О церковном воспитании — Николай Афанасьев

О церковном воспитании — Николай Афанасьев

(2 голоса5.0 из 5)

Я начну с того, что наи­бо­лее бес­спорно. Вряд ли кто-нибудь будет отри­цать, что в наше время рели­ги­оз­ное пре­по­да­ва­ние сде­ла­лось необы­чайно слож­ным и труд­ным, а вме­сте с тем и ответ­ствен­ным. Труд­ность рели­ги­оз­ного пре­по­да­ва­ния заклю­ча­ется не только в крайне услож­нен­ной мето­дике пре­по­да­ва­ния – так как надо не только знать и уметь при­ме­нять то мно­же­ство мето­дов, кото­рое в насто­я­щее время име­ется в педа­го­гике, но и выбрать из них наи­бо­лее целе­со­об­раз­ный, наи­бо­лее отве­ча­ю­щий дан­ному вре­мени, месту и обсто­я­тель­ствам, – в рели­ги­оз­ном пре­по­да­ва­нии име­ется еще одна труд­ность, кото­рую не знает общее пре­по­да­ва­ние или, если знает, то не в такой мере.

Как бы мы ни опре­де­ляли задачу и цель рели­ги­оз­ного пре­по­да­ва­ния, для пра­во­слав­ного созна­ния бес­спорно, что оно должно быть цер­ков­ным. Нельзя быть вообще хри­сти­а­ни­ном, но надо быть чле­ном Церкви. Это настолько оче­вид­ная истина, что нет ни одного хри­сти­ан­ского веро­уче­ния, кото­рое бы пол­но­стью отри­цало Цер­ковь. Ту или иную сте­пень цер­ков­ной жизни мы най­дем не только во всех основ­ных хри­сти­ан­ских веро­уче­ниях, но и во всех сек­тах. Для пра­во­сла­вия, как и для като­ли­че­ства, вера в Цер­ковь вхо­дит в число самых необ­хо­ди­мых истин веры. В уче­нии о Церкви рели­ги­оз­ное пре­по­да­ва­ние сопри­ка­са­ется с дог­ма­ти­кой и ею в зна­чи­тель­ной сте­пени обу­слов­ли­ва­ется. Нельзя не пожа­леть о том, что как раз в уче­нии о Церкви пра­во­слав­ная дог­ма­тика наи­ме­нее раз­вита; однако не настолько, чтобы были не ясны и не опре­де­лены те основ­ные черты, кото­рыми опе­ри­рует пра­во­слав­ная педагогика.

Вся­кая попытка опре­де­лить поня­тие о Церкви должна исхо­дить из самого суще­ства Церкви, а не из тех задач и целей, кото­рые ста­вит себе Цер­ковь. Не под­ле­жит сомне­нию, что одна из основ­ных задач Церкви есть спа­се­ние чело­века и чело­ве­че­ства, но этой зада­чей не исчер­пы­ва­ется суще­ство Церкви. Цер­ковь имеет само­сто­я­тель­ное суще­ство­ва­ние и не опре­де­ля­ется пол­но­стью сво­ими зада­чами, как бы они ни были высоки. По отно­ше­нию к ней эти задачи явля­ются вто­рич­ными, из нее выте­ка­ю­щими. Суще­ство Церкви в том, что она – Тело Хри­стово, бого­че­ло­ве­че­ский орга­низм. Это внут­рен­нее мисти­че­ское осно­ва­ние Церкви, кото­рое нахо­дит и должно нахо­дить свое выра­же­ние в эмпи­ри­че­ски суще­ству­ю­щей церкви. Поэтому деле­ние на види­мую и неви­ди­мую Цер­ковь порочно в том отно­ше­нии, что раз­ры­вает еди­ное Тело Хри­стово, лишает эмпи­ри­че­скую цер­ковь ее внут­рен­него таин­ствен­ного содер­жа­ния. Цер­ковь видима и неви­дима, как все в мире, где мы за эмпи­ри­че­ской сто­ро­ной, т.е. види­мой, про­зре­ваем таин­ствен­ную мисти­че­скую, нами неви­ди­мую сущ­ность. «Неви­ди­мость» Церкви зави­сит не от нее самой, а от ее чле­нов. Чем глубже врас­та­ние чле­нов Церкви в ее Тело, тем види­мее ста­но­вится для них сама Цер­ковь, тем яснее откры­ва­ется ее мисти­че­ское суще­ство. Про­те­стан­тизм несет уже воз­мез­дие за свое уче­ние о види­мой и неви­ди­мой Церкви: сама види­мая про­те­стант­ская цер­ковь ста­но­вится неви­ди­мой. Поскольку пра­во­сла­вие при­няло это уче­ние, постольку и оно начи­нает ощу­щать на себе его последствия.

Цер­ковь как мисти­че­ское Тело Хри­стово видима и реально нахо­дит свое выра­же­ние в союзе веру­ю­щих во Хри­ста, таин­ственно соеди­нен­ных со Хри­стом и между собой. Цер­ковь есть обще­ство и по сво­ему внеш­нему виду не отли­ча­ется от вся­кого иного чело­ве­че­ского обще­ства. Будучи им подобна, она в то же время им и про­ти­во­по­ложна, так как при­рода Церкви как обще­ства, иная, чем при­рода дру­гих обще­ствен­ных сою­зов. Все чело­ве­че­ские обще­ства суть только чело­ве­че­ские, Цер­ковь – бого­че­ло­ве­че­ское. Поэтому «сози­жду Цер­ковь Мою, и врата ада не одо­леют ее». Цер­ковь есть обще­ство, создан­ное Хри­стом, Его обще­ство среди дру­гих обще­ствен­ных сою­зов, кото­рые не Его.

Цер­ковь созна­вала себя отде­лен­ным и совер­шенно само­сто­я­тель­ным сою­зом не только в пер­вые века хри­сти­ан­ства, но и во все после­ду­ю­щие века. Чтобы усмот­реть это, надо только пред­ва­ри­тельно отка­заться от про­те­стант­ского взгляда на Цер­ковь как обще­ство свя­тых. Тогда Цер­ковь пред­ста­нет в исто­рии как опре­де­лен­ный обще­ствен­ный орга­низм, кото­рый в своей чело­ве­че­ской сто­роне, не нару­ша­ю­щей свя­то­сти мисти­че­ского суще­ства, знал откло­не­ния и иска­же­ния, грехи и паде­ния. Вели­чай­ший соблазн, кото­рый цер­ковь пре­одо­ле­вала и пре­одо­ле­вает, только потому и был воз­мо­жен, что цер­ковь, как само­сто­я­тель­ный обще­ствен­ный союз, всту­пала в связь с дру­гими сою­зами и на пер­вом месте – с госу­дар­ством. Этот соблазн заклю­чался в таком рас­ши­ре­нии ее гра­ниц, при кото­ром сти­ра­лись грани между ней и госу­дар­ством. Поэтому часто в исто­рии цер­ковь явля­лась в двух аспек­тах: цер­ковь-госу­дар­ство и госу­дар­ство-цер­ковь.

Такое сме­ше­ние церкви и госу­дар­ства тем легче про­ис­хо­дило, что эти обще­ствен­ные союзы сбли­жает одна общая для них черта, кото­рую в отно­ше­нии к Церкви необ­хо­димо осо­бенно под­черк­нуть, как для пра­виль­ного пони­ма­ния самой Церкви как обще­ствен­ного орга­низма, так и для при­ло­же­ния уче­ния о Церкви к педа­го­ги­че­ским темам. Цер­ковь, как и госу­дар­ство в своем пре­дель­ном выра­же­нии, пре­тен­дует не на отдель­ные сто­роны чело­ве­че­ской жизни, а на всю его жизнь. Все осталь­ные союзы осно­вы­ва­ются для удо­вле­тво­ре­ния каких-либо част­ных потреб­но­стей и инте­ре­сов чело­века и имеют вполне опре­де­лен­ную част­ную задачу. Таковы рабо­чие союзы, союзы рабо­то­да­те­лей, зем­ле­дель­цев, науч­ные, лите­ра­тур­ные, худо­же­ствен­ные обще­ства и др. Они не само­сто­я­тельны по отно­ше­нию к госу­дар­ству, они суще­ствуют внутри самого госу­дар­ства и выпол­няют те функ­ции, кото­рые им госу­дар­ство пору­чает или раз­ре­шает. Вся­кая попытка вклю­чить Цер­ковь в число таких сою­зов кон­ча­ется неуда­чей. Если даже опре­де­лять Цер­ковь как обще­ство, име­ю­щее зада­чей удо­вле­тво­ре­ние одной только рели­ги­оз­ной потреб­но­сти людей, то это и есть утвер­жде­ние абсо­лют­ной, ничем не огра­ни­чен­ной и само­сто­я­тель­ной при­роды Церкви. Цер­ковь берет всего чело­века без остатка и, по суще­ству, ни с кем его не желает делить. Она есть пол­нота жизни, вер­нее, она есть новая жизнь нового чело­века, она есть путь и сред­ство к пре­одо­ле­нию зем­ной чело­ве­че­ской жизни и пре­об­ра­же­нию ее в бого­че­ло­ве­че­скую, она есть под­лин­ная бого­че­ло­ве­че­ская жизнь.

Это неболь­шое дог­ма­ти­че­ское отступ­ле­ние должно быть исход­ным пунк­том для выяс­не­ния постав­лен­ной выше педа­го­ги­че­ской темы. Если все меньше и меньше воз­ра­же­ний и сомне­ний вызы­вает поло­же­ние, что рели­ги­оз­ное пре­по­да­ва­ние должно быть обя­за­тельно цер­ков­ным, поня­тие «цер­ков­ного вос­пи­та­ния», тем не менее, тре­бует более близ­кого и точ­ного определения.

Когда мы гово­рим, что вос­пи­та­ние должно быть наци­о­наль­ным, то мы, как общее пра­вило, пред­по­ла­гаем, что оно должно про­ис­хо­дить в наци­о­наль­ной обста­новке и вос­пи­ты­вать наци­о­наль­ное чув­ство: чув­ство родины и чув­ство любви к сво­ему народу. В наших эми­грант­ских усло­виях наци­о­наль­ное вос­пи­та­ние встре­чает ряд боль­ших и дей­стви­тель­ных труд­но­стей, свя­зан­ных, глав­ным обра­зом, с вре­мен­ной поте­рей нами родины.

Поль­зу­ясь вполне закон­ной ана­ло­гией с наци­о­наль­ным вос­пи­та­нием, можно счи­тать, что цер­ков­ное вос­пи­та­ние должно про­ис­хо­дить в цер­ков­ной обста­новке, быть вос­пи­та­нием в церкви и вос­пи­ты­вать чув­ство Церкви. Пер­вое усло­вие явля­ется необ­хо­ди­мой пред­по­сыл­кой вто­рого. Цер­ков­ное вос­пи­та­ние пред­по­ла­гает нали­чие цер­ков­ной среды и цер­ков­ной обще­ствен­но­сти. Ребе­нок дол­жен жить в ней, она должна стать для него един­ствен­ной и обыч­ной сре­дой. Цер­ковь должна быть для него реаль­ной жиз­нью, как реальна для него жизнь в дру­гих сою­зах, кото­рые его окру­жают или в кото­рых он при­ни­мает уча­стие. Он дол­жен посто­янно чув­ство­вать, что он член Церкви, и в ее жизни с самого начала дея­тельно участ­во­вать. Пер­во­на­чально чув­ство Церкви должно рож­даться из самой цер­ков­ной жизни. Задача цер­ков­ного вос­пи­та­ния в том и состоит, чтобы укре­пить, уси­лить и осо­знать это чув­ство. Непо­сред­ствен­ные впе­чат­ле­ния, иду­щие от окру­жа­ю­щей жизни, в про­цессе вос­пи­та­ния должны пре­тво­риться в ясное созна­ние абсо­лют­ной зна­чи­мо­сти и необ­хо­ди­мо­сти Церкви, т.е. в созна­ние того, что под­лин­ная жизнь, не только рели­ги­оз­ная, но и вся пол­нота жизни, – только в Церкви, что только в ней осу­ще­ствимы заветы Хри­стовы, что в ней и через нее усво­я­ется иску­пи­тель­ный подвиг Хри­ста, что только в ней заклю­чен путь как лич­ного, так и обще­ствен­ного спасения.

В этом вос­пи­та­нии чув­ства Церкви можно отме­тить два момента. Пер­вый – поло­жи­тель­ный: рас­кры­тие пра­во­слав­ного уче­ния о Церкви как о бого­че­ло­ве­че­ском орга­низме и уче­ния о таин­ствах. Послед­ние суть бла­го­дат­ные сред­ства для под­дер­жа­ния и укреп­ле­ния пра­виль­ной цер­ков­ной жизни, а потому их зна­че­ние в вос­пи­та­нии чув­ства Церкви ясно само по себе. Есте­ственно, что в цен­тре должно нахо­диться вели­чай­шее из всех таинств – Евха­ри­стия. В ней хри­сти­а­нин реально и тес­ней­шим обра­зом соеди­ня­ется со Хри­стом, а через Него – со всеми чле­нами Церкви, т.е. в ней осу­ществ­ля­ется таин­ствен­ная связь хри­сти­а­нина с Цер­ко­вью. Чем созна­тель­нее и углуб­лен­нее будет отно­ше­ние к Евха­ри­стии, соеди­нен­ное с дей­стви­тель­ным уча­стием в ней, тем силь­нее и дей­стви­тель­нее будет чув­ство Церкви. «Один хлеб, и мы мно­гие одно тело; ибо все при­ча­ща­емся от одного хлеба» (1Кор. 10:17). Можно, не боясь пре­уве­ли­че­ния, ска­зать, что вос­пи­та­ние чув­ства Церкви есть евха­ри­сти­че­ское воспитание.

Вто­рой момент – отри­ца­тель­ный. Он заклю­ча­ется в рас­кры­тии гре­хов­но­сти, но не только лич­ной гре­хов­но­сти, кото­рую ребе­нок с тру­дом может осо­знать, а гре­хов­но­сти вообще чело­ве­че­ской при­роды, ее немощ­но­сти, ее бес­си­лия без бла­го­дат­ных средств пре­одо­леть свою гре­хов­ность. Гре­хов­ность чело­ве­че­ской при­роды обу­слов­ли­вает гре­хов­ность и несо­вер­шен­ство всех чело­ве­че­ских сою­зов. Я далек от мысли, что в ребенке сле­дует вос­пи­ты­вать отри­ца­тель­ное отно­ше­ние ко всем обще­ствен­ным сою­зам, но он дол­жен ясно созна­вать и чув­ство­вать их недо­ста­точ­ность, их несо­вер­шен­ство. Он дол­жен знать, что ни один союз, как бы он ни был чело­ве­че­ски совер­ше­нен, не может заме­нить ему Цер­ковь, ибо ни один союз ему не может дать того, что дает ему Цер­ковь, – спа­се­ния, лич­ного и обще­ствен­ного. Даже идеал соци­аль­ной спра­вед­ли­во­сти неосу­ще­ствим в них пол­но­стью: все, что дела­ется в этом направ­ле­нии, – лишь полу­меры, лишь пал­ли­а­тивы, так как они не каса­ются основ­ной при­чины вся­кого несо­вер­шен­ства – гре­хов­но­сти человечества.

Эти усло­вия делают цер­ков­ное вос­пи­та­ние гораздо более труд­ным в насто­я­щее время, чем раньше, даже в срав­ни­тельно недав­нем про­шлом. Тогда была цер­ков­ная жизнь и цер­ков­ная среда. Если она была непра­виль­ной, то ошибки и недо­статки все­гда могут быть исправ­лены или по край­ней мере осо­знаны. Сей­час ста­вится вопрос не о том, пра­вильна или непра­вильна наша цер­ков­ная жизнь и обще­ствен­ность, а есть ли она вообще. Я не сомне­ва­юсь в том, что Цер­ковь Хри­стова есть и будет суще­ство­вать. Вопрос ста­вится о том, живем ли мы, хри­сти­ане, цер­ков­ной жиз­нью, живые ли мы или омерт­вев­шие члены Тела Христова.

Я имел слу­чай ука­зы­вать, что совре­мен­ная жизнь крайне враж­дебна всем орга­ни­че­ским сою­зам и при­во­дит в пре­дель­ном своем завер­ше­нии к пол­ной ато­ми­за­ции чело­века. Пара­докс совре­мен­ной жизни в том, что в век успеха соци­а­лизма сама жизнь ста­но­вится все более и более асо­ци­аль­ной, а чело­век – все более и более оди­но­ким. Он, дей­стви­тельно, начи­нает чув­ство­вать себя «един­ствен­ным». В рели­ги­оз­ной жизни этот про­цесс ска­зался почти в пол­ном раз­ру­ше­нии цер­ков­ной жизни. Цер­ковь выпа­дает из жизни чело­века: он о ней пом­нит, он знает, что она суще­ствует, но не знает, как ему быть с ней, где найти ей место. Еще тра­гич­нее, что боль­шин­ство про­сто утра­чи­вает пони­ма­ние цер­ков­ной жизни и отож­деств­ляет ее с литур­ги­че­ской жиз­нью. При глу­бине и богат­стве пра­во­слав­ной литур­гики эта послед­няя настолько удо­вле­тво­ряет рели­ги­оз­ные потреб­но­сти совре­мен­ного ато­ми­зи­ро­ван­ного чело­века, что он искренне недо­уме­вает: какая может быть еще цер­ков­ная жизнь, если име­ется храм и бого­слу­же­ния, в кото­рых он участ­вует? Бороться с этим убеж­де­нием тем труд­нее, что оно имеет осно­ва­ние в самой жизни: от цер­ков­ной жизни остался один только храм. Дру­гой пара­докс, но уже рели­ги­оз­ной жизни, в том, что литур­ги­че­ская жизнь без насто­я­щей цер­ков­ной жизни ста­но­вится ацер­ков­ной. Бого­слу­же­ния – это молит­вен­ные собра­ния цер­ков­ной общины, они пред­по­ла­гают внут­рен­нее и духов­ное еди­не­ние, кото­рое, в свою оче­редь, через бого­слу­же­ние укреп­ля­ется. Без этого еди­не­ния при­сут­ству­ю­щая на бого­слу­же­нии община пре­вра­ща­ется в ато­ми­зи­ро­ван­ное мно­же­ство. Рядом стоят люди друг другу незна­ко­мые, друг с дру­гом ничем не свя­зан­ные. Крайне зна­ме­на­тельно раз­ви­тие <и попу­ляр­ность> среди рус­ских <людей> молеб­нов. Это ука­зы­вает на то, что обще­ствен­ное бого­слу­же­ние не напол­няет чело­века вполне: ему нужна более тес­ная молитва более близ­ких ему людей. Даже в Евха­ри­стии, кото­рая по суще­ству есть обще­ствен­ное бого­слу­же­ние и только как тако­вое может совер­шаться, чело­век не выхо­дит из сво­его оди­но­че­ства. К Чаше под­хо­дят люди, не только не свя­зан­ные любо­вью, но чужие и друг другу, и свя­щен­нику. Таких незна­ко­мых или мало­зна­ко­мых ему людей свя­щен­ник исповедует.

Какова бы ни была эта литур­ги­че­ская жизнь, но это все, что оста­лось от цер­ков­ной жизни, если не счи­тать про­ис­хо­дя­щих по вре­ме­нам при­ход­ских собра­ний, ненуж­ных и мучи­тель­ных как для мирян, так и для священника.

Пре­де­лами храма замкнута хри­сти­ан­ская жизнь, а вне его вол­ну­ется, хоро­шая или пло­хая, свет­лая или тем­ная, но не хри­сти­ан­ская жизнь. Если бы не было хра­мов, кто бы мог ска­зать, что мы живем в хри­сти­ан­скую эпоху! Цер­ковь, дей­стви­тельно, стала невидимой.

Если нет насто­я­щей цер­ков­ной жизни и под­лин­ной цер­ков­ной обще­ствен­но­сти, то как воз­можно цер­ков­ное вос­пи­та­ние? Есть ли это только педа­го­ги­че­ская труд­ность, кото­рую можно пре­одо­леть или вос­пол­нить чем-нибудь иным в детях, или это труд­ность, кото­рая от нас как хри­стиан тре­бует каких-то усилий?

Мы пыта­емся осу­ще­ствить наци­о­наль­ное вос­пи­та­ние вне родины, вне той есте­ствен­ной среды, в кото­рой это вос­пи­та­ние может нор­мально про­те­кать. Дело не в том, вино­ваты мы или нет в потере нами родины, но мы дей­стви­тельно лишены воз­мож­но­сти дать нашему юно­ше­ству родину. Создать новую родину мы не только не можем, но не хотим, так как у нас есть родина, но мы за ее пре­де­лами и верим в то, что если не мы, то наши дети вер­нутся к ней. Во имя этой веры мы стре­мимся пере­дать им нашу любовь и нашу тоску о ней.

Что же мы можем отве­тить нашим детям на их вопрос, где же Цер­ковь и цер­ков­ная жизнь, чле­нами кото­рой мы хотим их сде­лать? – Что мы ее лишены, что она не здесь, среди нас, внутри нас, но там, в Рос­сии, где и наша родина? Не будет ли этот ответ отри­ца­нием самого суще­ства Церкви? – «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди их». Не будет ли это отка­зом от цер­ков­ного вос­пи­та­ния? Дей­стви­тельно, если можно жить без Церкви, хотя бы вре­менно, то зна­чит Цер­ковь не абсо­лютно необ­хо­дима, зна­чит можно и без нее обой­тись. Если же мы при­зна­емся, что мы настолько слабы, что не можем создать цер­ков­ной жизни, то почему наши дети должны быть силь­нее нас? В одном из самых древ­них хри­сти­ан­ских памят­ни­ков после ново­за­вет­ных писа­ний – в «Уче­нии Две­на­дцати апо­сто­лов» – дается ука­за­ние, как отли­чить лож­ного про­рока от истин­ного. «Если про­рок не делает сам того, что он про­по­ве­дует, то он лож­ный про­рок». Не будем ли мы такими про­ро­ками? Не осу­дят ли дети своих отцов на осно­ва­нии их же слов и учения?

Вся­кая попытка создать искус­ствен­ную обста­новку только для детей, вся­кий вид игры в цер­ков­ность, как бы она ни была зани­ма­тельна для детей, при пер­вом же созна­тель­ном их отно­ше­нии к совре­мен­ной жизни может вызвать кру­ше­ние всей нашей вос­пи­та­тель­ной попытки. В детях очень раз­вито чув­ство реаль­но­сти. Пер­вые само­сто­я­тель­ные дей­ствия – игры вызваны под­ра­жа­нием реаль­ной жизни, его окру­жа­ю­щей, и его жела­нием при­нять в ней уча­стие. Если же ребе­нок пой­мет, что то, в чем его вос­пи­ты­вают, есть какая-то над­стройка над реаль­ной жиз­нью и не имеет в этой жизни ника­ких кор­ней, то цер­ков­ное вос­пи­та­ние или вызо­вет глу­бо­кое разо­ча­ро­ва­ние, или навсе­гда оста­нется иллю­зией, спо­соб­ной только поро­дить бес­плод­ный и вред­ный для рели­ги­оз­ной жизни эсте­тизм. Мы сами живем двой­ной бух­гал­те­рией и сами, стра­дая от нее, невольно пере­да­дим ее тем, кого мы вос­пи­ты­ваем. Вос­пи­ты­ва­ю­щее зна­че­ние Еван­ге­лия и ново­за­вет­ных писа­ний, равно как и вет­хо­за­вет­ных, не только в тех исти­нах, кото­рые в них заклю­чены, но в той под­лин­ной реаль­ной жизни, о кото­рой они сви­де­тель­ствуют. Пред­ла­гая детям Еван­ге­лие, мы нашей жиз­нью делаем из него книгу за семью печа­тями. Еван­ге­лие будет кни­гой жизни для детей только тогда, когда она будет такой же кни­гой и для нас.

Есть ли выход из этих труд­но­стей? Самый ради­каль­ный – отка­заться от цер­ков­ного вос­пи­та­ния. Я пони­маю под этим не отказ от уче­ния о Церкви, но суже­ние поня­тия Церкви и све­де­ния ее на одну только литур­ги­че­скую сто­рону. Вопрос только в том, не повле­чет ли этот отказ дру­гой, еще более тяж­кий отказ – вообще от пра­во­слав­ного вос­пи­та­ния и не будет ли это ничем иным, как при­ня­тием про­те­стан­тизма, при­чем в одной из наи­бо­лее опас­ных форм – в форме немец­кого иде­а­лизма? Неиз­бежно рели­гия ста­нет цен­но­стью, а рели­ги­оз­ная жизнь све­дется на одну только сто­рону цело­куп­ной жизни чело­века. Рели­гия ста­нет част­ным делом, досто­я­нием каж­дого отдель­ного хри­сти­а­нина. Рели­ги­оз­ная соци­аль­ная потреб­ность, не будучи удо­вле­тво­рена в церкви, най­дет свой выход в дру­гих обще­ствен­ных сою­зах и легче всего – в госу­дар­стве. Вся­кое уче­ние о бла­го­дат­ном харак­тере госу­дар­ства, о его поло­жи­тель­ных рели­ги­оз­ных зада­чах откры­вает воз­мож­ность вступ­ле­ния на такой путь. По суще­ству в таком отказе от цер­ков­ной обще­ствен­но­сти не будет ничего нового. Это будет лишь при­зна­нием того, что есть в дей­стви­тель­но­сти, но и, конечно, при­зна­нием лич­ного бес­си­лия в рели­ги­оз­ном отно­ше­нии и в конеч­ном счете – бес­си­лия самого хри­сти­ан­ства, самой церкви.

Есть дру­гой выход, не менее ради­каль­ный, но гораздо более труд­ный, – надо созда­вать цер­ков­ную жизнь, цер­ков­ную обще­ствен­ность и созда­вать ее не только для детей, но прежде всего для нас самих. У нас самих, а осо­бенно у тех, на ком лежит ответ­ствен­ность за вос­пи­та­ние юно­ше­ства, должно быть чув­ство Церкви, ее абсо­лют­ной необ­хо­ди­мо­сти, и выте­ка­ю­щее отсюда стрем­ле­ние к живой цер­ков­ной жизни. Пусть созда­ва­е­мая нами цер­ков­ная жизнь будет далеко не совер­шен­ной, важно то, что мы сами всту­пили на тот путь, куда мы соби­ра­емся звать юно­ше­ство. То, что мы не смо­жем сде­лать, окон­чат за нас наши дети. Пусть мы мно­гое не сде­лаем – я верю, что кое-что можно сде­лать, по край­ней мере, начать делать, пусть даже нас раз­да­вят враж­деб­ные хри­сти­ан­ству силы совре­мен­ной жизни, но наша борьба и даже наше пора­же­ние будут луч­шим сред­ством в деле цер­ков­ного вос­пи­та­ния. Хри­сти­ан­ство тра­гично по суще­ству: исто­рия хри­сти­ан­ства дви­жется от началь­ной к конеч­ной тра­ге­дии, от тра­ге­дии Бого­че­ло­века к послед­ней тра­ге­дии чело­ве­че­ства. Этот тра­гизм не сле­дует скры­вать. Он не имеет ничего общего с отча­я­нием, кото­рое уби­вает силы, волю к тво­ре­нию хри­сти­ан­ской жизни. Он не создает иллю­зий, а вос­пи­ты­вает трез­вость и борь­бен­ную жерт­вен­ность, он под­го­тав­ли­вает «победу, побе­див­шую мир». Тем самым мы будем гото­вить про­дол­жа­те­лей нашего дела, новых бор­цов, кото­рые должны нас сме­нить. Нельзя быть дезер­ти­ром и звать на борьбу дру­гих, нельзя, отка­зы­ва­ясь от тво­ре­ния цер­ков­ной жизни, цер­ковно вос­пи­ты­вать наших детей.

Совре­мен­ная педа­го­гика уже давно при­знала, что успех вос­пи­та­ния зави­сит от лич­но­сти самого вос­пи­та­теля и от его лич­ной и обще­ствен­ной жизни. Она начи­нает предъ­яв­лять к нему, помимо тех­ни­че­ских, ряд мораль­ных тре­бо­ва­ний. Ино­гда бывает про­сто неловко читать, как на стра­ни­цах серьез­ных педа­го­ги­че­ских жур­на­лов трак­ту­ется вопрос о том, дол­жен или не дол­жен пре­по­да­ва­тель рели­ги­оз­ных школь­ных пред­ме­тов посе­щать бого­слу­же­ния. Если от него тре­бу­ется зна­ние мето­дов и тече­ний совре­мен­ной педа­го­ги­че­ской мысли и уме­ние про­ве­сти урок, то нельзя ли от него потре­бо­вать обя­за­тель­ного посе­ще­ния бого­слу­же­ний? Для нас это зву­чит как-то наивно, а за этим, в сущ­но­сти, очень глу­бо­кая и серьез­ная тема: о созда­нии соот­вет­ству­ю­щей среды для вос­пи­та­ния. В еще боль­шей сте­пени это при­ло­жимо к цер­ков­ному вос­пи­та­нию: только цер­ков­ные люди могут цер­ковно вос­пи­ты­вать. Этим путем созда­ется та атмо­сфера дове­рия и искрен­но­сти между нами и детьми, без кото­рой ника­кое вос­пи­та­ние вообще невозможно.

За пре­делы моей темы выхо­дят все вопросы о том, как тво­рить цер­ков­ную жизнь, откуда начать ее сози­да­ние, что именно надо делать для осу­ществ­ле­ния этой задачи – все это тре­бует спе­ци­аль­ного обсуж­де­ния. Здесь я могу лишь ука­зать на одно необ­хо­ди­мое усло­вие, без кото­рого вся­кая попытка такого твор­че­ства будет обре­чена на неудачу. В основе всех цер­ков­ных отно­ше­ний лежит любовь, а потому пер­вое, что мы должны делать, это – тво­ре­ние любви. Воз­можно, это самое труд­ное, так как мы дей­стви­тельно живем в то время, о кото­ром ска­зано: «Когда охла­деет любовь…» Это тво­ре­ние любви должно прежде всего начаться одно­вре­менно с семьи и с при­хода. Отсюда две пер­во­на­чаль­ные задачи цер­ков­ного твор­че­ства: сози­да­ние хри­сти­ан­ской семьи и той основ­ной ячейки обще­ствен­но­сти, кото­рую мы назы­ваем приходом.

Я не вижу дру­гих выхо­дов из труд­но­стей цер­ков­ного вос­пи­та­ния, кроме двух, мною здесь ука­зан­ных. Оба они сопря­жены с жерт­вами. Пер­вый тре­бует отказа от пол­ноты нашего дог­ма­ти­че­ского уче­ния, вто­рой – жерт­вен­но­сти и подвига лично от нас, что делает само вос­пи­та­ние сво­его рода подвиж­ни­че­ством. Цен­ность этих реше­ний неоди­на­кова. По самому сво­ему суще­ству они друг друга исклю­чают. Однако есть одно, что их объ­еди­няет: оба они искренны и прав­дивы, оба они раз­ру­шают атмо­сферу дву­смыс­лен­но­сти, согла­ша­тель­ства и ком­про­мис­сов, в кото­рой не только нельзя вос­пи­ты­вать, но и нельзя жить и верить.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки