Миросозерцание и герои Максима Горького перед судом православного читателя

Оригинал

Фрагмент статьи священника Николая Колосова, вышедшей в ежемесячном журнале духовного содержания «Душеполезное чтение» в 1903 году.

* * *

Миросозерцание и герои Максима Горького пред судом православного читателя[1]

Едва ли не самый популярный писатель в России один из наиболее популярных за границей — в настоящее время Алексей Максимович Пешков, пишущий под псевдонимом Максима Горького. Не только Антон Чехов, этот весьма недавний кумир русской читающей публики, но даже Лев Толстой — в последнее время остаются как-то в тени за заслонившим собою почти весь читательский горизонт Максимом Горьким. У нас в России в настоящее время произведения Горького и его личность служат — и не только в интеллигентных слоях общества — предметом напряженного интереса, восторженных похвал, толков, изучения, комментирования; каждое новое его произведение встречается как литературное событие; успеха, какой выпал на долю его последнего произведения — «На дне», удостаивались лишь весьма немногие русские драматические произведения. За границей же (Горький переводится почти на все европейские языки, — иногда даже сразу в нескольких переводах, — равно весьма известен и в Америке и Японии) его уже провозгласили гением, властителем душ, социальным пророком и т. Д. и всю русскую литературу сводят почтя к нему одному; его именем названо образовавшееся недавно в Германии общество для изучения русской литературы; а пишется о нем там едва ли даже больше, чем в России.

Всякое не совсем обыкновенное явление вызывает естественный вопрос о причинах его. И в данном случае такой вопрос напрашивается сам собою. Но так как исследование причин необычайной и так внезапно возникшей популярности Горького не входит в нашу задачу, то мы скажем лишь вообще, что причин этих много и что к ним нужно отнести, помимо несомненной талантливости Горького, всеобщую, у нас начавшуюся в шестидесятых и семидесятых годах прошлого столетия, демократизацию литературы, а в последнее время, под влиянием отчасти марксистских идей, и усиленный интерес к тому классу общества, который почти исключительно воспевает Горький; значительную, хотя далеко не совершенную, новизну предмета; широту Фантазии, смелость замысла, парадоксальность взглядов, оригинальность приемов и остроту поставленных вопросов, в связи с необычностью н исключительностью жизненной судьбы самого автора. С поразительною смелостью развернул Горький перед удивленным обществом картину жизни и понятий класса, живущего на дне социального здания и в большей своей части считающегося подонками общества, и бросил прямо в лицо этому обществу упрек в лживости основ, которыми оно живет и которые способствовали созданию этого класса.

Необычайная популярность Горького, парадоксальность его взглядов и суждений и то широкое сочувствие, какое встречает проповедуемая им теория переоценки всех ценностей, — встречает всюду и не только в интеллигентных кружках, — невольно и неизбежно ставят перед мыслящим и не чуждающимся литературы православным христианином вопрос: как он должен относиться к «сочинениям Горького, насколько верно изображает этот последний народную душу, в каком отношения к исконным заветам православного русского народа стоят и миросозерцание Горького и идеалы его героев, и как разобраться в той путанице взглядов и понятий, какая вносится ими в жизнь? Наше чтение есть посильная попытка ответить на эти вопросы.

Как известно и как нами выше замечено, Горький в своих произведениях изображает по преимуществу среду подонков общества, так называемых босяков или, как он сам их называет, сбывших людей», т.е. бессемейный, почти бездомовный и преимущественно неинтеллигентный городской пролетариат и различного рода бродяг. Всех же классов общества, не исключая и крестьян, стоящих хоть сколько-нибудь выше босяков, он касается по большей части лишь мимоходом и вообще не любит о них говорить, только купечество и мещанство изображает несколько подробнее. Какую же картину нравственного состояния русского общества и народа дают нам сочинения Горького?

Картина русского общества и народа, рисуемая Горьким, — не только печальна, но даже прямо безотрадна. «Читая Горького, — говорит Вогюэ, — подумаешь, что Россия представляет собою только громадный кабак, в мрачном подвале, воняющем потом, салом, керосином, где бродяги в лохмотьях появляются, вздыхают, ругаются, бросают друг другу в лицо свои истины и тонут в океане водки»[2] Необходимо, впрочем, сделать следующую оговорку. Сам Горький совершенно иначе относится к разным тинам своих героев: иначе к босякам и иначе ко всем тем, кто стоит сколько бы то ни было выше их. Что касается первых, то хотя он и не скрывает их порочности, — он относится и к ней и к ним самим всем вообще как-то особенно очень мягко в снисходительно, и каждою строкою своих писаний старается показать, что если есть среди них и дурные люди, то в этом виноваты, во всяком случае не они, а люди стоящие выше их; — старается показать, как выразился недавно один из биографов Горького, — «как прекрасен человек даже на дне своего падения»[3]. «Дно и подонки жизни познал он, — говорит о Горьком тот же его биограф, — не заглянул туда, а проник в самую глубину, пережил все ее треволнения и там, в этой яме, среди грязи, нашел своих «героев», — пусть оборванных, пусть выброшенных из общества, но все же людей, с богатыми и разнообразными мыслями, с богатыми и разнообразными настроениями». Он тщательно отмечает всякий хороший поступок босяка и вообще, по его изображению, босяки те же люди, не только не хуже и не глупее, но даже зачастую во многом лучше в умнее «господ жизни», как выражается Аристид Кувалда, т.е. людей общества. Даже (любопытная подробность) босяки Горького очень нравятся женщинам, — не уличным женщинам, а женщинам из общества, и одерживают над ними немалочисленные победы, хотя сам Горький скептически относится к таким рассказам босяков.

Совсем и даже безусловно иначе относится Горький ко всем тем, кто стоит сколько бы то ни было выше босяка, — «жрецам жизни», — как он выражается — не только к мещанству и купечеству, которых он особенно не любит, и не только к интеллигенции, но даже к крестьянам. Во всех, сравнительно немногочисленных своих рассказах, где он выводит, да и то преимущественно мимоходом, интеллигентов, он изображает крайнюю пошлость, лицемерие и бессилие интеллигенции и ее представителей, напр., доцента Подканова в рассказе «Варенька Олесова», члена суда Громова и его гостей в повести «Трое», героев очерка «Мужик» и др. «Нет еще такой болячки, которую нельзя было бы найти в сложном и спутанном психическом организме, именуемом «интеллигент», — говорит Горький в рассказе «Коновалов». И притом «культурный человек города несравненно хуже культурного человека деревни». Даже между бродягами интеллигентные люди, по взгляду нашего автора, худшие люди. «Их много среди бродяг, — говорят он в рассказе «Проходимец», — но все они мертвые люди, потерявшие всякое уважение к себе, лишенные способности к самооценке, и все они живут лишь тем, что с каждым днем своей жизни падают все ниже в грязь и гадость (подтверждением всех этих суждений и служит рассказ); потом они растворяются в ней и исчезают из нее». Из трех бродяг, выведенных в рассказе «В степи», худшим и вполне разбойником оказывается называвший себя студентом университета. Но настоящий приговор интеллигенции произносит в «Фоме Гордееве» журналист Ежов. «Я бы собрал, — кричит он, — остатки моей истерзанной души и вместе с кровью сердца плюнул бы в рожи нашей интеллигенции!.. Я б им сказал: букашки! вы, лучший сок моей страны! Факт вашего бытии оплачен кровью и слезами десятков поколений русских людей, о, гниды! Как вы дорого стоите своей стране! Что вы делаете для нее! Превратили ли вы слезы прошлого в перлы? Что дали вы жизни? Что делаете? Позволяли издеваться над собой… Я сказал бы им: вы! Вы слишком много рассуждаете, но вы мало умны и совершенно бессильны и — трусы все вы! Ваше сердце набито моралью и добрыми намерениями, но оно мягко и тепло, как перина, и оно де бьется у вас, а медленно покачивается, как люлька. Окунув перст в кровь сердца моего, я бы намазал на их лбах клейма моих упреков, и они, нищие духом, несчастные в своем самодовольстве, страдали бы… о, уж тогда они страдали бы!.. Я скажу им, этим несчастным бездельникам: смотрите! Жизнь идет и оста — вяжет вас сзади себя!.. Жизнь сурово взыщет с вас., поверьте: разразится буря, и она сметет и смоет вас с земля, как дождь и ветер пыль с дерева!..»

Таково же отношение к суду и даже к суду присяжных, ярко выставленное в сцене суда над Верой в повести «Трое». «Вообще так называемое правосудие, — рассуждает там некий «человечек», — есть в большинстве случаев легонькая комедия. Сытые люди упражняются в исправлении порочных наклонностей в голодных людях. В суде бываю часто, но не видал, чтобы голодные сытого судили… если же сытые сытого и судят, — это они его за жадность. Дескать — не все сразу хватай, нам оставляй… Подлецы — самые строгие судьи»… К книге и печатному слову отношение какое-то двусмысленное. Крайняя пошлость мелкого чиновничества изображена в рассказе «Скуки ради» и в лице супругов Автономовых («Трое»). Вообще из интеллигентных типов у Горького положительных весьма немного. — В крестьянах он выставляет на вид дикое невежество и лютое зверство (в рассказе «Вывод»), грубое насилие («На плотах»), жадность, эгоизм, хитрость, леность и глупость (парень Гаврилка в рассказе «Челкаш», «Кирилка», «Мальва», «Ярмарка в Голтве» и «Дед Архип и Ленька»). — С крайним нерасположением относится Горький к любимцам православного народа — странникам по святым местам, «этой худшей, по его словам («Проходимец»), разновидности «бродячей Руси», — худшей по своим моральным качествам и вследствие лжи и суеверий, которыми люди этого типа заражают духовно-голодную, всегда алчущую деревню». «Это нелюди, а так скорлупа одна, — с обычным своим цинизмом говорить о них и Яков Маякин, — и ни на что они не годны… Это в роде как клопы, блохи и другая нечисть»…

Но в особенно непривлекательном виде изображает Горький купечество и мещанство: для них не щадить и буквально не находить достаточно темных красок. Для них у него уже нет исключений (разве только, да н то лишь отчасти, купец Марк Чемерицын в очерках «Мужик»): все безусловно представители этих сословий у него негодяи, для характеристики которых недостаточно ни тех укорительных слов, с которыми в «Ревизоре» обращается городничий к купцам, ни той характеристики, какую делает губернским чиновникам Собакевич. Даже на суде присяжные-купцы, люди уже пожилые, не могут смотреть на судимую проститутку иначе, как жадным циничным я грязным взглядом. Яков Маякин, Игнат Гордеев, Ананий Щуров и та компания первостепенных купцов, которую обличает на пароходе Фома Гордеев, Петруха Филимонов, Полуэктов и мучитель Хренов, Пчелин и Сабанеев, Петунников, мельник Тихон Павлович, мещанин Безсеменов и все остальные, выводимые у Горького, представители этих сословий — негодяи, воры, грабители, лицемеры, истязателя, убийцы, разбойники и т. п. При этом большая часть из них наружно благочестивы и набожны и все имеют вид вполне почтенных людей н пользуются уважением и почетом. «Преподобная лиса, — говорит о грабителе и злодее Щурове. Маякин, — возведет очи в небеса, а лапу тебе за пазуху запустить да кошель-то и вытащит». Некоторые же из них доходят до такого цинизма, что и грешниками себя не считают и каяться, хотя бы и наружно, не считают нужным. «Суд прежним людям, — рассуждает Щуров, причисляя, конечно и себя к этим людям, — от Господа будет по силам их… Тела их будут взвешены, и измерят ангелы кровь их, и увидят ангелы Божия, что не превысить грех тяжестью своею веса крови и тела… понимаешь?.. Волка не осудить Господь, если волк овцу пожрет… но если крыса мерзкая повинна в овце — крысу осудит Он». А затем, предложив Фоме совершенно разбойнические, ростовщические условия займа. Щуров сейчас же, проводив Фому, запевает: «Милосердия двери»… А «окаянный фармазон» я самый лютый грешник на земле, по выражению Щурова, — первоклассный виртуоз по части всяческих мошенничеств Яков Малкин, оканчивая свою долгую архимошенническую жизнь, за несколько часов до смерти говорить дочери и зятю:

« — Ну, ребята, — живите богато! Поел Яков всяких злаков, значит, Якову пора долой со двора… Видите — умираю, а не унываю… И это мне Господь зачтет… Я Его, Всеблагого, только шутками беспокоил, а стонами и жалобами никогда. Ох!.. Господи! Рад я, что умеючи пожил… по милости Твоей! Прощайте, детушки!.. Живите дружно… и не мудрствуйте очень-то. Знайте — не тот свят, кто от греха прячется да спокойненько лежит… Трусостью от греха не оборонишься… про это и говорит притча о талантах… А кто хочет от жизни толку добиться — тот греха не боится… Ошибку Господь ему простит… Господь назначил человека на устроение жизни, а ума ему не так уж много дал… значит, строго искать недоимок не станет… Ибо свят Он в многомилостив»…

Если же у купцов есть ученые дети, то они выходят еще хуже отцов, так как свое образование употребляют исключительно на мошенничество же, к вдобавок свободны и от тех остатков стыда пред Богом и людьми, которые еще проявляются иногда у их отцов. Таковы, напр.: сын купца Петунникова («Бывшие люди»). Тарас Нанкин к Африкан Смолян. — Отзыв же о либеральных купцах резок почтя до неприличия.

Духовенство представлено у Горького лишь мимоходом, — в лице немногих заведомо недостойных его представителей.

Напротив, среда босяков Горький находит мало отрицательных типов, да и из них некоторые и призом наиболее полно изображенные, напр., бродяга Промтов («Проходимец»). грузинский князь Шакро Птадзе («Мой спутник»), а также «студент» («В степи») — люди, если не по образованию, то, по крайней мере, по происхождению, полукультурные. Из совершенно же неинтеллигентных из таких типов можно указать на солдата (в рассказе «Двадцать шесть и одна»), арестанта Зазубрину (в рассказе того же названия) и немногих других.

Итак, положительные типы, «человека» Горький находит лишь среди неинтеллигентных босяков, бродяг и падших женщин. «Давао пора, — говорит он, — считать этих людей за класс. — они вполне достойны внимания, как сильно алчущие л жаждущие, очень злые и далеко не глупые». Он называет босяков «почтенным, но не чтимым сословием»: доказывает Коновалову, что они — «жертвы жизни, среды и условий». То же на разные голоса проповедуют и герои Горького: «А что такое падшие люди? Прежде всего — люди, та же самая кость, кровь, то же мясо и те же нервы, как и у нас»… («Болес»). «Мне все равно! Я и жуликов уважаю, — говорит Лука, — по-моему, ни одна блоха не плоха: все черненькие, все прыгают… так-то… Всякого человека уважать надо… — Ведь это с первоначалу только кажется, что люди разные: а посмотришь — все люди как люди»… Что же это за люди?

Общие черты, свойственные, по Горькому, всем этим людям — это прежде всего и главным образом — нежелание подчиняться установившимся порядкам и рамкам жизни, презрение ко всякому порядку и протест, хотя, конечно, преимущественно лишь пассивный, против всяких установившихся, всеми принятых понятий, — нередко декорирующийся протестом против людской неправды. Все эти люди родились, по выражению хохла в рассказе «Коновалов», «с такою шеей, на которую ни один хомута не подходит». Не желая признавать сложившихся форм жизни, люди эти не желают нести и каких бы то ни было обязанностей по отношению к обществу и за работу берутся лишь только для того, чтобы не умереть с голоду. Многие из них добывают себе хлеб прямо воровством и другими нелегальными занятиями. И так как с такими понятиями и таким нередко отношением к чужой собственности и даже личности среди общества, какое бы оно ни было, жить неудобно да, зачастую, для босяка и тошно, то босяки нередко предпочитают бродяжить. Бродяжничество — в разных видах и по разным причинам — вещь в России исторически сложившаяся я давно известная и даже неоднократно изображавшаяся в литературе, — но никто еще до Горького так подробно не изображал и не поэтизировал его. Бродяги, как и все герои Горького, чрезвычайно любящие Философствовать и рассуждать, очень подробно и различным образом как объясняют причины своего бродяжничества и восхваляют прелести бродяжнической жизни, так и вообще раскрывают миросозерцание босячества. Но прежде всего разъясняет причины бродяжничества сам автор.

«Нужно, — рассуждает он в рассказе «Коновалов», — родиться в культурном обществе, для того чтобы найти в себе терпение всю жизнь жить среди него и ни разу не пожелать уйти куда-нибудь из сферы всех этих тяжелых условностей, узаконенных обычаем маленьких ядовитых лжей, из сферы болезненного самолюбия, идейного сектантства, всяческой неискренности, — одним словом из всей этой охлаждающей чувство и развращающей ум суеты суета. Я родился и воспитывался вне этого общества и по сей приятной для меня причине не могу принимать его культуру большими дозами без того, чтобы спустя некоторое время у меня не явилась настоятельная необходимость выйти из ее рамок и освежиться несколько от чрезмерной сложности и болезненной утонченности этого быта. В деревне почти так же невыносимо тошно и грустно, как и среда интеллигенции. Всего лучше отправиться в трущобы городов (вот где, значат, только настоящая жизнь, по взгляду нашего автора!), где хотя все и грязно, но все так просто и искренно, или идти гулять по полить х дорогам родины, что весьма любопытно, очень освежает и не требует никаких средств, кроме хороших, выносливых ног». Ненавидит наш автор только странников по святым местам. В этом же роде рассуждают и сами странствующие герои Горького. (Жизнь узка, а я широк, — рассуждает бродяга Промтов («Проходимец»)… На свете есть особый сорт людей, родившихся, должно быть, от Вечного Жида. Особенность их в том, что они никак не могут найти себе на земле места и прикрепиться к нему. Внутри их живет тревожный зуд желания чего-то нового… В бродяжьей жизни есть что-то всасывающее, поглощающее. Приятно чувствовать себя свободным от обязанностей, от разных маленьких веревочек, связывающих твое существование среди людей… от разных мелочишек, до того облепляющих твою жизнь, что она становится уже не удовольствием, а скучною ношей… тяжелым лукошком обязанностей… вроде обязанности одеваться прилично, говорить прилично… и все делать так, как принято, а не так, как тебе хочется. При встрече с знакомым нужно, как это принято, сказать ему — здравствуй! а не — издохни! — как это иногда хочется сказать». — «Меня во все четыре стороны сразу тянет», — говорит сапожник Орлов («Супруги Орловы»)… Я родился с беспокойством в сердце, и судьба моя — быть босяком! Самое лучшее положение в свете — свободно и — тесно все-таки… Противно все — города, деревня, люди разных калибров… Тьфу!.. Хоть голодно, да свободно — иди куда хочешь». — (Совсем напрасно в городах жить, — рассуждает Коновалов, — тухлая там жизнь и тесная. Ни воздуху, ни простору, ничего, что человеку надо… Зачем народ сбивать в такие кучи, когда и двое-трое ужиться между собою не могут?» — «Люблю я эту бродячую жизнь, — говорить солдат в рассказе «В степи». — Оно и холодно и голодно, но свободно уж очень. Нет над тобою никакого начальства… сам ты своей жизни хозяина… Хоть голову себе откуси — никто тебе слова не может сказать… Хорошо!..» — «Свободна, как чайка — куда хочу — полечу» («Мальва»). — «Родился я под забором и помру под ним. Судьба такая… На одном месте скучно мне» (босяк Кузька в рассказе «Тоска»). — «В России удобнее, спокойнее быть пьяницей, бродягой, чем трезвым, честным, дельным человеком» (певчий Тетерев). — «Ежели которому везде место?.. Под лежачий камень — сказано — и вода не течет». (Лука — «На две»). Даже странник по святым местам Мирон и тот восхваляет с своей точки зрения странническую жизнь. «Зашумят, — отворит он Фоме, — леса дремучие сладкими голосами о мудрости Господа; запоют тебе птички Божии о святой славе Его, а степные травы журят ладаном Пресвятой Деве Богородице… В каждой травке бьется сердце Господа; всякое насекомое, воздушное и земное, дышит Святым Духом Его: всюду жив Бог-Господь Иисус Христос… Смотришь в небо, лежа где-нибудь под кустиком, а оно все к тебе опускается, как обмять тебя хочет… На душе тепло и тихо радостно, ничего тебе не хочется, ничему не завидно… Так вот и кажется, что на всей земле — только ты да Бог»…

Но живет ли босяк на одном месте или бродяжит — все равно он и словом и делом показывает свое презрение и к обществу и к народу а его убеждениям и Формам жизни. П прежде всего таково по большей части его отношение к религии. Некоторые из критиков Горького говорят, что герои его никогда не упоминают о Боге. Эго неверно: многие из его героев любят рассуждать о Боге, но действительно у немногих из них есть следы религиозной настроенности. Правда, сокрушенное сознание своей греховности встречается даже и у изображаемых Горьким падших женщин. «Мы не бесчувственные какие — Бога помним все-таки… греха боимся… совестно»… — говорит Аннушка в рассказе «Тоска», Много молится и даже собирается в монастырь Олимпиада; молится и Татьяна Автономова: с глубоким сокрушением говорит о своих грехах я молятся Матица («Трое»): крестится старуха Изергиль, и даже бессовестная Мальва задумывается над житием Алексея Божьего человека. Горько сокрушается и плачет о своем грехе Василий после ссоры с сыном («Мальва»), точно также сокрушается горбун Терентий («Трое»), сокрушается и мужик Силан («На плотах»), сокрушается о своих грехах, хотя и в пьяном вид, Мишка («Дело с застежками»). Молится за умершего товарища вор Пляши-Нога. а тот молится перед смертью («Дружки»); поминает Христа и молится за умершую Анну Лука и за умершего Лунева полицейский. С глубокою верою Философствует о судьбе народов по Библии тряпичник Тяпа, не расстающийся с Библией в свободное время; он же советует пригласить священника к умирающему учителю («Бывшие люди»); так же интересуется Библией (как и всем таинственным, впрочем) Яков Филимонов («Трое»): там же выводится церковный сторож Никита Егорыч, который «семь лет Библию читал, все в ней наизусть знает и может объяснить пророчества». Читает Библию и обновляет тем душу свою и неудачник Митрий («На плотах»). Много и напряженно рассуждают о Боге Яков Филимонов, Илья Лунев и даже Фома Гордеев. И это далеко не единственные примеры. Сам автор «возбужденно рассказывает» своему спутнику Шакро о жизни и учении Христа; а тот (Шакро) с благоговейным ужасом относится к грозе, слыша в раскатах грома глагол Божий («Мой спутник»). Кроме того, есть у Горького, хоть я немного, и прямо благочестивые люди, как странник Мирон и тряпичник Еремей. — Но в большинстве герои Горького или совсем не упоминают о Боге или относятся к Нему как-то слишком легко, даже цинически, или лишь жалуются на Него. Образцом первых может служить вечно пьяный и веселый сапожник Перфишка.

« — Ты Бога боишься? — допрашивает его Ильи Лунев.

« — Мне Бога бояться нечего… Я людей не обижаю, — почти с обидой отвечает Перфишка, едва стоя на ногах от нестерпимого желания выпить на данный Луневым пятиалтынный.

« — А молишься ты? — продолжает допрашивать Илья.

« — Н-ну… молюсь, известно… редко.

« — А как ты молишься?

« — Я? Я очень просто! Молитвен я не знаю… «Богородицу Деву» знал… да забыл давно уж… нищенскую, кажись, знаю… «Господи Исусе»… и все прочее… до конца… Это мне, может, понадобится на старости лет. А молюсь я так себе… Господи, мог, помилуй!

« — Ну, а умрешь ты… Тогда Бог спросит: как жил человек?

— «А я скажу: Господи! Родился — мал, помер — пьян, ничего не помню! Он посмеется, да простить меня… И на грош согрешишь — помрешь, и на тысячи — издохнешь, а черти всех одинаково мучить будут, — рассуждает Перфишка в другом месте… Бог меня любит… Раз взглянул на меня, засмеялся, — ах, говорит, такой-сякой! И махнул на меня рукой»…

«Ничего там (т.е. на том свете) не будет», — уверенно говорит Лука, утешая умирающую Анну, — т.е. не будет дурного для несчастной, замученной женщины.

Илья Лунев, совершив убийство купца Полуэктова, почти уверен, как и Щуров н Маякин, что Бог с него не взыщет строго, я что в убийстве он был «рукой, а не силой», и не чувствует угрызений совести. Игнат Гордеев, чувствуя приближение смерти, хочет послать за священником, но не торопится сделать это, и умирает без покаяния. Рабочие («Супруги Орловы?), придя в субботу вечером с работы, идут — кто в баню, кто в трактир, но никто нейдет в церковь. Мельник Тихон («Тоска»), почувствовав тоску и угрызение совести за свои дурные дела, отправляется «возобновляться» духом не в церковь, а в трактир. Содержатель ночлежки Костылев («На дне»), лицемерный «старец», как он себя называет, и отъявленный негодяй, хочет накинуть на одного пз своих жильцов полтину в месяц и зато купить маслица для лампадки; а придя с кладбища, принимается за избиение свояченицы. Несколько напоминает его и Безсеменов. Такое же, в сущности, отношение к Богу обнаруживает и Татьяна Автономова. — Другие же все жалуются, что Бог не слышит их и не помогает им. Жалуется Матрена Орлова, жалуются посетители трактира («Трое»), жалуются Фока Гордеев, Яков и Илья Лунев; а Квашня («На дне») цинически говорить: «Я Богу жаловалась восемь лет — не помогал». Также дерзко говорит о Боге и Макар Чудра. — Сам автор пренебрежительно относится к православному богослужению (или, по крайней мере, обнаруживает непонимание его), называя поэзию литургии «торжественно-мрачною», а отпевание — «тоскливою музыкою плача церкви» («Фома Гордеев»). — Наконец, некоторые из героев Горького прямо отвергают Бога. «Совести нет… в Бога не верю, — говорит Лунев в конце повести. — «Не надо!» — отрезывает Кувалда на предложение Тяпы пригласить священника к умирающему учителю. — «Со многими священнослужителями церкви вел я беседы (о жизни), — говорит Безрукий («Тоска»)… рассуждают люди… очень глупо»…

С еще большим пренебрежением относятся босяки к совести, честя, труду, отечеству, ближнему и его собственности. «Куда они — честь, совесть? — равнодушно рассуждает Пепел («Ha дне»). — На ноги, вместо сапогов, не наденешь ни чести ни совести… Честь, совесть тем нужна, у кого власть, сила да богатство есть… Всякий человек хочет, чтобы сосед его совесть имел, да никому, видишь, не выгодно иметь-то ее… И это верно… Здесь совести никто не купит. В совесть я не верю»… — «Я стыд имею пред людьми», — говорит Клещ на совет Сатина ничего не делать. — «Брось, — отвечает тот: — люди не стыдятся, что тебе хуже собаки живется». И тот же Клещ потом кричит уже: «Ненавижу я правду… будь она, окаянная, проклята!.. — «И чего тебе правда-то больно нужна… подумай-ка! — говорит Лука Пеплу. — «Человек, который много согрешил, всегда умен, — грех учит, — рассуждает Ананий Щуров. «Кто от жизни хочет толку добиться — тот греха не боится» — говорит пред смертью Яков Маякин. — Сдерживать и ограничивать себя в чем бы то ни было нелепо. «Как ни живи, а все-таки умрешь, — рассуждает проходимец Промтов, — зачем же ссориться с собой, зачем тащить себя за хвост влево, когда натура твоя во всю мочь прет направо? И людей, которые рвут себя надвое, я терпеть не могу… Хороший подлец всегда лучше плохого честного человека». — «Самому против себя не надо спорить. Кто против себя заспорил, — пиши — пропал человек… Ках ни живи — все грешно. Рази тут разберешь?..» (Кузька). — Апологию страстям представляет собою я рассказ «Еще о черте». Когда черт вытаскивает из груди Ивана Ивановича страсти, то этим опустошает его, и вместо Ивана Ивановича остается совершенный идиот. Вообще у Горького несчастны все живущие по совести или те, у кого проснулась совесть. Совесть, по мнению его героев, страшна только для слабых, а не для сильных.

Таково не отношение и к труду. «Мне благороднее пьянствовать и погибать, чем вить н работать», — говорит певчий Тетерев. — «Не тянет меня к делу… — говорит и Фома Гордеев. — Что оно, дело? Один обман. Ты думаешь — если дело, так будет от него счастье?» — «Работа? — с изумлением спрашивает один из босяков в рассказ «Коновалов». — Да разве человек для этого на свет родился?» — Совершенно также рассуждает н компания, приютившаяся в содержимой Костылевыми ночлежке. «Работать? — с хохотом, спрашивает Сатин? — Для чего?.. Сделай так, чтобы работа была мне приятна, — я, может быть, буду работать… Я тебе дам совет, — говорит он же Клещу — ничего не делай! Просто обременяй землю». — «Ленив я. Страсть как работать не люблю», — говорит Бубнов. — «Если труд есть обязанность, то труд есть тяжелое рабство» (там же). Другие герои нашего автора подтверждают эти рассуждения делом. Когда нужда заставляет их работать, они стараются выбрать дело полегче и сделать его кое-как, поскорее («Коновалов», «Дело с застежками»). Сам автор иногда презрительно относятся к труду («Челкаш», «Коновалов»).

Родина, отечество — и подавно пустые слова для босяка. Сам Горький называет их космополитами, совершенно оторвавшимися от земли, порвавшими с нею и забывшими о ней. Им — везде место («Коновалов»). «Человек так много на земле живет. — рассуждает там же босяк — хохол, что не важно, кои он забудет, где родился. Да и разве ж то не все равно? Лиха беда родиться, а где — от этого не лучше!..» — «Старику — где тепло, там и родина» (Лука). — Также не любят босяки вспоминать и о своем прошлом («Бывшие люди»).

Отношение к ближнему разумеется самое презрительное и враждебное. «Мне было бы приятно, — говорить Аристид Кувалда, — если бы земля вдруг вспыхнула и сгорела или разорвалась бы вдребезги. Лишь бы я погиб последний, посмотрев сначала на других… Я — бывший человек… так? Я отвержен — значит, я свободен от всяких пут и уз… Значить, я могу наплевать на все! Я должен по роду своей жизни отбросить в сторону все старое… все мазеры и приемы отношений к людям, существующим сыто и нарядно и презирающим меня за то. что в сытости и костюме я отстал от них., я я должен воспитать в себе что-то новое — понял? Такое, знаешь, чтобы мимо меня идущие господа жизни, при виде моей представительной Фигуры трепет хладный в печенках ощущали!..»

Студент (в рассказе «В степи») «ненавидит (как и все, впрочем, босяки у Горького) и полицию и мужиков ненавистью бессильного, загнанного и голодного зверя я мечтает об универсальной ненависти ко всем и ко всему».

«И по сию пору хочется мне отличиться на чем-нибудь, — откровенничает Григорий Орлов. — Раздробить бы всю землю в пыль… или вообще что-нибудь этакое, чтобы стать выше всех людей и плюнуть на них с высоты… И сказать им: ах, вы гады! Зачем живете? Жулье вы лицемерное и больше ничего! И — вдребезги!..»

«Всех бы вас в каторгу… смести бы вас как сор куда-нибудь в яму» (Настя — «На дне»). — «Какую я злобу имею против вас!.. Выбрали бы меня в судьи — только мертвого оправдала бы»… (Саша — «Фома Гордеев»). «Ненавижу я всех!» (Клещ). — «Хлопну по башке — я нет тебя на свете — у меня просто», — говорит Сережка Якову («Мальва»). «Избила бы всех людей страшною смертью» (там же). — «Плюю на всех». — «Все люди — скоты» («Тоска», «В степи»). — «Человек — гадина крупная» («Дело с застежками») — «Барство — как оспа» (Лука). — «Жизнь очень просто поставлена: или всех грызи или в грязи лежи».

Проходимец, рассказывая, как он играл на сцене, говорит, что он чувствовал к публике такую ненависть и отвращение, что она была противна ему до судорог, я часто ему хотелось плюнуть на нее, выругать самыми погаными словами или всему первому ряду сразу ножом носы срезать.

Ненавидя всех вообще, босяк ненавидит и отдельные сословия. Аристид Кувалда ненавидит купцов и несказанно радуется, слыша или читая о каком-нибудь несчастий с купцом, а если и печалится при этом, то лишь о том, что купцу мало досталось. «Законен ли купец? — рассуждает он. — Что есть купец? Рассмотрим ото грубое и нелепое явление: прежде всего каждый купец — мужик. Он является из деревни и по истечении некоторого времени делается купцом. Для того, чтобы сделаться купцом, нужны деньги. Откуда у мужика могут быть деньги? Как известно, они не являются от трудов праведных. Значит, мужик так пли иначе мошенничал. Значит, купец — мошенник мужик… Купец только животное, временно исполняющее должность человека. Он скверно делает жизнь, он лишь ловко мнет и портит ее. Он груб, он глуп не имеет вкуса к жизни, не имеет представления об отечестве и ничего выше пятака не знает». В ругательствах Кувалды сказывается, впрочем, дворянин.

Но и к мужику отношение не лучше. «Землееды тупорылые, — честят их босяк Сережка («Мальва»)… Я всех мужиков не люблю… они гады… сиротами прикидываются. — «Раса дикая, племя тупое, умы осиновые», — говорит о них мельник Мамаев («Кирилка»). — «Мужика бы этого, черноземного барина — ух ты!., грабь, дери шкуру, выворачивай наизнанку… Неурожай?.. У него сначала в башке неурожай,а потом уж на поле» .(«Емельян Пиляй»).

Понятно, какого при таких понятиях должно быть -отношение к чужой собственности. «Мы не причем, — рассуждает сам автор («Дело с застежками») — если в жизни все устроено так неловко, что порядочность поступка всегда почти сюит против выгодности его». «Все мы для того живем, чтобы взять, а не дать» (Игнат Гордеев). — «Ежели у меня в брюхе пусто, ничему я учиться не пожелаю, кроме как воровству», — говорит мельник Мамаев. — «Мой путь обозначен мне, — рассуждает Васька Пепел, — родитель всю жизнь в тюрьмах сидел и мне то же заказал… йена еще маленького звали: вор, воров сын… я с малолетства вор». — «Уважение к чужой собственности нужно иметь только тогда, когда есть своя»… (проходимец Промтов). Неоднократно босяки выражают желание «клюнуть денежного человека по башке, особенно ежели умеючи дело обставить» («Емельян Пиляй»), «оборудовать два-три дельца» («Дело с застежками») и т. п. Босяки, впрочем, в этих случаях больше действуют, чем рассуждают.

Относясь пренебрежительно ко всем правилам нравственности и основам человеческого общежития, босяки уважают и преклоняются только перед силой. Это преклонение пред силой и восхваление силы так заметно, так выпукло изображено в сочинениях Горького, что некоторые из его критиков видят в атом основную идею всех произведений Горького и доказывают, что они — открытая и убежденная проповедь ницшеанства[4]. Снохач Силан (самое имя его указывает на силу), Артем, Ванька Красный, Кузька, солдат («Двадцать шесть и одна»), Игнат Гордеев, Илья Лунев, Челкаш, Сережка («Мальва»), проходимец Промтов, Гомозов, вор Пляши-нога, герои романтических рассказов Горького (цыган Лойко Зобар, Сокол, Данко и др.), ротмистр Кувалда, машинист Нил и певчий Тетерев и проч. — являются настоящими героями в сравнения с своими жертвами и вообще с окружающими их, которые ни большей части открыто преклоняются пред ними. Вареньке Олесовой в романах (да и в жизни) «больше всего нравятся злодеи… умные они, сильные… мужчина — говорит ока — должен быть высок, силен… чувства у него должны быть смелые, незнающие никаких препятствий»… да и сама Варенька такова, — «Кто силен, тог и умен («Мой спутник»). — «Виноват ты тем, что постоять за себя не умеешь… без когтей и зубов» — честит снохач Силан им же безбожно обиженного сына. — «Ежели видишь — сильный, способный к делу человек, — пожалей, помоги ему. А ежели, какой человек слабый, к делу не склонен, — плюнь на него и пройди мимо», — поучает Игнат Гордеев сына. — Наоборот, некоторые другие из критиков Горького защищают его от обвинений в преклонение перед силой и ницшеанства и стараются доказать противное. — И по нашему мнению, уже высказанному ранее — общая и главнейшая черта героев Горького — отрицание порядков и форм человеческого общежития, а преклонение перед силой — уже одна из второстепенных черт.

Отношение к женщине — самое циническое и презрительное. — «Ты говоришь: и баба человек! — рассуждает Коновалов, этот еще лучший из босяков. — Известно, ходит она на одних задних лапах, травы не есть, слова говорит, смеется, значит, не скот. А все-таки нашему брату не компания». —

Таково же, конечно, отношение и к семье. «Какой я семьянин?.. Жизнью такою жить не умею, я и не научусь», — говорить Коновалов. И он и Илья Лунев совершенно отрицают семейную жизнь.

Из всех земных благ босяк прежде всего жаждет водки. У него всегда «внутри жжет» (Коновалов»). — «Разве я могу не пять, коли в этом моя радость… Водка гасит сердце». — «Если бы мне тысячу рублей, — мечтает Емельян Пиляй, — сейчас бы открыл кабак… устроил бы под стойкой постель и прямо из бочонка в рот трубку себе провел.. отвернул кран… и буль-буль-буль… прямо в горло». — «Мне поп говорил, — цинически рассказывает Сережка («Мальва»), — что человек о душе своей должен заботиться. А душа у меня требует водки…» — «Хороший человек всегда пьяница» — говорит сапожник Перфишка. «Терентий Богословский — потомственный алкоголик и кавалер Зеленого Змия» — рекомендуется певчий Тетерев. И вообще босяки или пьют или сгорают неудержимым желанием выпить. — А затем, конечно, интересы брюха. «Брюхо в человеке — первое дело».

Таково миросозерцание я таков нравственный облик не только босяков и близко к ним стоящих людей, но в значительной степени и всех героев Горького. Но в этой массе есть и особенно выпуклые типы, и из нее можно выделить несколько разновидностей положительного, по взгляду нашего автора, типа. Таковы:

Проповедники свободы в особенности, безусловной свободы. Таковых Горький находит преимущественно вне русского народа: цыган Макар Чудра, молдаванка Изергиль, татарин — и их романтические легенды. И люди эти и рассказываемые ими легенды полны самого обидного презрения к установившимся Формам жизни и стеснениям, налагаемым ими на людей, и воспевают простор белого света, разгул страстей и свободу от всяких обязанностей.

«Смешные люди, — резонирует старый цыган Макар Чудра. — Собрались в кучу н давят друг друга, а места на земле вон сколько… П все работают. Зачем? Кому? Никто не знает. Видишь, как человек пашет и думаешь: вот он по капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в нее и сгниет в ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умрет, как родился, дураком. Что ж, он родился за тем что ли, чтобы поковырять землю, да и умереть, не успев даже могилы себе выковырять? Ведома ему воля? Ширь степная понятна? Говор морской волны веселит ему сердце? Эге! он раб — как только родился, и во всю жизнь раб, да и все тут! Что он с собой может сделать? Только удавиться, коли поумнеет немного».

Затем, искатели смысла жизни. И босяки и все вообще герои Горького очень любят философствовать я рассуждать о жизни. И насколько циничны по большей части эти рассуждения, настолько же они и безотрадны. «Философствовать всегда глупо «, — рассуждает Аристид Кувалда; — когда в голове заведутся насекомые — и это беспокойно; если же в нее заползут еще и мысли, как же ты будешь жить?» — и тем не менее сам философствует с утра до ночи. «Задумавшиеся люди» — не редкость среди босяков, а тоска, как ни храбрятся босяки, заползает иногда в грудь даже самых отчаянных из них, как вора Васьки Пепла. «Никуда не лезь», — рассуждает больной хохол в рассказе Коновалов, — придет время, тебя и без твоей воли куда следует втянет и смолотит в пыль». — «Люди скоты», — рассуждает Безрукий («Тоска»). — Впрочем, все держится в своих законах, и человек на земле не более, как ничтожная гнида. Все в порядке, ныть и плакать не стоит — ни к чему не приведет. Живи и ожидай, когда тебя изломает, а если изломало уже, — жди смерти. Только и есть на земле всех умных слов… Значит живи и не кобенься, а то тебя сейчас же разрушит в прах.» — «Жил я плохо», — рассказывает церковный сторож Никита Егорыч («Трое»), — в обидах и огорчениях, радостей же не было в жизни моей… Все ждал, когда радости будут… Зачем жил, отгадай…»

Но помимо этого, у Горького есть искатели смысла жизни по преимуществу. Они всю свою жизнь ищут в ней смысла, но так как с этим исканием смысла жизни у них не соединяется никакой заботы о нравственном самоусовершенствовании, то оно нисколько не мешает им вести безобразную, безнравственную и скандальную жизнь. Таковы — Фома Гордеев, Илья Лунев, сапожник Григорий Орлов. Первый из них (Гордеев) недоволен жизнью, хотя она к нему более чем благосклонна, и не видит в ней смысла; второй всю жизнь жалуется на несправедливость судьбы и на то, что он обделен почему-то житейскими благами («чего не коснись, — все не про нас»), хотя, в сущности, он далеко не обижен судьбою. Третий (Орлов) пьянствует и не желает работать, не видя смысла в работе. — «Воть так жизнь, ведьма ее бабушка! — рассуждает он. — И зачем только она мне далась? Работища да скучища, скучища да работища… Родила меня мать по воле Божией… супротив этого ничего не скажешь! Научился я мастерству… это вот зачем? Али. кроме меня, мало сапожников? Ну. ладно, сапожник, а дальше что? Какое в этом для меня удовольствие?.. Сижу в яме и шью… Потом помру. Вот говорят, холера… Ну и что же? Жил Григорий Орлов, шил сапоги — и помер от холеры. В чем же тут сила? И зачем это нужно, чтобы и жил, шил сапоги и помер, а?.. Эх, ты, жизнь, дьявольская ты премудрость!..»

«Выйду я, в примеру, — рассуждает он же, — вижу то, другое, третье, а у меня ничего нет. Это мне обидно… Я не знаю даже, чего хочу?.. Всего!..»

Симпатичнее этих озлобленных нытиков, Яков Филимонов и Коновалов. Первый, болезненный и мистически настроенный, с детства задумывается над «проклятыми вопросами» и рассуждает о том, «как устроить порядок в душе» и дознаться, «к чему я определен». Коновалов же очень строг к себе. Его очень мучает мысль, как бы найти и установить «порядок поступков», «порядок в жизни», «поступки разъяснить», которые вредны и которые ничего себе». «Живу я и тоскую, — рассуждает он. — Про что? неизвестно. Вроде того со мною, как бы меня мать на свет родила без чего-то такого, что у всех других людей есть и что человеку прежде всего нужно. Внутреннего пути у меня нет. Такая тоска на меня находит, что невозможно мне в ту пору жить, — совсем нельзя. Как будто я один человек на всем свете, и кроме меня, нигде ничего живого нет. И все мне в ту пору противеет — все как есть; и сам я себе становлюсь в тягость, и все люди: хоть помирай они — не охну!..»

Далее, устроители жизни, положим, — в будущем. Одни из них — разумные и смелые, как машинист Нил, от которого, по выражению Поля, «дурным людям, злым и жадным, будет плохо; такой же — помощник машиниста Краснощеков (в «Фоме Гордееве»): передовая гимназистка Медведева, командующая целым интеллигентным обществом («Трое»); учительница Цветаева («Мещане»), мечтающая, что мальчики, которых она учит, будут интеллигентными людьми, докторами, журналистами Другие — мудрые учители жизни, наставители и утешители (Лука), или тихие мечтатели о будущем всеобщем благе (Поля Перчихина).

Протестанты и обличители. Хота и все вообще босяки равно как и все героя Горького, люди озлобленные или по крайней мере, выставляющие себя таковыми, и некоторые из них мнят себя чуть не пророками, призванными громить гнилые у стой общества, и «мечтают об универсальной мести всем и каждому», — но при всем том есть у Горького обличители социальной неправды по преимуществу. Таковы, умерший писатель (в рассказе «О черте»), журналист Ежов («Фома Гордеев»), наборщик Николка Гвоздев («Озорник»), обиженный отцом парень Митрий («На плотах»). «Бездушные! Безбожные вы люди, бежать от нас — одно спасенье! — со злобою и страстным возбуждением говорит этот последний, — Зачем вы живете? Где у вас Бог? Али вы во Хрясте живете? Эх, волки вы!.. Брошу вас, волки безумные, — от плотя друг друга питаетесь вы! Анафема вам!»

Наконец, побежденные жизнью, «забракованные в жизни, которым нет в ней хода», по выражению озорника Николки Гвоздева. Хотя громадное большинство героев Горького находится и вообще более или менее «вне жизни», — тем не менее, лишь о немногих из них можно прямо сказать, что они неудачники, задавлены жизнью и выброшены из жизни; многие из них сами «ушли из жизни»: в большинстве же случаев в их судьбе смешивается то и другое, и делить их в этом смысле по категориям очень трудно. Задавлены жизнью статистики Ярославцев я Кравцов (Ошибка»), забитая до смерти жена Клеша Анна («На дне»). Матрена Орлова, Петр и Татьяна Безсеменовы[5], Яков Филимонов и дочь Пирфишки Маша («Трое»), Безрукий («Тоска»). Митрий («На плотах») и отчасти Наташа («На дне») и чахоточный учитель («Тоска»).

Теперь мы должны ответить на вопрос: верна ли картина нравственного состояния русского общества и народа, нарисованная Горьким?

Сильно ошибся бы тот, кто вздумал бы судить о русском обществе и народе по сочинениям Горького. Все, кто в каком бы то ни было отношении стоять выше босяка, кто приобрел себе более пли менее устойчивое положение в жизни, — все одинаково и почти без исключения осмеяны в сочинениях Горького. Интеллигенция — «гниды», духовно сгнила, пошлость ее превосходит всякое вероятие, все ее либеральные учреждения — лишь лицемерие и обман; купечество — все, без малейшего исключения, — люди, хуже которых и представить себе невозможно, интеллигентный и либеральный купец гад, какого не найдешь ни в одном болоте; мужик — зверь, туп, жаден н труслив. Таков приговор обществу и народу. Кто же остается в выигрыше? Кто заслуживает уважения? Только один босяк. Босяк заслоняет собою у Горького весь русский народ; из-за его широкой спины не видно, совсем многомиллионного православного русского народа, — точно он вымер совсем. Но и этого мало Босяк не только заслоняет собою русский народ, но он и в своем роде repo?. Он (и один только он) заслуживает сочувствия и уважения. Хотя Горький отнюдь не скрывает его отрицательных качеств, но изображает их так, что эти качества обращаются босяку едва не в заслугу и, по крайней мере, составляют вину не его, а интеллигенция. Словом босяк изображен у Горького в приподнятом, мелодраматическом тоне. Это уже не пропойца, у которого «нутро горит до смерти» от жажды водки, презирающий и ненавидящий работу, высматривающий, где что плохо лежит и потрясающий воздух неприличною руганью, — это скорее трагический герой бульварных французских романов 18-го и прошлого столетий и нашего Марлинского (намек на знакомство с ними нашего автора дан устами Вареньки Олесовой. увлекающейся будто бы этими бульварно-героическими романами, во время оно в обилии переводившимися и издававшимися в России). Это в своем роде герой, нередко носящий в груди почти титанические силы, зачастую носитель мировой скорби и остроумный философ, едко и беспощадно осмеивающий ложь, пустоту и зло жизни; это, наконец, будущий социальный мститель, мечтающий об «универсальной мести» всем «господам жизни», хотя он в то же время унижается и лебезит пред всеми и трепещет обыкновенной полиции. Оа совершает геройские подвиги, способен на безграничное великодушие, попирает блага мира, презирает жизнь. Женщины, и не босячки, а богатые и едва ли не знатные, наперерыв добиваются его любви. Самая Фигура босяка — иногда «львиная, огненная, сжатая в ком мускулов»; он рычит, ревет и скрипит зубами от сочувствия к Стеньке Разину, и от него в это время исходит что-то возбуждающее и опьяняющее, какой-то горячий туман. Вообще босяк возвеличен Горьким насчет всего русского народа.

Горький не первый открыл в Россия босяка: его изображали до него и Тургенев, и Достоевский, и Лев Толстой. и Григорович, в Островский и другие. Но она старались открыть даже в самом падшем человек искру Божию, остатки совести и сознание своего падения, способность и желание стать лучшим, но не возвеличивали того что недостойно возвеличения, и не изображала босяков героями и едва не титанами.

Неправдоподобный в общем, портрет босяка изобилует неправдоподобностями и в частностях. Сантиментальная мелодрама Емельяна Пиляя; вступление в повести «Трое», составленное по дешевому либеральному шаблону: через чур ранняя и глубокая философия Якова Филимонова: сцена душения Луневым купая Полуектова: почиа вся сцена суда над Верой; Эффект обличения мальчиком Луневым Терентия, после кражи последним денег у умирающего тряпичника, и такое же обличение мальчиком Ленькой старика Архипа; весь рассказ Макар Чудра»; почти весь рассказ «Старуха Изергиль», относительно которого остается только сказать: «не любо — не слушай», и прочие романтические рассказы Горького, и отдельные места в рассказах: «Челкаш», «Мальва». «На плотах». «В степи», «Тоска», и других — совершенно неправдоподобны. Так как подобное указание этих неправдоподобностей не входит в нашу задачу, — укажем лишь на некоторые. В «Мещанах» Тетерев решительно ни с того ни с сего читает Елене целую лекцию о законе достаточного основания (как будто сам автор только что узнал о нем и спешат поделиться своим знанием с читателями). Луку, только что пришедшего в ночлежку, конечно, усталого, автор сейчас же заставляет петь, — кажется, для того только, чтобы он был остановлен Цеплом (у которого, очевидно, нервы не выносят плохого пения, хотя он и живет ю ночлежке, где никто в выражении своих чувств, конечно, не стесняется), сказал по этому поводу нравоучительную сентенцию и там сразу же обратил на себя внимание. Вслед за этим автор тоже ни с того, ни с сего заставляет Пепла стремительно увлечь барона в трактир, чтобы дать Луке в его отсутствие пофилософствовать о баронстве и барстве. Только от того же Лука узнает про лечебницу для алкоголиков и актер и затем уж неизвестно от кого узнает о ней и пленительные подробности, главным образом, то. что в ней мраморные полы. Впечатление неправдоподобности производит и рекомендация доктора Тетереву. В рассказе «На плотах» не выяснено, откуда в такой среде могло возникнуть аскетическое настроение Митрия. Семилетние дети в рассказе « Каин и Артем» уже имеют сердечные дела. Мальва, по замечанию г. Энгельгардта[6], должна была пахнуть не морем, а отвратительнейшим, невыносимым запахом теплой рыбы, кроме того, таких сказочных красавиц и не бывает среди чахлых и изможденных работниц на рыбных промыслах. В книге Иова Яков Панкин видит возмущение против Бога, хотя там же сказано (Иов. 1, 22), что Иов не согрешил и не произнес ничего неразумного о Боге. В странном виде является пред читателем и Клещ (На дне»). Он забил до смерти жену, и он же из ночлежников является лучшим: он один только из них желает трудиться и «жить по Евангелию, по закону». — В особенности много неправдоподобностей в рассказе «Трое».

Какое же впечатление могут произвести на читателя сочинения Горького, принимая во внимание в особенности то, что они усердно читаются всеми классами общества? — Впечатление, которое никак нельзя признать желательным. Мир босяков, где уважается только сила, нахальство, да звериная хитрость, где хорошо живется лишь тому, у кого длинные когти да острые зубы — и тем лучше, чем они острее и длиннее, где главное правило жизни: «наплевать на все», где первые места принадлежать волкам, в человеческом образе и ворам — людям босым и голым не в буквальном, но я в духовном, нравственном смысле. — ни в каком случае не способен пробудить в душе добрых чувств и дать здоровое освежающее чтение. Кому принадлежат первые, лучшие места в этом своеобразном мирке, кто здесь «господа жизни», которым в нем живется лучше всех? — Негодяям, ворам, развратникам и лежебокам, беззаконникам. Кому живется хуже всех? Несчастному Канну, Клещу, у которого есть стыд, который желает жить по Евангелию и закону и работать, Матрене Орловой, Митрию, Якову Филимонову и всем вообще, кто хочет трудиться да жить по совести, равно как и тем из босяков, которые почему-либо начинают задумываться о своей жизни. На какие мысли может навести читателя, в особенности малоинтеллигентного, знакомство с этим мирком? И если когда-либо эти герои в действительности получат преобладание, — какая судьба будет ожидать тогда общество? Отношения героев Горького друг к другу по своей необыкновенной упрощенности я свободе «от всяких пут л уз» нередко переносят читателя совсем в царство животных, в царство зверей. Неужели это здоровое чтение и неужели это идеал, к которому должен стремиться православный русский народ? В особенности тяжелое впечатление производят повесть «Трое» — это во всех отношениях худшее из произведений Горького. Слишком ух откровенны аппетиты и вожделения жадного, но отнюдь не голодного Ильи Лунева. И за откровением этих вожделений следует «Песня о буревестнике…» Тяжелое впечатление производит и рассказ «На плотах», где слишком ярко выставлено превосходство Физической силы и лицемерной наглости и не видно возмездия нравственного закона.

Могут сказать: но ведь и в действительности, в жизни по большей части торжествует зло, а всякое художественное, т. е. правдивое литературное произведение, должно отражать жизнь, как она есть. — Да, но не прав все-таки писатель, который изображает одно только зло, и сугубо не прав, если он притом это зло изображает в виде геройства, почти в привлекательном виде. — «Ты думаешь, — говорит нашему автору Фантастический «Читатель», — что это полезно рыться в мусоре буден и не уметь находить в них ничего кроме печальных и крошечных истин, уста на вливающих только то, что человек зол, глуп, бесчестен, что он вполне и всегда зависит от массы внешних условий». И писатель должен помнить, что «задача литературы — облагородить человека и что, читая его произведение, несколько тысяч людей живут его мыслью» (там же). И тем более должен помнить что писатель, чем он талантливее и чем большим успехом пользуются его произведения.

«Думал ли ты о своем праве поучать?.. Ты даешь крупицу твоего опыта под проценты внимания к тебе. Твое право проповедовать должно иметь достаточное основание в твоей способности возбуждать в людях искренние чувства… Чему вы учите? Чего ради пишете?… Понимаете ли вы жизнь настолько, чтобы объяснять ее другим?..» Такие вопросы предлагает нашему автору Фантастический читатель в упомянутом уже нами рассказе. И автор, страшно смущенный этими вопросами, с тоской думает:

«Что же, в самом деле, я проповедую? Я — такой, лаков есть? П чти я могу сказать людям?» — Имея в виду эти слова, спросим и мы: настолько ли велик и настолько ли созрел талант Горького и так ли значителен его жизненный опыт, чтобы судить о жизни и людях так смело и решительно, как судит он?

Не отрицая отнюдь несомненного таланта Горького, мы однако же должны напомнить, что он, н по его собственным словам, не получил систематического образования. Нам кажется также, что и жизненный опыт его недостаточно велик, и что Россию и русский народ он знает мало. Жил он преимущественно в двух больших приволжских городах, из которых пи крайней мере в одном, вследствие местных условий, босяков в особенности много; путешествовал лишь по югу Россия, в кампании преимущественно о пять-та хи босяков, и русский народ видел мило. — Затем, в произведениях Горького немало сходства с произведениями других писателей. Так муки Фомы Гордеева напоминают душевное состояние Константина Левина из Анны Карениной, филиппика Гордеева на пароходе Кононова — сцену чтения письма Хлестакова, начало «Вареньки Олесовой» — «Обрыв» Гончарова, «Мальва» — «Тамань» Лермонтова, а романтические его произведения — кавказские поэмы Пушкина и Лермонтова, Африкан Смолан — в деловом отношении — Обломовского Штольна, странник Мирон — щедринского (в «Губернских очерках») Пименыча и т. д. — Еще больше у Горького повторений — и в типах, и в сценах, и в отдельных выражениях. Так, очень сходны: Фома Гордеев, Илья Лунев и сапожник Орлов, сапожник Перфишка и мещанин Перчихин (здесь сходство доходит даже до того, что оба они после свадьбы своих дочерей бросают дом), сходны отчасти и дочери их — Поля и Маша; Артем и Ванька красны#, Мальва и Марья («На плотах»), журналист Ежов и Сурков («Мужик»), Яков Филимонов и Митрий, певчие Тетерев и Кирмалов. сыновья Петунникова и Маякина, машинист Нил и помощник машиниста Краснощеков («Ф. Гордеев»), чахоточный учитель в рассказах «Тоска» и «Кирилка» и даже тряпичники Тяпа и Еремей. Один и тот же поп Алексей упоминается в двух разных рассказах, два расстриги — дьякона; один и тот же тип — мальчик Ежов («Фома Гордеев») и мальчик Клоков, о котором рассказывает учительница Цветаева в «Мещанах». Сережка в «Мальве» напоминает собою отчасти Челкаша, отчасти работника Сережку в рассказе «На плотах». Очень сходны сюжеты рассказов — «Дружки» и «Дед Архип и Ленька», «Озорник» и «Товарищи». Также сходны: сцены обличения мальчиком Луневым своего дяди Терентия за ограбление умирающего тряпичника Еремея и мальчиком Ленькой своего деда Архипа за воровство, сцены пения — в «Фоме Гордееве — на плотах и в трактире («Трое» и «Тоска»;. Упоминаются неоднократно в разных рассказах: дом Петунникова, дом на обрыве и в особенности самый обрыв. Одинаковы рассуждения о темной силе, толкающей человека на преступление — Елены Кривцовой («Мещане») и тряпичника Еремея, одни и те же необычные поговорки — у Маякина и Мальвы, у Маякина и Луки, у Луки и Терентия: частые и весьма похожие описания моря и степи: частое до надоедливости повторение выражения «родился звук» и друг.; странные и неудачные обороты: ветер несет «листья с моря», открытые рты сравниваются с гнойными ранами я т. п. Несколько странное впечатление производят рассказы «о черте». Терентий и Илья Лунев должны быть раскольниками, — между тем первый из них путешествует по святым местам, а второй ходит в церковь и молятся на церкви. Можно привести и другие примеры. Все это наводят на мысль, что запас наблюдений и опыта у нашего автора или не очень велик или уже истощается.

Встречаются и противоречия. Относясь с крайним пренебрежением к интеллигенции, Горький иногда признает ее заслуги, напр. врачей. В «Вывших людях» он говорит, что о деревне принято писать лишь то, «что рисует ее только несчастной, глупой н злой», а сак изображает крестьян преимущественно глупыми, жадными и злыми, и в единственном своем рассказе из деревенской жизни «Вывод» рисует картину такого дикого и отвратительного зверства, хуже которой трудно, кажется себе и представить. Почти то же и в рассказе «На Плотах». Он ненавидит странников по свитым местам и между тем самый симпатичный у него тип — это единственный выведенный им такой странник Мирон. Ротмистр Кувалда ненавидит н презирает философию, говоря, что философия — одна из причин его неудач и — философствует с утра до ночи.

Сам автор иногда затрудняется определить характер своих произведений, и самые большие из них, как Фома Гордеев» и «Трое» (кстати, эту повесть с большим основанием можно было бы назвать и «Четверо» и «Ильи Лунев») не носят названия ни повести, ни романа.

Теперь спросим, как, в конце концов, относится к любимым своим героям сам Горький? В его произведениях есть типы, к которым автор относится с особенною любовью и которые, по его взгляду, в большей степени, нежели остальные, являются жертвами среды условий жизни. Таковы в особенности: Фома Гордеев, Илья Лунев, Григорий Орлов, Коновалов, машинист Нил, Маша, Поля, гимназистка Медведева, учитель из «Вывших людей», ротмистр Аристид Кувалда, журналист Ежов и в особенности странник Лука. Какими, при внимательном чтении, встают перед беспристрастным читателем эти герои?

Фома Гордеев в известной степени может быть действительно назван жертвою среды и своего темперамента. От тех людей, среди которых он вырос, он вообще и не мог научиться хорошему. Но он и не ищет его. К книгам и ученым людям он относится с полным пренебрежением, а ответов на мучащие его вопросы о жизни ищет исключительно у трактирных пропойц н кутил. Мудрено ли, что он и не нашел ответа? Ведя зазорную и безобразную жизнь, он однако не считает себя грешником («или много я согрешил?., другие то вон»…), а с таким фарисейским самомнением и отсутствием сознания своей духовной нечистоты и желания нравственного самоусовершенствования и нельзя обновиться духом и познать свое назначение пли, что тоже, смысл жизни.

Но каков бы ни был Фома Гордеев, — несравненно хуже его Илья Лунев. Тот хоть ищет или, по крайней мере, говорит, что ищет смысла жизни; жалобы же и вожделения Лунева направлены исключительно на материальные блага. А между тем он, в сущности, вовсе не обделен жизнью. Сапожник Перфишка удивляется, как хорошо живется Луневу сравнительно с тем, как жилось в его годы самому Перфишке. По словам просвещенной гимназистки Медведевой, он сам уже является обирателем рабочего класса, наживая по три копейки на каждый аршин ленты. А он все ноет, стонет и жалуется, жалуется без конца, приводя этим в раздражение читателя. « Который человек много жалуется на все, да охает, да стонет, — грош ему цена», — говорит Маякин. И в гибели Лунева никто не виноват, кроме него самого, равно как и в судьбе почти двойника Лунева, сапожника Григория Орлова. — Таково же достоинство протеста «озорника» Николки Гвоздева.

Машинист Нил рекомендует себя лишь дерзостью и нетерпимостью Поля — слишком бесцветна, Варвара Васильевна и Татьяна Николаевна, выведенные в неоконченном очерке «Мужик», очерчены слишком бледно. Просвещенная, передовая и до последней крайности нетерпимая гимназистка Медведева — почти карикатурна. — Коновалов обнаруживает не одни босяческие добродетели. К Пугачеву, который гаагским именем прикрылся и мутить… шельма клейменая»… он относится с таким негодованием, что не хочет и слушать о нем. Кроме того, он очень строг к себе и, хотя сам босяк, — строго осуждает всех босяков.

Учитель из бывших людей «спокойным и вдумчивым голосом» поучает маляра Яшку, как нужно бить беременную жену. — Кувалда добр и жалостлив к босякам, но зато всех остальных людей ненавидит.

Протестант и обличитель Ежов, распинающийся на словах за рабочих, — когда рабочие просят его заступиться за них пред хозяином, отделывается одними словами.

Но наиболее положительный по взгляду Горького и один из наиболее интересных его типов это — Лука. Лука — вот тип, которого доселе не хватало у Горького н который несомненно должен был появиться, потому что как бы ни был человек недоволен действительностью, — жить одним отрицанием нельзя. И весьма возможно, что этот тип получит у нашего автора и дальнейшее развитие. В виду этого рассмотрим этот тип несколько поподробнее.

Лука — загадочный тип, напоминающий собою отчасти хор в античных трагедиях. Внезапно появляется он в Костылевской ночлежке и так же внезапно исчезает оттуда от полиции, «яко дым от лица огня», по неудачному выражению барона (или самого автора) во время драки, — исчезает, взбудоражив обитателей ночлежки, «проквасив» их, по выражению Сатина. Он — человек, по-видимому, верующий, хотя, очевидно, неправославный[7], а или сектант, или скорее, так называемый «искатель веры». Человек он умный и притом добрый и жалостливый: утешает умирающую Анну, старается спасти от пьянства актера, отвести от греха Ваську Пепла, оказывает обитателям ночлежки услуги и всем старается внушить добрые чувства и возбудить в них веру в свои силы. Все время он рассуждает и Философствует. «Я и жуликов уважаю, — рассуждает он, всякого человека уважать надо… всякий человек своей цены стоит…»; однако, относится с нескрываемой злобой к супругам Костылевым и сам рассказывает, как он заставил воров (кстати, напоминающих «Дружков») сечь друг друга. Тем не менее большинство обитателей ночлежки относятся к нему как-то подозрительно. «Лука — старец лукавый», — говорит о нем Пепел. — «Шарлатан» — подтверждает барон. — «Много он врет» — говорит о Луке Бубнов: т же говорив и Пепел. И действительно Лука не любит правды, и ни в словах, ни в действиях его нет прямоты. Даже на вопросы он никогда не отвечает прямо или даже уклоняется от ответа. «И чего тебе правда то больно нужна», — говорит он Клещу. И Клещ вспоминает о нем: «Не любил старик правды… очень против правды восставал». Паспорта у него нет, а если и есть, то он имеет, очевидно, причины его не показывать. Да он и не любит бумаг. «Он, бумажки-то, все такие, все никуда не годятся», — говорят он. Не любит он и порядков и вообще какого-то ни было начальства. «Сколько это, рассуждает он, — разного народа на земле распоряжается… и всякими страхами друг дружку пугает». Однако, впрочем, городового Медведева льстиво величает «господином ундером», что на того действует успокаивающе. Прошлое его тоже как-то сомнительно: «гляди, какой я? лысый?.. — говорит ин о себе. — А отчего? От этих вот самых разных баб…» Да он и не любит говорить о своем прошлом. Был он в Сибири; «много его мяли», по его собственным словам, но более почти ничего он о себе не сообщает, да к об этом упоминает только к случаю, мимоходом.

Но самое важное здесь следующее. Каковы же были результаты пребывания Луки у Костылевских ночлежников? Что он сделал для них? Оправдал ли он надежды автора, так усиленно рекомендовавшего и выдвигавшего его? — Результат его деятельности довольно верно охарактеризовал по уходе его Клещ: «поманил куда-то. а дорогу не сказал». Но и это было бы еще ничего. Вот прямое последствие его пребывания в ночлежке: гибель человека — самоубийство актера. Лука расшевелил его душу, разбудил в окончательно опустившемся пьянице человека, внушил ему мысль о возможности исправления, — а силы ему для этого не дал, да и не мог, конечно, дать, так как силы этой нет вне Христа. В лице Луки — лучшего из своих героев — Горький странным образом осудил все свое миросозерцание и наиболее симпатичных себе своих героев и ясно показал бессилие морали, чуждой Евангелия. Не сказал пути Лука, да и не скажет никогда, ибо этот путь только в Том, Кто сказал о Себе: Аз есмь путь и истина и живот… без Мене не можете творити ничесоже (Ин.14:6, 15:5) и через Кого Единого только может совершиться нравственное обновление человека.

Наконец, Коновалов, один из лучших героев Горького, произносить приговор всем босякам вообще:

«Каждый человек сам себе хозяин, и никто в том не повинен, ежели я подлец есть!.. Кто виноват, что я пью? Павелка, брат мой, не пьет, — в Перми у него своя пекарня. А я вот работаю не хуже его, однако — бродяга и пьяница, и больше нет мне ни звания, ни доли… А ведь мы одной матери дети. Он еще моложе меня. Выходить, что во мне самом что-то неладно. Я на особой стезе… И не я один — много нас этаких. Особливые мы будем люди… и ни в какой порядок не включаемся. Особый вам счет нужен, и завозы особые, очень строгие законы, — чтобы нас искоренять из жизни! Потому пользы от нас нет, а место мы в ней занимаем и у других на тропе стоим… Кто пред вами виноват? Сами мы пред собою и жизнью виноваты… Потому у вас охоты к жизни нет, и к себе самим мы чувств не имеем… вот в чем сита…» — «Кто закон душа имеет, — подтверждает татарин Асан, — хорош. Кто закон терял — пропал!»

Есть, однако, у Горького и действительно положительные типы. Это прежде всего странник Мирон. Странное дело! Больше всех, кажется, не любит Горький странников по святым местам, и самый симпатичный у него тип — именно такой странник! Самым неподдельным уважением и самым искренним чувством приникнут рассказ о нем. Небесною музыкою звучат его тихие, благочестивые речи и глубокое и благотворное впечатление производят они не только на окружающих его на пароходе людей, но даже и на Фому Гордеева.

Безусловно, положительный тип и тряпичник Еремей — ласковый, добрый и кроткий старик, живущий в нищете и копящий деньги на построение церкви в своем селе. «Нужно это… нужно людям Божьи храмы иметь, — говорит он. — Одно убежище вам — у Бога…»

Положительный тип — и Горбун Терентий, взявший на свое попечение малолетнего Лунева. Правда, по настоянию Филимонова, он крадет вместе с ним деньги у умирающего Еремея. Но, во-первых, как мог он ослушаться Филимонова? Ведь тот сейчас же выгнал бы его с малолетним племянником на улицу, и ям обоим пришлось бы тогда прямо умереть с голоду. Затем, Терентий не знал назначения скопленных Еремеем денег и думал, конечно, что они все равно пойдут по ветру. Наконец, совершив, хотя я по чужому приказу грех, Терентий потом уже не имеет покоя от угрызений совести, а пришедшуюся на его долю часть денег (львиную долю берет себе, конечно, Филимонов) несомненно, откажет после своей смерти на богоугодные дела.

Положительный тип — добрая и сострадательная Матица, хотя она и гулящая. Такою она стала не по собственной воле, а совесть и сознание греха не оставляют ее всю жизнь.

Положительными типами могут быть названы также Яков Филимонов, Митрий («На плотах»), добрая и ласковая Анфиса, старик Чабан («Мой спутник»), добрый и совестливый Мишка («Дело с застежками») и даже отчасти бывший церковник солдат в рассказе «В степи», а также и ратующий за закон и честность татарин Асан. Но все эти герои — люди религиозные, а лучшие из пих — и глубоко религиозные. Странное и знаменательное совпадение!

И у некоторых других героев Горького минуты душевного обновления и облегчения совпадают, как у Фомы Гордеева и Лунева, с молитвою и посещением церкви. II мужик Василий, сознав безнравственность и греховность своей жизни (связи с Мальвой), прежде всего вспоминает о Боге и молится. Много нагрешивший мельник Тихон Павлов («Тоска»), когда его начинает мучить совесть и нападает тоска, — вместо того, чтобы покаяться и хоть сколько-нибудь загладить свои беззакония, едет обновляться духом в трактир, и там, среди кутежа и залихватского пения, ему начинает казаться, что он действительно, «возобновился» — но ѳто ему только кажется и лишь на время кутежа: возвращаясь же после него домой, он чувствует себя вдвойне плохо: к прежней тоске присоединяются еще «мерзкий горький стыд после четырехдневной кутежки» и жгучий стыд. Нельзя обновиться духом без Бога.

Во всех сочинениях Горького слышится глубочайшее недовольство людьми и всеми созданными ими формами жизни. Вообще сочинения Горького есть одна из попыток переоценки всех ценностей, и взгляды его иногда поражают своим сходством с антиморальной проповедью Ницше, хотя по всей вероятности, здесь пет прямого влияния германского философа. Нам кажется, что по мысли Горького, его сочинения, подобно «беспокойной книге», о которой он говорят в рассказе под этим заглавием или тому посланцу со дна жизни, о котором говорит Шебуев в очерках «Мужик», должны возбудить «святой дух недовольства» в душе самодовольных и сытых, мещански счастливых людей, как колыхает болото брошенный в него камень. Эти же он хочет сказать и избранным пм литературным псевдонимом. «В сущности сами мы тоже падшие и пожалуй очень даже глубоки падшие… в пропасть всяческого самомнения… пред людьми, которые только менее хитры, чем мы, облеченные в наши ветхие добродетели, хуже умеют притворяться, чем мы притворяемся» — говорит один из его героев в рассказе «Болес». — «В душе моей много ненависти — говорит уже сям автор («Читатель») — все люди — нищие». Такому направлению нашего автора, конечно, должны были способствовать и перенесенные им житейские невзгоды, хотя жизнь давно уже повернулась к нему лицом и более, чем сторицею, вознаградила его за ник. Такое отношение ко всем сколько-нибудь обеспеченным людям еще более усилило его интерес и симпатию к босякам и вообще ко всем стоящим «вне общества», которых он притом гораздо лучше и ближе знает, и заставило его отнестись к ним заведомо пристрастно и изобразить их в неестественном романтическом свете, с явным, что бы ни говорила известная часть критики, преклонением перед физической силой. И чтение сочинений Горького может быть полезно для всех обеспеченных и имеющих влияние людей (хотя по разным причинам Горького тяжело читать), так как лишний раз наполнит им о павших и несчастных людях я о той доле вины, которая здесь несомненно лежит на всех нас; но для людей увлекающихся и малоинтеллигентных, неспособных разобраться в массе острых, даваемых Горьким впечатлений, оно не может быть признано на здоровым, ни желательным.

Своей отрицательной стороне произведения Горького в значительной степени, хотя далеко не исключительно, обязаны своей силой и своим шумным успехом, — как критика современного материалистического строя жизни, в котором почти нет места высшим запросам человеческого духа. Но что дало Горькому эту силу, и во имя чего восстает он против людей и созданных имя форм жизни? Эту силу дает вообще и в частности дало Горькому учение Христа (все равно — сознает идя не сознает это сам Горький), ибо только лишь в нем указано, каким должен быть человек, — и лишь во имя Того же Христа и Его попранного людьми нравственного закона может он вопиять против людской неправды и злобы. Вне Христа, вне Евангелия возродить людей нельзя н требовать, и добиться от них правды и сочувствия ко всем, в каком бы то ни было смысле униженным и оскорбленным. Жизнь без веры в Бога — жизнь мертвая. «Кто не может ни во что верить, тот не может жить… тот должен погибнуть» — говорит Татьяна Безсеменова. И Лука старается прежде всего и гласным образом внушить костылевским ночлежникам веру — веру в себя, в свои силы. И пока Горький не сознает этого вполне, — он не даст, как не дал доселе, ничего положительного. А одним отрицанием, хотя «работа разрушения легкая и приятная работа» (слова самого Горького — «Мужик»), жить нельзя. В самом деле, несчастные герои Горького, страшно мучащиеся вопросами о цели и смысле жизни, не только не могут разрешить этих вопросов, но доходят до полного отрицания нового смысла и цели жизни, равно как и правды, так что пм остается только погибнуть, что и бывает. И это оттого, что они ищут разрешения этих вопросов вне Евангелия. Правда, по словам Сатина, Лука говорил, что «люди для лучшего живут», но раньше тот же Лука говорит (я уже сам, а не в чужой передаче), что люди «хотя хотят все лучше, а живут все хуже».

Есть у Горького две прелестные и глубоко правдивые картинки. В густом сером тумане, среди свинцово-серой мути, плывет пароход. Под шум пароходных свистков и звонков, пароходной команды и злой ругани, в уголке кормы раздаются тихие благочестивые искренние речи странника Мирона. И будят эти речи душу и совесть не только окружающих странника людей, но проникают светлым лучом и в полную непроглядной тьмы и мути душу Фомы Гордеева, и легче становится Фоме, и уже готова рассеяться кромешная тьма, наполняющая его душу…

В стороне от пьяного и шумного ярмарочного гомона и пьяных песен («Ярмарка в Голтве») раздается торжественная успокаивающая музыка и молитвенное пение. Это слепец поет песни и аккомпанирует себе на гармонике (подобная картинка есть и у Глеба Успенского). А кругом слепца стоят без шапок люди с благоговейными и глубоко серьезными лицами, молятся и вздыхают, и видно, что люди эти действительно обновляются душой. Вот откуда идет обновление человека. И если Горький сознает это, — благо будет не только для него, не только для его таланта, но и для всех его многочисленных читателей.

---

[1] Публичное богословское чтение, произнесенное в зале Епархиального дома в Москве 17 марта 1908 года.

[2] Вогюэ. Максим Горький как писатель и человек. Издан. 2-е Ефимова. М. 1902. Стр. 45.

[3] Журнал для всех. 1902 г., февраль, стр. 132.

[4] Например, «Идеалы М. Горького», иером. Георгия (Вера и Разум. 1903 г., № 5).

[5] Первый — жертва товарищеского насилия, заставившего его принять участие в студенческих беспорядках и поплатиться за это, слабый человек, как он сам себя называет. Вторая называет себя ползучих растением, цепляющимся за ноги людей.

[6] «Максим Горький, как художник». («Русский Вестник», 1902 г., июнь, стр. 445).

[7] Из Костылевской ночлежки он намерен направиться в «хохлы», которые «новую веру открыли — поглядеть». Это первый признак религиозного «шатуна». Настоящий православный не пойдет смотреть новые веры.