<span class=bg_bpub_book_author>Гилберт Честертон</span> <br>Чарльз Диккенс

Гилберт Честертон
Чарльз Диккенс

(2 голоса5.0 из 5)

Оглавление

Автор и его герой

Андре Моруа ска­зал про эту книгу, что перед ним одна из луч­ших когда–либо напи­сан­ных био­гра­фий, и прежде всего потому, что это вовсе не биография.

Утвер­жде­ние пара­док­саль­ное, но вер­ное. В книге Честер­тона не най­дем мы пер­во­ос­нову любой био­гра­фии — костяк дат и собы­тий, на кото­рый опи­ра­ется повест­во­ва­ние. Книга эта — не плод ана­лиза уче­ного, а вос­тор­жен­ная дань почи­та­теля. Авто­ром дви­жет не стрем­ле­ние раз­вин­тить на состав­ные части пред­мет иссле­до­ва­ния и с лупой в руках раз­гля­деть меха­низм, — стрем­ле­ние, кото­рое под­час при­во­дит к неудаче при соби­ра­нии рас­чле­нен­ного воедино. Перед нами попытка силой любви и инту­и­ции постичь суть явле­ния во всей его целост­ной гармоничности.

Трудно назвать лите­ра­тур­ный жанр, кото­рого Гил­берт Кит Честер­тон — или Г.К.Ч., как назы­вали его совре­мен­ники, — не кос­нулся бы в своем твор­че­стве: романы и рас­сказы, стихи–шутки для детей и бал­лады в духе нео­ро­ман­тизма, пьесы и паро­дии, лите­ра­тур­ные био­гра­фии и раз­мыш­ле­ния на фило­соф­ские и рели­ги­оз­ные темы… Однако в созна­нии читателей–современников он был прежде всего, нет, не созда­те­лем рас­ска­зов о патере Бра­уне, герое, сопер­ни­чав­шем в извест­но­сти с Шер­ло­ком Холм­сом, а пуб­ли­ци­стом, бес­смен­ным кор­ре­спон­ден­том таких попу­ляр­ных изда­ний, как «Дейли ньюс», «Иллю­ст­рей­тед Лон­дон ньюс» и дру­гих, вели­ко­леп­ным поле­ми­стом, веду­щим дис­путы в лек­ци­он­ной ауди­то­рии, на газет­ной полосе либо в эфире, деба­ти­ру­ю­щим вопросы лите­ра­туры, поли­тики, морали с такими выда­ю­щи­мися оппо­нен­тами, как Бер­нард Шоу, Г. Уэллс, Редь­ярд Киплинг.

При жизни Честер­тон опуб­ли­ко­вал более два­дцати сбор­ни­ков эссе, состав­лен­ных из его выступ­ле­ний в пери­о­ди­че­ской печати. Однако его газет­ные и жур­наль­ные пуб­ли­ка­ции были столь мно­го­чис­ленны (в одном только «Иллю­ст­рей­тед Лон­дон ньюс» им было опуб­ли­ко­вано более 1600 эссе и заме­ток), что и после смерти писа­теля появ­ля­ются все новые и новые сбор­ники его литературно–критических ста­тей и рецензий.

Именно в эссе наи­бо­лее полно и после­до­ва­тельно выра­зи­лась твор­че­ская инди­ви­ду­аль­ность Честер­тона, его уди­ви­тель­ная спо­соб­ность опро­ки­ды­вать обще­при­ня­тые, но часто невер­ные мне­ния. Почти все осталь­ные жанры, в кото­рых про­бо­вал себя писа­тель, несут обя­за­тель­ный налет эссе­изма, пуб­ли­ци­стич­но­сти замысла. И лите­ра­тур­ные био­гра­фии Честер­тона по духу сво­ему — тоже эссе.

Про­бой пера в жанре био­гра­фии стала для Честер­тона книга о Роберте Бра­у­нинге, напи­сан­ная по заказу фирмы Мак­мил­лан для серии «Писа­тели Англии». Позд­нее сам автор так оха­рак­те­ри­зо­вал ее: «Книга о любви, сво­боде и поэ­зии, о моих соб­ствен­ных (весьма тогда нераз­ви­тых) взгля­дах на Бога и рели­гию и самые раз­ные мои тео­рии об опти­мизме и пес­си­мизме и о путях спа­се­ния мира: книга, в кото­рой имя Бра­у­нинга местами вкрап­лено, я бы ска­зал, с боль­шим искус­ством или по край­ней мере встре­ча­ется с при­стой­ной слу­чаю регу­ляр­но­стью. В книге очень мало био­гра­фи­че­ских фак­тов, но и те, что есть, почти все неверны; но кое–что в этой книге все–таки есть, хотя боюсь, что в ней больше моего соб­ствен­ного маль­чи­ше­ства, чем био­гра­фии Браунинга».

В той или иной сте­пени это при­зна­ние при­ме­нимо и к дру­гим лите­ра­тур­ным био­гра­фиям Честер­тона. Для них харак­те­рен неожи­дан­ный, субъ­ек­тив­ный, под­час пара­док­саль­ный автор­ский взгляд на пред­мет и обя­за­тельно — в свете Кон­цеп­ции, в кон­тек­сте «всего миро­зда­ния». Отсут­ствие стро­гого плана, оби­лие рас­суж­де­ний a propos, частые повторы мысли, неточ­но­сти в изло­же­нии фак­тов мало сму­щали Честер­тона. «Правда детали» при­но­си­лась в жертву «правде атмо­сферы». Когда кто–то обра­тил вни­ма­ние Честер­тона на то, что в его зна­ме­ни­той «Бал­ладе о белом коне» левый фланг дат­чан ата­кует левый фланг вой­ска короля Аль­фреда, писа­тель при­за­ду­мался, потом раз­ра­зился сме­хом, но так и не испра­вил ошибку.

Изда­тели порой при­хо­дили в отча­я­ние от коли­че­ства допу­щен­ных им небреж­но­стей при цити­ро­ва­нии — он даже при­пи­сал Бра­у­нингу целую сти­хо­твор­ную строку соб­ствен­ного сочи­не­ния. А Честер­тон невоз­му­тимо утвер­ждал, что не про­ме­няет свое глу­бин­ное зна­ние поэ­зии на «про­ти­во­есте­ствен­ную» выве­рен­ность строк: «Я цити­рую на память — и по склон­но­сти натуры, и из прин­ципа. Для того и суще­ствует лите­ра­тура, она должна быть кус­ком меня самого».

Честер­тон напи­сал много био­гра­фий — Бра­у­нинга и Дж. Уоттса, Чосера и Блейка, Сти­вен­сона и Бер­нарда Шоу… Однако нельзя ска­зать, что твор­че­ство каж­дого из них было «кус­ком» самого Честер­тона. А при его субъ­ек­тив­ном методе созда­ния био­гра­фии только «сли­я­ние» с пред­ме­том иссле­до­ва­ния и могло быть зало­гом успеха. Твор­че­ским неуда­чами стали «Блейк» и «Чосер»; твор­че­скими побе­дами — моно­гра­фия о писателях–викторианцах и осо­бенно книга о Диккенсе.

Почему же именно Дик­кенс ока­зался так бли­зок Честер­тону? Точек сопри­кос­но­ве­ния много — и если не внеш­него порядка, то сокро­вен­ных, глубинных.

Неболь­шого роста, подвиж­ный, неуго­мон­ный, кри­чаще оде­тый Дик­кенс и мас­сив­ный, непо­во­рот­ли­вый, флег­ма­тич­ный гигант Честер­тон, задра­пи­ро­ван­ный в широ­кий не по моде плащ, были во мно­гом род­ствен­ными нату­рами — доб­ро­же­ла­тель­ными и щед­рыми, фено­ме­нально рабо­то­спо­соб­ными и неусид­чи­выми, влюб­лен­ными в жизнь и легко рани­мыми. Оба тра­ди­ци­о­на­ли­сты и пат­ри­оты, оба в какой–то мере актеры в душе, одер­жи­мые любо­вью к театру мари­о­не­ток, к теат­раль­ной условности.

Но глав­ное, Дик­кенс был сво­его рода нравственно–идеологическим эта­ло­ном для Честер­тона. Стро­гая и после­до­ва­тель­ная (хотя и весьма нере­а­ли­стич­ная) кон­цеп­ция мира про­сту­пает во всех про­из­ве­де­ниях Честер­тона, будь то детек­тив­ные рас­сказы, уто­пи­че­ские романы–фантазии или кри­ти­че­ские эссе. Обли­чая совре­мен­ный ему само­до­воль­ный бур­жу­аз­ный праг­ма­тизм, не при­емля и реак­цию на него — эстет­ский дека­данс конца века, не раз­де­ляя и соци­а­ли­сти­че­ской про­граммы пере­устрой­ства мира, Честер­тон с непо­ко­ле­би­мым, хотя и наив­ным опти­миз­мом лелеял мечту о воз­рож­де­нии пат­ри­ар­халь­ных отно­ше­ний «доб­рой ста­рой Англии», выдви­гал план «разу­круп­не­ния про­мыш­лен­но­сти и децен­тра­ли­за­ции госу­дар­ства». Однако при всей анти­ис­то­рич­но­сти пред­ло­жен­ных им соци­аль­ных реформ в основе их была вера в «обык­но­вен­ного чело­века», убеж­ден­ность в бес­ко­неч­ной цен­но­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти. Вот этот–то свое­об­раз­ный демо­кра­тизм и тяга к кор­ням, к устоям влекли Честер­тона к Дик­кенсу, кото­рый, «словно памят­ник герою, напо­ми­нает нам, что полу­ча­ется, когда у писа­теля общие с наро­дом вкусы». Именно в Дик­кенсе видит он «без­гра­нич­ное, древ­нее весе­лье и дове­рие к людям», рас­по­знает здо­ро­вые тра­ди­ции карнавально–смеховой куль­туры, дела­ю­щие его истинно народ­ным писателем.

Но здесь, пожа­луй, пред­взя­тая Кон­цеп­ция чрез­мерно увле­кает Честер­тона. В своем стрем­ле­нии выявить народ­ную сущ­ность Дик­кенса Честер­тон ино­гда слиш­ком акцен­ти­рует «вне­вре­мен­ные», «фольк­лор­ные» основы его твор­че­ства, рас­смат­ри­вает писа­теля как «вели­кого мифо­творца». В то же время — и в какой–то мере про­ти­во­реча себе — Честер­тон отме­чает дей­ствен­ный гума­низм Дик­кенса, при­вет­ствует либе­раль­ные реформы, про­ве­де­нием кото­рых в жизнь англи­чане обя­заны вели­кому рома­ни­сту, а тем самым при­знает и соци­аль­ную зло­бо­днев­ность и пло­до­твор­ность твор­че­ства Диккенса.

Честер­тон про­слав­ляет Дик­кенса в тот период, когда веду­щая лите­ра­тур­ная тен­ден­ция стала гре­шить ака­де­ми­че­ским сно­биз­мом, когда сама попу­ляр­ность среди широ­кого круга чита­те­лей, сама обще­до­ступ­ность и демо­кра­тизм писа­тель­ского слова, по мне­нию сно­бов, нуж­да­лись в оправ­да­нии и не заслу­жи­вали одоб­ре­ния кри­тики. То была пере­ход­ная эпоха, слом веков, время попы­ток пере­смот­реть ста­рые формы искус­ства, момент зарож­де­ния новых школ и поиска новых прин­ци­пов отра­же­ния дей­стви­тель­но­сти. В поле­ми­че­ском стрем­ле­нии сбро­сить про­шлое «с корабля совре­мен­но­сти» не мог не постра­дать и Дик­кенс — цен­траль­ная фигура вик­то­ри­ан­ской Англии. Про­цесс кри­ти­че­ского пере­осмыс­ле­ния твор­че­ства Дик­кенса начался еще в про­шлом сто­ле­тии. Так, Генри Джеймс, сто­я­щий у исто­ков пси­хо­ло­ги­че­ского романа XX века, один из веду­щих пред­ста­ви­те­лей той «мелоч­ной, дотош­ной, ана­ли­ти­че­ской эпохи», как назы­вал ее Честер­тон, упре­кал Дик­кенса в «огра­ни­чен­но­сти» реа­лизма, в неправ­до­по­до­бии, кари­ка­тур­ной гро­теск­но­сти его героев: «Было бы оскорб­ле­нием чело­ве­че­ской при­роде поме­стить Дик­кенса среди вели­чай­ших писа­те­лей. Он создал всего лишь типажи… Он ничего не при­ба­вил к нашему зна­нию чело­ве­че­ского характера…»

Честер­тон с пылом высту­пает про­тив подоб­ных про­чте­ний; в его био­гра­фии Дик­кенс осмыс­лен в исто­ри­че­ском кон­тек­сте поро­див­шей его эпохи. Книга откры­ва­ется вос­тор­жен­ным пане­ги­ри­ком Фран­цуз­ской рево­лю­ции, в отсве­тах кото­рой только и мог родиться могу­чий дик­кен­сов­ский талант: «Дух тех вре­мен был духом рево­лю­ции, а глав­ной мыс­лью — мысль о равен­стве… При­знайте, что все равны, — и тут же появятся великие».

Отста­и­вает Честер­тон вели­чие Дик­кенса и в поле­мике с сим­во­ли­стами, кото­рым был про­ти­во­по­ка­зан без­удерж­ный дик­кен­сов­ский опти­мизм: те, кто ценил мрач­ные фан­та­зии Метер­линка, не поняли испол­нен­ных комизма гро­тес­ков Дик­кенса, а ведь «только на гро­теске, — утвер­ждает Честер­тон, — может усто­ять фило­со­фия радости».

В поле­мике с оппо­нен­тами Честер­тон под­би­рает ключ к интер­пре­та­ции всего твор­че­ства Дик­кенса: не искать в нем «жиз­не­по­до­бия», то есть фак­то­гра­фи­че­ской досто­вер­но­сти, эмпи­ризма пси­хо­ло­ги­че­ских наблю­де­ний — всего того, что Честер­тон, сле­дуя англо­языч­ной тра­ди­ции, име­нует «реа­лиз­мом»[1], — а раз­гля­деть за пре­уве­ли­че­нием, гро­тес­ком и услов­но­стью глу­бин­ную правду образа, правду вели­кого искус­ства. «Не то искус­ство похоже на жизнь, кото­рое ее копи­рует — ведь сама она не копи­рует ничего… Книги его — как жизнь, потому что, как и жизнь, они счи­та­ются только с собой и весело идут своим путем…»

В книге Честер­тона твор­че­ство Дик­кенса пред­стает как еди­ный уют­ный мир, более реаль­ный, чем повсе­днев­ная дей­стви­тель­ность. Автор не ана­ли­зи­рует романы как отдель­ные про­из­ве­де­ния искус­ства. «Нет рома­нов «Нико­лас Никльби» и «Наш общий друг». Есть сгустки теку­чего, слож­ного веще­ства по имени Дик­кенс, и в каж­дом сгустке непре­менно ока­жется и пре­вос­ход­ное, и очень сквер­ное… «Лавка древ­но­стей» сла­бее «Коп­пер­филда», но Сви­вел­лер не сла­бее Мико­бера. Каж­дый из этих вели­ко­леп­ных пер­со­на­жей может встре­титься где угодно. Почему бы Сэму Уэл­леру не забре­сти в «Никльби»? Почему бы май­ору Бег­стоку со свой­ствен­ной ему напо­ри­сто­стью не пере­мах­нуть из «Домби и сына» прямо в «Чез­л­вита»?»


[1] Содер­жа­ние, кото­рое вкла­ды­вает англо­языч­ная кри­тика в поня­тие «реа­лизм», зна­чи­тельно отли­ча­ется от при­ня­того в рус­ском и совет­ском лите­ра­ту­ро­ве­де­нии. Согласно боль­шин­ству англо­языч­ных сло­ва­рей лите­ра­ту­ро­вед­че­ских тер­ми­нов, под «реа­лиз­мом» под­ра­зу­ме­ва­ется стрем­ле­ние к бук­валь­ному копи­ро­ва­нию дей­стви­тель­но­сти; при этом «реа­лизм» часто высту­пает как сино­ним «нату­ра­лизма».

Комментировать

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки