Анекдоты князя Италийского, графа Суворова-Рымникского, изданные Е. Фуксом

Анекдоты князя Италийского, графа Суворова-Рымникского, изданные Е. Фуксом

(8 голосов4.8 из 5)

Часть первая

Граф Сент-Андре, почтен­ный сар­дин­ский гене­рал, пре­дан­ный Суво­рову, ска­зал ему одна­жды в раз­го­воре: “Ваше сия­тель­ство име­ете вра­гов, но не соперников”.

* * *

Одна­жды князь наедине со мною в каби­нете, по окон­ча­нии дел, спро­сил меня: “Будешь ли писать в исто­рии моей и анек­доты обо мне?” Я отве­чал: “Непре­менно, если буду жив”. — “Напрасно, напрасно, — воз­ра­зил он, — я небо­гат анек­до­тами, а стран­но­стями, про­ка­зами; я чудак, маль­чишка, и пр. и пр.”. Опять про­сил я Его сия­тель­ство предо­ста­вить судить о себе дру­гим. “Да какая польза от анек­до­тов?” — был его вопрос. Ответ мой: “Вели­чай­шая. По мне­нию моему, чте­ние анек­до­тов из Плу­тарха обра­зо­вало наи­бо­лее воен­ных людей. Это черты, из кото­рых состав­ля­ется порт­рет, обра­зец сорев­но­ва­нию. И нередко один анек­дот, лучше вся­кого пера исто­рии, изоб­ра­жает нам харак­тер и гений героя. Про­чи­тав в Све­то­нии анек­доты из част­ной жизни Цеза­рей, мы лучше обни­маем Тацита, Тита Ливия, Сал­лю­стия и всю рим­скую исто­рию. Сам Цезарь соби­рал ост­рые слова, апоф­тегмы Цице­рона, а цен­зор Катон — досто­па­мят­ные ска­за­ния зна­ме­ни­тых своих сооте­че­ствен­ни­ков. И если поз­во­лите мне…” — “Про­дол­жай, про­дол­жай, — вос­крик­нул он, — ты гово­ришь, как книга”. — “Поз­вольте мне ска­зать: Архен­гольц в Исто­рии Семи­лет­ней войны выста­вил Фри­дриха Мар­сом, а Битинг в анек­до­тах — чело­ве­ком в каби­нете и част­ной его жизни, и из сей сово­куп­но­сти выхо­дит Фри­дрих вели­ким. Без Голи­кова и Ште­лина не знали бы мы нашего Петра Вели­кого, как мы теперь его знаем. Так из анек­до­тов моих узнают и того, перед кото­рым я имею сча­стие теперь сто­ять”. Он тот­час вско­чил, бла­го­сло­вил меня и ска­зал: “Сту­пай; пора тебе отды­хать, ты устал”. Но на лице его читал я удовольствие.

* * *

Когда австрий­ский гене­рал, граф Бел­ле­гард, и вели­ко­бри­тан­ский послан­ник при вен­ском Дворе лорд Минто при­е­хали в Прагу, в Боге­мии, уго­ва­ри­вать воз­вра­щав­ше­гося уже с армиею в Рос­сию Суво­рова о нача­тии новых воен­ных дей­ствий, то он, согласно с полу­чен­ными от Двора сво­его пред­пи­са­ни­ями, от того укло­нился; но про­дик­то­вал сле­ду­ю­щую на фран­цуз­ском языке заметку: “Si l’on fait encore la guerre à la France, qu’on la fasse bien; si on la fait mal, ce sera un poison mortel. II vaut mille fois mieux ne pas l’entreprendre, telle qu’elle a deja eu lieu. Tout homme qui a еtudiе le genie de la rеvolution, serait criminel de le taire. La première grande guerre qu’on fera à la France, sera aussi la dernière”; т. е.: “Если начать еще раз войну с Фран­циею, то надобно ее вести хорошо; если пове­дут ее худо, то это будет смер­тель­ный яд. Тысяча раз лучше ее не пред­при­ни­мать по-преж­нему. Вся­кий, вник­нув­ший в дух рево­лю­ции, был бы пре­ступ­ни­ком, если бы о сем умол­чал. Пер­вая боль­шая война с Фран­циею будет последнею”.

* * *

Князь Алек­сандр Васи­лье­вич любил ско­рые ответы без оста­новки. Он хотел в сем роде испы­та­ния быть Лафа­те­ром: узна­вать, как тот — харак­тер чело­века по физио­но­мии, так он — по ответу. Мно­гие очень оши­ба­лись, думая, что, отве­чая ему скоро и нелепо, ему уго­ждали. Правда, он замол­чит, но оце­нит пусто­слова. При­веду здесь один при­мер. Одна­жды, еще нака­нуне, под­не­сен был рапорт о при­со­еди­не­нии к нашей армии 3500 сар­дин­ских войск. Несмотря на то, что он сие знал, под­хо­дил к каж­дому с вопро­сом о числе их. Вся­кий отве­чал нао­бум. Иной 5000, дру­гой 2000, а некто 20 000. “Ах, поми­луй Бог, как ты щедр!” — вскрик­нул и отско­чил от него. Но один гене­рал объ­явил истин­ное число. Тот­час шеп­нул он мне, чтобы при­гла­сить его к столу. За зав­тра­ком он пот­че­вал его из своих рук редь­кою, что у него почи­та­лось осо­бен­ным отли­чием. За обе­дом бесе­до­вал с ним и обра­тил раз­го­вор на необ­хо­ди­мую обя­зан­ность воен­ного началь­ника знать число сво­его вой­ска. “Румян­цев, — заклю­чил он, — знал не только число сво­его вой­ска, но и имена сол­дат. Чрез десять лет после Катуль­ского сра­же­ния узнал он в городе Орле сто­рожа, слу­жив­шего на той слав­ной битве рядо­вым; оста­но­вил его, назвал по имени и поцеловал”.

* * *

Когда, пред вступ­ле­нием нашим в Швей­ца­рию, при­был в армию гене­рал-майор граф Нико­лай Михай­ло­вич Камен­ский, то он пожа­ло­вал ко мне и про­сил меня пред­ста­вить его фельд­мар­шалу. Мы пошли к нему. Доро­гою заме­тил я в графе сму­ще­ние; он не скрыл от меня сво­его опа­се­ния, что, может быть, по извест­ным всем быв­шим между Алек­сан­дром Васи­лье­ви­чем и отцом его непри­ят­но­стям, не удо­сто­ится он бла­го­склон­ного при­ема. Я засме­ялся, ска­зав ему: “Худо, граф, зна­ете вы Суво­рова: но вы тот­час разу­ве­ри­тесь”. Едва лишь про­из­нес имя графа Камен­ского, как он уже обнял и рас­це­ло­вал его, с сими сло­вами: “Как! Сын друга моего будет со мною пожи­нать лавры, как я неко­гда с отцом его!” Про­чи­тав письмо от его роди­теля, про­сле­зился и про­из­нес: “Когда ты к батюшке будешь писать, то при­неси письмо, я при­пишу”. Мы пошли к обедне. Вдруг с кры­лоса под­бе­жал граф к Нико­лаю Михай­ло­вичу с вопро­сом: “Поет ли его батюшка?” На ответ, что поет, отве­чал он: “Знаю, но без нот, а я по нотам”, — и побе­жал к пев­чим. По пере­ходе чрез Аль­пий­ские горы, когда граф Камен­ский отли­чился уже своим бес­стра­шием, нахо­дясь денно и ночно посреди ужа­сов и от непри­я­те­лей, и от сти­хий, без­от­лучно впе­реди сво­его полка; и пуля про­ле­тела сквозь его шляпу: под­нес он гене­ра­лис­си­мусу откры­тое письмо свое к отцу. Тут при­пи­сал Суво­ров между про­чим: “Юный сын ваш, ста­рый гене­рал”. Вос­по­ми­на­ние о сем дра­го­ценно моему сердцу: ибо на Аль­пий­ских горах свя­зан был между зна­ме­ни­тым, навеки неза­бвен­ным сим защит­ни­ком Оте­че­ства и мною тот креп­кий узел дру­же­ства, кото­рый не ослаб­нул и по конец его жизни.

* * *

В тот день, когда в городе Ней­тит­чене заве­щал мне князь у гроб­ницы Лау­дона сде­лать на своей над­пись: “Здесь лежит Суво­ров”, бесе­до­вал он много о смерти и эпи­та­фиях; также, что он желал бы поло­жить кости свои в Оте­че­стве. “Не пом­нишь ли, — обра­тясь ко мне, спро­сил, — какой памят­ник был воз­двиг­нут Еври­пиду?” К сча­стию, читал я о том недавно и начал: “Царь Маке­дон­ский, Архе­лай, воз­двиг­нул Еври­пиду памят­ник с над­пи­сью: Нико­гда память твоя, Еври­пид, не угас­нет. Но бли­ста­тель­ней­ший кено­тав в Афи­нах был сей: Вся Гре­ция памят­ник Еври­пиду. Земля Маке­дон­ская покры­вает токмо его кости”. Он про­из­нес: “Спа­сибо тебе, что ты пом­нишь. Еври­пид был в мире один, и памят­ник ему — единственный!”

* * *

Болен и болен, то есть, с уда­ре­нием над послед­ним сло­гом “лен”, раз­ли­чал князь. Про­сто болен, зна­чило у него истинно изне­мог­шего, кото­рый слег в постель; но болен с уда­ре­нием над “лен” был, по его мне­нию, тот, кото­рому нездо­ро­вится, кото­рому не так-то по себе, кото­рый при­хвор­нул; про­кля­тая миг­рень! И этого он не тер­пел. Все­гда спра­ши­вал о каком-нибудь боль­ном: “Что он: болен или болен?” Разу­ме­ется, чтоб не рас­сер­дить его, ответ был все­гда чистым язы­ком: болен, без непри­ят­ного уда­ре­ния. И тут повто­рял он свой рецепт из сло­вес­ного поуче­ния сол­да­там: “Бойся бога­дельни: немец­кие лекар­ствен­ницы изда­лека тух­лые, бес­силь­ные и вред­ные. Рус­ский сол­дат к ним не при­вык. У вас есть в арте­лях корешки, тра­вушки, мура­вушки. Сол­дат дорог. Помните, гос­пода! поле­вой лечеб­ник штаб-лекаря Бело­поль­ского. Бога­дельни пер­вый день мяг­кая постель. Вто­рой день фран­цуз­ская похлебка, тре­тий день ее, бра­тец, домо­вище к себе и тащит! Один уми­рает, а десять това­ри­щей хле­бают его смерт­ный дых”.

* * *

Если князь позна­ко­мится поко­роче с ино­стран­цем, то любил назы­вать его по имени и отче­ству. В быт­ность в Фин­лян­дии имел он под началь­ством своим инже­нер­ного гене­рал-май­ора, Прево-де-Люмьяна, кото­рому велел назы­ваться Ива­ном Ива­но­ви­чем; и тот по конец жизни своей слыл сими име­нами, хотя ни он, ни отец его Ива­нами не бывали.

* * *

Слова: “не могу знать”, “не умею доло­жить” или “ска­зать пола­гаю”, “может быть”, “мне кажется”, “я думаю” и все подоб­ное неопре­де­ли­тель­ное, могли его рас­сер­дить до чрез­вы­чай­но­сти. Один, при­над­ле­жав­ший к дипло­ма­ти­че­скому кор­пусу, имел несча­стие упо­треб­лять сии слова и никак не мог отвык­нуть. Он одна­жды довел князя до того, что тот велел рас­тво­рить окошки и двери и при­несть ладану, чтобы выку­рить и очи­стить воз­дух от зара­зи­тель­ного немо­гузнай­ства, и тут кри­чал он: “Про­кля­тая немо­гузнайка, намека, догадка, лживка, лукавка, крас­но­словка, дву­личка, веж­ливка, бес­тол­ковка, недо­молвка, ускро­мейка. Стыдно ска­зать, от немо­гузнайки много, много беды!” Подоб­ная схватка была у него в Мол­да­вии и с гене­ра­лом Дево­лан­том, кото­рый никак не хотел гово­рить “знаю” о таких вещах, кото­рые ему были неиз­вестны. Спор у него с Суво­ро­вым дошел до того, что он оста­вил обед и, вско­чив из окошка, убе­жал к себе на квар­тиру. Вслед за ним гнался Алек­сандр Васи­лье­вич, догнал его, при­ми­рился и сде­лался дру­гом. Дево­лант был гол­лан­дец. Суво­ров после того гова­ри­вал: “Теперь вижу я, почему испан­ский, Непо­бе­ди­мым назван­ный, флот Филиппа не мог усто­ять пред таким упорно гру­бым наро­дом, как гол­ланд­ский. И Петр Вели­кий ощу­тил то”.

* * *

Лорд Клин­тон, отлич­ного ума вели­ко­бри­та­нец, обе­дал у Суво­рова. В тот день обед начался в 9 часов попо­лу­ночи. Повару при­ка­зано изго­то­вить блюда к этому вре­мени, с тем заме­ча­нием, что англи­чане обе­дают поздно. Граф, как гово­рится, был совер­шенно в своей тарелке. Бесе­до­вал весьма при­ятно и поучи­тельно о важ­ных воен­ных исто­ри­че­ских пред­ме­тах и вос­хи­тил Клин­тона. На дру­гой день посе­тил сей меня и при­нес пока­зать письмо к другу сво­ему в Лон­доне. Так как я по-англий­ски не знаю, то про­сил его пере­весть. Он кое-как пере­дал мне на фран­цуз­ский язык, и я с доз­во­ле­ния его поло­жил на бумагу. Вот содер­жа­ние оного: “Сей час выхожу я из уче­ней­шей Воен­ной ака­де­мии, где были рас­суж­де­ния о воен­ном искус­стве, о Анни­бале, Цезаре, заме­ча­ния на ошибки Тюрення, принца Евге­ния, о нашем Мал­бо­руке, о штыке, и пр. и пр. Вы верно хотите знать, где эта Ака­де­мия и кто про­фес­соры? Уга­дайте!.. я обе­дал у Суво­рова: не помню, ел ли что, но помню с вос­тор­гом каж­дое его слово. Это наш Гар­рик, но на театре вели­ких про­ис­ше­ствий; это так­ти­че­ский Рем­брандт: как тот в живо­писи, так сей на войне — вол­шеб­ники! Боюсь только, чтобы он не зане­мог нашим спли­ном: но от богат­ства побед. И этот умней­ший муж взду­мал меня уве­рять, что он ничего не знает, ничему не учился, без вос­пи­та­ния и что его по спра­вед­ли­во­сти назы­вают Ван­да­лом. Нако­нец оста­но­вил я его сими сло­вами: “Если вам удастся обма­ны­вать нас, ваших совре­мен­ни­ков, то не удастся обма­нуть потом­ков; впро­чем, и в самом потом­стве оста­не­тесь вы Иеро­гли­фом”. Он замол­чал, начал кор­чить лицо, крив­ляться, делать неве­ро­ят­ные гри­масы, и проч.”. Я отва­жился про­чи­тать графу сию выписку, и он отве­чал: “Ах! Поми­луй Бог, кто бы поду­мал, что и доб­рый Клин­тон был у меня шпи­о­ном? Сам вино­ват, слиш­ком рас­крылся: не было пуговиц”.

* * *

Порт­рет Суво­рова напи­сан был Мил­ле­ром. Он гото­вился уже отвезти в Дрез­ден; но был в недо­уме­нии, пока­зать ли его тому ори­ги­налу, кото­рый нико­гда не хотел видеть себя и в зер­кале, или, как г. Мил­лер изъ­яс­нялся, не хотел видеть и в копии дру­гого Суво­рова. Я при­со­ве­то­вал ему пойти со мною и пока­зать ему. Мы при­шли. Князь, едва взгля­нув, спро­сил: “Полезны ли вам были пси­хо­ло­ги­че­ские мои рас­суж­де­ния о самом себе?” — “Очень! — отве­чал тот, — для начер­та­ния харак­те­ров при­годно все, и даже мелочи. Тол­пою не заме­ча­е­мые черты дела­ются для арти­ста, изоб­ре­та­теля души в теле, весьма важ­ными. Счаст­ливо пере­не­сен­ные на холст, они дают порт­рету всю физио­но­мию. До сего не вдох­но­вен­ный худож­ник нико­гда не дости­гает. Рубенс, по спра­вед­ли­во­сти про­воз­гла­шен­ный кня­зем Нидер­ланд­ской школы, изоб­ра­зил сме­ю­ще­еся дитя. Один миг вол­шеб­ной его кисти — и дитя, к изум­ле­нию всех пред­сто­я­щих, пла­чет. Я не Рубенс! Но он бы пер­вый раз поза­ви­до­вал теперь моему сча­стию!” Граф поце­ло­вал его от души и велел мне запи­сать: “Рубенс, Мил­лер! — слава твор­че­скому Гению живо­писи”. “Эти слова, — ска­зал Мил­лер в исступ­ле­нии, — из уст Суво­рова дают бессмертие!”

* * *

Раз­го­во­ри­лись за обе­дом о труд­но­стях узна­вать людей. “Да, правда, — ска­зал князь Алек­сандр Васи­лье­вич, — только Петру Вели­кому предо­став­лена была вели­кая тайна выби­рать людей: взгля­нул на сол­дата Румян­цева, и он офи­цер, посол, вель­можа; а тот за сие отбла­го­да­рил Рос­сии сыном своим, Заду­най­ским. Мои мысли: вывеска дура­ков — гор­дость; людей посред­ствен­ного ума — под­лость; а чело­века истин­ных досто­инств — воз­вы­шен­ность чувств, при­кры­тая скромностию”.

* * *

По воз­вра­ще­нии моем из Вене­ции отдал я фельд­мар­шалу в его каби­нете отчет в моих пору­че­ниях. За обе­дом рас­спра­ши­вал он меня о мно­гих подроб­но­стях сего чудес­ного, един­ствен­ного в свете, как будто из волн мор­ских воз­ни­ка­ю­щего града. Я рас­ска­зы­вал ему все, что в тече­ние трех дней мог заме­тить любо­пыт­ного. Он вздох­нул, вспом­нив о преж­нем вели­чии сей Царицы морей, о блеске ее тор­говли; но бла­го­да­рил Бога, что адская поли­ти­че­ская инкви­зи­ция погло­щена ее же вол­нами. Между мно­гими рас­ска­зами упо­мя­нул я, как там в трак­тире (Caza di Pedrillo), за общим обе­ден­ным сто­лом, пора­зил меня сосед сими сло­вами: “Chez nous a Petersbourg”, т. е. “у нас в Петер­бурге”. Не пола­гая никак уви­деть здесь рус­ского, я вскрик­нул с исступ­ле­нием по-рус­ски: “Как! Вы были в Петер­бурге?” Ответ его: “Я там родился”. “Этого довольно, — про­дол­жал я, — теперь знаю, хотя вы мне и не были зна­комы, что вы гуляли там со мною по гра­нит­ной набе­реж­ной, в Лет­нем саду, по ост­ро­вам, пили со мною нев­скую воду, слы­шали со мною тот же коло­коль­ный звон, тот же бара­бан и, объ­е­хав, как и я, мно­же­ство горо­дов, ска­жите также со мною вме­сте: “Нет краше матушки Москвы и Петербурга!””

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки