Богомолье — Шмелев И.С.

Богомолье — Шмелев И.С.

(39 голосов4.3 из 5)

Свя­щен­ной памяти короля Югославии
Алек­сандра I1
бла­го­го­вейно посвя­щает автор.

О вы, напо­ми­на­ю­щие о Гос­поде, — не умолкайте!
Ис. 62:62

Царский золотой

Пет­ровки, самый раз­гар работ, — и отец целый день на строй­ках. При­каз­чик Василь Васи­лия и не ночует дома, а все в арте­лях. Гор­кин свое уже отслу­жил — «на покое», — и его тре­во­жат только в осо­бых слу­чаях, когда тре­бу­ется свой глаз. Работы у нас боль­шие, с какой-то «неустой­кой»: не кон­чишь к сроку — можно и про­го­реть. Спра­ши­ваю у Гор­кина: «Это что же такое — про­го­реть?» — А вот ски­нут послед­нюю рубаху — вот те и про­го­рел! Как про­го­рают-то… очень просто.

А с наро­дом совсем беда: к покосу бегут домой, в деревню, и самые-то золо­тые руки. Отец страшно оза­бо­чен, спе­шит-спе­шит, лет­ний его пиджак весь мок­рый, пошли жары, Кав­казка все ноги отмо­тала по построй­кам, с утра до вечера не рас­сед­лана. Слы­шишь — отец кричит:

— Полу­тор­ное плати, только попри­держи народ! Вот бедо­вый наро­дишка… ряди­лись, черти, — обе­ща­лись не ухо­дить к покосу, а у нас неустойки тысяч­ные… Да не в день­гах дело, а себя уро­ним. Вбей ты им, дура­кам, в башку… втрое ведь у меня полу­чат, чем со своих покосов!

— Вбивал‑с, всю глотку обо­рвал с ними… — раз­во­дит бес­по­мощно руками Василь Васи­лич, заметно поху­дев­ший, — ничего с ими не поде­ла­ешь, со спо­кон веку так. И сами пони­мают, а… гулянки им будто, трав­кой поба­ло­ваться. Как к покосу — уж тут ника­кими кала­чами не удер­жать, бегут. Воро­тятся — при­на­ля­гут, а покуда сброд­ных попри­най­мем. Как можно‑с, к сроку должны поспеть, будь-покой­ны‑с, уж догляжу То же гово­рит и Гор­кин, — а он все знает: покос — дело душев­ное, нельзя иначе, со спо­кон веку так; на травке поот­дох­нут — нагонят.

Ран­ним утром, солнце чуть над сара­ями, а у крыльца уже шара­бан. Отец сбе­гает по лест­нице, жуя на ходу кала­чик, пры­гает на под­ножку, а тут и Гор­кин, чего-то ему надо.

— Что тебе еще?.. — спра­ши­вает отец тре­вожно, раз­дра­женно, — какой еще незалад?

— Да все, слава Богу, ничего. А вот, хочу вот к Сер­гию Пре­по­доб­ному схо­дить помо­литься, по обе­ща­нию… взад-назад.

Отец бьет вож­жой Чалого и дер­гает на себя. Чалый взбры­ки­вает и крепко сечет по камню.

— Ты еще… с пустя­ками! Так вот тебе в самую горячку и при­спи­чило? помрешь — до Успе­нья погодишь?..

Отец зама­хи­ва­ется вож­жой — вот-вот укатит.

— Это не пустяки, к Пре­по­доб­ному схо­дить помо­литься… — гово­рит Гор­кин с уко­риз­ной, выпра­сты­вая запу­тав­шийся в вожже хвост Чалому. — Теп­лую бы пору захва­тить. А с Успе­нья ночи холод­ные пой­дут, дожжи… уж нескладно итить-то будет. Сколько вот годов все сбираюсь…

— А я тебя держу? Поез­жай по машине, в два дня упра­вишься. Сам пони­ма­ешь, время горя­чее, самые дела, а… как я тут без тебя? Да еще, не дай Бог, Косой запьянствует?..

— Гос­подь мило­стив, не запьян­ствует… он к зиме больше про­ши­ба­ется. А всех делов, Сер­гей Ива­ныч, не пере­де­ла­ешь. И годы мои такие, и…

— А, поми­рать собрался?

— Поми­рать не поми­рать, это уж Божья воля, а… как гово­рится, делов-то пуды, а она — туды!

— Как? кто?.. Куды — туды?.. — спра­ши­вает с раз­дра­же­нием отец, зама­хи­ва­ясь вожжой.

— Известно — кто. Она ждать не ста­нет — дела ли, не дела ли, — а все покончит.

Отец смот­рит на Гор­кина, на рас­пах­ну­тые ворота, кото­рые при­дер­жи­вает двор­ник, при­ку­сы­вает усы.

— Чу-дак… — гово­рит он негромко, будто на Чалого, машет рукой чему-то и выез­жает шагом на улицу.

Гор­кин идет рас­стро­ен­ный, кри­чит на меня в серд­цах: «Тебе говорю, отстань ты от меня, ради Хри­ста!» Но я не могу отстать. Он идет под навес, где рабо­тают сто­ляры, отшвы­ри­вает ногой стружки и чур­бачки и опять кри­чит на меня: «Ну, чего ты при­стал?..» Кри­чит и на сто­ля­ров чего-то и ухо­дит к себе в каморку. Я бегу в тупи­чок к забору, где у него окошко, сажусь сна­ружи на обли­цовку и спра­ши­ваю все то же: возь­мет ли меня с собой. Он раз­би­ра­ется в сун­дучке, под крыш­кой кото­рого накле­ена кар­тинка — «Тро­ице-Сер­ги­ева лавра», лоп­нув­шая по щел­кам и поли­няв­шая. Раз­би­ра­ется и ворчит:

— Не-эт, меня не удер­жите… к Серги-Тро­ице я уйду, к Пре­по­доб­ному… уйду. Все я да я… и без меня упра­ви­тесь. И Ондрюшка меня засту­пит, и Сте­пан спра­вится… по филен­кам-то при­гля­деть, велико дело! А по под­ря­дам сно­вать — про­шла моя пора. Косой не запьян­ствует, нечего бояться… коли дал мне слово-зарок — из ува­же­ния соблю­дет. Как раз самая пора, теп­лынь, народу теперь по всем доро­гам… Не-эт, меня не удержите.

— А меня-то… обе­щался ты, а?.. — спра­ши­ваю я его и чув­ствую горько-горько, что меня-то уж ни за что не пустят. — А меня-то, пустят меня с тобой, а?..

Он даже и не гля­дит на меня, все разбирается.

— Пустят тебя, не пустят… — это не мое дело, а я все равно уйду. Не-эт, не удер­жите… всех, брат, делов не пере­де­ла­ешь, не-эт… им и конца не будет. Пять годов, как Мар­тына схо­ро­нили, все сби­ра­юсь, сби­ра­юсь… Царица Небес­ная как меня сохра­нила, — пока­зы­вает Гор­кин на тем­ную иконку, кото­рую я знаю, — я к Ивер­ской сорок раз схо­дить пообе­щался4, и то не дохо­дил, осьм­на­дцать ходов за мной. И Пре­по­доб­ному тогда пообе­щался. Меня тогда и Мар­тын про­сил-поми­рал, на Пасхе как раз пять годов вышло вот: «Помо­лись за меня, Миша… сходи к Пре­по­доб­ному». Сам так и не собрался, помер. А тоже обе­щался, за грех…

— А за какой грех, скажи… — упра­ши­ваю я Гор­кина, но он не слушает.

Он выни­мает из сун­дучка рубаху, поло­тенце, хол­що­вые пор­тянки, боль­шой при­вяз­ной мешок, заплечный.

— Это вот возьму и это возьму… две сменки, да… И еще рубаху, рас­хо­жую, и при­ча­щаль­ную возьму, а ту на дорогу, про запас. А тут, зна­чит, у меня суха­рики.. — пошум­ли­вает он мешоч­ком, как сахар­ком, — с чай­ком попить — посо­сать, дорога-то даль­ная. Тут, стало быть, у меня чай-сахар… — сует он в мешок коробку из-под икры с выдав­лен­ной на крышке рыб­кой, — а лимон­чик уж на ходу при­хвачу, да… но-жичек, поминанье…сует он кни­жечку с вытес­нен­ным на ней золо­тым кре­сти­ком, кото­рую я тоже знаю, с рас­кра­шен­ными кар­тин­ками, как исхо­дит душа из тела и как она ходит по мытар­ствам, а за ней свет­лый Ангел, а внизу, в крас­ных язы­ках пла­мени, зеле­ные нечи­стые духи с вилами, — а это вот, за кого про­свирки вынуть, леест­рик… все по череду надо. А это Сане Юрцову варе­ньица баночку снесу, в квас­ной послу­ша­ние теперь несет, у Пре­по­доб­ного, в монахи гото­вится… от Москвы, скажу, поклон­чик-гостин­чик. Бара­но­чек возьму на дорожку…

Стр. 1 из 42 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

3 комментария

  • Александра М., 20.12.2018

    Вы пред­ставьте, эта книга напи­сана, когда Лавры вроде уже и не стало!! Кто мог хоть попро­бо­вать поду­мать, что всё вер­нётся? Однако Гос­подь может всё. Будем жить:)

     

    Ответить »
  • Фотиния М., 26.05.2016

    Светло и чисто стало на душе, спасибо.

    Ответить »
  • Ирина, 15.03.2016

    Хочется опи­сать чув­ства, кото­рые вызвала эта книга. Только слов не могу найти. Есть только слезы благодарности!!!

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки