Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово

Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово

(19 голосов3.9 из 5)

Оглавление
След. глава

<Предисловие>

Бабушка моя, матуш­кина мать[1], Ели­за­вета Пет­ровна Янь­кова, роди­лась 29 марта 1768 года. Она была дочь Петра Михай­ло­вича Рим­ского-Кор­са­кова, жена­того на княжне Пела­гее Нико­ла­евне Щер­ба­то­вой. Мать Петра Михай­ло­вича, Евпрак­сия Васи­льевна, была дочь исто­рика Васи­лия Ники­тича Татищева.

Бабушка скон­ча­лась 3 марта 1861 года, сохра­нив почти до самой своей кон­чины твер­дую память, в осо­бен­но­сти когда речь каса­лась про­шлого. Все члены рода Кор­са­ко­вых жили весьма долго, но бабушка Ели­за­вета Пет­ровна всех пре­взо­шла своим дол­го­ден­ствием. Она живо пом­нила все пре­да­ния семей­ства, вос­хо­див­шие до вре­мен Петра I, и рас­ска­зы­вала с уди­ви­тель­ною подроб­но­стью, помня ино­гда года и числа: кто был на ком женат, у кого было сколько детей, сло­вом ска­зать, она была живою лето­пи­сью всего XVIII сто­ле­тия и поло­вины XIX.

Я начал пом­нить мою бабушку с 1830 года, со вре­мени пер­вой холеры:[2] ей было тогда 62 года. Она жила посто­янно в Москве, в соб­ствен­ном доме, в при­ходе у Тро­ицы[3] в Зубове, в Штат­ном пере­улке, между Пре­чи­стен­кой и Осто­жен­кой. Мне было тогда три года: мы жили в деревне в сорока вер­стах от Москвы; это было осе­нью, в конце авгу­ста или в сен­тябре. Помню, что раз вече­ром в гости­ной я заснул у матушки на диване, за ее спи­ной. Про­сы­па­юсь — поданы свечи; пред матуш­кой стоит жена упра­ви­теля Наста­сья Пла­то­новна, и матушка читает ей вслух письмо, полу­чен­ное от бабушки. Она писала: «Милый друг мой, Гру­шенька, при­ез­жай ско­рее в Москву: нас посе­тил гнев Божий, смер­то­нос­ное повет­рие, кото­рое назы­вают холе­рой. Смерт­ность ужас­ная: люди мрут как мухи. При­ез­жай, моя голу­бушка, я одна: Клео­патра еще не воз­вра­ща­лась; она и Авдо­тья Федо­ровна у Анночки {Клео­патра Дмит­ри­евна, млад­шая сестра матушки, девица, кото­рая жила с бабуш­кой. Анночка, то есть Анна Дмит­ри­евна Посни­кова, вто­рая дочь бабушки, нахо­див­ша­яся тогда в костром­ской деревне Гре­мя­чеве. Авдо­тья Федо­ровна Бары­кова, дочь одного туль­ского дво­ря­нина, кото­рую по выходе из инсти­тута бабушка взяла к себе пого­стить, очень полю­била ее и не пустила к отцу, и про­жила она у бабушки до сво­его заму­же­ства, с 1816 до 1834 года.} в Гре­мя­чеве. Что тебе делать одной с ребен­ком в деревне: ежели Гос­подь опре­де­лил нам уме­реть, так уж лучше при­ез­жай уми­рать со мною, умрем вме­сте; на людях, гово­рят, и смерть красна. Жду тебя, моя милая, Гос­подь с тобою». {Это письмо уце­лело; спи­сы­ваю его слово в слово.}

На сле­ду­ю­щий день мы поехали в Москву. Как мы ехали, не помню; памятно мне только, что, когда мы при­е­хали к Бутыр­ской заставе, было уже совер­шенно темно и вдруг нас оза­рил яркий свет: были раз­ло­жены боль­шие костры по обеим сто­ро­нам дороги у самой заставы.

Я спал во время дороги, но когда карета вдруг оста­но­ви­лась, я проснулся.

Слышу, матушка спра­ши­вает у кого-то:

— Что это такое? Отчего раз­ло­жены костры?

— Велено оку­ри­вать тех, кото­рые въез­жают в город, — отве­чал чей-то голос в темноте.

Чело­век наш пошел в кара­уль­ную при заставе рас­пи­сы­ваться в книге: кто и откуда едет (как это тогда води­лось, покуда с устрой­ством желез­ных дорог в 1852 году[4] на заста­вах не были сняты шлаг­баумы и въезд в города не сде­лался совер­шенно свободным).

Матушка гово­рит моей няне старушке:

— Няня, спу­сти стекло и спроси, отчего это казак стоит у огня? Няня спу­стила стекло, высу­нула голову и с кем-то гово­рила; я, верно, или не понял, или не слы­хал ее слов, но только слышу, она пере­дает матушке шепо­том, чтобы меня не раз­бу­дить: «Это, вишь, пикет, казаки постав­лены, город оцеп­лен; и мерт­вое тело лежит…»

— Ах, Боже мой! — вос­клик­нула матушка.

Мне стало почему-то вдруг страшно, и я громко заплакал.

Матушка взяла меня на колени, крепко поце­ло­вала и стала мне что-то гово­рить. Между тем чело­век рас­пи­сался, под­няли шлаг­баум, и мы въе­хали в город.

Я совер­шенно раз­гу­лялся ото сна и стал вни­ма­тельно смот­реть в окно: вижу фонари, лавки осве­щен­ные, по ули­цам ездят в каре­тах. Все это меня зани­мало, и всё мы ехали, ехали — мне пока­за­лось, очень долго и далеко. Нако­нец матушка гово­рит мне: «Сними шляпу и пере­кре­стись, мой хоро­ший; вот цер­ковь, это наш при­ход, сей­час приедем…»

И точно, вскоре мы въе­хали на двор. Меня вынули из кареты и понесли в дом.

Бабушка вышла встре­тить нас в залу и обняла матушку, а ко мне нагну­лась и меня рас­це­ло­вала. Это сви­да­ние матушки и бабушки живо вре­за­лось в мою память и пред­став­ля­ется мне как самое дав­нее, пер­вое мое вос­по­ми­на­ние. С этого дня я начи­наю пом­нить бабушку, ее зубов­ский дом, при­ход наш, сад и все то, чем я был посто­янно окру­жен до 1838 года, когда мы от бабушки пере­ехали на житье в соб­ствен­ный дом.

Мы вошли в гости­ную: боль­шая жел­тая ком­ната; налево три боль­ших окна; в про­стен­ках зер­кала с под­сто­льями темно-крас­ного дерева, как и вся мебель в гости­ной. Направо от вход­ной двери решетка с плю­щом и за нею диван, стол и несколько кресел.

Напро­тив окон, у сред­ней стены, диван огром­ного раз­мера, оби­тый крас­ным шело­ном; пред дива­ном стол оваль­ный, тоже очень боль­шой, а на столе боль­шая зеле­ная жестя­ная лампа тускло горит под мато­вым стек­лян­ным круг­лым кол­па­ком. У стены, про­ти­во­по­лож­ной вход­ной двери, неболь­шой диван с шитыми подуш­ками и на нем по вече­рам все­гда сидит бабушка и рабо­тает: вяжет филе или шну­ро­чек или что-нибудь на тол­стых спи­цах из раз­ных шер­стей. Пред нею чет­ве­ро­уголь­ный про­дол­го­ва­тый стол, покры­тый пест­рою кле­ен­кой с изоб­ра­же­нием ска­чу­щей тройки; на столе две вос­ко­вые свечи в высо­ких хру­сталь­ных с брон­зой под­свеч­ни­ках и брон­зо­вый коло­коль­чик с пету­хом. Напро­тив бабушки у стола кресло, в кото­рое села матушка и стала слу­шать, что гово­рит бабушка; а я, доволь­ный, что после непо­движ­ного сиде­ния в карете могу рас­пра­вить ноги, отпра­вился по всем ком­на­там все осмат­ри­вать с любо­пыт­ством, как будто види­мое мною видел в пер­вый раз.

Надобно думать, что я до тех пор был еще слиш­ком мал и ничего еще не пони­мал, потому что все, что пред­став­ля­лось моим взгля­дам, мне каза­лось совер­шенно новым.

Поутру бабушка кушала свой кофе у себя в каби­нете, и пока не отку­шает, дверь в гости­ную не отво­ря­лась; в 10 часов замок у двери щелк­нет со зво­ном, бабушка выхо­дит в гости­ную и направо от каби­нет­ной двери садится у окна в мяг­кое глу­бо­кое кресло и рабо­тает у малень­кого сто­лика до обеда, то есть до трех часов, а если рабо­тает в пяль­цах — выши­вает ковер, то оста­ется в своем каби­нете и сидит на диване про­тив вход­ной двери из гости­ной и видит тот­час, кто вхо­дит из залы. Когда она бывала дома, то при­ни­мали прямо без доклада.

Опишу наруж­ность бабушки, како­вою я начал ее пом­нить с дет­ства и како­вою, с едва замет­ною для меня пере­ме­ной, она оста­лась до самой ее кон­чины в 1861 году, когда ей было 93 года.

Бабушка была малень­кая худень­кая ста­рушка с весьма при­ят­ным блед­ным лицом; на ней тюле­вый чепец с широ­ким рюшем надви­нут на самый лоб, так что волос совсем не видать; таф­тя­ное пла­тье с очень высо­ким воро­том и около шеи тюле­вый рюше­вый барок; сверху наки­нут на плечи боль­шой тем­ный пла­ток из лег­кой шер­стя­ной ткани или чер­ный шел­ко­вый пала­тин. Как мно­гие ста­рушки ее вре­мени, она оста­но­ви­лась на извест­ной моде, ей при­ли­че­ство­вав­шей (1820‑х годов), и с тех пор до самой кон­чины своей про­дол­жала носить и чепец, и пла­тье одна­жды усво­ен­ного ею покроя. Это несо­вре­мен­ное оде­я­ние не каза­лось на ней стран­ным, напро­тив того: неволь­ное вну­шало каж­дому ува­же­ние к ста­рушке, кото­рая, чуж­да­ясь непо­сто­ян­ства и край­но­стей моды, с чув­ством соб­ствен­ного досто­ин­ства оста­вила за собой право оде­ваться, как ей было удобно, как бы счи­тая одежду не пово­дом к излиш­нему щеголь­ству, но только сред­ством, изоб­ре­тен­ным необ­хо­ди­мо­стью, при­лич­ным обра­зом удобно и покойно себя чем-нибудь прикрыть.

Десять лет моего дет­ства про­вел я в доме бабушки и с дет­ства слы­шал ее рас­сказы, но немно­гое от слы­шан­ного тогда оста­лось в моей памяти; я был еще так мал, что не при­да­вал насто­я­щего зна­че­ния слы­шан­ному мною и то, что слы­шал сего­дня, — забы­вал зав­тра. Десять лет спу­стя, когда, лишив­шись своей неза­муж­ней дочери,[5] с кото­рою она жила, бабушка пере­ехала на житье к нам в дом и жила с нами до своей кон­чины, в эти две­на­дцать лет слы­шан­ное мною живо вре­за­лось в мою память, потому что мно­гое было мною тогда же подробно запи­сано. В числе этих две­на­дцати лет мы про­вели без­вы­ездно три года — 53, 54 и 55 — в деревне, и тут в длин­ные зим­ние вечера бабушка любила вспо­ми­нать о своей про­шлой жизни и нередко повто­ряла одно и то же.

То, что я тогда запи­сал, могу пере­дать со всею пол­но­той подроб­но­стей, кото­рые дока­зы­вают, что гово­рит оче­ви­дец, при­по­ми­на­ю­щий когда-то виден­ное, а то, что я поза­бы­вал или ино­гда и ленился запи­сы­вать подробно, слиш­ком дове­ряя своей памяти, я пере­даю только в очер­та­ниях и крат­ких сло­вах, не желая вымыш­лять и опа­са­ясь иска­зить точ­ность мне переданного.

Все те мелоч­ные подроб­но­сти еже­днев­ной нашей жизни, кото­рыми мы пре­не­бре­гаем в насто­я­щее время, счи­тая их излиш­ними и уто­ми­тель­ными, ста­но­вятся дра­го­цен­ными по про­ше­ствии сто­ле­тия, потому что живо рисуют пред нами нравы, обы­чаи, при­вычки давно исчез­нув­шего поко­ле­ния и жизнь, имев­шую совер­шенно дру­гой склад, чем наша.

Я несколько раз пытался пред­ла­гать бабушке дик­то­вать мне ее вос­по­ми­на­ния, но она все­гда отвер­гала мои попытки при ней писать ее записки и обык­но­венно гова­ри­вала мне: «Ста­точ­ное ли это дело, чтоб я тебе дик­то­вала? Да я и ска­зать-то ничего тебе не сумею; я дав­ным-давно все пере­за­была, а ежели что я рас­ска­зы­ваю и тебе пока­жется инте­рес­ным, так ты и запиши, а боль­шего от меня не жди, мой милый».

Так мне и при­хо­ди­лось делать: запи­сы­вать украд­кой и потом при­во­дить в поря­док и один рас­сказ при­со­еди­нять к дру­гому. Будучи в насто­я­щее время един­ствен­ным хра­ни­те­лем этих пре­да­ний и рас­ска­зов, я счел своим дол­гом поде­литься этими сло­вес­ными памят­ни­ками про­шед­шего со всеми люби­те­лями ста­рины и рас­су­дил, что мне как моск­вичу всего лучше и при­лич­нее напе­ча­тать их в Москве,[6] тем более, что в мос­ков­ском обще­стве най­дутся люди, по пре­да­нию име­ю­щие поня­тие о лицах, упо­ми­на­е­мых в рас­ска­зах ста­рушки, про­жив­шей всю свою жизнь в Москве.

1877 года, ноября 1 дня.

При­ме­ча­ния

Рас­сказы бабушки из вос­по­ми­на­ний пяти поко­ле­ний, запи­сан­ные и собран­ные ее вну­ком Д. Благово

Впер­вые опуб­ли­ко­вано в жур­нале «Рус­ский вест­ник»: <Пре­ди­сло­вие> и Глава пер­вая — 1878, No 3, с. 326–373; Главы вторая—четвертая — 1878, No 4, с. 709–750; Главы пятая—седьмая {Глава седь­мая названа в оглав­ле­нии жур­нала, но в тек­сте ее нет: оче­видно, это про­стой сбой в счете глав: за шестой сле­дует вось­мая.} — 1878, No 5, с. 386–419; Глава вось­мая — 1878, No 7, с. 186–201; Глава девя­тая — 1878, No 8, с. 716–759; Главы деся­тая и один­на­дца­тая — 1878, No 9, с. 153–205; Главы две­на­дца­тая и три­на­дца­тая — 1879, No 7, с. 211–265; Главы четыр­на­дца­тая и пят­на­дца­тая — 1879, No 10, с. 603–643; Главы шест­на­дца­тая и сем­на­дца­тая — 1880, No 4, с. 727–768; Главы восем­на­дца­тая и девят­на­дца­тая — 1880, No 7, с. 285–360.

Отдель­ным изда­нием книга вышла в 1885 г. в изда­нии А. С. Суво­рина. Печа­та­ется по этому изда­нию со свер­кой и исправ­ле­ни­ями по жур­наль­ной пуб­ли­ка­ции (кор­рек­туры отдель­ного изда­ния Д. Д. Бла­гово, оче­видно, не дер­жал, чем и объ­яс­ня­ется, что в него пере­шел сбой нуме­ра­ции глав книги, а также остался неза­ме­чен­ным про­пуск в послед­ней строке главки V Главы три­на­дца­той, в жур­наль­ной пуб­ли­ка­ции — четырнадцатой).

В насто­я­щем изда­нии орфо­гра­фия и пунк­ту­а­ция тек­стов при­бли­жены к совре­мен­ным. Сохра­нены лишь неко­то­рые язы­ко­вые осо­бен­но­сти, харак­тер­ные для рече­вой манеры рас­сказ­чицы («мино­вет» вм. «менуэт», «омеб­ли­ровка», «пала­тин», «шка­ту­ночка», «окны», «дён» вм. «дней», «ябло­ков», «ста­ро­об­раз» вм. «ста­ро­об­ра­зен» и т. п.); сохра­нена также про­пис­ная буква в назва­ниях хри­сти­ан­ских празд­ни­ков. Неточ­но­сти и ошибки, попав­шие в текст книги, исправ­ля­ются и в необ­хо­ди­мых слу­чаях ого­ва­ри­ва­ются в при­ме­ча­ниях. Угло­вые скобки озна­чают редак­тор­скую конъ­ек­туру. Объ­яс­ни­тель­ные при­ме­ча­ния к тек­сту даются по гла­вам с отдель­ной нуме­ра­цией внутри каж­дой главы. Все даты в тек­сте книги и в при­ме­ча­ниях отно­сятся к ста­рому стилю. Гео­гра­фи­че­ские назва­ния, в том числе назва­ния улиц, двор­цов, раз­лич­ного назна­че­ния зда­ний, пояс­ня­ются в спе­ци­аль­ном ука­за­теле, также в ука­за­теле (имен­ном) даются крат­кие пояс­не­ния к име­нам, не про­ком­мен­ти­ро­ван­ным в при­ме­ча­ниях. Уста­рев­шие и мало­упо­тре­би­тель­ные слова пояс­ня­ются в Словаре.

Пере­воды фран­цуз­ских тек­стов, выпол­нен­ные П. Р. Забо­ро­вым, даются в снос­ках с обо­зна­че­нием: Ред. Осталь­ные под­строч­ные при­ме­ча­ния при­над­ле­жат Д. Д. Благово.

Иллю­стра­ции подо­браны Н. В. Бла­гово; им же состав­лена и родо­слов­ная таб­лица Благово—Яньковых.

Редак­ция выра­жает бла­го­дар­ность потом­кам Е. П. Янь­ко­вой и Д. Д. Бла­гово — Никите Вла­ди­ми­ро­вичу Бла­гово и Вере Кон­стан­ти­новне Журавле­вой (Кор­са­ко­вой) за дея­тель­ную помощь в под­го­товке насто­я­щего изда­ния. В. К. Журавлева любезно предо­ста­вила в рас­по­ря­же­ние соста­ви­теля мате­ри­алы сво­его семей­ного архива и экзем­пляр книги «Рас­сказы бабушки…», содер­жа­щий цен­ные руко­пис­ные при­ме­ча­ния биб­лио­гра­фи­че­ского и кра­е­вед­че­ского характера.

[1]матуш­кина мать… — Матушка — мать Д. Д. Бла­гово Агра­фена Дмитриевна.

[2]со вре­мени пер­вой холеры.— Эта эпи­де­мия холеры была не пер­вой. Болезнь появ­ля­лась в Рос­сии и раньше: в 1817–1823, 1826 гг. На этот раз она дли­лась в Москве с 1830 по 1831 г.: “…город был оцеп­лен, по ули­цам тяну­лись возы с уми­ра­ю­щими и умер­шими, на дво­рах курился навоз и мож­же­вель­ник” (Пыляев, Ста­рая Москва, с. 416).

[3]в соб­ствен­ном доме, в при­ходе у Тро­ицы… — Этот дом не сохра­нился, так же как и цер­ковь Тро­ицы (на ее месте сей­час дом с мага­зи­ном «Березка» по Кро­пот­кин­ской ул.).

[4]с устрой­ством желез­ных дорог в 1852 году… — Пер­вая желез­ная дорога в Рос­сии, соеди­нив­шая Петер­бург с Пав­лов­ском и Цар­ским Селом, была вве­дена в дей­ствие в 1837 г., а к 1851 г. было закон­чено стро­и­тель­ство двух­пут­ной маги­страли Петербург—Москва.

[5]неза­муж­ней дочери… — Речь идет о К. Д. Яньковой.

[6]напе­ча­тать их в Москве… — Жур­нал «Рус­ский вест­ник», в кото­ром впер­вые печа­та­лись «Рас­сказы бабушки…», изда­вался в Москве.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки