сво­ем бла­го­род­ном лю­бя­щем серд­це.

Дей­стви­тель­но, этот лю­бо­пыт­ный факт в на­шей древ­ней ли­те­ра­ту­ре де­ла­ет честь неж­но­му чув­ству гра­мот­но­го че­ло­ве­ка, а вме­сте с тем вос­ста­нов­ля­ет в на­ших гла­зах нрав­ствен­ное до­сто­ин­ство древ­не­рус­ской жен­щи­ны, ко­то­рая, несмот­ря на тес­ный круг сво­ей скром­ной де­я­тель­но­сти, мог­ла ока­зать та­кое бла­го­твор­ное вли­я­ние на сво­е­го сы­на и си­лою сво­их ду­шев­ных ка­честв воз­бу­дить к по­э­ти­че­ской де­я­тель­но­сти его во­об­ра­же­ние.

Толь­ко орео­лом сво­ей свя­то­сти жен­щи­на мог­ла при­ми­рить с со­бою стыд­ли­вую и роб­кую фан­та­зию древ­не­рус­ско­го гра­мот­ни­ка. Наш ав­тор при­со­еди­нил к то­му столь­ко же дев­ствен­ный со­юз меж­ду вос­тор­гом, воз­буж­ден­ным жен­щи­ною, и меж­ду ке­лей­ным до­су­гом бла­го­че­сти­во­го спи­са­те­ля: это чи­стая лю­бовь при­зна­тель­но­го сы­на к до­стой­ной ма­те­ри.

Осо­бен­ный ин­те­рес этой по­ве­сти со­сто­ит в том, что она пе­ре­но­сит нас в бо­яр­скую се­мью XVI в., так ма­ло нам из­вест­ную, и вра­ща­ет­ся око­ло осо­бы, ко­то­рая со­став­ля­ет ее сре­до­то­чие, око­ло вер­ной же­ны и неж­ной ма­те­ри.

Мо­жет быть, чи­та­тель не най­дет в изо­бра­же­нии ге­ро­и­ни ни яр­ких очер­ков, ни энер­гии ха­рак­те­ра, но не мо­жет от­ка­зать ей в сво­ем ува­же­нии, не мо­жет не при­знать за ней неж­ной гра­ции, несмот­ря на неко­то­рую жест­кость ее ас­ке­ти­че­ских убеж­де­ний.

Во дни бла­го­вер­но­го ца­ря Ве­ли­ко­го кня­зя Ива­на Ва­си­лье­ви­ча от его цар­ско­го дво­ра был неко­то­рый муж бла­го­ве­рен и ни­ще­лю­бив, име­нем Иустин, по про­зва­нию Недю­рев, са­ном ключ­ник. И имел он же­ну бо­го­лю­би­ву и ни­ще­лю­би­ву, име­нем Сте­фа­ни­ду, Гри­горь­е­ву дочь, Лу­ки­на, от пре­де­лов го­ро­да Му­ро­ма. И жи­ли они во вся­ком бла­го­ве­рии и чи­сто­те; и бы­ло у них мно­го сы­но­вей и до­че­рей, мно­го бо­гат­ства и ра­бов мно­же­ство. От них же ро­ди­лась и бла­жен­ная Юли­а­ния. И ко­гда ей бы­ло шесть лет от ро­ду, мать ее по­мер­ла; и взя­ла ее к се­бе в пре­де­лы го­ро­да Му­ро­ма баб­ка ее, ма­те­ри ее мать, вдо­ва, име­нем Ана­ста­сия, Гри­горь­е­ва же­на Лу­ки­на, Ни­ки­фо­ро­ва дочь Ду­бен­ско­го; и вос­пи­ты­ва­ла ее шесть лет во вся­ком бла­го­ве­рии и чи­сто­те. А ко­гда ис­пол­ни­лось бла­жен­ной две­на­дцать лет, баб­ка ее пре­ста­ви­лась от жи­тия се­го. И за­по­ве­да­ла она до­че­ри сво­ей На­та­лье, Пу­ти­ло­ве жене Ара­по­ва, взять вну­ку свою Юли­а­нию к се­бе в дом и вос­пи­тать ее во вся­ком бла­го­че­стии; по­то­му что тет­ка ее име­ла сво­их до­че­рей-де­виц и од­но­го сы­на. Бла­жен­ная же от мла­дых лет воз­лю­би­ла Бо­га и Пре­чи­стую Его Ма­терь, пре­мно­го по­чи­та­ла тет­ку свою и се­стер и во всем бы­ла им по­слуш­на, лю­би­ла сми­ре­ние и мол­ча­ние, мо­лит­ве и по­сту при­ле­жа­ла. И за это тет­ка мно­го ее бра­ни­ла, а сест­ры над ней сме­я­лись, по­то­му что в та­кой мо­ло­до­сти то­ми­ла она свое те­ло; и го­во­ри­ли ей еже­днев­но: «О безум­ная! За­чем в та­кой мо­ло­до­сти плоть свою из­ну­ря­ешь и кра­со­ту дев­ствен­ную гу­бишь!» И ча­сто по­нуж­да­ли ее с ран­не­го утра есть и пить; но она не вда­ва­лась их во­ле, хо­тя с бла­го­дар­но­стию все при­ни­ма­ла; ча­ще же с мол­ча­ни­ем от них от­хо­ди­ла; по­то­му что она бы­ла по­слуш­ли­ва ко вся­ко­му че­ло­ве­ку и с дет­ско­го воз­рас­та крот­ка и мол­ча­ли­ва, неве­ли­ча­ва. От сме­ха и вся­кой иг­ры уда­ля­лась; и хо­тя мно­го раз от сверст­ниц сво­их на иг­ры и пес­ни пу­стош­ные бы­ла при­нуж­да­е­ма, од­на­ко не при­ста­ва­ла к их сбо­ри­щу и та­ким об­ра­зом та­и­ла свои доб­ро­де­те­ли. Толь­ко о пря­же и пя­лич­ном де­ле при­ле­жа­ние ве­ли­кое име­ла, и во всю ночь не уга­сал све­тиль­ник ее. А си­рот и вдов и немощ­ных в ве­си той всех об­ши­ва­ла и всех нуж­да­ю­щих­ся и боль­ных не остав­ля­ла без при­зре­ния; и все ди­ви­лись ее ра­зу­му и бла­го­ве­рию. И все­лил­ся в нее страх Бо­жий.

Не бы­ло в той ве­си церк­ви, ни вбли­зи ее, а бы­ла вер­сты за две. И не слу­чи­лось бла­жен­ной в дев­ствен­ном воз­расте ни ра­зу быть в церк­ви, ни слы­шать бо­же­ствен­ных сло­вес про­чи­та­е­мых, ни учи­те­ля, уча­ще­го на спа­се­ние. Толь­ко смыс­лом бла­гим бы­ла на­став­ля­е­ма нра­ву доб­ро­дель­но­му, как го­во­рит ве­ли­кий Ан­то­ний: име­ю­щим цель ум не тре­бо­ва­ти пи­са­ния. Сло­во это бла­жен­ная со­бою ис­пра­ви­ла; и, не учив­шись кни­гам, ни учи­те­лем на­став­ля­е­мая, еще в дев­ствен­ном воз­расте все за­по­ве­ди ис­пра­ви­ла, и как би­сер мно­го­цен­ный све­ти­лась сре­ди ти­ны. О бла­го­че­стии под­ви­за­лась и же­ла­ла слы­шать сло­во Бо­жие; но в дев­ствен­ном воз­расте ни ра­зу то­го не по­лу­чи­ла. И от невежд бы­ла осме­я­на за свои доб­рые де­ла.

Ко­гда до­стиг­ла бла­жен­ная шест­на­дца­то­го го­да, бы­ла от­да­на за­муж в пре­де­лы го­ро­да Му­ро­ма, му­жу доб­ро­род­ну и бо­га­ту, име­нем Ге­ор­гию, по про­зва­нью Осо­рьи­ну. И вен­ча­ны бы­ли от свя­щен­ни­ка, име­нем По­та­пия, слу­жив­ше­го в церк­ви пра­вед­но­го дру­га Бо­жия, Ла­за­ря, в се­ле му­жа ее. Этот иерей, доб­ро­де­те­ли ее ра­ди, по­сле по­став­лен был в бо­го­спа­са­е­мом гра­де Му­ро­ме, в оби­те­ли бо­го­леп­но­го Пре­об­ра­же­ния Спа­со­ва ар­хи­манд­ри­том, и на­ре­чен в ино­ках Пи­мен. Этот свя­щен­ник на­учил их стра­ху Бо­жию, по пра­ви­лам свя­тых апо­сто­лов и свя­тых отец, как жить му­жу со сво­ею же­ною, и о мо­лит­ве, и о по­сте, и о ми­ло­стыне, и о про­чих доб­ро­де­те­лях. Она же внят­но, со всем при­ле­жа­ни­ем по­слу­ша­ла бо­же­ствен­но­го уче­ния; и как доб­рая зем­ля все­ян­ное в нее с из­быт­ком воз­вра­ща­ет, так и она не толь­ко по­слу­ша­ла уче­ние, но и де­лом все ис­пол­нить ста­ра­лась. Итак, свя­щен­ник, по­учив и бла­го­сло­вив их, от­пу­стил в дом их, к све­к­ру ее, Ва­си­лью; по­то­му что отец и мать му­жа ее бы­ли еще жи­вы.

И был ее све­кор бо­гат и доб­ро­ро­ден и ца­рю зна­ем, а све­кровь ее, име­нем Ев­до­кия, бы­ла то­же доб­ро­род­на и смыс­лен­на. И име­ли они од­но­го толь­ко сы­на и двух до­че­рей, и се­ла, и мно­го ра­бов, и вся­ко­го име­ния в изоби­лии. Ви­дя сно­ху свою воз­рас­том и вся­кую доб­ро­тою ис­пол­не­ну и ра­зум­ну, ра­до­ва­лись о ней и хва­лу Бо­гу воз­да­ва­ли. И по­ру­чи­ли ей пра­вить все до­мов­ное хо­зяй­ство. Она же со всем сми­ре­ни­ем по­слу­ша­ние и по­ви­но­ве­ние име­ла к ним, ни в чем не ослу­ши­ва­лась, не пе­ре­чи­ла, но мно­го по­чи­та­ла их и все по­ве­лен­ное ими непре­ко­слов­но со­вер­ша­ла: так что и све­кор, и све­кровь ди­ви­лись, и все род­ствен­ни­ки их. И мно­гие ис­пы­ты­ва­ли ее в ре­чах и от­ве­тах; она же на вся­кий во­прос да­ва­ла бла­го­чин­ный и смыс­лен­ный от­вет: и все ди­ви­лись ее ра­зу­му и сла­ви­ли Бо­га.

Име­ла же бла­жен­ная из­дет­ства обы­чай вся­кий ве­чер до­воль­но мо­лить­ся Бо­гу и ко­ле­но­пре­кло­не­ние тво­рить, по сто по­кло­нов до зем­ли и боль­ше и по­том на сон пре­кло­ня­лась. Так­же, и вос­ста­вая ото сна сво­е­го, до­воль­но Бо­гу мо­ли­лась. И му­жа сво­е­го на­ста­ви­ла то же тво­рить, как го­во­рит Апо­стол Па­вел: «Что ве­си, же­но, аще му­жа спа­се­ши?» А му­жу го­во­рит: «Же­ни­вый­ся не со­гре­шил, но за­кон ис­пол­нил, и же­няй­ся, доб­ре тво­рит, а не же­няй­ся, луч­ше тво­рит». И скор­бе­ла бла­жен­ная о том, что луч­шей ме­ры дев­ствен­но­го жи­тия не по­стиг­ла. Но уте­ша­лась, слы­ша то­го же Апо­сто­ла, ве­ща­ю­ща: «При­вя­за­е­ши ли ся жене, не ищи раз­ре­ше­ния, и же­на при­вя­за­на за­ко­ном, и сво­им те­лом не вла­де­ет, но муж; спа­са­ет­ся же ча­до­ро­дия ра­ди, аще вся­ко­му де­лу бла­гу по­сле­ду­ет». И по­том в дру­гом ме­сте ска­за­но: «На два чи­на раз­де­ли­лось жи­тие че­ло­ве­че­ское, на мо­на­ше­ское и на про­стое. Про­стым не воз­бран­но же­нить­ся и мя­со есть, а про­чие за­по­ве­ди Хри­сто­вы тво­рить, как и мо­на­хам. Мож­но, как ска­за­но, и в ми­ре с му­жем жи­вя, Бо­гу уго­дить, и не всяк, ска­за­но, по­стри­гай­ся спа­сет­ся, но тот, кто со­тво­рит мо­на­хов до­стой­ное; и кто в ми­ре с же­ною жи­вет и пра­вит часть за­кон­ную, луч­ше пу­стын­ни­ка, не весь за­кон ис­пра­вив­ше­го. Сми­рен­ный и доб­ро­де­тель­ный в ми­ре уди­ви­те­лен».

И все это бла­жен­ная в се­бе раз­мыш­ля­ла; и хо­тя с му­жем сво­им со­во­ку­пи­лась непо­роч­ным бра­ком, но ста­ра­лась и все про­чие за­по­ве­ди Хри­сто­вы непо­роч­но со­хра­нять.

Ко­гда же муж ее пре­бы­вал в цар­ских служ­бах, ле­то или два, а ино­гда и три ле­та; в то вре­мя она все но­чи без сна про­во­ди­ла, мно­го Бо­гу мо­ли­лась; и не уга­сал свещ­ник ее всю ночь. При­леж­но лок­ти свои на ве­ре­те­но утвер­жда­ла и на пя­лич­ное де­ло. И про­да­вая ра­бо­ту свою, день­ги раз­да­ва­ла ни­щим. Бы­ла она хит­ра пя­лич­но­му де­лу. Мно­гую ми­ло­сты­ню тай­но от све­к­ра и све­кро­ви тво­ри­ла. Толь­ко ве­да­ла это од­на ма­лая ра­бы­ня, с ко­то­рою по­сы­ла­ла ми­ло­сты­ню нуж­да­ю­щим­ся. И все это де­ла­ла по но­чам, чтоб ни­кто не узнал.

А днем до­мов­ное хо­зяй­ство без ле­но­сти пра­ви­ла. О вдо­вах и си­ро­тах, как на­сто­я­щая мать, за­бо­ти­лась; сво­и­ми ру­ка­ми кор­ми­ла и по­и­ла, омы­ва­ла и об­ши­ва­ла. И со­вер­ши­лось на ней пре­муд­ро­го Со­ло­мо­на сло­во: «Же­ну доб­ру аще кто об­ря­щет, дра­жай­ши ка­ме­ня мно­го­цен­но­го та­ко­вая; бо­гат­ства не ли­шит­ся, и ра­ду­ет­ся о ней серд­це му­жа; аще где кос­нит, не пе­чет­ся ни о че­сом же». Все в до­му ее бы­ли оде­ты и на­сы­ще­ны, и каж­до­му де­ло, по си­ле его, да­ва­ла; а гор­до­сти и ве­ли­ча­нья не лю­би­ла. Про­стым име­нем ни­ко­го не на­зы­ва­ла и не тре­бо­ва­ла, чтоб ей кто на ру­ки во­ды по­дал или от ног ее са­по­ги От­ре­шил, но все са­ма со­бою тво­ри­ла. Раз­ве по нуж­де, ко­гда го­сти при­хо­ди­ли, то­гда ей ра­бы­ни по чи­ну пред­сто­я­ли и слу­жи­ли. Ко­гда же ухо­ди­ли го­сти, и то она се­бе в тя­жесть вме­ня­ла, и все­гда, со сми­ре­ньем уко­ряя ду­шу свою, го­во­ри­ла: «Кто же я са­ма убо­гая, что пред­сто­ят мне та­кие же че­ло­ве­ки, со­зда­нье Бо­жие?»

Впро­чем, иные ра­бы ее бы­ли нера­зум­ны, и непо­кор­ли­вы, и ле­ни­вы на де­ло, иные на сло­вах пе­реч­ли­вы. Но она все со сми­ре­ни­ем тер­пе­ла, и все со­бою ис­прав­ля­ла, и на се­бя ви­ну воз­ла­га­ла, го­во­ря: «Са­ма я пе­ред Бо­гом все­гда со­гре­шаю, а Бог мне тер­пит: что ж мне на этих взыс­ки­вать? Та­кие же лю­ди, как и я. Хоть и в раб­ство нам их Бог по­ру­чил, но ду­ши их боль­ше на­ших душ цве­тут». По­то­му что она пом­ни­ла сло­во Спа­си­те­ля, гла­го­лю­ще­го: «Не оби­ди­те ма­лых сих, ан­ге­ли бо их все­гда ви­дят ли­цо От­ца Мо­е­го Небес­но­го». И ни­ко­го из про­ви­нив­ших­ся ра­бов она не окле­ве­та­ла: и за то мно­го раз от све­к­ра и от све­кро­ви и от му­жа сво­е­го бы­ва­ла бра­ни­ма.

Но она ни от че­го не сму­ща­лась, а, как столб непо­ко­ле­бим, непре­клон­но сто­я­ла и всю на­деж­ду свою на Бо­га воз­ла­га­ла и на Пре­чи­стую Бо­го­ро­ди­цу; и ве­ли­ко­го чу­до­твор­ца Ни­ко­лая усерд­но при­зы­ва­ла, при­ни­мая от него ве­ли­кую по­мощь, как са­ма она о се­бе по­ве­да­ла.

Од­на­жды но­чью вста­ла она, по обы­чаю, на мо­лит­ву, а му­жа ее не бы­ло до­ма. Нена­ви­дя­щий же добра дья­вол, с бе­са­ми сво­и­ми, по­ку­ша­ясь от та­ко­го де­ла от­торг­нуть ее, сво­и­ми меч­та­ми ве­ли­кий ужас на­вел на нее. Она же бы­ла то­гда еще мо­ло­да и неопыт­на, силь­но ис­пу­га­лась, лег­ла опять на свою по­стель и оку­та­лась оде­я­лом. И креп­ко за­сну­ла, и уви­де­ла во сне мно­же­ство бе­сов, при­шед­ших к ней со вся­ким ору­жи­ем, чтоб убить ее; и ста­ли ее да­вить, го­во­ря: «Ес­ли не пе­ре­ста­нешь от та­ко­во­го на­чи­на­ния, то убьем те­бя тот­час же». Она же, во мно­гом стра­хе, воз­ве­ла очи свои к Бо­гу и Пре­чи­стой Бо­го­ро­ди­це и при­зва­ла на по­мощь Свя­то­го от­ца Ни­ко­лая. И немед­лен­но явил­ся пе­ред ней Свя­той Ни­ко­лай, дер­жа в ру­ках ве­ли­кую кни­гу, и на­чал ею бить бе­сов и разо­гнал их всех, и, как дым, ис­чез­ли они без ве­сти. То­гда воз­двиг он дес­ни­цу свою и бла­го­сло­вил бла­жен­ную, ска­зав: «О дочь моя! му­жай­ся и кре­пись, и не ужа­сай­ся бе­сов­ско­го пре­ще­ния! по­то­му что сам Хри­стос по­ве­лел мне хра­нить те­бя от бе­сов и злых лю­дей». Она же, про­бу­див­шись, на­яву уви­де­ла му­жа свя­то­леп­на, как он, буд­то мол­ния, ско­ро вы­шел дверь­ми из хра­ми­ны. Тот­час вста­ла, по­шла за ним, но ни­ко­го не ви­да­ла, и при­твор хра­ми­ны той креп­ко был за­перт по обы­чаю.

Вско­ре по­сле то­го гнев Бо­жий по­стиг рус­скую зем­лю, на­ка­зуя нас за гре­хи на­ши. На­сту­пил ве­ли­кий го­лод, от ко­то­ро­го мно­го лю­дей по­ми­ра­ло. Она же мно­гую ми­ло­сты­ню тво­ри­ла, тай­но от всех. Бра­ла у све­кро­ви се­бе пи­щу, буд­то бы на утрен­нее и по­лу­ден­ное яде­нье, и от­да­ва­ла ни­щим. А са­ма она из­дет­ства толь­ко два­жды в день вку­ша­ла пи­щу, а до обе­да и по­сле обе­да до ужи­на ни­ко­гда не ела. Ви­дев­ши то, све­кровь го­во­ри­ла ей: «Ра­ду­юсь я, неве­стуш­ка, что ты ча­ще ста­ла есть, но див­люсь, как из­ме­ни­лась ты нра­вом! Ко­гда хле­ба бы­ло в изоби­лии, не мог­ли мы те­бя при­ну­дить в ран­не­му и по­лу­ден­но­му яде­нью. Те­перь же в ми­ре оску­де­ние пи­щи, а ты бе­решь се­бе и зав­трак и по­лу­дник». Она же, же­лая ута­ить­ся, от­ве­ча­ла: «Ко­гда я еще не ро­ди­ла де­тей, не хо­те­лось мне есть; а как на­ча­ла ро­дить, обес­си­ле­ла и не мо­гу до­сы­та на­есть­ся, и не толь­ко днем, но и но­чью мно­го раз хо­чет­ся мне есть, и мне стыд­но про­сить у те­бя пи­щи». Слы­ша это, очень ра­да бы­ла све­кровь и по­сы­ла­ла ей пи­щи до­воль­но и на день, и на ночь. По­то­му что у них в до­му ни­ма­ло не бы­ло оску­де­ния; в преж­ние го­ды скоп­ле­но бы­ло мно­го жи­та. Она же, при­ни­мая пи­щу от све­кро­ви, са­ма не ела, но все раз­да­ва­ла нуж­да­ю­щим­ся.

Ко­гда же кто из ни­щих уми­рал, на­ни­ма­ла она об­мыть его, и по­ку­па­ла уми­раль­ные ри­зы, и на по­гре­бе­ние по­сы­ла­ла день­ги, и, ко­гда ви­де­ла в се­ле сво­ем мерт­ве­ца по­гре­ба­е­ма, зна­ко­мо­го или незна­ко­мо­го, все­гда до­воль­но мо­ли­лась о ду­ше его.

Вско­ре по­сле го­ло­ду был на лю­дей силь­ный мор. Мно­гие по­ми­ра­ли бо­лез­нью, про­зван­ною по­стре­лом. И мно­гие нера­зум­ные, из бо­яз­ни, в до­мах сво­их за­пи­ра­лись, и яз­вен­ных по­стре­лом к се­бе не пу­ща­ли, и к одеж­де их не при­ка­са­лись. Бла­жен­ная же, тай­но от све­к­ра и све­кро­ви, за­ра­жен­ных мно­гих сво­и­ми ру­ка­ми в бане об­мы­вая, ис­це­ля­ла и Бо­га мо­ли­ла об ис­це­ле­нии.

Жи­вя та­ким об­ра­зом мно­го лет у све­к­ра и све­кро­ви, ни в чем она их не пре­слу­ша­лась, не роп­та­ла, но, как род­ная дочь сво­их ро­ди­те­лей, по­чи­та­ла. И пре­ста­ви­лись в глу­бо­кой ста­ро­сти ее све­кор и све­кровь, в мо­на­ше­ском чине. Она же пес­нь­ми и псал­ма­ми над­гроб­ны­ми и бла­го­леп­ным по­гре­бе­ни­ем по­чти­ла их; и мно­гую ми­ло­сты­ню по них мо­на­сты­рям и церк­вам раз­да­ва­ла, по­велев по них слу­жить ли­тур­гии. И тра­пезы в до­му сво­ем по­став­ля­ла по­пам и мо­на­хам, и ни­щим, вдо­вам и си­ро­там. И всех при­хо­дя­щих до­воль­но пи­щею уго­ща­ла; и всех про­си­ла, чтобы мо­ли­лись Бо­гу за ду­ши пре­став­ль­ших­ся. И тем­нич­ни­кам ми­ло­сты­ню по­сы­ла­ла еже­днев­но, да­же до со­ро­ко­во­го дня. А му­жа ее то­гда не бы­ло до­ма. Она же мно­го име­ния на ми­ло­сты­ню рас­то­ча­ла, не толь­ко в то вре­мя, но и по­сле все­гда тво­ри­ла па­мять по умер­шим. По­то­му что пом­ни­ла Бо­же­ствен­ное Пи­са­ние, яко тво­ри­мая зде мно­гу поль­зу и осла­бу тво­рять умер­шим ду­шам. И все име­ние све­к­ра сво­е­го и све­кро­ви по них в па­мять раз­да­ла.

Са­ма же на доб­ро­де­тель об­ра­ти­лась пу­ще преж­не­го. И, так по­жив­ши с му­жем сво­им до­воль­но лет в доб­ро­де­те­ли и чи­сто­те, по за­ко­ну Бо­жию, ро­ди­ла де­ся­те­рых сы­но­вей и три до­че­ри. Из них чет­ве­ро сы­но­вей и две до­че­ри в мла­ден­че­стве по­мер­ли; а ше­сте­рых сы­но­вей и од­ну дочь она с су­пру­гом сво­им вос­пи­та­ла, про­слав­ляя Бо­га; по­то­му что слы­ша­ла Апо­сто­ла Пав­ла к Ти­мо­фею гла­го­лю­ща: «Же­на спа­сет­ся ча­до­ро­дия ра­ди». Об умер­ших же мла­ден­цах бла­го­да­ри­ла Бо­га, взы­вая: «Гос­подь да­де, Гос­подь и взят». По­то­му что слы­ша­ла она сло­во Зла­то­уста: «Бла­жен­ных мла­ден­цев бла­жен­ное по­чи­ва­нье: ибо о чем имут дать от­вет? Ни­ка­ко­го ис­ку­са гре­хов­но­го не со­тво­ри­ли. При­чте­ны они с сы­на­ми Иова и с из­би­ен­ны­ми от Иро­да мла­ден­ца­ми, и сла­вят Бо­га вме­сте с ан­ге­ла­ми, и о ро­ди­те­лях сво­их Бо­га мо­лят». По­то­му об умер­ших де­тях она не скор­бе­ла, а о жи­вых ве­се­ли­лась.

Нена­ви­дя­щий же доб­ро дья­вол вся­че­ски ста­рал­ся бе­ду и ис­ку­ше­ние ей со­тво­рить; и воз­дви­гал пу­стые бра­ни меж­ду детьми ее и ра­ба­ми. Но она все смыс­лен­но и ра­зум­но рас­суж­да­ла и усми­ря­ла. И не мог враг со­тво­рить ей зла. И на­ва­дил од­но­го из ра­бов; и этот раб убил ее стар­ше­го сы­на. Или враг хо­тел в от­ча­я­нье ее вве­сти и от Бо­га от­лу­чить, или же, ду­маю, бы­ло то некое смот­ре­ние Бо­жие, как Да­вид ска­зал: «Бла­го мне, яко сми­рил мя еси, да на­учу­ся оправ­да­ни­ем Тво­им»; для то­го, чтоб бла­жен­ная еще бо­лее о ду­ше сво­ей при­ле­жа­ла. Так и сбы­лось. И зла­то, ска­за­но, без ис­ку­ше­ния не бы­ва­ет со­вер­шен­но. Ви­дя сы­на сво­е­го умер­ше­го, бла­жен­ная очень скор­бе­ла, но не о смер­ти его, а о ду­ше его; од­на­ко не сму­ти­лась и му­жа сво­е­го уте­ши­тель­ны­ми сло­ва­ми уве­ще­ва­ла.

Вско­ре по­сле то­го и дру­го­го сы­на ее на цар­ской служ­бе уби­ли. Хо­тя она и скор­бе­ла, но ду­шев­но, а не те­лес­но. Не кри­ча­ла, не тер­за­ла на се­бе во­лос, как де­ла­ют дру­гие жен­щи­ны, но днем по­ми­на­ла де­тей сво­их ми­ло­сты­нею и корм­лею ни­щих, а но­чи без сна про­во­ди­ла, мо­ля Бо­га со сле­за­ми об от­пу­ще­нии гре­хов сво­их умер­ших чад.

То­гда на­ча­ла она мо­лить сво­е­го му­жа, чтоб от­пу­стил ее в мо­на­стырь. Но тот ни­как не пре­кло­нял­ся к ее прось­бе. Она же го­во­ри­ла: ес­ли не от­пу­стишь, то бе­гом из до­му сво­е­го ута­юсь. Но муж за­кли­нал ее не остав­лять его: сам он со­ста­рил­ся, а де­ти еще ма­лые. И чи­тал он ей кни­ги Бла­жен­но­го Кос­мы Пре­сви­те­ра и про­чих свя­тых от­цов. Не спа­сут нас, ска­за­но, ри­зы чер­ные, ес­ли не по мо­на­ше­ско­му чи­ну жи­вем, и не по­гу­бят нас ри­зы бе­лые, ес­ли бо­го­угод­ное тво­рим. Кто, не стер­пя ни­ще­ты, от­хо­дит в мо­на­стырь, не ду­мая пе­щись о де­тях, тот не тру­да ищет и не люб­ви Бо­жи­ей, но хо­чет толь­ко от­ды­хать. А де­ти, оси­ро­тев­ши, пла­чут­ся и кля­нут, го­во­ря: «За­чем же ро­ди­те­ли на­ши, ро­див нас, оста­ви­ли нас в та­кой бед­но­сти и нуж­де?» Ес­ли и чу­жих си­рот ве­ле­но кор­мить, то тем бо­лее не мо­рить сво­их. И мно­гие дру­гие бо­же­ствен­ные пи­са­ния чи­тал он пе­ред нею.

Она же, по­слу­шав, оста­ви­ла свое на­ме­ре­ние, ска­зав: «Во­ля Гос­под­ня да бу­дет». Но умо­ли­ла сво­е­го му­жа не иметь с нею су­пру­же­ско­го со­ю­за, хо­тя и жить вме­сте. И сде­ла­ла от­дель­ные по­сте­ли, но в од­ной ком­на­те. Му­жу сво­е­му устро­и­ла обык­но­вен­ную по­стель, на ко­то­рой он и преж­де спал. Са­ма же, как птич­ка из се­тей вы­рва­лась, от­верг­лась от все­го мир­ско­го и к еди­но­му Бо­гу всею ду­шою сво­ею об­ра­ти­лась. Пост и воз­дер­жа­ние па­че ме­ры вос­при­я­ла. По пят­ни­цам во­все не ку­ша­ла, и за­тво­ря­лась в от­ход­ной кле­ти, и там в мо­лит­вах упраж­ня­лась; по по­не­дель­ни­кам же и по се­ре­дам од­на­жды в день су­хо­яде­нье без ва­ри­ва вку­ша­ла. А по суб­бо­там и вос­кре­се­ньям в до­му сво­ем тра­пе­зу по­став­ля­ла по­пам, и вдо­вам, и си­ро­там, и сво­им до­мо­чад­цам: то­гда и са­ма вы­пи­ва­ла од­ну чар­ку ви­на, не по­то­му, чтобы лю­би­ла ви­но, но не хо­те­ла оскорб­лять го­стей. Слы­ша­ла она за­по­ведь Спа­со­ву: ко­гда тво­ри­те пир или ве­че­рю, не зо­ви род­ню свою, ни со­се­дей бо­га­тых, чтоб и они те­бя по­том по­зва­ли; но зо­ви ни­щих, сле­пых и хро­мых, бед­ных, ко­то­рым нечем воз­дать те­бе. И воз­да­ет­ся те­бе в вос­кре­се­ние пра­вед­ных. По­то­му бла­жен­ная боль­ше все­го пек­ла­ся о ни­щих. Сна же, толь­ко с ве­че­ра, час один или два, при­ни­ма­ла. И ло­жи­лась на пе­чи без по­сте­ли; толь­ко дро­ва вострою сто­ро­ной к те­лу под­сти­ла­ла; дро­ва же и под го­ло­вы кла­ла, а под реб­ра же­лез­ные клю­чи; и так те­ло свое удру­ча­ла. Не же­ла­ла она по­коя, но ло­жи­лась, по­ка не за­сы­па­ли ее ра­бы, а по­том вста­ва­ла на мо­лит­ву, и всю ночь без сна пре­бы­ва­ла, и со сле­за­ми Бо­гу мо­ли­лась до за­ут­рен­не­го бла­го­ве­ста. По­том шла к за­ут­ре­ни и к ли­тур­гии, в те­че­ние же дня ру­ко­де­лью при­ле­жа­ла, дом свой бо­го­угод­но устро­я­ла; ра­бов сво­их пи­щею и одеж­дою до­воль­ство­ва­ла и де­ло каж­до­му по си­ле за­да­ва­ла. Бед­ным во всем по­мо­га­ла, и вся­кой доб­ро­де­те­ли об­раз про­хо­ди­ла, и, про­сто ска­зать, по Иову, бы­ла она око сле­пым и но­га хро­мым, бес­кров­ным по­кров и на­гим одеж­да. Пла­ка­лась, ви­дя че­ло­ве­ка в бе­де; с ра­ба­ми же, как с род­ны­ми детьми, об­хо­ди­лась. Не лю­би­ла гор­до­сти, ни ве­ли­ча­ния; бы­ла для них ис­тин­ная мать, а не гос­по­жа. Про­ви­нив­шим­ся ра­бам и ра­бы­ням, вме­сто гро­зы, ми­ло­ва­ние тво­ри­ла и от бо­же­ствен­ных пи­са­ний по­уча­ла, а не бра­нью и по­бо­я­ми. Хо­тя и не уме­ла она гра­мо­те, но лю­би­ла слу­шать чте­ние бо­же­ствен­ных книг; и ка­кое сло­во слы­ша­ла, внят­но по­ни­ма­ла и все неудо­бо­вра­зу­ми­тель­ное тол­ко­ва­ла, как пре­муд­рый фило­соф или книж­ник, и все­гда со сле­за­ми го­во­ри­ла о том, ка­ки­ми де­ла­ми мож­но умо­лить за се­бя Бо­га и как под­ра­жать жи­тию преж­них свя­тых.

В бане же те­ла сво­е­го не мы­ла с тех пор, как от му­жа раз­лу­чи­лась.

Иных же ее доб­рых дел невоз­мож­но пе­ре­ска­зать, ни на пись­ме пе­ре­дать. Не знаю, ка­ко­го бы доб­ро­го де­ла она не со­тво­ри­ла. Ка­ки­ми сло­ва­ми вос­хва­лить тру­ды ее? Пла­ча ее кто ис­пи­шет? Ми­ло­сты­ни ее кто изо­чтет? Где же го­во­ря­щие, буд­то в ми­ру нель­зя спа­стись? Не ме­сто спа­са­ет, но ум и из­во­ле­ние к Бо­гу. Адам и в раю, яко в ве­ли­ком оти­шьи, уто­пил­ся, а Лот в Со­до­ме, как в мор­ских вол­нах, спас­ся. Ска­жешь, что нель­зя сре­ди ча­ди спа­стись? А вот бла­жен­ная Юли­а­ния и с му­жем по­жи­ла, и де­тей рож­да­ла, и ра­ба­ми вла­де­ла, а Бо­гу уго­ди­ла, и Бог про­сла­вил ее.

Пре­ста­вил­ся и муж ее, через де­сять лет по раз­лу­че­нию с ним бла­жен­ной. То­гда она еще боль­ше от­верг­лась от все­го мир­ско­го. И го­во­ри­ла она сво­им де­тям: «Не мно­го скор­би­те, де­ти мои! Смерть от­ца ва­ше­го нам, греш­ным, на смысл и по­уче­ние. Ви­дя то, и на се­бе то­го же всяк ча­ять дол­жен. Стя­жи­те же вся­кую доб­ро­де­тель, а пу­ще все­го ми­ло­сты­ню по си­ле тво­ри­те и меж­ду со­бою лю­бовь нели­це­мер­ную дер­жи­те». И мно­го по­уча­ла де­тей сво­их от Бо­же­ствен­но­го Пи­са­ния. И так по­греб­ла сво­е­го му­жа с псал­ма­ми и пес­нь­ми, и мно­гую ми­ло­сты­ню со­тво­ри­ла ни­щим, и со­ро­ко­усты по мо­на­сты­рям и по мно­гим церк­вам раз­да­ва­ла. Она не смот­ре­ла на раз­да­я­нье тлен­но­го име­ния, но смот­ре­ла на со­бра­ние прав­ды. И все но­чи без сна про­во­ди­ла, мо­ля Бо­га о му­же сво­ем, чтобы да­ро­вал ему гре­хов от­пу­ще­ние. По­то­му что слы­ша­ла она Пи­са­ние, гла­го­лю­щее: доб­рая же­на и по смер­ти му­жа сво­е­го спа­сет. По­рев­но­ва­ла она бла­го­че­сти­вой Фе­о­до­ре-ца­ри­це и про­чим свя­тым же­нам, ко­то­рые по смер­ти о му­жьях сво­их Бо­га умо­ли­ли.

И с то­го вре­ме­ни пост к по­сту при­ло­жи­ла, и мо­лит­ву к мо­лит­ве, и к сле­зам сле­зы, и ми­ло­сты­ню па­че ме­ры по­ка­за­ла. Слу­ча­лось, что ни од­ной среб­ря­ни­цы в до­ме ее не оста­ва­лось; и она за­ни­ма­ла, и обыч­ную ми­ло­сты­ню нуж­да­ю­щим­ся по­да­ва­ла; и еже­днев­но хо­ди­ла в цер­ковь на мо­лит­ву.

Ко­гда на­сту­па­ла зи­ма, бра­ла у де­тей сво­их на теп­лую одеж­ду, но и то все ни­щим раз­да­ва­ла, а са­ма без теп­лой одеж­ды зи­мой оста­ва­лась. Са­по­ги на бо­сые но­ги обу­ва­ла, а под по­дош­вы вме­сто сте­лек оре­хо­вые скор­лу­пы и вост­рые че­реп­ки под­кла­ды­ва­ла, и так те­ло свое удру­ча­ла. Зна­ко­мые го­во­ри­ли ей: «Что в та­кой ста­ро­сти те­ло свое то­мишь?» Она же от­ве­ча­ла им: «Раз­ве не зна­е­те, что те­ло ду­шу уби­ва­ет? Убью же са­ма те­ло мое и по­ра­бо­щу его, да спа­сет­ся дух мой». А дру­гим го­во­ри­ла: «Недо­стой­ны стра­да­ния ны­неш­не­го ве­ка про­тив бу­ду­щей сла­вы». И еще го­во­ри­ла: «Сколь­ко усохнет те­ла мо­е­го, то­го уже не бу­дут есть чер­ви в оном ве­ке».

Од­на­жды бы­ла та­кая сту­де­ная зи­ма, что зем­ля рас­се­да­лась от мо­ро­за. И несколь­ко вре­ме­ни не хо­ди­ла она в цер­ковь, а мо­ли­лась до­ма. Слу­чи­лось же од­ним утром, очень ра­но, прий­ти по­пу в ту цер­ковь Пре­по­доб­но­го Ла­за­ря. И был глас от ико­ны Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы: «Иди и рцы ми­ло­сти­вой вдо­ве Юли­а­нии, ра­ди че­го не при­хо­дит в цер­ковь: и до­мов­ная ее мо­лит­ва при­ят­на, но цер­ков­ная вы­ше. По­чи­тай­те Юли­а­нию, уже ей не мень­ше ше­сти­де­ся­ти лет, и Дух Свя­тый по­чи­ва­ет на ней». Поп же при­шел в ве­ли­кий ужас. И от­пра­вил­ся к бла­жен­ной Юли­а­нии, пал к но­гам ее, про­ся про­ще­ния[8], и по­ве­дал ей ви­де­ние. И ко­гда она по­сле то­го от­пра­ви­лась в цер­ковь и со сле­за­ми мо­ли­лась и це­ло­ва­ла ико­ну Бо­го­ро­ди­цы, в тот час вне­зап­но ве­ли­кое бла­го­уха­ние рас­про­стра­ни­лось в церк­ви и по все­му се­лу. И с тех пор уже еже­днев­но хо­ди­ла она на мо­лит­ву в цер­ковь.

Име­ла она обы­чай каж­дый ве­чер мо­лить­ся в от­ход­ной хра­мине, на­зна­чен­ной для при­ня­тия из­да­ле­ка при­ез­жав­ших го­стей. И бы­ла там ико­на Спа­со­ва, Пре­чи­стой Бо­го­ро­ди­цы и угод­ни­ка их ве­ли­ко­го чу­до­твор­ца Ни­ко­лая. Од­на­жды ве­че­ром, по обы­чаю, при­шла она в хра­ми­ну на мо­лит­ву, и вдруг на­пол­ни­лась мно­же­ством бе­сов та хра­ми­на; и со мно­гим ору­жи­ем бро­са­лись они на нее, чтобы убить. Она же, на­де­ясь на си­лу Хри­сто­ву, не устра­ши­лась, но, воз­ве­дя очи к Бо­гу, со сле­за­ми мо­ли­лась Ему, чтобы по­слал ей на по­мощь угод­ни­ка сво­е­го Ни­ко­лая. И в то же мгно­ве­ние явил­ся ей свя­той Ни­ко­лай с ве­ли­кою па­ли­цей в ру­ке и разо­гнал нечи­стых бе­сов, ко­то­рые, как дым, ис­чез­ли. Од­но­го же из них пой­мал и мно­го му­чил, а бла­жен­ную бла­го­сло­вил кре­стом и скрыл­ся вне­зап­но. Бес же пла­кал, го­во­ря: «Мно­го го­ря[9] тво­рил я Юли­а­нии вся­кий день, воз­дви­гал ссо­ры и рас­при в де­тях и ра­бах ее; к ней же не смел при­бли­жать­ся ра­ди ее ми­ло­сты­ни, и сми­ре­ния, и мо­лит­вы». По­то­му что она бес­пре­стан­но чет­ки в ру­ках дер­жа­ла, тво­ря Иису­со­ву мо­лит­ву, ела ли она, или пи­ла, или что де­ла­ла. Да­же ко­гда спа­ла, уста ее ше­ве­ли­лись и вся утро­ба под­ви­за­лась на сла­во­сло­вие Бо­жие: и мно­го раз мы ви­де­ли, как она спа­ла, а ру­ка ее чет­ки от­дви­га­ла.

Бес же бе­жал от нее, во­пия: «Ра­ди те­бя мно­го ныне я по­тер­пел, но со­тво­рю те­бе на ста­рость ис­ку­ше­ние, глад ве­лик, и са­ма нач­нешь го­ло­дом уми­рать, не то что чу­жих кор­мить». Она зна­ме­на­лась кре­стом, и бес ис­чез. По­том при­шла она к нам в ужа­се; из­ме­ни­лась ли­цом. Ви­дя ее сму­щен­ную, спра­ши­ва­ли мы о при­чине: но то­гда она не ска­за­ла ни­че­го, а уже спу­стя дол­гое вре­мя по­ве­да­ла нам все это втайне.

И так по­жи­ла она во вдов­стве де­сять лет, мно­гую доб­ро­де­тель во всем по­ка­зы­вая и до­жи­ла до Бо­ри­со­ва цар­ства Го­ду­но­ва. И был в то вре­мя силь­ный го­лод по всей Рус­ской зем­ле, так что мно­гие ели вся­кое сквер­ное мя­со и че­ло­ве­чью плоть. И мно­же­ство на­ро­ду пе­ре­мер­ло го­ло­дом. То­гда в до­му бла­жен­ной ве­ли­кое бы­ло оскуд­не­ние пи­щи: по­то­му что не вы­рос­ло все­ян­ное в зем­лю жи­то, а ко­ни ее и ро­га­тый скот по­ко­ле­ли. Толь­ко мо­ли­ла она де­тей и ра­бов сво­их, чтобы ни­че­го чу­жо­го не тро­га­ли, не во­ро­ва­ли; а что оста­лось у ней от ско­та, а так­же ри­зы, со­су­ды, все рас­про­да­ла на жи­то и тем че­лядь свою кор­ми­ла и ми­ло­сты­ню до­воль­ную про­ся­щим по­да­ва­ла. И до­шла она до по­след­ней ни­ще­ты, так что в до­му ее ни еди­но­го зер­на жи­та не оста­лось; но и от это­го не сму­ти­лась, воз­ла­гая упо­ва­ние на Бо­га. В то вре­мя пе­ре­се­ли­лась она в се­ло, на­зы­ва­е­мое Воч­не­во, в пре­де­лах Ни­же­го­род­ских. И не бы­ло там церк­ви бли­же двух верст. По­то­му, ста­ро­стию и ни­ще­тою бу­дучи одер­жи­ма, не хо­ди­ла она в цер­ковь, но до­ма мо­ли­лась; и о том нема­ло скор­бе­ла; од­на­ко уте­ша­лась, по­ми­ная Св. Кор­ни­лия, яко не вре­ди его до­мов­ная мо­лит­ва, и дру­гих.

Ко­гда ве­ли­кая ни­ще­та умно­жи­лась в до­му ее, она со­бра­ла сво­их ра­бов и ска­за­ла им: «Го­лод об­дер­жит нас: ви­ди­те са­ми. Ес­ли кто из вас хо­чет, пусть идет на сво­бо­ду и не из­ну­ря­ет­ся ме­ня ра­ди». Бла­го­мыс­ля­щие меж­ду ни­ми обе­ща­лись с нею тер­петь, а дру­гие ото­шли. С бла­го­сло­ве­ни­ем и мо­лит­вою от­пу­сти­ла она их, не дер­жа­ла на них гне­ва. И ве­ле­ла остав­шим­ся ра­бам со­би­рать тра­ву, ре­ко­мую ле­бе­ду, и ко­ру дре­вес­ную, ре­ко­мую илем, и в том ве­ле­ла го­то­вить хле­бы, и тем са­ма пи­та­лась, и де­тей и ра­бов кор­ми­ла. И мо­лит­вою ее был тот хлеб сла­док, и ни­кто из до­му ее не из­не­мо­гал с го­ло­ду. От то­го же хле­ба и ни­щих пи­та­ла и, не на­кор­мив, ни­ко­го из до­му не от­пус­ка­ла: а ни­щих бы­ло в то вре­мя бес­чис­лен­ное мно­же­ство. Со­се­ди го­во­ри­ли ни­щим: «Что к Юли­а­нии в дом хо­ди­те? она и са­ма го­ло­дом уми­ра­ет». Ни­щие от­вет­ство­ва­ли: «Мно­го сел мы об­хо­дим и чи­стые хле­бы со­би­ра­ем, а так в сла­дость не на­е­да­ем­ся, как сла­док хлеб у этой вдо­вы». И со­се­ди для ис­пы­та­ния по­сы­ла­ли к ней за хле­бом, ели его и ди­ви­лись, го­во­ря: «Го­раз­ды ра­бы ее печь хле­бы», – а то­го не ра­зу­ме­ли, что мо­лит­вою ее хлеб был сла­док. Мог­ла бы она умо­лить Бо­га, чтобы не оску­де­вал дом ее; но не про­ти­ви­лась смот­ре­нию Бо­жию, тер­пя бла­го­дар­но и ве­дая, что тер­пе­ни­ем об­ре­та­ет­ся Цар­ствие Небес­ное. И тер­пе­ла в той ни­ще­те два го­да; не опе­ча­ли­лась, не сму­ти­лась, не роп­та­ла и не из­не­мог­ла ни­ще­тою, но бы­ла еще ве­се­лее преж­не­го.

Ко­гда при­бли­зи­лось чест­ное ее пред­став­ле­ние, раз­бо­ле­лась она ме­ся­ца де­каб­ря в 26 день и бы­ла боль­на шесть дней. Но что бы­ла бо­лезнь ее? Днем на по­сте­ли ле­жа­ла, а мо­лит­ву тво­ри­ла непре­стан­но; но­чью же са­ма вста­ва­ла и мо­ли­лась Бо­гу, ни­кем не под­дер­жи­ма. А ра­бы­ни ее по­сме­и­ва­лись, го­во­ря: «Не вправ­ду хво­ра­ет: днем ле­жит, а но­чью вста­ет и мо­лит­ся». Она же, ура­зу­мев, го­во­ри­ла им: «Что вы ме­ня по­сме­ха­е­те? раз­ве не зна­е­те, что и у боль­но­го ис­тя­зу­ет Бог мо­лит­вы ду­хов­ные?» И иное мно­гое го­во­ри­ла от свя­тых книг.

Ян­ва­ря во вто­рой день на рас­све­те при­зва­ла от­ца сво­е­го ду­хов­но­го Афа­на­сия и при­ча­сти­лась жи­во­тво­ря­щих Та­ин Те­ла и Кро­ви Хри­ста Бо­га на­ше­го. Се­ла на од­ре сво­ем и при­зва­ла де­тей сво­их, и ра­бов, и всех жи­ву­щих в се­ле том. И по­уча­ла их о люб­ви, и о мо­лит­ве, и о ми­ло­стыне, и о про­чих доб­ро­де­те­лях, при­со­во­ку­пив: «Же­ла­ни­ем воз­же­ла­ла я ве­ли­ко­го ан­гель­ско­го об­ра­за еще от юно­сти мо­ей, но не спо­до­би­лась, по гре­хам мо­им. Так угод­но бы­ло Бо­гу. Сла­ва пра­вед­но­му су­ду Его». И ве­ле­ла уго­то­вить ка­ди­ло и фими­ам вло­жить в него, и це­ло­ва­ла всех быв­ших при ней, и всем мир и про­ще­ние по­да­ва­ла. По­том лег­ла; три­жды пе­ре­кре­сти­лась; об­ви­ла чет­ки око­ло сво­ей ру­ки и ска­за­ла по­след­нее сло­во: «Сла­ва Бо­гу, всех ра­ди! в ру­це Твои пре­даю дух мой. Аминь!» И пре­да­ла ду­шу свою в ру­ки Гос­по­да, ко­то­ро­го измла­да воз­лю­би­ла. И ви­де­ли все в тот час на го­ло­ве ее зо­ло­той ве­нец и бе­лый убрус. Омы­ли и по­ло­жи­ли ее в кле­ти. И в ту ночь ви­де­ли там го­ря­щие све­чи, а весь дом на­пол­нил­ся бла­го­уха­ния.

И в ту же ночь яви­лась она од­ной ра­быне и по­ве­ле­ла, чтоб от­вез­ли ее в пре­де­лы му­ром­ские и по­ло­жи­ли у церк­ви Св. Ла­за­ря, дру­га Бо­жия, под­ле му­жа ее.

И по­ло­жи­ли свя­тое и мно­го­труд­ное те­ло ее в ду­бо­вый гроб и от­вез­ли в пре­де­лы му­ром­ские; и по­хо­ро­ни­ли мы ее у церк­ви Св. Ла­за­ря, в се­ле Ла­за­рев­ском, где мно­го­труд­но под­ви­за­лась она.

В ле­то 1605, ян­ва­ря в 10 день.

Так по­жи­ла бла­жен­ная Юли­а­ния! Та­ко­вы ее по­дви­ги и тру­ды. Мы же о жи­тии ее ни­ко­му не по­ве­да­ли до тех пор, по­ка не пре­ста­вил­ся сын ее Ге­ор­гий. То­гда, ко­пая ему мо­ги­лу, об­ре­ли мы те­ло ее, ки­пя­щее ми­ром бла­го­вон­ным. И от­то­го по­ну­дил­ся я на­пи­сать жи­тие бла­жен­ной, убо­яв­шись, чтобы смерть не пред­ва­ри­ла ме­ня и чтобы не пре­да­но бы­ло жи­тие бла­жен­ной за­бве­нию. А на­пи­сал я вкрат­це, ма­лое от мно­го­го, чтобы не дать боль­шо­го тру­да и пе­ре­пи­сы­ва­ю­щим и чи­та­ю­щим.

Вы же, бра­тие и от­цы! не за­зри­те мне, что на­пи­сал, бу­дучи груб и нечист. И не ду­май­те, что это все лож­но, ра­ди род­ства ма­те­рин­ско­го. Ви­дит все­ви­дя­щее ок­но, Вла­ды­ка Хри­стос, Бог наш, что не лгу.

Же­лая во всей точ­но­сти пе­ре­дать фак­ты и бо­ясь сво­и­ми соб­ствен­ны­ми за­ме­ча­ни­я­ми на­ру­шить об­щее впе­чат­ле­ние, я при­вел по­вест­во­ва­ние об Юли­а­нии вполне, несколь­ко под­но­вив­ши язык, удер­жав, впро­чем, от­тен­ки древ­не­го, бла­го­че­сти­во­го сти­ля.

Сколь ни уми­ли­тель­на неж­ная, бла­го­че­сти­вая лич­ность са­мой ге­ро­и­ни, все же нель­зя не со­знать­ся, что жи­тье-бы­тье и вся внеш­няя об­ста­нов­ка на­ки­ды­ва­ют тем­ный, пе­чаль­ный ко­ло­рит на весь рас­сказ, да­же несмот­ря на то, что он со­грет непри­твор­ною, сы­нов­нею лю­бо­вью ав­то­ра. Кру­гом все пе­чаль­но и су­мрач­но, как се­рое, непри­вет­ли­вое небо, ви­ся­щее над тем­ны­ми ле­са­ми и пу­сты­ня­ми му­ром­ско­го края. Не за­це­пи­ли скром­ной жиз­ни Юли­а­нии ни по­гро­мы та­тар­ские, ни сму­ты бо­яр, ни опа­ла и гро­за ца­ря Ива­на Ва­си­лье­ви­ча. Все же до­ста­лось на ее до­лю мно­го невзго­ды и бед­ствий, ко­то­ры­ми так мно­го каз­ни­лась и ис­ку­ша­лась древ­няя Русь. Сна­ча­ла го­лод, по­том мо­ро­вая яз­ва, а по­том еще го­лод, и та­кой страш­ный, что лю­ди по­еда­ли че­ло­ве­чье мя­со. По­всю­ду бес­чис­лен­ные тол­пы ни­щих про­сят хле­ба, а дать нече­го. Непри­вет­на и до­маш­няя жизнь, окру­жен­ная ра­бо­ле­пи­ем хо­ло­пов, ко­то­рое бы­ло есте­ствен­ною, по то­гдаш­ним по­ня­ти­ям, над­да­чею вся­ко­го бла­го­со­сто­я­ния: «мно­го бо­гатств и раб мно­же­ство» име­ли ро­ди­те­ли Юли­а­нии. Так­же опи­сы­ва­ет­ся и бла­го­со­сто­я­ние ее све­к­ра. Несмот­ря на воз­мож­ное до­воль­ство и бла­го­при­ят­ную об­ста­нов­ку, несмот­ря на по­сто­ян­ное уте­ше­ние в мо­лит­ве и де­лах бла­го­че­сти­вых, не ви­да­ла эта до­стой­ная жен­щи­на се­бе уте­ше­ния в жиз­ни се­мей­ной ни в юно­сти, ни в зре­лых ле­тах, ни под ста­рость; по­то­му что груст­на и невзрач­на бы­ла то­гдаш­няя се­мей­ная жизнь, ли­шен­ная бла­го­твор­ных средств об­ще­ствен­но­го об­ра­зо­ва­ния и предо­став­лен­ная се­бе са­мой в тес­ном, жал­ком кру­гу ра­бо­леп­ной че­ля­ди. Ка­ко­во мог­ло быть в древ­не­рус­ской се­мье вос­пи­та­ние де­ви­цы, все­го луч­ше мож­но су­дить по жиз­ни Юли­а­нии. Это бы еще ни­че­го, что она не зна­ла гра­мо­ты и, несмот­ря на свое бла­го­че­стие, не успе­ла вы­учить­ся, ко­гда вы­шла за­муж: она да­же ни ра­зу не бы­ла в церк­ви во все вре­мя сво­е­го де­ви­чья воз­рас­та, ни ра­зу не слы­ша­ла бо­же­ствен­ной служ­бы, ни ра­зу не слы­ша­ла, кто бы ей ска­зал или про­чел бо­же­ствен­ное сло­во спа­се­ния[10]. Муд­ре­но ли, что все ее сверст­ни­цы о том толь­ко и ду­ма­ли, что ле­ле­я­ли свою де­ви­чью кра­су, спо­за­ран­ков ели и пи­ли да на­сме­ха­лись над Юли­а­ни­ею, что она в та­кой мо­ло­до­сти плоть из­ну­ря­ла по­стом и мо­лит­вою? Един­ствен­ным за­ня­ти­ем рус­ской ба­рыш­ни XVI в. бы­ло пря­ди­во и пя­лич­ное де­ло.

Све­кор и све­кровь Юли­а­нии не бы­ли по­хо­жи на тех из­вер­гов, ко­то­рые в рус­ских пес­нях ти­ра­нят сво­их неве­сток. Лю­бовь и бла­го­сло­ве­ние внес­ла с со­бою в их дом Юли­а­ния; с вза­им­ною лю­бо­вью бы­ла встре­че­на; в люб­ви и до­ве­рен­но­сти от них про­во­ди­ла жизнь. Но не мог­ло быть меж­ду ею и се­мьей, в ко­то­рую она во­шла, пол­но­го со­чув­ствия. Юли­а­ния не тер­пе­ла гнус­но­го раб­ства, ко­то­рое вме­сте с оби­ли­ем и до­воль­ством на­шла у сво­е­го му­жа. За­сту­па­лась за ра­бов и по­то­му мно­го пе­ре­но­си­ла непри­ят­но­стей и от све­к­ра с све­кро­вью, и от сво­е­го му­жа.

Раб­ство пре­сле­до­ва­ло ее и в соб­ствен­ной ее се­мье, спо­кой­ствие ко­то­рой непре­стан­но воз­му­ща­лось ссо­ра­ми меж­ду ее детьми и ра­ба­ми. Од­на­жды, неиз­вест­но из-за че­го по­вздо­ря, хо­лоп убил ее стар­ше­го сы­на. По сви­де­тель­ству это­го жиз­не­опи­са­ния, бес гос­под­ство­вал в се­мье этой бла­го­че­сти­вой Юли­а­нии: «Аз мно­гу спо­ну тво­рих Юли­а­нии: по вся дни воздви­зах брань в де­тех и в ра­бех ея». Так го­во­рил сам бес, все­лив­ший­ся в нед­рах ее се­мей­ства.

В до­маш­нем бы­ту, в род­ной се­мье, чу­дил­ся ей враж­деб­ный де­мон, воз­дви­гав­ший рас­при и ссо­ры, на­во­див­ший на убий­ство и дру­гие пре­ступ­ле­ния; в бы­ту же об­ще­ствен­ном ви­де­ла она толь­ко бед­ствия, сле­ды ка­ра­ю­щей дес­ни­цы Бо­жи­ей, в мо­ро­вой яз­ве и ужа­са­ю­щем по­все­мест­ном го­ло­де. Да­же са­мая служ­ба цар­ская и ей са­мой, и ее сы­ну, опи­сав­ше­му ее жи­тие, пред­став­ля­лась не по­дви­гом пат­ри­о­ти­че­ским, а ка­кою-то несо­зна­ва­е­мою необ­хо­ди­мо­стью, неве­до­мым ро­ком. «Дру­го­го сы­на ее на цар­ской служ­бе уби­ли» – так ска­за­но в жи­тии. Но где же, по ка­ко­му слу­чаю? Ни ей, рус­ской бо­ярыне XVI в., ни сы­ну ее, че­ло­ве­ку гра­мот­но­му, нет до то­го ни­ка­ко­го де­ла. Где-то на цар­ской служ­бе – и толь­ко.

Ра­дуж­ное си­я­нье, ко­то­рым сы­нов­няя лю­бовь окру­жи­ла в этом по­вест­во­ва­нии пре­крас­ную лич­ность Юли­а­нии, не мог­ло при­дать бо­лее при­вет­но­го све­та мрач­ной кар­тине ее жи­тья-бы­тья, но со­об­щи­ла ей чув­ство уми­ле­ния, ко­то­рое сжи­ма­ет серд­це тос­кою. Невзрач­ной об­ста­нов­ке вполне со­от­вет­ству­ет пе­чаль­ный ха­рак­тер ге­ро­и­ни. Крот­кая и бла­го­че­сти­вая с ран­них лет де­ви­че­ско­го воз­рас­та, Юли­а­ния все­гда от­ли­ча­лась неж­но­стью и теп­ло­тою чув­ства, вос­тор­жен­ною на­бож­но­стью и пре­дан­но­стью сво­е­му дол­гу и обя­зан­но­стям. С жен­ствен­ною гра­ци­ею уме­ла она со­еди­нить твер­дость во­ли, без­ро­пот­но встре­чая невзго­ды и бед­ствия, ко­то­рые пред­на­зна­че­но бы­ло ей тер­петь в жиз­ни. Не ры­да­ла, не рва­ла на го­ло­ве во­лос, ко­гда уби­ли ее сы­на, но скор­бе­ла ду­шою. Об­ще­ствен­ные бед­ствия, про­но­сив­ши­е­ся над нею, толь­ко изощ­ря­ли ее лю­бя­щее, со­стра­да­тель­ное серд­це. Не толь­ко кор­ми­ла она ни­щих и от­да­ва­ла им по­след­нюю ко­пей­ку; она не стра­ши­лась ни все­об­ще­го го­ло­да, ни мо­ро­вой яз­вы. По­след­ний ку­сок хле­ба го­то­ва бы­ла она от­дать, ко­гда ви­де­ла кру­гом се­бя, как то­мя­щи­е­ся го­ло­дом по­жи­ра­ли че­ло­ве­чьи тру­пы. Во вре­мя мо­ро­вой яз­вы, ко­гда все бо­я­лись од­но­го при­кос­но­ве­ния к за­ра­жен­ным, она са­ма об­мы­ва­ла и ис­це­ля­ла их, не гну­ша­ясь язв, не стра­шась смер­ти. То же вы­со­кое чув­ство че­ло­ве­ко­лю­бия вну­ша­ло ей лю­бовь и со­стра­да­ние к усоп­шим бед­ня­кам, ко­то­рых она, ру­ко­во­ди­мая бла­го­че­сти­ем, хо­ро­ни­ла за свой счет и про­во­жа­ла до мо­ги­лы.

Ее муж, за­ня­тый на цар­ской служ­бе, хо­тя и знал гра­мо­те, но до же­нить­бы сво­ей ма­ло упраж­нял­ся в де­лах бла­го­че­стия. Же­на учи­ла его при­леж­но мо­лить­ся, по­то­му что ви­де­ла в том свой свя­той долг[11]. Впо­след­ствии он чи­тал ей Свя­щен­ное Пи­са­ние и бла­го­че­сти­вые кни­ги, и она, негра­мот­ная, но про­све­щен­ная мо­лит­вою и бла­го­да­тью, не толь­ко все по­ни­ма­ла, но и объ­яс­ня­ла дру­гим. Бла­го­че­сти­вое чув­ство при­ве­ло ее к ура­зу­ме­нию вы­со­ких ис­тин хри­сти­ан­ства.

Пе­чаль­ная, скуд­ная дей­стви­тель­ность, об­ра­зо­вав­шая и раз­вив­шая в Юли­а­нии со­стра­да­тель­ное чув­ство, сво­ею невзрач­но­стию от се­бя от­тал­ки­вав­шая и тем са­мым за­став­ляв­шая эту жен­щи­ну воз­но­сить­ся бла­го­че­сти­вою ду­шою в луч­ший, незем­ной мир, не мог­ла бла­го­твор­но дей­ство­вать на ее во­об­ра­же­ние. По­то­му эта до­стой­ная жен­щи­на, по­сто­ян­но на­хо­див­шая же­лан­ное при­ми­ре­ние и уто­ле­ние всем тре­во­гам и бед­стви­ям жи­тей­ским в сво­ем глу­бо­ко ве­ру­ю­щем серд­це, пред­став­ля­ет в сво­ем ду­хов­ном су­ще­стве стран­ное, по-ви­ди­мо­му, про­ти­во­ре­ча­щее то­му, раз­дво­е­ние. Мож­но ли не удив­лять­ся бла­го­род­ству и чи­сто­те ее по­мыш­ле­ний, глу­бине и ис­крен­но­сти чувств? И вме­сте с тем нель­зя не со­жа­леть о том, ка­кую скуд­ную и гру­бую пи­щу да­ва­ла дей­стви­тель­ность ее во­об­ра­же­нию, как ма­ло уте­ши­тель­но­го на­хо­ди­ла эта до­стой­ная жен­щи­на в сво­их ви­де­ни­ях, – этих жал­ких по­до­би­ях скуд­ной дей­стви­тель­но­сти, ее окру­жав­шей! Рас­при и дра­ки ее до­маш­ней че­ля­ди, со­вер­шав­ши­е­ся по­сто­ян­но в нед­рах ее се­мьи, да­ви­ли ее тя­же­лым кош­ма­ром, ко­гда она от­хо­ди­ла ко сну, и на­хо­ди­ли се­бе сим­во­ли­че­ское вы­ра­же­ние в этих враж­ду­ю­щих и бо­рю­щих­ся ду­хах, ко­то­ры­ми ис­пол­не­ны бы­ли ее ви­де­ния.

Впро­чем, от­но­си­тель­но де­мо­но­ло­гии это по­вест­во­ва­ние ни­чем осо­бен­но не от­ли­ча­ет­ся от об­ще­го на­прав­ле­ния на­шей ли­те­ра­ту­ры XVI и XVII вв. На­сколь­ко силь­нее и раз­но­об­раз­нее бы­ло раз­ви­то во­об­ра­же­ние у на­ро­дов за­пад­ных за две­сти, три­ста или да­же че­ты­ре­ста лет до то­го, мож­но ви­деть не толь­ко из зна­ме­ни­той по­э­мы Дан­та, но и из со­чи­не­ний, со­сто­я­щих по сти­лю в бли­жай­шем род­стве с на­шим по­вест­во­ва­ни­ем, ка­ко­вы, на­при­мер, из­вест­ные сбор­ни­ки рас­ска­зов Яко­ва де Во­ра­гине, Це­за­ря Гей­стер­ба­ха и дру­гих. Бы­ло бы смеш­но и непро­сти­тель­но со­жа­леть, что на­ша древ­не­рус­ская ли­те­ра­ту­ра не пред­став­ля­ет нам то­го яр­ко­го ху­до­же­ствен­но­го раз­ви­тия де­мо­но­ло­гии, ка­кое ви­дим на За­па­де, ес­ли бы та­кое раз­ви­тие не спо­соб­ство­ва­ло бли­ста­тель­ным успе­хам по­э­зии и во­об­ще ис­кусств и ес­ли бы тем са­мым не слу­жи­ло к очи­ще­нию нра­вов от сред­не­ве­ко­во­го неве­же­ства и гру­бо­сти.

Ас­ке­ти­че­ская, су­ро­вая жизнь Юли­а­нии, под ста­рость пе­ре­став­шей хо­дить в ба­ню, не но­сив­шей в трес­ку­чие мо­ро­зы теп­лой одеж­ды, по­ла­гав­шей в са­по­ги вме­сто сте­лек оре­хо­вую скор­лу­пу, вполне со­от­вет­ству­ют ее тя­же­лым, тем­ным ви­де­ни­ям. Да­же свя­щен­ные ли­ца в ее сон­ных меч­тах пред­став­ля­лись ей гроз­ны­ми, ка­ра­ю­щи­ми.

Все ска­зан­ное о до­сто­ин­ствах Юли­а­нии, с немно­ги­ми ви­до­из­ме­не­ни­я­ми, от­но­сит­ся во­об­ще к лю­дям бла­го­че­сти­вым древ­ней Ру­си. По­движ­ни­че­ство во имя Хри­ста, пост и ли­ше­ния, ми­ло­сты­ня и мо­лит­вы – все это об­щие чер­ты древ­не­рус­ско­го бла­го­че­стия. Но кро­ме то­го, в ха­рак­те­ре Юли­а­нии есть од­на чер­та, ко­то­рая, несмот­ря на всю су­ро­вость во­об­ра­же­ния этой жен­щи­ны, при­да­ет необык­но­вен­ную неж­ность ее глу­бо­ко лю­бя­щей на­ту­ре.

Че­ло­ве­ко­лю­би­вое ее серд­це не мог­ло не ото­звать­ся на од­но из ве­ли­чай­ших бед­ствий, ко­то­рое не при­хо­ди­ло слу­чай­но и не ми­но­ва­ло, по­доб­но мо­ро­вой яз­ве и го­ло­ду. Бед­ствие это, так же­сто­ко ото­звав­ше­е­ся в соб­ствен­ной се­мье Юли­а­нии, бы­ло гнус­ное раб­ство, с ко­то­рым ни­ко­гда не мог­ла при­ми­рить­ся глу­бо­ко про­ник­ну­тая уче­ни­ем Хри­ста, воз­вы­шен­ная и лю­бя­щая ду­ша Юли­а­нии. Хо­тя она устра­ни­ла лич­но от се­бя все воз­му­ти­тель­ные обы­чаи ра­бо­леп­ства, но мог­ла ли она не сму­щать­ся ду­шою, бу­дучи окру­же­на людь­ми, ко­то­рые ни­сколь­ко не мог­ли ни по­ни­мать ее че­ло­ве­ко­лю­би­вых идей, ни со­чув­ство­вать им? И вот она, по­сто­ян­но в вол­не­нии и стра­хе о нехри­сти­ан­ских от­но­ше­ни­ях, в ко­то­рых, по за­ве­ден­но­му по­ряд­ку, на­хо­ди­лись ее муж и све­кор со све­кро­вью к до­маш­ней че­ля­ди, с со­кру­шен­ным серд­цем по­вто­ря­ла сло­ва Спа­си­те­ля: «Не оби­ди­те ма­лых сих: ан­ге­ли бо их все­гда ви­дят ли­це От­ца мо­е­го Небес­но­го».

Не на­прас­но об­на­ру­жи­ва­ла в гру­бый, нече­ло­ве­ко­лю­би­вый век свое неж­ное че­ло­ве­ко­лю­бие эта до­стой­ная жен­щи­на. Ес­ли не бы­ла по­ня­та она людь­ми сво­е­го вре­ме­ни, то мог­ла уте­шить се­бя тем, что мог­ла най­ти се­бе со­чув­ствие в под­рас­та­ю­щем юном по­ко­ле­нии, мог­ла ра­до­вать­ся, что те же бла­го­род­ные чув­ства, то же хри­сти­ан­ское ува­же­ние к че­ло­ве­че­ству она по­се­я­ла в серд­це сы­на сво­е­го, ко­то­рый, опи­сав жизнь сво­ей ма­те­ри, вполне оце­нил это ис­тин­но хри­сти­ан­ское за­вет­ное ее чув­ство.

В за­клю­че­ние оста­ет­ся ска­зать несколь­ко слов об ос­нов­ной мыс­ли, про­ве­ден­ной ав­то­ром в этом по­вест­во­ва­нии. Ру­ко­во­ди­мый сы­нов­нею лю­бо­вью и ис­крен­ним ува­же­ни­ем к вы­со­ким до­сто­ин­ствам сво­ей ма­те­ри, ав­тор чув­ство­вал в се­бе непре­одо­ли­мую по­треб­ность опи­сать ее жизнь. Он имел все дан­ные укра­сить ра­дуж­ным орео­лом лю­би­мый лик сво­ей ге­ро­и­ни. Пред­став­ля­лось толь­ко од­но важ­ное за­труд­не­ние: мо­жет ли быть осе­не­на выс­шею бла­го­да­ти­ею жен­щи­на вне мо­на­стыр­ских стен, жен­щи­на, не от­ка­зав­ша­я­ся от ми­ра, всту­пив­шая в брак и да­же пе­ред смер­тию не воз­ло­жив­шая на се­бя мо­на­ше­ско­го са­на и за­ве­щав­шая по­ло­жить свой прах ря­дом с пра­хом лю­би­мо­го ее су­пру­га? Мо­жет ли быть иде­а­лом бла­го­че­стия жен­щи­на в кру­гу сво­е­го се­мей­ства, не мо­на­хи­ня, уда­лив­ша­я­ся от ми­ра, а су­пру­га и мать? Име­ет ли да­же та­кая жен­щи­на пра­во на об­щую из­вест­ность, ес­ли толь­ко она не от­ме­че­на в ле­то­пи­сях вы­со­ким са­ном? Все это та­кие во­про­сы, на ко­то­рые на­ша ста­ри­на ре­ши­лась бы дать от­ри­ца­тель­ный от­вет.

И в са­мом де­ле, сколь­ко пре­пят­ствий пред­став­лял ста­рин­ный быт жен­щине и в по­дви­гах бла­го­че­стия, и да­же про­сто в ум­ствен­ном и нрав­ствен­ном вос­пи­та­нии, как сви­де­тель­ству­ет нам это же са­мое по­вест­во­ва­ние! Бо­яр­ские де­ви­цы, окру­жен­ные ра­бо­леп­ною че­ля­дью, вы­рас­та­ли, не учась гра­мо­те; в те­че­ние мно­гих лет не бы­ва­ли в Бо­жи­ем хра­ме, ни от ко­го не слы­ша­ли на­ста­ви­тель­но­го сло­ва о хри­сти­ан­ских обя­зан­но­стях. Вы­хо­дя за­муж, по це­лым го­дам оста­ва­лись од­ни, меж­ду тем как му­жья про­во­ди­ли вре­мя на цар­ской служ­бе. Од­но­об­ра­зие жиз­ни на­ру­ша­лось толь­ко ссо­ра­ми, а ино­гда и пре­ступ­ле­ни­я­ми, со­вер­шав­ши­ми­ся меж­ду до­маш­ней че­ля­дью.

Но несмот­ря на все эти пре­пят­ствия, или, луч­ше ска­зать, ра­ди всех этих пре­пят­ствий, Юли­а­ния Ла­за­рев­ская снис­ка­ла се­бе бла­го­дать. Ее бла­го­че­стие бы­ло де­я­тель­ное. Ей долж­но бы­ло спа­стись в той небла­го­при­ят­ной для спа­се­ния сре­де, в ко­то­рой суж­де­но бы­ло ей про­ве­сти свою жизнь. Сна­ча­ла ред­ко хо­ди­ла она в цер­ковь и усерд­но мо­ли­лась Бо­гу вне до­ма: но и до­маш­няя мо­лит­ва спа­са­ет. Не суж­де­но бы­ло ей об­лечь­ся в мо­на­ше­ский сан; но и в ми­ру мож­но спа­стись. Вот те идеи, на ко­то­рых лю­бит оста­нав­ли­вать­ся наш по­вест­во­ва­тель. Ве­ет све­жим ду­хом в сме­лом вы­ра­же­нии этих идей, при­ми­ря­ю­щих древ­не­рус­ско­го бла­го­че­сти­во­го пи­са­те­ля и с се­мей­ным сча­сти­ем, и с се­мей­ны­ми доб­ро­де­те­ля­ми жен­щи­ны, как су­пру­ги и ма­те­ри. Толь­ко при усло­вии этих идей воз­мож­но бы­ло, по по­ня­ти­ям на­ше­го ав­то­ра, иде­аль­ное вос­со­зда­ние бла­го­че­сти­во­го ха­рак­те­ра его ма­те­ри.

Ф.И. Бу­сла­ев

Из кни­ги «О ли­те­ра­ту­ре: ис­сле­до­ва­ния; ста­тьи»

При­ме­ча­ния

[1] См. мою ста­тью: «Пес­ня «Древ­ней Эд­ды» о Зи­гур­де и Му­ром­ская ле­ген­да».

[2] Рай, XIII, 78.

[3] Во вступ­ле­нии к Жи­тию Ми­ха­и­ла Клоп­ско­го.

[4] См. То­по­гра­фич. ука­за­тель Рус­ских угод­ни­ков в «Ме­ся­це­сло­ве» Вер­шин­ско­го, 1856, с. 373 и след.

[5] В Жи­тии Ми­ха­и­ла Клоп­ско­го.

[6] См. мою ста­тью «Пес­ни «Древ­ней Эд­ды» о Зи­гур­де и Му­ром­ская ле­ген­да».

[7] В рук. «хит­ре­цов».

[8] В чем про­сил он про­ще­ния, по ру­ко­пи­сям оста­ет­ся неиз­вест­ным. Ве­ро­ят­но, сам свя­щен­ник осуж­дал Юли­а­нию за от­сут­ствие ее в церк­ви во вре­мя же­сто­кой сту­жи.

[9] В рук.: спо­на, то есть пре­пят­ствие, ра­зу­ме­ет­ся, к спа­се­нию: ис­ку­ше­ние в бе­дах и на­па­стях.

[10] «И не лу­чи­ся ей в де­ви­че­стем воз­расте в цер­ковь при­хо­ди­ти, ни слы­ша­ти бо­же­ствен­ных сло­вес про­чи­та­е­мых, ни учи­те­ля уча­ща на спа­се­ние ни­ко­ли­же».

[11] «До­воль­но Бо­гу мо­ля­ше­ся; и му­жа сво­е­го на­ста­ви то­же тво­ри­ти: яко­же ве­ли­кий Апо­стол Па­вел гла­го­лет: что ве­си, же­но, аще му­жа спа­се­ши».

Случайный тест

(3 голоса: 5 из 5)