Дни памяти

7 февраля  (переходящая) – Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской

19 апреля

Житие

Свя­щен­но­му­че­ни­ки Иоанн и Иа­ков Бой­ко­вы

Свя­щен­но­му­че­ник Иоанн (Бой­ков) ро­дил­ся в 1891 го­ду в го­ро­де Бе­жец­ке Твер­ской гу­бер­нии в се­мье свя­щен­ни­ка По­кров­ской тю­рем­ной церк­ви го­ро­да Бе­жец­ка Иа­ко­ва Ива­но­ви­ча и его су­пру­ги Алек­сан­дры Ва­си­льев­ны Бой­ко­вых. В 1915 го­ду он окон­чил Твер­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию и по­сту­пил пса­лом­щи­ком в со­бор в го­ро­де Осташ­ко­ве. В 1917 го­ду умер его отец свя­щен­ник, и род­ствен­ни­ки уго­во­ри­ли Ива­на Яко­вле­ви­ча вер­нуть­ся на ро­ди­ну в Бе­жецк, ку­да он при­е­хал в 1918 го­ду и устро­ил­ся ра­бо­тать учи­те­лем. Но не по ду­ше бы­ло ре­ли­ги­оз­но­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку пре­по­да­ва­ние в но­вой, враж­деб­ной пра­во­сла­вию шко­ле. Он же­нил­ся, оста­вил учи­тель­ство и в 1921 го­ду был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка ко хра­му се­ла За­лу­жа­нье Ве­сье­гон­ско­го уез­да Твер­ской гу­бер­нии.

Иван Бой­ков.  Твер­ская Ду­хов­ная се­ми­на­рия. 1915 год

Иван Бой­ков.
Твер­ская Ду­хов­ная се­ми­на­рия. 1915 год

Здесь он слу­жил до 1929 го­да. В это вре­мя на­ча­лась кол­лек­ти­ви­за­ция, и, как по­чти вез­де, на­ча­лась она с за­кры­тия хра­ма. По­сле то­го как храм был за­крыт, же­на свя­щен­ни­ка Ев­фро­си­ния Ми­хай­лов­на ста­ла про­сить его, чтобы он не ис­кал но­во­го ме­ста и пе­ре­стал слу­жить; о том же про­си­ли и неко­то­рые из кре­стьян, ви­дя, что не се­го­дня-зав­тра свя­щен­ник мо­жет быть аре­сто­ван. Они го­во­ри­ли ему:
– Отец Иван, ведь уже и в Москве всё раз­ру­ша­ют, хра­мы взры­ва­ют, оставь слу­же­ние.
– Нет, я не из­мен­ник Бо­гу. Мо­ре пе­ре­плы­вешь – на бе­ре­гу уто­нешь.
Но на вся­кий слу­чай, чтобы из-за его свя­щен­ства вла­сти не пре­сле­до­ва­ли се­мью, он раз­ре­шил жене раз­ве­стись.
В 1929 го­ду отец Иоанн по­лу­чил ме­сто свя­щен­ни­ка в Вос­кре­сен­ской церк­ви на по­го­сте Бе­лом Мо­ло­ков­ско­го рай­о­на, а 1 но­яб­ря 1930 го­да пе­ре­шел слу­жить в храм се­ла Бо­ша­ро­ва Ста­риц­ко­го рай­о­на Твер­ской об­ла­сти. Здесь в то вре­мя по­се­ли­лись мо­на­хи­ни из мно­гих за­кры­тых мо­на­сты­рей и цер­ков­ная служ­ба пра­ви­лась по-мо­на­стыр­ски.
Вре­мя от вре­ме­ни отец Иоанн при­ез­жал в За­лу­жа­нье на­ве­стить се­мью и по­ви­дать­ся с при­хо­жа­на­ми, ко­то­рые ис­кренне лю­би­ли свя­щен­ни­ка. При­ез­жать при­хо­ди­лось но­чью, чтобы не на­влечь бе­ду на близ­ких. Но все рав­но, ча­сто слу­ча­лось так, что со­се­ди, ко­то­рым ОГПУ по­ру­чи­ло сле­дить за до­мом свя­щен­ни­ка, до­но­си­ли о при­ез­де от­ца Иоан­на упол­но­мо­чен­но­му ОГПУ, тот по­сы­лал ми­ли­ци­о­не­ра, ко­то­рый, при­хо­дя, спра­ши­вал, здесь ли свя­щен­ник, и тут же ухо­дил по хо­ро­ше­му от­но­ше­нию к свя­щен­ни­ку, не же­лая его аре­сто­вы­вать. По­бы­вав до­ма и всех по­ви­дав, отец Иоанн так­же но­чью ухо­дил пеш­ком в се­ло, где слу­жил.
ОГПУ все же ре­ши­ло аре­сто­вать свя­щен­ни­ка, а вме­сте с ним и неко­то­рых при­хо­жан-кре­стьян, об­ви­нив их в том, что они яв­ля­ют­ся про­тив­ни­ка­ми со­зда­ния кол­хо­зов, по­всю­ду го­во­рят про­тив них и со­зда­ли на этой поч­ве це­лую груп­пу, ко­то­рую буд­то бы и воз­гла­вил свя­щен­ник Иоанн Бой­ков. Со­се­ди в оче­ред­ной раз до­нес­ли, что к жене и де­тям при­е­хал свя­щен­ник, и на этот раз со­труд­ни­ки ОГПУ уже са­ми аре­сто­ва­ли его. Ви­нов­ным се­бя отец Иоанн не при­знал. На до­про­сах, от­ве­чая на во­про­сы сле­до­ва­те­ля, он по­ка­зал: «В се­ле За­лу­жа­нье я не стал слу­жить с ок­тяб­ря ме­ся­ца 1929 го­да вви­ду то­го, что цер­ковь за­кры­ли. Там я слу­жил во­семь лет. Осо­бой друж­бы мне с кем-ли­бо ве­сти не при­хо­ди­лось по той при­чине, что я глу­хо­ват, бо­лез­нен­ный. В де­ревне Ма­лые Дель­ки я знаю всех, так как эта де­рев­ня бы­ла при­хо­да церк­ви се­ла За­лу­жа­нье. Знаю там Пав­ло­ва Ва­си­лия Пав­ло­ви­ча как жи­во­пис­ца, так как по­след­ний лич­но мне пи­сал ико­ну и в цер­ковь пи­сал две ико­ны, за­тем зо­ло­тил крест на ко­ло­кольне. Кро­ме то­го, ко­гда бы­ва­ли в де­ревне Ма­лые Дель­ки мо­леб­ны и бы­ва­ла пло­хая по­го­да, при­хо­ди­лось оста­нав­ли­вать­ся у Пав­ло­ва, так как у него име­ет­ся на­вес и удоб­но ста­вить ло­шадь. Спе­ци­аль­но в го­сти к нему не хо­дил. Ка­кой-ли­бо по­мо­щи, со­ве­тов я ему не да­вал и око­ло го­да со­вер­шен­но не ви­дел­ся с ним. С мо­мен­та мо­е­го отъ­ез­да в се­ло Бо­ша­ро­во, то есть с 1 но­яб­ря 1930 го­да, я ни с од­ним при­хо­жа­ни­ном За­лу­жан­ско­го при­хо­да не ви­дал­ся и ни­ка­кой свя­зи не имел как пись­мен­ной, так же и жи­вой. При­е­хал я в се­ло За­лу­жа­нье 11 мар­та и, так как в Бо­ша­ро­ве уво­лил­ся со­всем, при­вез де­тям кар­то­фе­ля два уз­ла и хо­тел на дру­гой день ехать на Крас­ный Холм в го­род Бе­жецк к прео­свя­щен­но­му епи­ско­пу Гри­го­рию[**] про­сить­ся ку­да-ни­будь на служ­бу в дру­гой при­ход, но уехать не уда­лось, так как 12 мар­та был за­дер­жан на квар­ти­ре у раз­ве­ден­ной же­ны Пост­ни­ко­вой. Боль­ше по на­сто­я­ще­му де­лу до­ба­вить ни­че­го не мо­гу»[5].
Бы­ли аре­сто­ва­ны и кре­стьяне, но ни один из них не при­знал се­бя ви­нов­ным и не стал под­дер­жи­вать вы­ду­мок сле­до­ва­те­ля. Как раз имен­но в этом се­ле бед­ня­ки вы­сту­пи­ли про­тив за­ку­ла­чи­ва­ния, то есть за­пи­сы­ва­ния од­но­сель­чан в ку­ла­ки и изъ­я­тия у них иму­ще­ства, су­мев до­ка­зать, что ни ку­ла­ка­ми, ни «ми­ро­еда­ми» они не яв­ля­ют­ся. То­гда вла­сти об­ло­жи­ли «ви­нов­ных» на­ло­гом и, по­сколь­ку на­лог был чрез­мер­но ве­лик и не мог быть упла­чен, по­тре­бо­ва­ли упла­тить штраф и за неупла­ту штра­фа по­ста­но­ви­ли изъ­ять все иму­ще­ство; од­на­ко пред­се­да­тель сель­со­ве­та не смог ис­пол­нить бес­со­вест­ное ре­ше­ние. Те­перь, ко­гда и свя­щен­ник, и кре­стьяне бы­ли аре­сто­ва­ны, сле­до­ва­тель спро­сил пред­се­да­те­ля, по­че­му он не про­из­вел изъ­я­тия иму­ще­ства у оштра­фо­ван­ных кре­стьян. «Я не вы­но­шу кри­ка и пла­ча де­тей, – от­ве­тил тот, – и по­это­му от­ка­зал­ся ид­ти, но я не го­во­рил дру­гим чле­нам сель­со­ве­та, чтобы и они не хо­ди­ли, а по­че­му и они не по­шли, я не знаю»[6].
Через ме­сяц, 20 ап­ре­ля 1931 го­да, трой­ка ОГПУ при­го­во­ри­ла от­ца Иоан­на к пя­ти го­дам ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вых ла­ге­рей; вме­сте с ним бы­ли при­го­во­ре­ны к раз­лич­ным сро­кам за­клю­че­ния и ссыл­ки чет­ве­ро кре­стьян.
По­сле аре­ста свя­щен­ни­ка у его же­ны Ев­фро­си­нии ото­бра­ли дом в За­лу­жа­нье и все, что в нем бы­ло, хо­тя дом был по­стро­ен еще ее ро­ди­те­ля­ми, ко­гда она вы­шла за­муж за Ива­на Яко­вле­ви­ча. Без до­ма и средств оста­лись до­че­ри от­ца Иоан­на, Ни­на и Ве­ра, ко­то­рым бы­ло то­гда во­семь лет и че­ты­ре го­да. Вла­сти ото­бра­ли всю одеж­ду, у де­тей за­бра­ли иг­руш­ки, род­ным свя­щен­ни­ка раз­ре­ши­ли взять из до­ма толь­ко то, что они на се­бя успе­ли на­деть.
Неза­дол­го до аре­ста отец Иоанн по­про­сил свою мать, Алек­сан­дру Ва­си­льев­ну: «Ма­ма, ко­гда ме­ня аре­сту­ют, не оставь мо­их де­тей, по­мо­ги им». Сест­ра от­ца Иоан­на бы­ла про­тив то­го, чтобы да­вать при­ют жене бра­та, по­то­му, мол, что у Ев­фро­си­нии Ми­хай­лов­ны есть свои род­ствен­ни­ки, но Алек­сандра Ва­си­льев­на на­сто­я­ла, и же­на от­ца Иоан­на с детьми по­се­ли­лась в Бе­жец­ке в до­ме его ма­те­ри. В до­ме в это вре­мя про­жи­ва­ло мно­го род­ствен­ни­ков, и се­мья аре­сто­ван­но­го свя­щен­ни­ка по­се­ли­лась на кухне. По­сколь­ку Ев­фро­си­ния Ми­хай­лов­на бы­ла ли­ше­на граж­дан­ских прав как же­на свя­щен­ни­ка, несмот­ря на то что бы­ла с му­жем раз­ве­де­на, на ра­бо­ту ее ни­ку­да не при­ни­ма­ли. И при­шлось ей хо­дить по ми­ру и по­би­рать­ся. Свое ни­щен­ство она от де­тей скры­ва­ла, чтобы те не пе­ре­жи­ва­ли за нее и не сты­ди­лись; она ни­ко­гда не хо­ди­ла про­сить в хра­мы, так как это быст­ро до­шло бы до род­ствен­ни­ков, а хо­ди­ла по глу­хим и даль­ним де­рев­ням. Утром по­ти­хо­неч­ку со­би­ра­лась и ухо­ди­ла, ве­че­ром при­хо­ди­ла с тем, что через лю­дей по­да­вал Гос­подь. Все, что ей уда­лось со­хра­нить к то­му вре­ме­ни из лич­ных ве­щей, в пер­вые же дни по­сле аре­ста му­жа бы­ло об­ме­не­но на про­до­воль­ствие. Но бес­ко­неч­но так не мог­ло про­дол­жать­ся, и она по­еха­ла к сво­ей сест­ре в Моск­ву по­со­ве­то­вать­ся. Сест­ра ее при­ня­ла, но по­мочь ни­чем не смог­ла, да и при­ни­ма­ла, как же­ну аре­сто­ван­но­го свя­щен­ни­ка, тай­но: толь­ко на­кор­мит – и все, на ночь ни­ко­гда не остав­ля­ла, бо­я­лась, чтобы муж не узнал.
Од­на­жды еха­ла к ней Ев­фро­си­ния в Моск­ву и всю до­ро­гу горь­ко пла­ка­ла, гла­за не про­сы­ха­ли от слез. И вот ка­кой-то че­ло­век спро­сил ее:
– Да что вы пла­че­те-то? Что у вас слу­чи­лось?
– Да вот еду, еду, а са­ма не знаю, ку­да и как еду и на что и как мне жить.
И че­ло­век то­гда ей ска­зал:
– По­ез­жай­те в Ива­но­во-Воз­не­сенск, есть та­кой го­род – Ива­но­во-Воз­не­сенск. И там вас в пра­вах вос­ста­но­вят. Устро­и­тесь ра­бо­тать на ком­би­нат и вос­ста­но­ви­тесь в пра­вах.
Ев­фро­си­ния ему сра­зу по­ве­ри­ла и от­пра­ви­лась в Ива­но­во-Воз­не­сенск – по­на­ча­лу од­на, без де­тей. При­е­ха­ла – чу­жой го­род, ни од­но­го род­но­го че­ло­ве­ка. При­шла она на ме­лан­же­вый ком­би­нат, и там ей кто-то ска­зал: «Иди­те по та­ко­му-то адре­су. Там жи­вет оди­но­кая ста­руш­ка, она вас пу­стит».
Это бы­ла оди­но­кая ста­руш­ка, де­ви­ца, она са­ма и свой ма­лень­кий до­мик по­стро­и­ла, и дро­ва за­го­тов­ля­ла, и все по до­му са­ма де­ла­ла. По­сту­ча­лась к ней роб­ко Ев­фро­си­ния Ми­хай­лов­на.
– Кто, кто там? Кто ты? – спро­си­ла ста­руш­ка.
– Да вот я… мне по­со­ве­то­ва­ли.
Ста­руш­ка, взгля­нув на при­шед­шую, сра­зу ска­за­ла:
– Про­хо­ди, про­хо­ди! Ты зна­ешь, ка­кой мне сон се­го­дня при­снил­ся? Уви­де­ла я, как ко мне в окош­ко свя­щен­ник по­сту­чал. Про­хо­ди, про­хо­ди, ма­туш­ка! И де­тей при­во­зи, устра­и­вай­ся.
Съез­ди­ла Ев­фро­си­ния Ми­хай­лов­на за детьми, устро­и­лась ра­бо­тать на ме­лан­же­вый ком­би­нат, на са­мую тя­же­лую, гряз­ную ра­бо­ту, на ко­то­рую ни­кто не шел, – це­ха уби­рать. Про­ра­бо­та­ла она здесь один год и ста­ла бо­леть, и ей со­труд­ни­ки на ком­би­на­те по­со­ве­то­ва­ли: по­хло­по­чи, чтобы те­бя вос­ста­но­ви­ли в пра­вах. Хло­по­ты увен­ча­лись успе­хом, ее вос­ста­но­ви­ли в пра­вах, она уеха­ла в Бе­жецк и устро­и­лась ра­бо­тать учи­тель­ни­цей. Но про­ра­бо­та­ла недол­го: узна­ли, что она же­на свя­щен­ни­ка, и сра­зу уво­ли­ли. И она по­шла в дру­гую шко­лу, но здесь по­вто­ри­лось то же са­мое. В по­след­ний раз она устро­и­лась в шко­лу в се­ле Кня­же­ве, где слу­жил брат ее му­жа отец Иа­ков. И здесь ди­рек­тор шко­лы хо­тел не толь­ко уво­лить ее как же­ну свя­щен­ни­ка, но стал до­би­вать­ся, чтобы ОГПУ непре­мен­но аре­сто­ва­ло ее. Все эти со­бы­тия и пе­ре­жи­ва­ния при­ве­ли к то­му, что Ев­фро­си­ния Ми­хай­лов­на тя­же­ло за­бо­ле­ла: у нее от­ня­лись но­ги, и вра­чи при­зна­ли ее ин­ва­ли­дом. Алек­сандра Ва­си­льев­на то­гда ска­за­ла ей: «Фро­луш­ка! Не хо­ди боль­ше ра­бо­тать. Не хо­ди. Ну их. Не хо­ди к ним боль­ше ра­бо­тать». Это был 1937 год. О пен­сии по ин­ва­лид­но­сти ей при­шлось хло­по­тать дол­го, мно­го­крат­но она пи­са­ла вла­стям; од­на­ко пен­сию ей да­ли са­мую незна­чи­тель­ную, толь­ко чтобы хва­ти­ло на хлеб, но с Бо­жьей по­мо­щью она с детьми вы­жи­ла.
Из ла­ге­ря отец Иоанн пи­сал род­ным:
«9 но­яб­ря 1931 го­да.
До­ро­гая ма­ма и все род­ные! Будь­те здра­вы и бла­го­по­луч­ны!
Спа­си­бо Вам, до­ро­гая ма­ма, за пись­мо и от­кры­точ­ку, ко­то­рые я по­лу­чил. От­крыт­ка мною по­лу­че­на 27 ок­тяб­ря н. ст., а пись­мо дня на три по­рань­ше. Не по­лу­чая дол­го от Вас пи­сем, я ду­мал, что Вы обо мне по­за­бы­ли или не хо­ти­те мне на­пи­сать. Спа­си­бо Вам, что не оста­ви­ли де­тей и по­за­бо­ти­лись о них. На­прас­но Вы обо мне бес­по­ко­и­тесь. Я, сла­ва Бо­гу, до­во­лен всем. Хле­ба мне хва­та­ет, и во­об­ще пай­ком и пи­та­ни­ем я до­во­лен и го­ло­ден не бы­ваю. Здо­ро­вье мое по­ка, сла­ва Бо­гу, бла­го­по­луч­но. Ра­бо­тать хо­жу по-преж­не­му на про­до­воль­ствен­ный склад. Ра­бо­та не тя­же­лая. Те­перь хо­жу на ве­чер­нюю сме­ну с 4–5 ве­че­ра до 11-12 ча­сов но­чи. За­ве­ду­ю­щий скла­дом че­ло­век хо­ро­ший, ста­рик-свя­щен­ник из Ко­стро­мы. Во­об­ще мне жа­ло­вать­ся ни на что не при­хо­дит­ся, и я от Вас ни­че­го не скры­ваю: жить, сла­ва Бо­гу, мож­но, а даль­ше что бу­дет, не знаю. Я очень рад, что Фро­ня на­шла ме­сто, – сла­ва Бо­гу, что обес­пе­чи­ла се­бя и де­тей кус­ком хле­ба. По­лу­чив Ва­ше пись­мо и узнав про се­мей­ные де­ла мои, я успо­ко­ил­ся и по­бла­го­да­рил Бо­га за то, что Он не оста­вил мое се­мей­ство без кус­ка хле­ба. О том, что Фро­ня бу­дет се­бе ис­кать ме­сто, я пред­по­ла­гал, а так­же твер­до уве­рен в ее пре­дан­но­сти мне и де­тям. По­мо­ги ей Бог устро­ить­ся в даль­ней­шей жиз­ни. Из-за квар­ти­ры по­ло­же­ние тя­же­лое, но как-ни­будь Гос­подь по­мо­жет. Со­глас­но при­ка­зу из ОГПУ, нам с ав­гу­ста ме­ся­ца се­го го­да про­из­во­дит­ся за­чет ра­бо­чих дней, ли­шен­цам срок за­клю­че­ния в ла­ге­ре со­кра­ща­ет­ся на 1/5 часть, а нели­шен­цам – на 1/4, ко­неч­но, при усло­вии хо­ро­ше­го по­ве­де­ния. Мне этим за­че­том ра­бо­чих дней срок мо­жет со­кра­тить­ся на один год, а по­том вот уже де­вя­тый ме­сяц как си­жу, а там бу­дем ждать еще ка­кой-ни­будь от Бо­га ми­ло­сти.
По­ка до сви­да­ния, же­лаю Вам здо­ро­вья и вся­ко­го бла­го­по­лу­чия, а род­ным всем по­сы­лаю свой при­вет.
Оста­юсь лю­бя­щий Вас сын, мно­го­греш­ный иерей Иоанн Бой­ков

5 ав­гу­ста 1932 го­да.
До­ро­гая ма­ма, сест­ра Нюта, Фро­ня, Ни­на, Ве­ра, брат Яша и все род­ные!
По­сы­лаю вам свой при­вет и же­лаю здо­ро­вья и вся­ко­го бла­го­по­лу­чия в жиз­ни. Спа­си­бо вам боль­шое за за­бо­ту обо мне. Из одеж­ды ни­че­го не шей­те и не при­сы­лай­те, а так­же и ва­лен­ки не нуж­ны. Все с ног и до го­ло­вы вы­да­ют ка­зен­ное, а у ме­ня, кро­ме то­го, есть еще ват­ное паль­то и те­ло­грей­ка. Крас­но-Ви­шер­ское п/о и Ви­шер­ское п/о для пи­сем зна­че­ния не име­ет. Ви­шер­ский ла­герь на­хо­дит­ся к нам бли­же (от Чер­ды­ни со­рок верст), чем те ко­ман­ди­ров­ки, на ко­то­рых я на­хо­дил­ся зи­мой. „Сы­пу­чая“ – на се­ве­ре от Ви­ше­ры в се­ми­де­ся­ти вер­стах. В де­рев­ню Сы­пу­чую рань­ше съез­жа­лись ва­гу­лы, где по­ку­па­ли ло­ша­дей для жерт­во­при­но­ше­ний, – те­перь бо­ят­ся, не ез­дят. Ураль­ский на­род очень чи­сто­плот­ный, но в об­ра­ще­нии гру­бее на­ше­го. При­ро­да очень кра­си­вая. Те­перь ма­лень­ко на­пи­шу про се­бя. Я на­хо­жусь еще в са­на­то­рии. Ту­бер­ку­лез, по­ви­ди­мо­му, про­шел. Ни каш­ля, ни бо­ли в бо­ках и в гру­ди нет. Я те­перь уже по­пра­вил­ся, толь­ко си­лы не очень окреп­ли. Ма­ма, обо мне не за­боть­тесь и не пе­чаль­тесь, по­бе­ре­ги­те свое здо­ро­вье.
Оста­юсь лю­бя­щий вас сын, отец и брат иерей Иоанн Бой­ков

1933 го­да ян­ва­ря 7 дня но­во­го сти­ля.
До­ро­гие род­ные: ма­ма, Фро­ня, Ни­на, Ве­ра, сест­ра Нюта и брат Яша!
По­здрав­ляю вас всех с празд­ни­ком Рож­де­ства Хри­сто­ва и же­лаю вам здо­ро­вья, сча­стья и вся­ко­го бла­го­по­лу­чия. Из боль­ни­цы ме­ня 1 де­каб­ря док­тор вы­пи­сал, и по­ме­сти­ли ме­ня в 1-ю ро­ту, в ко­то­рой на­хо­дят­ся вы­здо­рав­ли­ва­ю­щие и от­ды­ха­ю­щие, где я на­хо­жусь и в на­сто­я­щее вре­мя. Ра­бо­тать по­ка ни­ку­да не по­сы­ла­ли, так как по вы­хо­де из боль­ни­цы я по­став­лен в ин­ва­ли­ды, но толь­ко на один ме­сяц. 1 ян­ва­ря срок мо­ей ин­ва­лид­но­сти ис­тек, и ме­ня 5-го чис­ла ян­ва­ря ме­ся­ца вы­зы­ва­ли на ко­мис­сию для опре­де­ле­ния мо­е­го здо­ро­вья и сте­пе­ни тру­до­спо­соб­но­сти. Я на озна­чен­ной ко­мис­сии был, а ре­зуль­тат ка­кой по­лу­чил­ся, еще не мо­гу ска­зать. Вче­ра ве­че­ром хо­дил к на­ряд­чи­ку (на­ряд­чик – это ли­цо в ро­те, ко­то­рое на­ря­жа­ет на ра­бо­ту за­клю­чен­ных), но ока­зы­ва­ет­ся, что еще спис­ки не по­лу­че­ны. Здо­ро­вье мое те­перь по­пра­ви­лось и си­лы окреп­ли. В ро­те, где я на­хо­жусь, усло­вия жиз­ни хо­ро­шие. Пи­та­ние удо­вле­тво­ри­тель­ное. Су­ха­рей мне хва­тит на­дол­го, день­жон­ки у ме­ня то­же есть, на ру­ках око­ло де­ся­ти руб­лей. По­это­му обо мне не бес­по­кой­тесь: я, сла­ва Бо­гу, сыт и всем до­во­лен. До­ро­гая Фро­ня, Ни­на и Ве­ра! Немно­го ме­ста оста­лось, но на­пи­шу вам несколь­ко строк. На­пи­сал бы вам мно­го, но, со­глас­но пра­ви­лам, пи­са­нье мое огра­ни­че­но этим лист­ком бу­ма­ги. Во-пер­вых, по­здрав­ляю до­ро­гую доч­ку Ни­ну с днем Ан­ге­ла, а вас с до­ро­гой име­нин­ни­цей. Дай Бог вам здо­ро­вья и вся­ко­го бла­го­по­лу­чия. Спа­си­бо, Фро­ня, за пись­ме­цо, пи­ши­те мне и не за­бы­вай­те ме­ня. Бе­ре­ги Ни­ну и Ве­ру.
Адрес мой: го­род Крас­но-Ви­шерск Ураль­ской об­ла­сти. УВИТЛ ОГПУ 1-я ро­та, з/к Бой­ко­ву Ива­ну Яко­вле­ви­чу.
По­ка до сви­да­ния.

8 фев­ра­ля 1933 го­да.
До­ро­гая ма­ма, Фро­ня, Ни­на, Ве­ра, сест­ра Нюта и брат Яша!
Шлю вам свой при­вет и же­лаю вам от Бо­га здо­ро­вья, сча­стья и вся­ко­го бла­го­по­лу­чия в жиз­ни. Что же ка­са­ет­ся ме­ня, то я, сла­ва Бо­гу, жив, здо­ров и бла­го­по­лу­чен. Жи­ву еще по-преж­не­му без пе­ре­мен. По­ме­ща­юсь в той же 1‑й ро­те для от­ды­ха­ю­щих. На ра­бо­ту еще не хо­жу, толь­ко недав­но, так не бо­лее неде­ли, стал де­жу­рить в сво­ей ро­те во­семь ча­сов в сут­ки. Пи­та­ние, сла­ва Бо­гу, у нас в ро­те хо­ро­шее, то же, что пи­сал вам в ра­нее по­слан­ных пись­мах. Толь­ко хле­ба ста­ли вы­да­вать мень­ше: ра­нее да­ва­ли 700 грам­мов, а те­перь да­ют 500 грам­мов, уба­ви­ли бе­ло­го хле­ба на 200 грам­мов. Но, сла­ва Бо­гу, мне хле­ба хва­та­ет. Так что ва­ши су­ха­ри­ки, по­лу­чен­ные мною в но­яб­ре ме­ся­це, я по­чти не тро­гал. По­это­му по­ка мне ни­че­го не по­сы­лай­те – ни де­нег, ни су­ха­рей. В про­шлом пись­ме за ян­варь ме­сяц я вам пи­сал, что был на ко­мис­сии для опре­де­ле­ния здо­ро­вья мо­е­го; по­сле это­го неде­ли через две всем ин­ва­ли­дам бы­ла еще ко­мис­сия, на ко­то­рую ме­ня то­же вы­зы­ва­ли. На по­след­ней вра­чеб­ной ко­мис­сии мне да­ли 3-ю тру­до­вую ка­те­го­рию; 1-я ка­те­го­рия озна­ча­ет хо­ро­шую тру­до­спо­соб­ность, 2-я ка­те­го­рия – тру­до­спо­соб­ность ме­нее силь­ную, 3‑я ка­те­го­рия – тру­до­спо­соб­ность пло­хо­го ка­че­ства, и на­ко­нец за 3-й ка­те­го­ри­ей сле­ду­ют ин­ва­ли­ды – негод­ные к тру­ду. Зна­чит, на тя­же­лую ра­бо­ту ме­ня не по­шлют те­перь. Хо­тя на все во­ля Бо­жия.
Шлю вам свой при­вет и по­же­ла­ния от Гос­по­да Бо­га здо­ро­вья и вся­ко­го сча­стья и бла­го­по­лу­чия. Фро­ня! бе­ре­ги, по­жа­луй­ста, Ни­ну и Ве­ру, не оби­жай их. Вот уж два го­да про­шло мо­ей раз­лу­ки, и за это вре­мя Ве­ра уже ста­ла боль­шая, а про Ни­ну и го­во­рить не при­хо­дит­ся. Ес­ли, Гос­подь даст, при­ду до­мой, мне их и не узнать, да и им ме­ня то­же бу­дет труд­но узнать, так как ме­ня остриг­ли на­го­ло и обри­ли. Здесь в ла­ге­ре каж­дый ме­сяц стри­гут и не поз­во­ля­ют от­ра­щи­вать во­ло­сы на го­ло­ве и бо­ро­ду всем во­об­ще за­клю­чен­ным, за ред­ки­ми ис­клю­че­ни­я­ми. Я, сла­ва Бо­гу, жив и здо­ров, че­го и всем вам же­лаю.
Адрес мой преж­ний, по­ка про­щай­те.
Оста­юсь лю­бя­щий вас иерей Иоанн Бой­ков

1933 го­да фев­ра­ля 27 дня.
Здрав­ствуй­те до­ро­гие род­ные: ма­ма, Фро­ня, Ни­на, Ве­ра, сест­ра Нюта и брат Яша!
Шлю я вам с лю­бо­вью свой низ­кий при­вет и же­лаю вам от Гос­по­да Бо­га по­лу­чить ми­ло­сти, здо­ро­вья и вся­ко­го бла­го­по­лу­чия в жиз­ни. До­ро­гим доч­кам Нине и Ве­ре по­сы­лаю свое ро­ди­тель­ское бла­го­сло­ве­ние и же­лаю им рас­ти здра­вы­ми и мо­лю Гос­по­да Бо­га, чтобы Он, Все­ми­ло­серд­ный, да­ро­вал им сча­стье, здра­вие и вся­кое бла­го­по­лу­чие в жиз­ни. Я по­ка, сла­ва Бо­гу, жив и бла­го­по­лу­чен, здо­ро­вье мое улуч­ши­лось. Из 1-й ро­ты 14 фев­ра­ля се­го го­да ме­ня пе­ре­ве­ли в 27‑ю ро­ту, на ра­бо­ту по­ка еще не хо­жу. Пи­та­ние в 27-й ро­те по­пло­ше, чем в 1‑й, но, сла­ва Бо­гу, я до­во­лен тем, что по­лу­чаю. На зав­трак здесь не да­ют ни­че­го, но я, как болев­ший цин­гой, по­лу­чаю утром ви­не­грет. Обед из двух блюд: пер­вое – щи или суп (пост­ные), вто­рое – немно­го кар­то­фе­ля и до­ля ры­бы, на ужин да­ют суп или что-ни­будь в этом ро­де. Хле­ба да­ют толь­ко 550 грам­мов. Во­об­ще в этой ро­те за­клю­чен­ные вы­здо­рав­ли­ва­ю­щие, но еще не со­всем по­пра­вив­ши­е­ся, по­это­му на ра­бо­ту не хо­дят и пи­та­ни­ем по срав­не­нию с дру­ги­ми за­клю­чен­ны­ми поль­зу­ют­ся бо­лее улуч­шен­ным, но, ко­неч­но, пи­та­ние здесь не та­кое, как в 1-й ро­те, – там бы­ло луч­ше, чем здесь. Ес­ли мож­но, то при­шли­те мне су­ха­ри­ков и ма­лень­ко яб­лок су­ше­ных; бе­лых су­ха­рей не на­до, при­шли­те толь­ко чер­ных, и са­ха­ру то­же не на­до по­сы­лать, де­нег не по­сы­лай­те, их все рав­но не вы­да­ют. Хлеб здесь очень до­рог. Су­ха­ри­ки, ко­то­рые вы мне при­сла­ли в но­яб­ре, я все бе­рег и не тро­гал, а те­перь, с пе­ре­во­дом на дру­гое пи­та­ние, стал упо­треб­лять. Во­об­ще, че­го нель­зя до­стать и что силь­но де­фи­цит­ное из съест­ных про­дук­тов, то­го не при­сы­лай­те, а толь­ко при­шли­те чер­ных су­ха­ри­ков.
Пи­ши­те мне, как ва­ше здо­ро­вье и как жи­ве­те. Очень я за­бо­чусь, до­ро­гая ма­ма, о Ва­шем здо­ро­вье и мо­лю Гос­по­да, чтобы Он, Все­ми­ло­серд­ный, про­длил Ва­шу жизнь и укре­пил те­лес­ные си­лы Ва­ши. Обо мне не рас­стра­и­вай­тесь: я, сла­ва Бо­гу, сыт, на­хо­жусь в бла­го­при­ят­ных усло­ви­ях. Мо­жет быть, по ми­ло­сти Бо­жи­ей, не от­пу­стят ли да­же до­мой. По­го­да здесь сто­ит очень хо­лод­ная, мо­ро­зы до­хо­дят до 50 гра­ду­сов. На­вер­ное, и у вас то­же не теп­ло.
Оста­юсь лю­бя­щий вас иерей Иоанн Бой­ков

Март 1933 го­да.
Хри­стос вос­кре­се!
До­ро­гие род­ные: ма­ма, Фро­ня, Ни­на, Ве­ра, брат Яша, сест­ра Нюта!
По­здрав­ляю вас с празд­ни­ком Свет­ло­го Хри­сто­ва Вос­кре­се­ния и же­лаю встре­тить и про­ве­сти его в ра­до­сти и ду­шев­ном спо­кой­ствии, а так­же же­лаю вам здра­вия и всех ми­ло­стей от Гос­по­да Бо­га. До­ро­гих до­чек Ни­ну и Ве­ру креп­ко це­лую, по­сы­лаю им свое бла­го­сло­ве­ние и же­лаю им сча­стья и ра­до­стей в жиз­ни. Хо­те­лось бы мне узнать, как вы все по­жи­ва­е­те, все ли жи­вы и здо­ро­вы и нет ли че­го у вас но­во­го в жиз­ни. Но, к со­жа­ле­нию, пи­сем от вас не по­лу­чаю вот уже три ме­ся­ца. При­чи­ной это­го об­сто­я­тель­ства яв­ля­ет­ся мой пе­ре­вод из ро­ты в ро­ту; сна­ча­ла я на­хо­дил­ся в 1-й от­ды­ха­ю­щей ро­те, из 1-й ме­ня пе­ре­ве­ли в 4‑ю от­ды­ха­ю­щую ро­ту (а в 1-й ро­те устро­и­ли ла­за­рет), из 4-й ро­ты ме­ня пе­ре­ве­ли 14 фев­ра­ля в 27-ю нера­бо­чую ро­ту, где я на­хо­дил­ся до 22 мар­та, а по­том ме­ня от­пра­ви­ли из Ви­ше­ры на этап в ла­гер­ный пункт Су­ян­ко­во, от­сто­я­щий от Ви­шер­ска в пя­ти вер­стах, в на­сто­я­щее вре­мя где я и по­ме­ща­юсь. Пункт этот бла­го­устро­ен­ный, есть мно­го ма­стер­ских: са­пож­ная, сто­ляр­ная, сле­сар­ная, куз­неч­ная, порт­нов­ская и кир­пич­ный за­вод. На­род здесь на­хо­дит­ся не очень креп­ко­го здо­ро­вья – 3-я ка­те­го­рия и ин­ва­ли­ды. На тя­же­лую ра­бо­ту не по­сы­ла­ют, а ра­бо­та так на­зы­ва­е­мая лег­кая и бо­лее по доб­рой во­ле, чем по при­нуж­де­нию. На ра­бо­ту ме­ня еще до сих пор ни­ку­да не по­сы­ла­ли, вот уже год про­шло вре­ме­ни, как ни­че­го не ра­бо­таю, а те­перь, сла­ва Бо­гу, я по­пра­вил­ся, чув­ствую се­бя удо­вле­тво­ри­тель­но, си­лы по­окреп­ли, по­это­му ду­маю встать на ка­кую-ни­будь ра­бо­ту, хо­тя в этом лаг­пунк­те при­нуж­де­ния нет на ра­бо­ту, но ра­бо­та­ю­щим ока­зы­ва­ет­ся пред­по­чте­ние в смыс­ле вы­да­чи про­до­воль­ствен­но­го пай­ка. Да­ют по­боль­ше хле­ба (нера­бо­че­му – 400 грам­мов, а ра­бо­че­му – 550 грам­мов) и кое-что из ларь­ко­во­го до­воль­ствия. В пись­ме, по­слан­ном мною в фев­ра­ле, я про­сил вас при­слать мне чер­ных су­ха­рей. Ес­ли мож­но, то при­шли­те (бе­лых су­ха­рей не на­до, од­них чер­ных), на­прас­но се­бя не изъ­я­нь­те на до­ро­го­сто­я­щие про­дук­ты, без них мож­но обой­тись: не то те­перь вре­мя, чтобы ку­шать бул­ки да са­хар, они сто­ят очень до­ро­го. Еще на­пи­шу вам, что 2 мар­та я был на про­ку­рор­ской (так на­зы­ва­е­мой цен­траль­ной) вра­чеб­ной ко­мис­сии. Озна­чен­ная ко­мис­сия бы­ла в 27‑й нера­бо­чей ро­те. Не по­шлет ли Гос­подь ми­лость, мо­жет быть, от­пу­стят ме­ня. Ин­ва­ли­дов и во­об­ще лю­дей некреп­ко­го здо­ро­вья от­пус­ка­ют из ла­ге­ря.
Оста­юсь лю­бя­щий вас иерей Иоанн Бой­ков

1933 го­да мая 30 дня.
До­ро­гие род­ные: ма­ма, Фро­ня, Ни­на, Ве­ра, брат Яша и сест­ра Нюта!
Будь­те здо­ро­вы, бла­го­по­луч­ны и счаст­ли­вы в жиз­ни. До­ро­гим доч­кам Нине и Ве­ре по­сы­лаю свое ро­ди­тель­ское бла­го­сло­ве­ние и же­лаю по ми­ло­сти Бо­жи­ей жить и рас­ти здра­вы­ми и бла­го­по­луч­ны­ми в жиз­ни. Про се­бя на­пи­шу вам, что мое здо­ро­вье по ми­ло­сти Бо­жи­ей по­пра­ви­лось и на­столь­ко улуч­ши­лось, что я чув­ствую се­бя не ху­же, чем рань­ше. Я все еще на­хо­жусь в Су­ян­ко­ве, ра­бо­тать хо­жу каж­дый день, за ис­клю­че­ни­ем дней от­ды­ха, ко­то­рые бы­ва­ют на седь­мой день. Ра­бо­таю те­перь в ле­су в ка­че­стве ле­со­ру­ба (а рань­ше но­сил суч­ки и дро­ва). Ра­бо­та не тя­же­лая. Нор­мы вы­ра­бот­ки нет, так что си­лы не из­ну­ря­ют­ся, а, на­про­тив, по­прав­ля­ют­ся, че­му спо­соб­ству­ет чи­стый воз­дух сос­но­во­го ле­са, солн­це и теп­ло. Сла­ва Бо­гу, я сей­час по­ка очень до­во­лен сво­им по­ло­же­ни­ем и бла­го­да­рю Гос­по­да за Его пре­щед­рые ми­ло­сти ко мне, греш­но­му. В мае ме­ся­це пи­та­ние мне бы­ло хо­ро­шее как ле­со­ру­бу (счи­та­ет­ся тя­же­лая ра­бо­та), вы­да­ва­ли уси­лен­ное пи­та­ние: хле­ба 750 грам­мов, обед и ужин то­же бо­лее, чем дру­гим, а вот дня два то­му на­зад хле­ба уба­ви­ли на 100 грам­мов: вме­сто 750 грам­мов, ста­ли да­вать 650 грам­мов, но эта вы­да­ча те­перь счи­та­ет­ся хо­ро­шая, боль­шин­ство по­лу­ча­ет 550 грам­мов, а кто со­всем не хо­дит на ра­бо­ту, тот по­лу­ча­ет толь­ко 400 грам­мов хле­ба. Су­ха­ри­ки еще ме­ня под­дер­жи­ва­ют, а так­же и су­ше­ные яб­лоч­ки очень хо­ро­ши. До­ро­гая ма­ма, ес­ли бу­де­те мне по­сы­лать по­сыл­ку, то при­шли­те мне од­них су­ха­рей чер­ных и ни на что дру­гое се­бя боль­ше не изъ­я­нь­те, мне ни­че­го боль­ше не тре­бу­ет­ся. В ап­рель­ском пись­ме я оши­боч­но на­пи­сал вам по­сы­лать по­сыл­ку мне в ме­сяц раз – луч­ше все­го в два ме­ся­ца раз, а са­мое луч­шее, по­ка я не на­пи­шу о необ­хо­ди­мо­сти по­сыл­ки. И вот та­ким об­ра­зом, ес­ли, до­ро­гая ма­ма, по­сыл­ка Ва­ми от­прав­ле­на, то бо­лее ни брат, ни Вы, ни Фро­ня, од­ним сло­вом, ни­кто, не по­сы­лай­те мне, по­ка я вам не на­пи­шу, что нуж­да­юсь в по­сыл­ке. Спа­си­бо вам, что вы ме­ня не остав­ля­е­те и за­бо­ти­тесь обо мне. За это и Гос­подь вас не оста­вит. Же­лаю вам всех благ и ми­ло­стей от Все­щед­ро­го Со­зда­те­ля и За­щит­ни­ка на­ше­го Гос­по­да Бо­га, Ко­то­ро­го про­шу и мо­люсь о всех вас по­сто­ян­но…

28 июля 1934 го­да.
До­ро­гая ма­ма!
Я, сла­ва Бо­гу, жив и здо­ров, из Су­ян­ки ме­ня от­пра­ви­ли 25 июля на этап в Ви­ше­ру, а сей­час, 28 июля утром в пять ча­сов, из Ви­ше­ры от­прав­ля­ют не знаю ку­да. Обо мне не бес­по­кой­тесь. Я здо­ров и бла­го­по­лу­чен. При­вет всем род­ным. Где бу­ду на­хо­дить­ся, я на­пи­шу.
Бой­ков».

Хо­тя и успо­ка­и­вал отец Иоанн сво­их род­ных, но здо­ро­вье его бы­ло по­до­рва­но, ту­бер­ку­лез да­вал о се­бе знать, и при тя­же­лой ра­бо­те это ока­за­лось смер­тель­ным. Вско­ре по­сле это­го пись­ма отец Иоанн скон­чал­ся.

 

Свя­щен­но­му­че­ник Иа­ков ро­дил­ся 8 июня 1896 го­да в го­ро­де Бе­жец­ке и был млад­шим бра­том свя­щен­но­му­че­ни­ка Иоан­на. С дет­ства лю­би­мым за­ня­ти­ем его бы­ло чте­ние ду­хов­ных книг, а лю­би­мой иг­рой – «иг­ра в храм». На чер­да­ке до­ма он обо­ру­до­вал се­бе неболь­шую биб­лио­те­ку и устро­ил «цер­ковь»: по­ве­сил ико­ны, ко­ло­коль­чи­ки и утром, ко­гда на­сту­па­ло вре­мя служ­бы, зво­нил. Все окру­жа­ю­щие ду­ма­ли, что маль­чик по­свя­тит свою жизнь су­гу­бо слу­же­нию Бо­гу, и ско­рее все­го в мо­на­ше­ском зва­нии, и, ко­гда он впо­след­ствии же­нил­ся, бы­ли весь­ма удив­ле­ны. В 1911 го­ду Яков окон­чил Бе­жец­кое ду­хов­ное учи­ли­ще, в 1917-м – Твер­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию и в том же го­ду по­сту­пил в Мос­ков­скую Ду­хов­ную ака­де­мию.

Яков Бой­ков. Твер­ская Ду­хов­ная се­ми­на­рия

Яков Бой­ков. Твер­ская Ду­хов­ная се­ми­на­рия

Яков успеш­но окон­чил пер­вый курс ака­де­мии, но в 1918 го­ду, учась на вто­ром кур­се, он столк­нул­ся с непре­одо­ли­мы­ми для се­бя труд­но­стя­ми – негде бы­ло жить и не бы­ло средств на по­куп­ку про­дук­тов, и он вер­нул­ся в Бе­жецк и по­се­лил­ся у сест­ры. Но он не те­рял на­деж­ды на про­дол­же­ние об­ра­зо­ва­ния и в 1919 го­ду вы­слал в ака­де­мию се­мест­ро­вое со­чи­не­ние на те­му «Хри­сти­ан­ская лю­бовь и ас­ке­тизм». Вско­ре, од­на­ко, вся­кая воз­мож­ность на по­лу­че­ние об­ра­зо­ва­ния в ака­де­мии бы­ла без­бож­ны­ми вла­стя­ми пре­се­че­на, и Яков Яко­вле­вич по­сту­пил пре­по­да­ва­те­лем в бе­жец­кое ре­аль­ное учи­ли­ще. Он про­ра­бо­тал здесь два го­да и был уво­лен как сын свя­щен­ни­ка и по­то­му, что не скры­вал сво­их взгля­дов – ка­кой он ви­дит окру­жа­ю­щую жизнь. Пре­сле­до­ва­ния, уволь­не­ния и вся­ко­го ро­да го­не­ния толь­ко укреп­ля­ют в че­ло­ве­ке ве­ру, да­ют ду­хов­ный опыт и на­гляд­но яв­ля­ют бла­гие де­я­ния ми­лу­ю­щей ру­ки Бо­жи­ей. И во вре­мя го­не­ний на Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь Яков Яко­вле­вич твер­до ре­шил стать пас­ты­рем и в этом зва­нии по­слу­жить сво­е­му на­ро­ду. Неза­дол­го пе­ред при­ня­ти­ем са­на он же­нил­ся на вы­пуск­ни­це епар­хи­аль­но­го учи­ли­ща, ко­то­рая ра­бо­та­ла в со­вет­ской шко­ле учи­тель­ни­цей. Став же­ной бу­ду­ще­го свя­щен­ни­ка, она по­те­ря­ла все свое, и без то­го шат­кое, ма­те­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие.
В 1923 го­ду Яков Яко­вле­вич был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка ко хра­му свя­той ве­ли­ко­му­че­ни­цы Ека­те­ри­ны в се­ле За­кру­пье Бе­жец­ко­го уез­да, где он про­слу­жил до 1930 го­да, ко­гда пе­ре­ехал в Бе­жецк. Но в Бе­жец­ке ва­кант­ных свя­щен­ни­че­ских мест не бы­ло, и отец Иа­ков уехал в се­ло Ки­ри­лов­ское Мак­са­ти­хин­ско­го рай­о­на, где про­слу­жил два го­да. За­тем от­кры­лась ва­кан­сия на ме­сто свя­щен­ни­ка в Бла­го­ве­щен­ской церк­ви в се­ле Кня­же­ве неда­ле­ко от Бе­жец­ка, и отец Иа­ков стал слу­жить там. В Кня­же­ве он слу­жил до 1938 го­да. Здесь ему при­шлось пе­ре­жить непре­кра­ща­ю­щи­е­ся го­не­ния трид­ца­тых го­дов. Там, где вла­сти не аре­сто­вы­ва­ли свя­щен­ни­ка, они на­ро­чи­то об­ла­га­ли его и его се­мью за­ве­до­мо непо­силь­ны­ми и вы­зы­ва­ю­ще без­за­кон­ны­ми на­ло­га­ми, вы­нуж­дая по­ки­нуть при­ход. Свя­щен­ни­кам в те го­ды при­хо­ди­лось тя­же­лее, чем их при­хо­жа­нам-кре­стья­нам. Же­на от­ца Иа­ко­ва не раз го­во­ри­ла ему:
– Яков, бро­сай ты слу­жить в церк­ви, ухо­ди, ведь мы толь­ко и де­ла­ем, что на­ло­ги пла­тим, ху­же ни­щих жи­вем.
– Я са­на с се­бя ни­ко­гда не сни­му, – от­ве­чал на жа­лоб­ные при­чи­та­ния же­ны свя­щен­ник, – ни­ко­гда не ста­ну пре­да­те­лем Церк­ви.
В 1937-1938 го­дах бы­ли аре­сто­ва­ны, за еди­нич­ны­ми ис­клю­че­ни­я­ми, все свя­щен­ни­ки об­ла­сти. В Бе­жец­ке арест ми­но­вал толь­ко од­но­го свя­щен­ни­ка, ко­то­ро­му ис­пол­ни­лось то­гда семь­де­сят де­вять лет.

Свя­щен­ник Иа­ков Бой­ков. 1937 год

Свя­щен­ник Иа­ков Бой­ков. 1937 год

5 фев­ра­ля 1938 го­да сек­рет­ный со­труд­ник по клич­ке Ки­ло­грамм со­ста­вил до­не­се­ние в НКВД на от­ца Иа­ко­ва: «Бой­ков Яков Яко­вле­вич, свя­щен­ник се­ла Кня­же­ва, го­во­рил сле­ду­ю­щее: „Ка­кое угне­те­ние ви­дят на­ши граж­дане, это на­си­лие над ве­ру­ю­щи­ми! Кон­сти­ту­ция го­во­рит со­всем иное… а де­ла­ют со­всем по-дру­го­му; как ду­хо­вен­ство, так и всех ре­ли­ги­оз­ных лю­дей угне­та­ют… мы, ве­ру­ю­щие, бу­дем ждать то­го вре­ме­ни, ко­гда на­ших ком­му­ни­стов бу­дут вы­чи­щать от пра­во­слав­ных лю­дей, а са­мо­го Ста­ли­на, как ху­до­го под­за­бор­но­го жи­те­ля, уве­зут в Гру­зию, от­ку­да он и при­е­хал, как ан­ти­христ, для угне­те­ния всех ве­ру­ю­щих лю­дей“. От­но­си­тель­но вы­бо­ров в Вер­хов­ный Со­вет граж­да­нин Бой­ков го­во­рил сле­ду­ю­щее: „Про­шли вы­бо­ры, и для че­го все это? Это толь­ко са­ми ком­му­ни­сты опять вы­бра­ли се­бя, и как ни по­чи­та­ешь га­зе­ту, все толь­ко и пи­шут, что вы­би­ра­ли все, а на са­мом де­ле ложь. За гра­ни­цей над эти­ми вы­бо­ра­ми толь­ко сме­ют­ся… там так­же зна­ют, что в Вер­хов­ный Со­вет СССР про­шли по­дон­ки об­ще­ства, гра­би­те­ли и на­силь­ни­ки, как мы всех ком­му­ни­стов на­зы­ва­ем втайне“»[1].
Ча­ще все­го та­ко­го ро­да «све­де­ния» бы­ли вы­дум­кой са­мо­го осве­до­ми­те­ля, но во вре­мя мас­со­во­го тер­ро­ра их ни­ко­гда не про­ве­ря­ли. Они тем и хо­ро­ши бы­ли для НКВД, что не нуж­но бы­ло про­ве­рять их до­сто­вер­ность. Со­труд­ник НКВД да­же и сам мог под­ска­зать осве­до­ми­те­лю, ка­ко­го ро­да «со­об­ще­ния» тре­бо­ва­лись. Через три дня по­сле до­но­са был вы­пи­сан ор­дер на арест свя­щен­ни­ка.
В эти несколь­ко лет пе­ред аре­стом отец Иа­ков по­дол­гу и усерд­но мо­лил­ся, ча­ще все­го но­чью. За­теп­ли­вал пе­ред ико­на­ми в свя­том уг­лу лам­па­ды, рас­кры­вал на ана­лое кни­гу и на­чи­нал мо­лить­ся сло­ва­ми свя­тых пра­вед­ни­ков и по­движ­ни­ков. В час но­чи с 8-го на 9 фев­ра­ля 1938 го­да раз­дал­ся стук в дверь – это при­шли со­труд­ни­ки НКВД с по­ня­ты­ми – со­се­дя­ми, жив­ши­ми в том же до­ме, про­из­во­дить обыск. Вся об­ста­нов­ка до­ма свя­щен­ни­ка сви­де­тель­ство­ва­ла, что ни­че­го цен­но­го они здесь не най­дут. И со­труд­ник НКВД от­крыв крыш­ку ана­лоя, ле­ни­во по­рыл­ся в ле­жав­ших там цер­ков­ных кни­гах, крыш­ку за­крыл, и на этом обыск за­кон­чил­ся. Отец Иа­ков про­стил­ся с же­ной и до­че­рью и в со­про­вож­де­нии кон­воя по­ки­нул дом на­все­гда. Же­на свя­щен­ни­ка несколь­ко раз хо­ди­ла в тюрь­му в Бе­жец­ке и хло­по­та­ла, чтобы да­ли сви­да­ние, но ей от­ка­за­ли.
Сра­зу же по­сле аре­ста, 9 фев­ра­ля, сле­до­ва­тель до­про­сил от­ца Иа­ко­ва.
– Рас­ска­жи­те, граж­да­нин Бой­ков, о сво­ем про­шлом как до ре­во­лю­ции, так и по­сле.
– До 1917 го­да я учил­ся… по­лу­чив сред­нее об­ра­зо­ва­ние, стал учи­тель­ство­вать в го­ро­де Бе­жец­ке.
– Ко­гда вы бы­ли ли­ше­ны из­би­ра­тель­ных прав?
– В мо­мент, ко­гда я стал свя­щен­ни­ком, то есть в 1923 го­ду.
– Рас­ска­жи­те, кем, ко­гда и за что вы бы­ли су­ди­мы.
– Су­дим я ни­ко­гда не был. В 1935 го­ду ар­хи­епи­ско­пом Фад­де­ем[*] бы­ло да­но ука­за­ние о том, чтобы мы ре­ги­стри­ро­ва­ли на ме­стах слу­чаи рож­де­ний и смер­тей, что мною и де­ла­лось. Но по­сле об этом ста­ло из­вест­но ор­га­нам НКВД, и я в 1935 го­ду был при­вле­чен к от­вет­ствен­но­сти за неза­кон­ную ре­ги­стра­цию ак­тов граж­дан­ско­го со­сто­я­ния, но де­ло бы­ло пре­кра­ще­но.
– Рас­ска­жи­те, для ка­кой це­ли вам бы­ло да­но за­да­ние от ар­хи­епи­ско­па Фад­дея со­би­рать све­де­ния об ак­тах граж­дан­ско­го со­сто­я­ния?
– Све­де­ния о рож­де­ни­ях и смер­тях я за­пи­сы­вал в церк­ви при­мер­но с год, по­сле че­го тет­радь с за­пи­ся­ми у ме­ня бы­ла ото­бра­на Бе­жец­ким НКВД. Све­де­ния мы со­би­ра­ли толь­ко для цер­ков­ных на­доб­но­стей, для по­ми­но­ве­ния по­гре­бен­ных.
– Рас­ска­жи­те о ва­шей контр­ре­во­лю­ци­он­ной аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти.
– Контр­ре­во­лю­ци­он­ной аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти я ни­ко­гда и ни­где не про­во­дил и ви­нов­ным се­бя в этом не при­знаю.
– След­ствие рас­по­ла­га­ет дан­ны­ми, что вы, бу­дучи враж­деб­но на­стро­е­ны про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти, сре­ди на­се­ле­ния ве­ли ан­ти­со­вет­скую аги­та­цию, на­прав­лен­ную на срыв про­во­ди­мых со­вет­ским пра­ви­тель­ством ме­ро­при­я­тий, вы­ска­зы­ва­ли недо­воль­ство су­ще­ству­ю­щим стро­ем и вос­хва­ля­ли жизнь при ца­ре. Ска­жи­те, при­зна­е­те ли вы это?
– Ви­нов­ным се­бя в про­во­ди­мой контр­ре­во­лю­ци­он­ной аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти не при­знаю.
До­про­сы про­дол­жи­лись и на сле­ду­ю­щий день.
– След­ствие не удо­вле­тво­ре­но ва­ши­ми по­ка­за­ни­я­ми, дан­ны­ми 9 фев­ра­ля. В де­ле име­ют­ся ма­те­ри­а­лы, ули­ча­ю­щие вас в про­во­ди­мой ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти; тре­бую ва­ших прав­ди­вых по­ка­за­ний! – за­явил сле­до­ва­тель.
– Я под­твер­ждаю свои по­ка­за­ния, дан­ные мною 9 фев­ра­ля, о том, что ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти я не про­во­дил и ви­нов­ным в этом се­бя при­знать не мо­гу.
– След­ствие на­ста­и­ва­ет на да­че прав­ди­вых по­ка­за­ний о ва­шей контр­ре­во­лю­ци­он­ной аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти. Рас­ска­жи­те по су­ще­ству за­дан­но­го во­про­са.
– Вто­рич­но от­ри­цаю. Контр­ре­во­лю­ци­он­ной аги­та­ции про­тив пар­тии и со­вет­ской вла­сти я не про­во­дил, ви­нов­ным се­бя в этом не при­знаю.
По­сле то­го как свя­щен­ник от­верг все воз­во­ди­мые на него об­ви­не­ния, бы­ли вы­зва­ны и до­про­ше­ны «де­жур­ные сви­де­те­ли», в том чис­ле и осве­до­ми­те­ли. Один из них по­ка­зал: «В июне 1937 го­да на ба­зар­ной пло­ща­ди Бой­ков сре­ди кол­хоз­ни­ков го­во­рил: „Вот ка­кая жизнь при­шла. Церк­ви за­кры­ли и раз­ло­ма­ли, ре­ли­гию при­тес­ня­ют, свя­щен­ни­ков в тюрь­мы са­жа­ют, а в кол­хо­зах что де­ла­ет­ся: кол­хоз­ни­ков го­ло­дом мо­рят, все у них от­би­ра­ют, что ни за­ра­бо­та­ют, го­су­дар­ству ве­зут – а у ком­му­ни­стов все ни­че­го нет: де­нег сколь­ко от зай­мов со­би­ра­ют, ку­да толь­ко де­ва­ет­ся все“. В ав­гу­сте, чис­ла точ­но не пом­ню, при встре­че со мной Бой­ков в от­но­ше­нии кон­сти­ту­ции го­во­рил: „Что да­ла эта но­вая кон­сти­ту­ция на­ро­ду? – ни­че­го, это пу­стая бу­маж­ка, по ко­то­рой боль­ше­ви­ки ра­бо­чих да кол­хоз­ни­ков оби­ра­ют; это не сво­бод­ная жизнь, а ху­же кре­пост­но­го строя, по этой кон­сти­ту­ции до­ду­шат боль­ше­ви­ки на­род раз­ны­ми на­ло­га­ми“. По во­про­су про­во­див­ших­ся вы­бо­ров в Вер­хов­ный Со­вет СССР го­во­рил: „Ну про­шли вы­бо­ры. Ком­му­ни­сты вы­бра­ли са­мих се­бя… За гра­ни­цей над эти­ми вы­бо­ра­ми толь­ко сме­ют­ся“. На ба­за­ре го­ро­да Бе­жец­ка сре­ди кол­хоз­ни­ков Бой­ков пред­ска­зы­вал о пред­сто­я­щем го­ло­де в де­ревне, го­во­рил, что ско­ро на­сту­пит силь­ный го­лод, это пред­ска­зы­ва­ет Биб­лия, – да и как не быть: ком­му­ни­сты на­роч­но до это­го до­во­дят, чтобы с го­ло­ду все уми­ра­ли, кол­хоз­ни­ки и так уже го­лод­ные си­дят, а с них еще бе­рут хлеб и дру­гие про­дук­ты, а им са­мим есть нече­го и го­лые хо­дят»[2].
Все след­ствие про­дол­жа­лось два дня, 9-го и 10 фев­ра­ля, и уже 10 фев­ра­ля бы­ло со­став­ле­но об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние. 13 фев­ра­ля 1938 го­да трой­ка НКВД при­го­во­ри­ла свя­щен­ни­ка к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вой ла­герь, и он был со­слан в Ека­те­рин­бург­скую об­ласть.
Из ла­ге­ря отец Иа­ков пи­сал жене и до­че­ри:
«6.06.1938.
До­ро­гие мои и го­ря­чо лю­би­мые Ма­ня и Ве­роч­ка!
Я по­ка жив и здо­ров. Ка­шель стал мень­ше. Са­по­ги от­дал на хра­не­ние од­но­му вер­но­му че­ло­ве­ку, а хо­жу на ра­бо­ту в лап­тях. Кор­мят нас до­воль­но при­лич­но. Удар­ни­кам три блю­да: щи или суп, рыб­ные боль­шей ча­стью, ка­ша, ма­ка­ро­ны или го­рох. (Удар­ни­ка­ми счи­та­ют­ся за­клю­чен­ные, пе­ре­вы­пол­нив­шие нор­му ра­бо­ты и по­лу­ча­ю­щие ки­ло хле­ба в день.) Я це­лую неде­лю не вы­хо­жу из удар­ных и хле­бом стал бо­гат, так что по­ло­ви­на су­ха­рей те­ти Оли це­ла. Пи­сал я те­бе, что пе­ре­ве­ли ме­ня в бри­га­ду сла­бо­силь­ных. Ни­че­го из это­го не вы­шло. По­то­му что „сла­бо­силь­ным“ пред­ло­жи­ли вме­сто лег­кой – ту же тя­же­лую ра­бо­ту, а ко­гда они от­ка­за­лись ее вы­пол­нять, да­ли три­ста грам­мов хле­ба и штраф­ной обед. Ме­ня воз­вра­ти­ли в преж­нюю бри­га­ду и, сле­до­ва­тель­но, на преж­нюю ра­бо­ту: по­груз­ку ва­го­нов, окат­ку бре­вен, ра­бо­ту на ле­со­пил­ке и про­чее.
Же­лал бы я ви­деть­ся с ва­ми, но во­ля не своя, а Бо­жия, тво­ри­мая ру­ка­ми че­ло­ве­че­ски­ми. Не знаю и уви­жусь ли с ва­ми. Ино­гда очень тос­кую и скорб­лю. По­мо­ли­тесь за ме­ня, чтобы не впасть мне в от­ча­я­ние. Ин­ва­лид­ность моя уве­ли­чи­ва­ет мое несча­стье. Ка­жет­ся, глу­хо­та от нерв­но­го по­тря­се­ния и непри­выч­ной об­ста­нов­ки еще боль­ше уси­ли­лась… Не слы­ха­ли ли, не воз­вра­тил­ся ли кто из ду­хо­вен­ства и граж­дан? Це­ла ли в Кня­же­ве цер­ковь или уже за­кры­ли?
Ваш го­ря­чо лю­бя­щий иерей Иа­ков Бой­ков

13.12.1938.
До­ро­гие мои и го­ря­чо лю­би­мые Ма­ня и Ве­роч­ка!
Я пи­сал вам из сан­го­род­ка… и с 1-го участ­ка… По­лу­чи­ли ли вы эти пись­ма? Те­перь пи­шу тре­тье пись­мо. Ес­ли по­лу­чи­ли по­след­нее мое пись­мо, то уже зна­е­те, что в мо­ем по­ло­же­нии про­изо­шла су­ще­ствен­ная пе­ре­ме­на. Я пе­ре­ве­ден 30 но­яб­ря на 1-й уча­сток и по­слан на тя­же­лые ра­бо­ты. По­ра­бо­тал я с бри­га­дой здесь один день на раз­груз­ке ле­са и, ви­дя, что ра­бо­та со­вер­шен­но не по мо­им си­лам, по­шел к вра­чу. В ам­бу­ла­то­рии очень уди­ви­лись, что ме­ня пе­ре­ве­ли из сан­го­род­ка, и от тя­же­лых ра­бот уво­ли­ли, пе­ре­ве­дя на лег­кие ра­бо­ты в зоне, но бу­маж­ки осо­бой на этот счет опять не да­ли, и из это­го вы­шли для ме­ня непри­ят­ные недо­ра­зу­ме­ния с бри­га­ди­ром и под­ряд­чи­ком, ко­то­рые ста­ли счи­тать ме­ня „злост­ным от­каз­чи­ком“ от ра­бо­ты. Стал я ис­кать лег­кой ра­бо­ты дне­валь­но­го, су­шиль­щи­ка и т. п., но ни­где не на­шел. Вез­де ока­за­лось до­ста­точ­но ин­ва­ли­дов и лю­дей, непри­год­ных к ра­бо­те. По­да­вал за­яв­ле­ние в „УРБ“ (так на­зы­ва­ет­ся „Управ­ле­ние ра­бо­чих бри­гад“), что я не спо­со­бен к тя­же­лой ра­бо­те, – ре­зуль­та­тов ни­ка­ких. За­явил ко­мен­дан­ту – тот сна­ча­ла бы­ло по­обе­щал, а по­том ска­зал, что все ме­ста за­ня­ты. Та­кое мое неопре­де­лен­ное по­ло­же­ние про­дол­жа­ет­ся и до сих пор, не знаю, чем оно кон­чит­ся. Ле­том я ра­бо­тал через си­лу, с боль­шим на­пря­же­ни­ем и три ра­за бо­лел, а зи­мой – со­всем не ра­бот­ник. Мно­го-мно­го я по­ра­бо­таю дня три-че­ты­ре и по­том за­бо­лею. В бри­га­дах здесь на 1-м участ­ке на­род от­бор­но здо­ро­вый, но и те ча­сто хво­ра­ют, а при на­сту­пив­ших хо­ло­дах мно­гие по­мо­ро­зи­лись: кто от­мо­ро­зил нос, кто паль­цы. Здесь на­сту­пи­ли силь­ные хо­ло­да с 8 де­каб­ря. Мо­ро­зы с вет­ром до 38–40. Я по­ка по­ме­ща­юсь в ба­ра­ке, отоп­ля­ет­ся он хо­ро­шо, но все же но­ча­ми бы­ва­ет про­хлад­но, так как зим­ние ра­мы не вез­де встав­ле­ны, – ба­рак но­вый. Спал по­ло­ви­ну неде­ли на по­лу око­ло печ­ки и лишь вче­ра по­лу­чил ме­сто на на­рах, но, по­жа­луй, око­ло печ­ки-то бы­ло теп­лее, от гря­зи и хо­ло­да с по­ла я под­кла­ды­вал две дос­ки на по­ле­ньях.
Здо­ро­вье мое сей­час неваж­ное, на­сморк и ка­шель, и кро­ме то­го, бо­лят но­ги. В сан­го­род­ке при­хо­ди­лось ра­бо­тать в хо­лод­ной обу­ви, долж­но быть, за­сту­дил, а мо­жет быть, про­сту­дил их в бане.
Обо мне осо­бен­но не бес­по­кой­тесь и не тре­вожь­тесь: оче­вид­но уже окон­ча­тель­но: я – „от­ре­зан­ный ло­моть“. Хле­ба да­ют мне очень немно­го – толь­ко че­ты­ре­ста грам­мов; хо­ро­шо, что ско­пи­лось немнож­ко день­жо­нок и мож­но при­ку­пить в ларь­ке, а то бы я силь­но го­ло­дал.
В преды­ду­щем пись­ме пи­сал я, что при от­прав­ке из сан­го­род­ка, ко­то­рая для ме­ня бы­ла неожи­дан­ной, вто­ро­пях оста­вил я кое-ка­кие ве­щи. Это же­стя­ная бан­ка из-под мас­ла и несколь­ко ма­лень­ких ме­шоч­ков. Их ско­пи­лось у ме­ня до­ста­точ­но. На 1-м участ­ке у ме­ня укра­ли хлеб­ный па­ек, круж­ку и лож­ку (все бы­ло в од­ном ме­шоч­ке в го­ло­вах). Лож­ку я ку­пил, а круж­ку по­ка за­ме­нил бан­кой стек­лян­ной из-под ва­ре­нья, при­слан­но­го ле­том. Сун­ду­чок по­ка цел и тем до­рог…

23.12.1938.
До­ро­гие мои и го­ря­чо лю­би­мые Ма­ня и Ве­роч­ка!
По­здрав­ляю вас с на­сту­па­ю­щи­ми празд­ни­ка­ми Рож­де­ства и Но­во­го го­да, же­лаю бла­го­по­лу­чия и успе­ха во всех де­лах ва­ших. Се­го­дня, 23 де­каб­ря, по­лу­чил, Ма­ня, твое пись­мо, по­слан­ное 8 де­каб­ря. Здесь оно по­лу­че­но, су­дя по штем­пе­лю, 15 де­каб­ря, а до ме­ня до­шло толь­ко те­перь вот – 23 де­каб­ря, и в са­мую для ме­ня необ­хо­ди­мую ми­ну­ту. Ты про­сишь пи­сать те­бе всю прав­ду. В про­шлом пись­ме со­об­щал, что у ме­ня бо­лят но­ги. Бо­лезнь вот ка­кая: но­ги на­чи­на­ют при­пу­хать и крас­неть, по­том по­яв­ля­ют­ся неболь­шие на­рыв­чи­ки, они про­ры­ва­ют­ся, и на их ме­сте по­яв­ля­ет­ся ко­ро­ста. Так бы­ло у ме­ня на обе­их но­гах. По­том ста­ло про­хо­дить. Вдруг за­бо­ле­ла ле­вая но­га, ни­же ко­ле­на. По­яви­лась опу­холь; 16, 17, 18 и 19 де­каб­ря был у ме­ня силь­ный жар до 39 гра­ду­сов. А за­тем на­рыв про­рвал­ся, и вы­тек­ло мно­го ма­те­рии. Ока­за­лось – флег­мо­на ле­вой но­ги. Те­перь она про­хо­дит, и вот дру­гая бе­да: укра­ли теп­лую обувь. Бо­юсь, не за­сту­дить бы опять но­ги. Про­сти ме­ня, род­ная моя, с бо­лез­нью и со все­ми непри­ят­но­стя­ми (а их у ме­ня нема­ло) я стал со­всем ка­кой-то рас­те­рян­ный, а во­рьё, ко­то­рым на­би­та ка­тор­га, поль­зу­ет­ся этим мо­им бес­по­мощ­ным со­сто­я­ни­ем. Я знаю, что те­бе те­перь нечем взять­ся „ого­ре­вать“ мне теп­лую обувь. Про­сти, про­сти ме­ня, что я те­бя тре­во­жу, ко­гда ты са­ма и боль­на и в нуж­де. Ужас­но бо­юсь, не по­гиб­ли бы мы оба, на ко­го то­гда оста­нет­ся Ве­ра? На вся­кий слу­чай я вкла­ды­ваю за­пис­ку на­счет са­пог те­те Оле. Ес­ли уж она от­ка­жет­ся – то­гда по­про­си крест­ную. По слу­чаю бо­лез­ни я те­перь вот уже вто­рую неде­лю осво­бож­ден от вся­ких ра­бот. А кон­чит­ся бо­лезнь – бу­ду про­сить­ся на лег­кие ра­бо­ты. Ду­маю, что как-ни­будь устро­юсь с по­мо­щью доб­рых лю­дей.
Го­ря­чо лю­бя­щий вас иерей Иа­ков Бой­ков

29.12.1938.
До­ро­гие и го­ря­чо лю­би­мые Ма­ня и Ве­роч­ка!
Не хо­тел бы­ло пи­сать вам, вер­нее ска­зать, огор­чать вас сво­и­ми пись­ма­ми, да ни­че­го не сде­ла­ешь. Я пи­сал вам о сво­их зло­клю­че­ни­ях на 1-м пунк­те. Это бу­дет чет­вер­тое пись­мо, на ко­то­рое бу­ду ждать от­ве­та. В преды­ду­щем пись­ме от 23 де­каб­ря я со­об­щал, что у ме­ня укра­ли теп­лые са­по­ги. Те­перь ме­ня на днях раз­де­ли са­мым наг­лым об­ра­зом. Де­ло бы­ло так: 27 де­каб­ря на­зна­чи­ли ме­ня по­мощ­ни­ком дне­валь­но­го в ба­рак, где со­сре­до­то­че­на бы­ла од­на шпа­на и бан­ди­ты. Я был рад ме­сту, пе­ре­та­щил ту­да свои по­жит­ки и при­нял­ся за ра­бо­ту, но не про­шло и двух ча­сов, как дне­валь­ство окон­чи­лось са­мым пла­чев­ным об­ра­зом. Как толь­ко ста­ло смер­кать­ся, я нена­дол­го при­лег. И в это вре­мя успе­ли у ме­ня взло­мать сун­дук и вы­кра­ли из него чул­ки ни­тя­ные, две ру­ба­хи чи­стые, брю­ки лет­ние, бу­ма­гу, ка­ран­да­ши, нит­ки, игол­ки, мы­ло бан­ное, са­хар, пу­го­ви­цы. Осталь­ное, долж­но быть, не успе­ли, так как я ско­ро встал. По­ка я во­зил­ся со взло­ман­ным сун­ду­ком, у ме­ня на гла­зах бан­ди­ты вы­та­щи­ли ме­шок с ве­ща­ми, унес­ли его на верх­ние на­ры и там об­ра­бо­та­ли. Мне вы­ки­ну­ли пу­стой ме­шок. Вы­кра­ли ка­зен­ные брю­ки, ка­зен­ную гим­на­стер­ку, па­ру ка­зен­но­го бе­лья, сво­е­го бе­лья, две ру­ба­хи – сло­вом, все бе­лье. Оста­лось толь­ко то, что на се­бе, и все это с наг­лым сме­хом и из­де­ва­тель­ства­ми. Со­брал я все, что оста­лось по­сле это­го гра­бе­жа, и по­шел из ба­ра­ка вон. За­яв­лял ко­мен­дан­ту и дру­го­му на­чаль­ству (в это вре­мя как раз бы­ла по­вер­ка), пи­сал за­яв­ле­ние на­чаль­ни­ку ла­гер­но­го пунк­та, но все без­ре­зуль­тат­но. Бан­ди­ты хо­дят по ла­ге­рю с фин­ка­ми и без­на­ка­зан­но во­ру­ют и гра­бят. По­ме­сти­ли по­ка в преж­нем ба­ра­ке, где и был. По рас­по­ря­же­нию ко­мен­дан­та да­ли там ме­сто. И здесь на сле­ду­ю­щий день вы­кра­ли из-под го­ло­вы шарф. И тут име­ют­ся во­ры (они у ме­ня и те­перь са­по­ги вы­кра­ли). Вот мое пла­чев­ное жи­тье. Пло­хо то, что укра­ли по­ря­доч­но ка­зен­ных ве­щей. Те­перь уже не да­дут ни бе­лья, ни про­че­го, а бу­дут вы­чи­тать за „про­мот“ из мо­их де­нег. Бу­ма­гу чи­стую всю вы­кра­ли, ка­ран­да­ши, игол­ки, нит­ки, пу­го­ви­цы. Во всем этом нуж­да у ме­ня. Бан­ку мя­тую, из ко­то­рой ки­пя­ток пил, и ту унес­ли. При­шли­те вза­мен ка­кую-ни­будь бан­ку стек­лян­ную из-под кон­сер­вов. Вот мои пе­чаль­ные но­во­сти. В те­че­ние ка­кой-ни­будь неде­ли ме­ня ра­зу­ли и раз­де­ли. От ра­бо­ты по­ка осво­бож­ден…

28.07.1939. 2-й лаг­пункт Су­ла­га.
До­ро­гая, ми­лая Ма­ня!
Твое пись­мо, по­слан­ное 30 июня, я спо­до­бил­ся по­лу­чить лишь 19 июля. Вот ка­ко­ва на­ша пе­ре­пис­ка, точ­но бы с Лу­ны на Юпи­тер! Ну, что де­лать? Очень опе­ча­ли­ло ме­ня твое пись­мо. Сер­деч­ная бо­лезнь у те­бя не толь­ко от рас­строй­ства в свя­зи со все­ми ис­то­ри­я­ми, но еще от недо­еда­ния и нуж­ды. Пло­хо пи­та­ешь­ся – от­то­го ма­ло­кро­вие и упа­док сил и сла­бость. Мой со­вет: не жа­лей ве­щей, ка­кие мож­но про­дать, про­да­вай и не мо­ри се­бя го­ло­дом. Ве­щи хра­нить те­перь, по­жа­луй, не сто­ит: они од­на обу­за. О по­сыл­ках мне не бес­по­кой­ся. Как-ни­будь про­жи­ву и без них. Да и ка­кая мо­жет ид­ти речь о по­сыл­ках, ко­гда са­ма ед­ва не хо­дишь по ми­ру. Что ка­са­ет­ся ме­ня, то я уже со­об­щал вам, что сей­час ра­бо­таю в лап­теж­ной ма­стер­ской, пле­ту лап­ти. Ра­бо­та счи­та­ет­ся лег­кой, на нее на­прав­ля­ют боль­ных и ин­ва­ли­дов, но для ме­ня она уто­ми­тель­на, так как нор­ма вы­со­кая – че­ты­ре па­ры лап­тей в сут­ки, а мень­ше на­пле­тешь, то­гда убав­ля­ют хле­ба па­ек. Вче­ра, то есть 27 июля, по­лу­чил от­вет от про­ку­ро­ра Ка­ли­нин­ской об­ла­сти по спец­де­лам на жа­ло­бу, по­дан­ную мной в ап­ре­ле в Пре­зи­ди­ум Вер­хов­но­го Со­ве­та. От­вет неуте­ши­тель­ный. Ока­зы­ва­ет­ся, я „осуж­ден пра­виль­но“. И жа­ло­ба моя остав­ле­на „без удо­вле­тво­ре­ния“. Впро­чем, спа­си­бо хоть и за то, что от­ве­ти­ли. Про­шло­год­няя жа­ло­ба остав­ле­на со­всем без от­ве­та. Вот, боль­ше жа­ло­вать­ся неко­му и неку­да пи­сать. Оста­ет­ся тер­петь и ждать смер­ти. Мое здо­ро­вье пло­хое, но еще жив. По­дроб­но свою жизнь здеш­нюю не опи­сы­ваю – од­на ску­ка и стра­да­ние. По­ка про­щай, до­ро­гая Ма­ня, по­прав­ляй­ся, бу­ду ждать от те­бя пи­сем.
Лю­бя­щий те­бя иерей Иа­ков Бой­ков

31.08.1939.
До­ро­гая Ма­ня!
Что на­пи­сать те­бе о се­бе? По­ка жив и от­но­си­тель­но здо­ров, то есть нет на­ры­вов, силь­ных бо­лей в бо­ку и про­че­го. По­ба­ли­ва­ют толь­ко ру­ки от по­сто­ян­но­го на­пря­же­ния. Ра­бо­таю по­ка в лап­теж­ной ма­стер­ской. Нор­му – че­ты­ре па­ры лап­тей – вы­ра­ба­ты­ваю. Ра­бо­та спо­кой­ная и не та­кая труд­ная, но ра­бо­тать при­хо­дит­ся це­лый день, так как быст­ро пле­сти еще не на­учил­ся. Хо­ро­шо то, что не ви­жу бан­дит­ства, не слы­шу ма­тер­щи­ны и гру­бых окри­ков, то­го, что неиз­мен­но и неиз­беж­но бы­ло и есть на вся­кой об­щей ра­бо­те в ле­су, на по­груз­ке. Здесь, в лап­теж­ной бри­га­де, на­род все по­до­брал­ся по­ря­доч­ный, нет ни во­ров, ни бан­ди­тов, ни ху­ли­га­нов. Слы­шу, по­жа­луй, те­перь не луч­ше от­ца Сер­гия. Впро­чем, ду­маю, что с пе­ре­ме­ной об­ра­за жиз­ни слух ис­пра­вил­ся бы, ес­ли немно­го по­ле­чить­ся. С 5 ав­гу­ста здесь на­сту­пи­ли хо­ло­да. По­го­да пас­мур­ная, с ча­сты­ми до­ждя­ми и утрен­ни­ка­ми. Вре­мен­ное это по­хо­ло­да­ние или се­вер­ная осень по­ка­зы­ва­ет свои ког­ти, уви­дим в бли­жай­шем бу­ду­щем. Что на­пи­сать те­бе, до­ро­гая Ма­ня, о тво­их тер­за­ни­ях и ли­ше­ни­ях? Стра­даю и скорб­лю ду­шой, и по­мочь бес­си­лен. Со­об­ра­же­ния твои от­но­си­тель­но неудоб­ства учи­тель­ской долж­но­сти в рай­оне вер­ны. То­гда при­дет­ся по­на­стой­чи­вее про­сить о по­сто­ян­ном ме­сте, хо­тя бы на сто–сто пять­де­сят руб­лей жа­ло­ва­нья. Мо­жет быть, как-ни­будь устро­ишь­ся и в го­ро­де. Не нуж­но толь­ко слиш­ком рас­стра­и­вать­ся. Гос­подь дал нам крест. Он же даст и си­лы нести его. По­ка про­щай, моя до­ро­гая Ма­ня. Не тре­вожь осо­бен­но свое серд­це на­ши­ми невзго­да­ми. Гос­подь „глу­би­ною муд­ро­сти“ все устра­и­ва­ет к луч­ше­му, и бу­дем на­де­ять­ся на луч­шее. Пи­ши и не за­бы­вай ме­ня. Я знаю, что мне до­ста­ет­ся „на лап­ти“. Ну, что де­лать. Я про­дол­жаю оста­вать­ся тем, что есть.
Го­ря­чо лю­бя­щий те­бя, твой иерей Иа­ков Бой­ков

До­ро­гая дочь Ве­ра!
Я обе­щал на­пи­сать те­бе от­вет на твое пись­миш­ко, ко­то­рое ты, кста­ти, за­бы­ла ото­слать, и при­сла­ла его ма­ма. Я жи­ву по-преж­не­му во 2-м ла­гер­ном пунк­те Се­ве­ро­ураль­ско­го ла­ге­ря. Ра­бо­таю в лап­теж­ной бри­га­де. На­род в этой бри­га­де – ин­тер­на­цио­нал: турк­ме­ны, ки­тай­цы, есть ев­рей, по­ляк, мон­гол и пр. Впро­чем, все лю­ди по­ря­доч­ные. С утра по­сле убо­го­го туа­ле­та на­чи­наю го­то­вить лы­ко, при­чем вспо­ми­на­ет­ся те­ти Ма­ши­но при­сло­вье: „Вла­ды­ко, по­са­ди по­па на лы­ко…“ За­тем на­чи­наю пле­сти лап­ти и пле­ту до тех пор, по­ка не на­пле­ту че­ты­ре па­ры, то есть ча­сов до вось­ми ве­че­ра. Здесь пле­тут лап­ти че­ты­рех сор­тов – рус­ские, чу­ваш­ские, аме­ри­кан­ские (очень изящ­ные) и туфли. Аме­ри­кан­ские лап­ти – спе­ци­аль­ность ки­тай­цев, а ту­фель­ки из уз­ко­го и мел­ко­го лы­ка пле­тут все, кто уме­ет. Я по­ка умею пле­сти толь­ко рус­ские лап­ти. Но­во­го и хо­ро­ше­го, ко­неч­но, ни­че­го у нас нет. Тюрь­ма все­гда оста­ет­ся тюрь­мой. Чи­та­ла „За­пис­ки из мерт­во­го до­ма“? Из­ме­не­ний от­но­си­тель­но немно­го. По­ка про­щай, ми­лая Ве­ру­шень­ка. Пи­ши мне.
Го­ря­чо лю­бя­щий те­бя па­па

8.05.1940. 1-й лаг­пункт.
До­ро­гие Ма­ня и Ве­роч­ка!
Будь­те здо­ро­вы и бла­го­по­луч­ны! Очень нехо­ро­шо, что ты все оста­ешь­ся без по­сто­ян­ной ра­бо­ты. Судь­ба дей­стви­тель­но все бьет и го­нит нас. Но, мо­жет быть, ко­гда-ни­будь и ми­ром по­вер­нет­ся.
Ве­ре же­лаю успе­хов в пред­сто­я­щих ис­пы­та­ни­ях и, глав­ное, здо­ро­вья и сил. Под­дер­жать ее дей­стви­тель­но нуж­но. Что ка­са­ет­ся го­ря и нуж­ды, на­вя­зан­но­го си­рот­ства, то та­ких си­рот в на­сто­я­щее вре­мя сот­ни ты­сяч!
Что ка­са­ет­ся ме­ня, то я по­ка на­хо­жусь все на 1-м пунк­те. Ра­бо­та раз­ная: то брев­на чи­стить на лес­ном скла­де, то при­во­дить в по­ря­док ле­со­бир­жу и пр. Труд­но­сти осо­бой в ра­бо­те нет, но при сла­бо­сти сил и от­сут­ствии здо­ро­вья и эта ра­бо­та утом­ля­ет. Спа­си­бо, что по­сы­ла­е­те по­сы­лоч­ки. Без них мне бы­ло бы труд­но­ва­то.
В адре­се мо­ем неко­то­рое из­ме­не­ние. Пред­ла­га­ют те­перь пи­сать: Стан­ция Азон­ка ж/д им. Ка­га­но­ви­ча, Сверд­лов­ская обл., по­чт. отд. 239/5.
Иерей Иа­ков Бой­ков
P. S. Сун­дуч­ка у ме­ня те­перь нет, и я о нем не го­рюю. Очень мно­гих бан­ди­тов он вво­дил в со­блазн. А бы­ла в нем од­на дрянь.

14.06.1940. 1-й лаг­пункт.
До­ро­гие мои, род­ные Ма­ня и Ве­роч­ка!
Будь­те здо­ро­вы и бла­го­по­луч­ны! Ма­ня, по­здрав­ляю те­бя с днем тво­е­го Ан­ге­ла, же­лаю здо­ро­вья и ду­шев­но­го спо­кой­ствия, бла­го­по­лу­чия и успе­хов во всех де­лах. Ми­лую дочь Ве­роч­ку по­здрав­ляю с име­нин­ни­цей и с успеш­ным пе­ре­хо­дом в 9-й класс (я в этом не со­мне­ва­юсь, хо­тя из­ве­стий от вас еще не бы­ло об этом). Серд­цем из­му­чен­ным я с ва­ми.
В Азон­ке на ле­со­бир­же ра­бо­ты очень мно­го по раз­дел­ке и по­груз­ке лес­но­го ма­те­ри­а­ла. Итак, я еще по­ка на­хо­жусь на 1-м лаг­пунк­те. В жиз­ни мо­ей от­рад­но­го очень ма­ло. 3 июня по­лу­чил от­вет на тре­тью жа­ло­бу, по­дан­ную в ян­ва­ре се­го го­да про­ку­ро­ру РСФСР. От­вет от по­мощ­ни­ка Ка­ли­нин­ско­го про­ку­ро­ра по спец­де­лам от 21 мая: „за от­сут­стви­ем ос­но­ва­ний, от­ка­за­но“. Впро­чем, я это­го и ожи­дал. По со­ве­ту од­но­го че­ло­ве­ка, ин­тел­ли­гент­но­го и став­ше­го мне близ­ким (быв­ше­го ком­му­ни­ста), по­даю жа­ло­бу в чет­вер­тый раз на­чаль­ни­ку 1-го спец­от­де­ла НКВД. Бу­ду про­сить спра­вед­ли­во­сти, по­ка жив. Ин­те­рес­но, по­лу­чи­ла ли ты, Ма­ня, ка­кой-ли­бо от­вет на свое за­яв­ле­ние. Ве­ро­ят­но, то­же от­каз, а вы мне не пи­ше­те.
Пи­шешь ты от­но­си­тель­но Ве­ры, что на­до ей от­дох­нуть и по­пра­вить­ся ны­неш­ним ле­том. Мне вас бес­ко­неч­но жаль. Мо­жет быть, был бы я до­ма, то при­нес бы ка­кую-ни­будь поль­зу. Но вот, как ви­ди­те, же­сто­ко­сти и неспра­вед­ли­во­сти че­ло­ве­че­ской нет кон­ца. И стра­даю не я один. Как уди­ви­тель­ны судь­бы Бо­жии!
То­мят­ся в ла­ге­рях по 58-й ста­тье ста­рые, за­слу­жен­ные с 1905 го­да ре­во­лю­ци­о­не­ры. Один, уни­кум в сво­ем ро­де, ста­рик – участ­ник вос­ста­ния на бро­не­нос­це „По­тем­кин“, дру­гой – цар­ский смерт­ник (за уча­стие в ре­во­лю­ции 1905 го­да был при­го­во­рен к смерт­ной каз­ни), и про­чие. А те­перь при­зна­ны „кон­три­ка­ми“!
По­го­да здесь уста­но­ви­лась теп­лая очень недав­но, неде­ли две то­му на­зад. Те­перь толь­ко рас­пу­сти­лись ли­стья на де­ре­вьях и цве­тет че­ре­му­ха, а то все бы­ли до­жди, снег и хо­лод.
Пи­ши­те мне о сво­ем жи­тье-бы­тье. По­лу­ча­е­те ли вы мои пись­ма? И с мар­ка­ми ли? Я каж­дый раз на­кле­и­ваю мар­ку. Спра­ши­ваю по­то­му, что имею неко­то­рые со­мне­ния. Нуж­да у ме­ня в бу­ма­ге пис­чей и в кон­вер­тах. По­ка про­щай.
Го­ря­чо лю­бя­щий иерей Иа­ков Бой­ков».

В сво­ей жа­ло­бе на­чаль­ни­ку 1-го спец­от­де­ла НКВД отец Иа­ков пи­сал: «Граж­да­нин на­чаль­ник 1-го спец­от­де­ла, об­ра­ща­юсь к вам и про­шу Вас рас­смот­реть мое де­ло, так как аре­сто­ван я, за что – не знаю, и ни­ка­кой ви­ны не чув­ствую за со­бой. Я не ви­но­ват, пре­ступ­ной де­я­тель­но­сти у ме­ня нет, а по­это­му объ­яс­няю вам по су­ще­ству сво­е­го де­ла:
1) 8 фев­ра­ля 1938 го­да я был аре­сто­ван ор­га­на­ми НКВД в го­ро­де Бе­жец­ке. След­ствен­ны­ми ор­га­на­ми мне предъ­яв­ле­ны аги­та­ция, дис­кре­ди­та­ция чле­нов пра­ви­тель­ства и еще что-то о кон­сти­ту­ции, что я не по­нял из-за глу­хо­ты и силь­но­го рас­строй­ства.
2) Не со­вер­шив столь тя­же­ло­го пре­ступ­ле­ния, я не мог дать сле­до­ва­те­лю ни­ка­ких по­ка­за­ний по су­ще­ству предъ­яв­лен­но­го мне об­ви­не­ния.
По­это­му на все по­став­лен­ные мне сле­до­ва­те­лем во­про­сы по су­ще­ству об­ви­не­ния я дал толь­ко от­ри­ца­тель­ные от­ве­ты.
Про­то­кол до­про­са и мо­их от­ве­тов я под­пи­сал сам, его про­чи­тав, где ви­нов­ность свою я от­ри­цал, ибо это об­ви­не­ние ме­ня не ка­са­ет­ся.
3) Не со­вер­шив ни­ка­ко­го пре­ступ­ле­ния пе­ред со­вет­ской вла­стью, я тер­за­юсь од­ной мыс­лью, что по­во­дом для аре­ста яви­лось то, что я слу­жил до дня аре­ста свя­щен­ни­ком. Но мо­жет ли в этом предъ­яв­лен­ном об­ви­не­нии быть моя ви­на? – ко­неч­но нет: я неза­мет­ный, без­вред­ный че­ло­век.
На след­ствии мне не бы­ли ука­за­ны ни ли­ца, ни фак­ты, ко­то­рые под­твер­ди­ли бы мою ка­кую-ли­бо пре­ступ­ную де­я­тель­ность. Да их и не мог­ло быть, так как я не со­вер­шил ни­ка­ко­го пре­ступ­ле­ния пе­ред об­ще­ствен­но­стью Со­вет­ско­го Со­ю­за, а так­же тем па­че пе­ред пар­ти­ей и пра­ви­тель­ством.
Од­на­ко, несмот­ря на это, по­ста­нов­ле­ни­ем спецтрой­ки НКВД го­ро­да Бе­жец­ка Ка­ли­нин­ской об­ла­сти я осуж­ден к ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вым ла­ге­рям сро­ком на де­сять лет по ста­тье 58, пункт 10. А за что? Я так и не знаю до сих пор.
Вся­кое на­ка­за­ние яв­ля­ет­ся сред­ством ис­прав­ле­ния для на­ка­зан­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый осо­зна­ет, за что от­бы­ва­ет на­ка­за­ние.
Но, не со­вер­шив пре­ступ­ле­ния, нести столь тяж­кое на­ка­за­ние, тем бо­лее в усло­ви­ях со­вет­ской дей­стви­тель­но­сти, – недо­пу­сти­мое яв­ле­ние.
Это мо­жет слу­чить­ся толь­ко в ре­зуль­та­те неже­ла­ния сле­до­ва­те­ля своевре­мен­но уста­но­вить сте­пень мо­ей ви­нов­но­сти или неви­нов­но­сти.
Граж­да­нин на­чаль­ник 1-го спец­от­де­ла НКВД, я про­шу Вас пе­ре­смот­реть мое де­ло, так как ни­же­сто­я­щие ин­стан­ции мне от­ка­за­ли.
Я не ви­но­вен, вы­ше я из­ло­жил суть сво­е­го де­ла. Про­шу Вас вы­не­сти свое спра­вед­ли­вое ре­ше­ние по пе­ре­смот­ру мо­е­го су­деб­но­го де­ла.
Мне, пол­но­му ин­ва­ли­ду, нести столь тяж­кое и неза­слу­жен­ное на­ка­за­ние – невы­но­си­мая му­ка. Здо­ро­вье сей­час рез­ко ухуд­ши­лось.
Ро­дил­ся я в го­ро­де Бе­жец­ке в 1896 го­ду. Ни­ко­гда не су­дим и под след­стви­ем не был, же­нат, имею се­мью, слу­жил свя­щен­ни­ком по­след­ние го­ды до аре­ста здесь же, в го­ро­де Бе­жец­ке, и в се­ле в од­ном ки­ло­мет­ре от Бе­жец­ка.
След­ствие вел сле­до­ва­тель Елин. С ре­ше­ни­ем спецтрой­ки не со­гла­сен и с от­ве­та­ми из об­ла­сти об от­ка­зах.
Я еще раз про­шу Вас об­ра­тить вни­ма­ние на неспра­вед­ли­во вы­не­сен­ный мне срок и на­ка­за­ние. Я не пре­ступ­ник!!! И про­шу спра­вед­ли­во­го пе­ре­смот­ра мо­е­го де­ла. О чем и про­шу, не от­ка­жи­те в мо­ей прось­бе; ста­рость и бо­лезнь про­шу учесть при раз­бо­ре де­ла, а так­же мою се­мью»[3].
11 сен­тяб­ря 1940 го­да со­труд­ник след­ствен­ной ча­сти НКВД по Ка­ли­нин­ской об­ла­сти по­ста­но­вил: «Ре­ше­ние трой­ки НКВД по Ка­ли­нин­ской об­ла­сти от 13 фев­ра­ля 1938 го­да по де­лу на Бой­ко­ва Яко­ва Яко­вле­ви­ча оста­вить в си­ле, о чем через 1-й спец­от­дел со­об­щить за­яви­те­лю»[4].

«Са­ра­пул­ка 2-й лаг­пункт Се­ве­ро­ураль­ских ла­ге­рей. 2.01.1941.
До­ро­гие и го­ря­чо лю­би­мые Ма­ня и Ве­роч­ка!
Очень я был об­ра­до­ван, по­лу­чив 15 де­каб­ря ва­ше пись­мо, на ко­то­ром ру­кою Ве­роч­ки про­став­ле­на да­та – 29 но­яб­ря. От­ве­тить имею воз­мож­ность толь­ко те­перь, так как по­след­нее пись­мо к вам от­прав­ле­но в по­след­них чис­лах де­каб­ря про­шло­го го­да. Преж­де все­го, по­здрав­ляю вас с празд­ни­ком и с Но­вым го­дом. Да хра­нит вас Гос­подь и по­мо­жет на всех труд­ных пу­тях ва­шей жиз­ни!
Вот нехо­ро­шо, что ты пе­ре­гру­же­на ра­бо­той. При тво­ем хи­лом здо­ро­вье это ме­ня очень бес­по­ко­ит. Несо­мнен­но, был бы я до­ма, я бы по­мог те­бе по хо­зяй­ству и в до­ме. Вот, спа­си­бо, и Ве­ра при­гла­ша­ет „ку­шать кар­тош­ку“. К со­жа­ле­нию, это от ме­ня не за­ви­сит, и ко­гда я уви­жусь с ва­ми, и уви­жусь ли – неиз­вест­но. До­ка­зы­вать свою неви­нов­ность, пи­сать за­яв­ле­ния и жа­ло­бы – бес­цель­но.
Ве­роч­ка! Спа­си­бо за пись­ме­цо. Осо­бен­но не утруж­дай се­бя за­ня­ти­я­ми. Здо­ро­вье до­ро­же все­го. Непри­ят­но, что те­перь при­хо­дит­ся пла­тить за об­ра­зо­ва­ние, но бро­сить учить­ся из-за это­го нель­зя. Как-ни­будь нуж­но кон­чать, а там бу­дет вид­но.
О се­бе на­пи­шу, что по­ка жив, по ми­ло­сти Бо­жьей. На­хо­жусь все там же, и ра­бо­та преж­няя – пле­те­ние лап­тей. Ра­бо­та са­ма по се­бе неза­труд­ни­тель­ная, но пло­хо то, что при­хо­дит­ся ра­бо­тать в хо­лод­ном по­ме­ще­нии. И са­ми очень зяб­нем, и про­дук­ция, то есть лап­ти, вы­хо­дят неваж­ные из-за мерз­ло­го лы­ка. Но­во­го в мо­ей жиз­ни ни­че­го нет. Здо­ро­вье преж­нее, но глу­хо­та, ка­жет­ся, про­грес­си­ру­ет. Пи­ши­те, не за­бы­вай­те. По­лу­чи­ли ли мое пись­мо (50-е), по­слан­ное 10 де­каб­ря? По­ка про­щай­те.
Го­ря­чо лю­бя­щий иерей Иа­ков Бой­ков

1942. Ав­гу­ста 24-го дня.
До­ро­гие род­ные ма­ма, Ма­ня, Ве­роч­ка и сест­ра Нюта!
Пи­шу вам это пись­мо, как го­во­рит­ся, на­о­бум и на риск, в со­вер­шен­ной неуве­рен­но­сти, что оно по­па­дет в ва­ши ру­ки в пе­ре­жи­ва­е­мое вре­мя. О се­бе со­об­щаю, что я, по ми­ло­сти Бо­жьей, жив и здо­ров. На­хо­жусь там же, где и был. В мо­ем по­ло­же­нии осо­бен­ных из­ме­не­ний нет. Пи­сем от вас я не по­лу­чал уже бо­лее го­да (с мая 1941 го­да) и не знаю, как вы жи­вы и здо­ро­вы и где на­хо­ди­тесь. Сам не пи­сал по­то­му, что не при­ни­ма­ли пи­сем, а ко­гда ста­ли при­ни­мать – по­слал в но­яб­ре 1941 го­да от­крыт­ку, но от­ве­та не по­лу­чил. Объ­яс­нял се­бе это совре­мен­ной об­ста­нов­кой жиз­ни. Но вот на днях мой зем­ляк из го­ро­да Бе­жец­ка по­лу­ча­ет от сы­на пись­мо, че­му был неска­зан­но рад, и я ре­ша­юсь по­слать вам за­прос: жи­вы ли? От­зо­ви­тесь, ес­ли мож­но. При­шли­те пись­ме­цо са­мое ко­рот­кое, со­об­щи­те, жи­ва ли ма­ма, как ва­ше ма­те­ри­аль­ное и слу­жеб­ное по­ло­же­ние с ра­бо­той, жи­ва ли Ве­ра и где учит­ся? Лиш­не­го, ко­неч­но, ни­че­го не нуж­но. О се­бе так­же со­об­щаю по­ка крат­ко. Бу­ду ждать ра­дост­ной ве­сти, что род­ной го­род еще не „за гра­ни­цей“ и что вы все жи­вы и здо­ро­вы, а там – что Бог даст! На вся­кий слу­чай про­шу вас быть как мож­но даль­но­вид­ней и осмот­ри­тель­ней в на­сто­я­щее вре­мя.
Го­ря­чо лю­бя­щий вас иерей Иа­ков Бой­ков».

Это бы­ло по­след­нее пись­мо, ко­то­рое по­лу­чи­ли род­ные. По­ло­же­ние в ла­ге­ре во вре­мя вой­ны ста­но­ви­лось все тя­же­лее, за­клю­чен­ным за­пре­ти­ли пе­ре­пис­ку, их по­чти не кор­ми­ли, сил уже недо­ста­ва­ло на то, чтобы вы­пол­нить нор­му, а та­ких за­клю­чен­ных со­всем пе­ре­ста­ва­ли кор­мить. Отец Иа­ков умер в ла­ге­ре от го­ло­да 19 ап­ре­ля 1943 го­да и был по­гре­бен в без­вест­ной мо­ги­ле.


Игу­мен Да­мас­кин (Ор­лов­ский)

«Жи­тия но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских ХХ ве­ка. Ап­рель».
Тверь. 2006. С. 48-77


При­ме­ча­ния

[*] Свя­щен­но­му­че­ник Фад­дей (в ми­ру Иван Ва­си­лье­вич Успен­ский), ар­хи­епи­скоп Твер­ской; па­мять празд­ну­ет­ся 18/31 де­каб­ря.

[**] Ко­зы­ре­ву.

[1] УФСБ Рос­сии по Твер­ской обл. Д. 25454-С, л. 7.

[2] Там же. Л. 8-10.

[3] Там же. Л. 22.

[4] Там же. Л. 36.

[5] Там же. Д. 23405, л. 5.

[6] Там же. Л. 50.

Ис­точ­ник: http://www.fond.ru/

Случайный тест