Крестный ход над Невой

• Глава первая. Прямая в никуда
• В шаге от пропасти…
• Победа?
• Смертельный проигрыш
• Литейный мост
• Глава вторая. Первый друг
• После пробуждения
• Загадки и ответы
• Имя
• Протоиерей Стефан Черняев
• Глава третья. Литейный мост
• Обещанная тюря
• Господи, спаси и помилуй!
• Осколок
• Зловещие легенды и предания
• Гонения и репрессии
• Глава четвёртая. Видения
• Неужели любят?!
• В школе
• Чудо
• Глава пятая. Крестный путь
• Фотограф
• Паломничество
• Предательство Иуды
• Беззаконный суд
• Голгофа
• Глава шестая. Жизнь становится житием
• Одежды, подаренные Богом
• Священномученик Карп Эльб
• Контрреволюционная группа
• Отцы Николаи
• Прощание
• Глава седьмая. Крестный ход над Невой
• Ливень
• Находка
• Крестный ход над Невой
• Эпилог
• Даты жизни

Глава четвёртая. Видения

Неужели любят?!

Проснулся Степан как-то вдруг, будто его кто-то разбудил. Комнату ещё наполнял ночной мрак, но спать больше не хотелось. Грудь переполняла жажда жизни, как от первого большого вздоха в весеннем лесу — до головокружения, до звона в ушах. Хотелось смеяться и петь с вернувшимися после зимовки птицами.

Все ещё спали, и квартира была погасшей и непривычно тихой. Стёпа на цыпочках вышел из комнаты, которую делил с братом, едва касаясь пальцами скрипучего паркета, пробрался через коридор на кухню.

— О! привет, Стёпыч, — удивлённо прошептал папа.

— Ну ты даёшь, па! — вздрогнул Степан и тихо рассмеялся. — Ты прям как призрак! Я думал, здесь никого нет…

— Годы тренировок, — усмехнулся папа.

Он легко и проворно, а главное, совершенно беззвучно двигался в полумраке кухни, готовя завтрак.

— Стёпыч, как же я рад тебя увидеть! — Он обнял сына и звонко, как младенца, чмокнул его в затылок. — Давай вместе завтракать, как раньше бывало. Давай, а? Вот здорово будет!

— Я только — за! — прошептал Степан.

Он не знал, чем помочь, поэтому тихо сел за стол и стал наблюдать за тем, как папа наливает чай, делит напополам свою яичницу и торопливо, с кочками и ямками, намазывает масло на хлеб.

— Тебе нужно нарезать бутерброд на вагончики? — спросил отец, весело посмотрев на сына через плечо.

— Да нет… Я уже вырос, — грустно ответил Стёпа.

— Да-а-а, уже вырос… Что за жизнь-то?! — тяжело вздохнул отец. — Вот так в следующий раз тебя увижу, а чтобы поцеловать, придётся вставать на табуретку или подпрыгивать! Время бежит, время летит…

Ели молча. Папа торопился на работу, а Стёпа прислушивался к тихой боли, поскуливающей у него на душе.

«Почему всё теперь так? — думал мальчик. — Каждый живёт своей, какой-то отдельной, обособленной от других жизнью, и до остальных нет ни времени, ни интереса, ни сил. Раньше всё было иначе: меня все любили, я был так счастлив! Я всегда смеялся. А теперь…»

«А что теперь-то не так? — Степан вдруг услышал у себя в голове родной, немного скрипучий, весёлый голос Петруши. — Просто ты вырос, ешь целый кусок хлеба, и его не нужно нарезать для тебя на прямоугольные вагончики. И если ты будешь целыми днями смеяться, то это — явный признак чего-то нехорошего. Поверь мне, старому дураку. Это тебе не нужно. А вот посмотреть по сторонам очень даже пригодится… Вот папа твой уходит сейчас до самой ночи, а тебе половину завтрака отдал и не моргнул. Ты думаешь, это ничего не значит?! А по мне так — это и есть самая настоящая любовь…»

Мальчик подскочил от этой мысли как ужаленный, и не потому, что Петруша командовал в его мыслях и наводил там свой порядок, а потому, что сам он, как последний эгоист, даже не поблагодарил отца за заботу. А если честно, то даже и не заметил её.

— Ладно, Стёпыч, мне пора. Спасибо за компанию! Почаще бы так… — папа устало поднялся, обнял на прощание сына и пошёл в прихожую.

Ни одна сильно потрёпанная пластинка паркета не скрипнула под его шагами…

— Это тебе спасибо! — шепнул ему вслед мальчик.

Свет в холодильнике был таким ярким, что на некоторое время ослепил. Мелко моргая белёсыми ресницами, Стёпа торопливо сооружал горки бутербродов и засовывал их в пакет.

— Стой! Это тебе! — крикнул он, поймав отца уже на лестнице. — Я съел твою яичницу… Возьми хоть это…

Отец остановился.

— Вот это да! — удивлённо пожал он плечами. — Знаешь, я так редко вас вижу, что мне уже кажется, что я вам не нужен. Что вы меня забыли. Ты сказал, что я как призрак… Я уже давно чувствую себя призраком. Спасибо тебе, друг, что оживил!

Папа тяжело вздохнул и побежал вниз по лестнице, в глухой, ещё пустынный двор. На ходу он открыл сумку и, засовывая туда свёрток, не заметил, как из неё выпал светящийся в полумраке прямоугольник и шмыгнул под ступеньку.

Степан поднял его и, не вглядываясь, сразу узнал — это была фотография, на которой вся семья была в сборе, и все улыбались…

Стёпа вернулся на кухню, подсел к окну и взял чашку с остывшим чаем. Некоторые окна уже светились, за ними пробуждалась жизнь: мелькали тени, загорался и гас свет, начали хлопать двери подъездов, кисло аплодируя тем, кто встал ни свет ни заря, чтобы бежать на работу.

На столе лежала фотография, Степан смотрел на неё и думал: что такое любовь? Это внимание и забота? Но ведь они могут быть очень незаметными. Вот папа, например, работает с утра до ночи, заботясь о том, чтобы им было хорошо. Но он постоянно занят и поэтому ничего не замечает. Не знал и не защитил, когда его сына били, изводили со свету… Папа, наверное, так никогда и не узнает, что его, Степана, уже могло не быть на этом свете. Разве лично ему хорошо, что папа так заботится о них? Ведь он всегда ждал от него другого: защиты и поддержки. А их никогда не было. Всегда он оставался один на один со своими проблемами.

А Петруша? Кто он? Почему этот совершенно незнакомый человек всё про него знает, готов выслушать, смотрит без отвращения и издёвки. И оказался рядом именно в тот момент, когда Степан подошёл к самому краю?

«Петруша точно любит. Он даже весь светится. Он вообще всех любит», — отвечая своим мыслям, вслух проговорил Степан.

— Господи! Ты-то что здесь уже делаешь? — вскрикнула бабушка, включив свет. Она тоже умела неслышно ходить по скрипучему паркету. — Не спится? — спросила она, внимательно всматриваясь во внука поверх очков.

— Да, я уже давно встал. Папу даже проводил. Выспался, наверное…

— В школу-то собираешься идти? Или всё дурью продолжаешь маяться?

— Да ладно тебе, чего сразу-то?! — взъерошился Степан.

— Да ты не кипятись, — торопливо зашептала бабушка. — Ты знаешь, сколько раз уже звонила твоя классная преподавательница? Уйму! Со счёту сбилась. Всё на тебя жалуется, что уроки прогуливаешь, интереса к учёбе не проявляешь, на кружки не ходишь, с одноклассниками не общаешься. А я всё под старую дуру кошу и матери твоей ничего не передаю. Но пора уже и за ум браться! Пока на учёт не поставили… А ведь доиграешься! У нас в роду ни лентяев, ни прогульщиков отродясь не было!

— Наверное, меня вам подбросили, — с неприязнью усмехнулся Степан.

— Скажешь тоже… Подбросили его! Никогда такого не думала, наш ты весь от носков до макушечки! А вот то, что пора тебе взрослым становиться и учиться ответственность хотя бы за себя самого брать — это точно! Ладно, волком-то на меня не смотри, пусть с тобой родители воспитательную работу проводят, а мне ты вот что скажи: яичницу или кашу на завтрак будешь?

— Спасибо, бабуля, я уже позавтракал. С папой. А у нас кого-нибудь в роду убивали?

— Господи, помилуй! О чём это ты говоришь?! — Бабушка отмахнулась от него полотенцем. — Да и откуда мне про весь род знать? Про дореволюционных наших я вообще ничего не знаю, не принято было о них говорить: и мама моя молчала, и бабушка всегда молчала, даже про войну и блокаду ничего они мне не рассказывали. Я после войны родилась, следовательно, ничего не видела, кроме послевоенной нищеты…

— А в сталинские репрессии никто не попал? — уточнил Степан.

Бабушка задумалась, а потом сказала:

— А вот не знаю точно… Может, и попал… Есть несколько тёмных страниц в биографии моей бабушки. Но кто теперь что узнает? Столько десятилетий прошло, всё уже забыто и плесенью съедено.

И бабушка стала хлопотать над кастрюлей с кашей. А Степан подумал: «Ведь и она меня любит, она тоже всё время заботится обо мне…»

Вскоре квартира ожила, на кухне стали собираться все остальные члены семьи. Сначала пришла мама. Она выглядела так, будто не спала эту ночь, а разгружала вагоны с цементом. Серое, сильно похудевшее лицо её от усталости было лишено мимики и казалось маской, надетой на какого-то другого, незнакомого человека.

— Стёпушка! Здравствуй, дорогой. Ты уж встал?

Мама пыталась улыбнуться, но у неё это не получилось, только беспомощно вздрогнули уголки губ и тут же опустились.

— Так, понятно! Опять карапуз наш бузил! Он тебя замучает до смерти, попомни мои слова! — бабушка ткнула в мамину сторону ложкой, покрытой комочками манной каши.

— Спасибо, ты уже и кашку сварила… пойду, разбужу детей… Стёпушка, а ты-то покушал?

— Ага! — не вдаваясь в подробности, кивнул Степан.

Мальчик наблюдал, как мама заглянула в его комнату и окликнула брата, потом зашла в комнату бабушки, где жили сёстры. Степан смотрел, будто видел всё это впервые, будто со стороны, и пытался понять, почему каждый шаг, каждый жест матери отдаётся в его сердце такой сильной болью. Это обида? Или сочувствие?

Из комнаты родителей послышался пронзительный визг младшего брата.

— Ну понятно! Собрать детей она не успела… — философски заключила бабушка, разливая кашу по тарелкам.

— Почему? Я-то свободен, значит, пойду нянчиться… — усмехнулся Степан.

— Молодец! — подмигнула бабушка. — За это хвалю!

— Спасибо, родной! — столкнувшись с сыном в дверях, сказала мама. — Ты покачай его немножко, может, ещё поспит…

Она торопливо, будто скрывая навернувшиеся слёзы, на мгновение положила голову на плечо Стёпы и прошептала ещё раз:

– Спасибо! Я тебя очень люблю… Просто я так устала…

Маленький Гоша дрыгал руками и ногами, будто борясь с невидимой паутиной, и время от времени издавал громкий, резкий вопль. Степан подошёл к нему, осторожно и неловко взял его на руки. А потом стал ходить по комнате, укачивая брата, и хрустящим шёпотом напевать себе под нос: «Баюшки-баюшки, Гошка засыпаюшки…»

Комната родителей была похожа на музей семьи. Здесь было собрано много разных вещей, которые когда-то принадлежали ему, Наташе, Оле и Паше, а теперь перешли к младшему.

Было интересно увидеть их все в одном месте, как альбом со старыми воспоминаниями — у каждой вещи был свой, запомнившийся с раннего детства запах, свой звук, своя история.

Гоша, прижавшись к груди брата, охотно уснул, пустив длинную, блестящую слюну, и не мешал прислушиваться к воспоминаниям.

Почему-то ярче других перед глазами возникла сцена, как он, обняв новорожденную, сладко пахнущую лысую Наташку, громко смеялся, потому что у неё открывался только один глаз, который глядел невесть куда и тут же снова закрывался.

— Давай мне Гошу, я положу его в кроватку. Стёпушка, а тебе уже пора… Спасибо, что помог…

Мама осторожно, как противопехотную мину, взяла малыша и понесла его снова укладывать, а Степан выскользнул из комнаты.

— Стёпа, Стёпа! Привет! Это правда, что мы сегодня вместе в школу пойдём?! — запрыгала младшая сестра, радостно заглядывая ему в глаза.

— Конечно, это правда, — усмехнулся Степан, а про себя подумал: «Прямо какой-то необыкновенный сегодня день… Как праздник. А, собственно, что произошло такого необыкновенного? Ничего… Так должно быть всегда…»

«Вот-вот, — подтвердил Петруша, снова заглянув в его голову. — “Не любят, не любят…” А ради какого-такого дела ты их сам всех бросил? Не помогаешь, не заботишься, не жалеешь? Может, это ты их не любишь?! А?»

«Люблю!» — ответил ему Степан и улыбнулся.

— Да, сегодня мы идём в школу все вместе! — проговорил он вслух.

Двор был серым. По нему метался ветер, как будто его заперли здесь на всю ночь, а он соскучился и пытался отсюда выбраться.

По дороге в школу Паша взял Степана за руку и тихо, будто с трудом, проговорил:

— Стёпа… меня мальчики обещали убить, если я им не буду пирожки отдавать…

— Ты чего нам не сказал? — возмущённо воскликнула Наташа. — Да мы бы этим «мальчикам» устроили весёлую жизнь! Да, Олька?

— Конечно! — азартно подтвердила та.

— Ага, устроили бы… А меня бы потом ещё и дразнить все стали… что я за юбками прячусь, что меня девчонки спасают… — грустно сказал Паша.

В отличие от своих боевых сестёр он был молчаливым, тихим и замкнутым. И складом характера он больше походил на старшего брата.

— И тебя обижают?! — потрясённо воскликнул Степан. — Я не знал… Тебя-то почему?! Ты красивый, у тебя хорошие оценки…

— Ой, как будто ты в школе не учился! — копируя бабушкин жест, махнула рукой Наташка. — Дразнят всех, кто отпора не даёт! Меня, например, никто не дразнит! А я не красавица и учусь на тройки! У меня только по физре твёрдая пятёрка. Зато я хожу на тхэквондо и могу кому угодно зубы пересчитать… ногой. — Девочка заливисто рассмеялась.

— Прости, Пашка, я, правда, не знал… Но ты ничего не бойся, в столовку я сегодня с тобой пойду…

В школе

До звонка было ещё далеко. Степан давно не приходил так рано в школу. Найдя нужный класс, он сел на корточки, привалившись к стене коридора, и задумался. Сегодня всё было каким-то странным, и, конечно, не потому, что впервые за долгое время он поговорил с родственниками, и даже не потому, что то и дело в его мысли вклинивался Петруша. Стёпе казалось, что всё сегодня он видит со стороны, глазами своего нового друга — и это было очень непривычно и странно, и неудобно. Обида, которая заполнила всё его существо, заглушалась сочувствием, а вместо раздражения начала проклёвываться на душе жалость и к маме, и к папе. И к Пашке. «Я обижаюсь на папу, что он меня не защитил. Но я ведь тоже не заступился за младшего брата. И даже не знал, что ему нужна моя помощь. А чем я-то был так занят? Только своей обидой…»

Все эти мысли бушевали в его голове с шумом и напором морского прибоя. Вопросов было больше, чем ответов. В таком смятённом состоянии Степан не заметил, как к нему подошёл Красавчик. Его лицо было перекошено ненавистью, взгляд сверкал и колол.

— Ты думаешь, что самый умный? Да? — проскрежетал он. — Я тебя так разукрашу, что родная мамочка не узнает! Ты зря начал пищать против меня, крыса!

От этих слов Стёпа машинально сжался, но вдруг, будто какая-то пружина против его воли распрямилась в нём, с силой подбросив с места. Степан резко встал и выпрямился. Прямо, не мигая и не отводя глаз, он посмотрел на своего главного врага.

«Ай-я-яй, да ведь он совсем горемычный, — услышал Стёпа голос Петруши. — Ему совсем плохо на этом свете живётся. Без любви даже цветочки вянут… А деткам совсем тошно… Только колючки выживают…»

И в этот момент, как воспоминание, как сцена из давно забытого фильма, в голове начали пролистываться кадры из жизни Красавчика, которые были спрятаны ото всех четырьмя стенами его богатой, но запущенной из-за безразличия квартиры. Стёпа увидел, с какой злобой бил Красавчика его пьяный отец, кулаком в перстнях. Как швыряла его за малейшую провинность по всем комнатам шикарная, но бездушная женщина, которая была ему матерью. А потом, чтобы замаскировать свою ненависть и агрессию, родители дарили ему дорогие подарки, откупаясь товарами со скидкой и от сына, и от своей совести.

— Ты чего пялишь на меня свои поросячьи глазки?! Как ты смеешь?! — выходя из себя, закричал Красавчик.

— Ударь меня, — ответил Степан. Руки его дрожали, перед глазами маячили чёрные пятна, но голос звучал спокойно и уверенно. — Ты ведь не умеешь жить иначе. Ударь-ударь, я правду говорю. Ударь так, как тебя бьёт отец, когда напьётся, или мать, когда возвращается домой из своих путешествий и ненавидит тебя и свою жизнь. Я не буду сопротивляться. И не дам сдачи. Но не потому, что я тебя боюсь. Я теперь точно знаю, что жизнь должна быть другой. Я хочу, чтобы и ты это тоже понял. Главное — не сила. Главное богатство — не деньги.

— Откуда ты знаешь про меня?! — выдавил из себя Красавчик, вцепился в чуб и, пряча глаза от собравшихся одноклассников, побежал по коридору к лестнице.

А Стёпа стоял и смотрел ему вслед без ненависти и без торжества, а с сочувствием: «Какой это ужас, когда тебя по-настоящему никто не любит! — И вдруг его осенила ещё одна мысль: — Если бы не он, такой злой и надменный, я бы никогда не понял, что такое любовь. Ужас, я бы и с Петрушей не познакомился!»

«Вот-вот, и не познакомились бы! — радостно подтвердил старичок. — А мне, дураку, запомнилось, как ты говорил, что никогда-никогда не поблагодаришь своих учителей… А на деле вон как всё повернулось!»

Начался урок математики. Скрипел по доске мел, учительница монотонно объясняла новую тему, возвышая голос, только задавая какие-то вопросы.

Стёпа украдкой вглядывался в своих одноклассников. Теперь он понимал, что никого из них до этого момента по-настоящему не знал. В голове его, как в комментаторской будке, засел Петруша и комментировал всё, что попадалось мальчику на глаза.

Оказалось, что Таня, серая мышка — сирота, её с самого раннего детства воспитывает бабушка. И Таня помнит своих родителей только по одной фотографии, чудом сохранившейся после пожара, в котором сгорели и они оба, и её два младших брата.

Переводя взгляд на других одноклассников, Стёпа то и дело слышал голос Петруши: «Вот бедненький-то!»

«Ничего себе бедненький!» — возмущался Стёпа, припоминая пережитое от него.

«А этот вообще бедолаженька!», «Горемычный», «Заброшенный», — причитал Петруша.

И получалось, что каждый, кто приложил к его отчаянию руку, был сам гораздо несчастнее, чем он.

«А я не один! У меня есть семья, которую я люблю… У меня Петруша есть…» — думал Степан, высвобождая закопанное в глубинах души сокровище. И когда оно, извлечённое из-под спуда обид, засияло во всей своей ценности, Стёпа ощутил необыкновенную лёгкость и радость.

Мыслей и чувств было так много, что на уроки не хватало места. Они мелькали безликой чередой, как верстовые столбы на пути в грандиозное путешествие. Один звонок сменял другой. Кабинеты. Перемены. Коридоры… «Скорей бы увидеть Петрушу! Только бы он меня дождался», — думал Степан. Ему необходимо было обсудить со своим другом то, что он вдруг обрёл и понял.

Помня о своём обещании, Стёпа отправился в столовую. Сбегая по лестнице, он размышлял, как лучше разобраться с малышнёй из первого класса. Так, чтобы и брата защитить раз и навсегда, и чтобы при этом не опозориться: по сравнению с первоклашками Степан был верзилой. Он уже слышал возмущённые голоса воспитательниц и посудомоек: «Вот, негодяй какой! Ты зачем маленьких обижаешь?!» Опять же, и Петруша не похвалит его за кровавую расправу… Что делать?..

Пашку, понуро сидящего за столиком над душистой, мягкой булочкой, покрытой шоколадной глазурью, Степан увидел сразу. Рядом с братом стояли его одноклассники: руки в боки, наглые, насмешливые лица. Всё это было до отвращения знакомо.

Недолго думая, Стёпа купил в буфете несколько пирожков и побежал на выручку к брату.

— Давай, малышня, налетай! — любезно, но не без сарказма, сказал Степан. — Горемычные, голодные, вы лучше сразу ко мне подходите, а не к моему брату, я вас всех накормлю! До отвала!

— Шухер! — завопил один из мальчишек писклявым, девчачьим голосом.

И в ту же минуту всю компанию как ветром сдуло.

— Обращайтесь, ребята, всех накормлю! — пообещал им вслед Стёпа. — Ну что, Пашка? Всё хорошо? Смотри, какой у нас теперь запас пирожков! Можно ещё и в поход пойти.

— Здорово! — рассмеялся Паша и с благодарностью посмотрел на своего старшего брата.

А потом медленно, с наслаждением, смакуя каждый кусочек, начал есть свою булочку. Отвоёванную. Победную булочку…

Чудо

Наконец прозвенел звонок и настежь распахнул двери школы. Этим звонком закончился не только последний на этот день урок, но и вся учебная неделя. Степан бегом бросился на набережную. Может быть, именно поэтому, когда он добежал до Петруши, в голове не осталось ни одной мысли и ни одного вопроса. Все они были развеяны встречным ветром.

— О! Вот и радость моя! — улыбнулся мальчику радный дед. — Видишь, я как раз вовремя причапал.

Видно было, что Петруша действительно пришёл совсем недавно и не успел ещё как следует расположиться.

Степан облокотился на парапет и наблюдал, с какой важностью и деловитостью Петруша вытаскивал из ящика и раскладывал по порядку свои кисти и закреплял на рамке чистый лист.

«Что же такое важное я хотел с ним обсудить?» — пытался вспомнить мальчик, но то, что оставил в голове ветер, затопила радость от встречи. Одного взгляда на Петрушу было достаточно, чтобы на душе утихла буря, чтобы прекратилась боль и успокоился страх.

Степан стоял и глуповато улыбался от счастья.

— Давай, радость моя, помоги-ка своему деду, раз уж меня в родню принял! — сказал Петруша и протянул мальчику банку для воды. — Зачерпни сюда водицы Невской, пока я тут копаюсь.

Стёпа с радостью сбежал к реке и набрал для Петрушиных художеств воды, а когда поднимался на набережную, мимо него прошла женщина с маленькой дочкой. Девочка капризничала и противным, плачущим голосом повторяла:

— Хочу! Ну, хочу!

— Ты понимаешь, что это опасно?! — раздражённо спрашивала мама.

— Хочу по бортику! Хочу! — настырно повторяла она, сильно выпячивая нижнюю губу.

— Ужас какой-то! — тяжело вздохнула женщина и, крепко вцепившись в рукав дочки, уступила и позволила ей идти по высокому бордюру, отделяющему пешеходную часть набережной от проезжей.

Но, добившись своего, девочка не успокаивалась и, надувшись, пыталась вытащить у матери свою руку, чтобы та её не держала.

— Это же опасно! Нельзя так!

— Я сама!

Петруша в этот момент сидел на корточках и выискивал что-то на дне своего ящика. Включился жёлтый сигнал светофора. Зелёный… Машины, набирая скорость, поехали по набережной.

Именно в этот момент Петруша вдруг вскочил на ноги, ловко перепрыгнул бордюр и бросился под колёса большой чёрной машины.

Завизжали тормоза… От резкого торможения машина, как конь, брыкнулась и остановилась. Распахнув дверь, на дорогу выскочил здоровенный мужик, он схватил Петрушу за грудки и начал трясти его так, будто вытряхивал своё старое пальто. Шапка слетела с седой головы старичка и упала на мостовую.

— Ты совсем спятил?! Ты что творишь, старый придурок?! Да я из-за тебя!.. Да я тебя сейчас, знаешь, что?!

Степан бросился на выручку. Сердце у него колотилось, руки тряслись, выплёскивая из банки воду.

— Дяденька, не надо! Отпустите его, дяденька! Он случайно! Пожалуйста, отпустите его! Он больше так не будет!!! Дяденька!.. Пожалуйста! — Степан подобрал шапку и начал дёргать разъярённого мужчину за рукав.

Посмотрев на плачущего мальчика с розовыми глазами, висящего у него на руке, мужчина, будто очнувшись, встряхнул головой и отпустил старика на камни набережной.

— Это — вообще! — крикнул он, сел в машину, громко хлопнув дверью, и, нервозно газуя, уехал.

— Бедный, бедный внучок… Не было у тебя хлопот, и вдруг привалило такое счастье — выживший из ума старик… Хорошего человека прямо на ровном месте обозлил, нервничать заставил… — весело вздохнул Петруша и, как ни в чём не бывало, вернулся к своему ящику.

Степан был потрясён. Всё это произошло настолько неожиданно и быстро, что он не успел ничего понять, только хорошо запомнил, что в тот самый момент, когда Петруша бросился под колёса, девочка вырвала наконец у мамы руку и упала на дорогу. А дальше — визг тормозов, переполох. Женщина подняла дочку, вцепилась в неё, прижав к груди, и побежала дальше по набережной.

Но что было бы, если бы Петруша не остановил в ту секунду машину?!

— Нашёл! Вот тебе конфетка за труды! — радостно воскликнул старичок, отыскав в ящике старую, намертво прилипшую к фантику конфету. — Тебе угощение, мне водичка для творчества. Вот такой совершим взаимовыгодный обмен.

— Я всё видел… — дрожащим шёпотом сказал Стёпа, отдавая полупустую банку. — Деда, ты это специально сделал! Но откуда ты знал, что девочка упадёт?!

— Вот тоже нашёл тайну! — усмехнулся Петруша. — Это каждому дураку по своей шкурке известно: человек всегда падает, когда вырывает руку у Бога.

Всю жизнь Господь с нами, как с маленькими, капризными и глупенькими, нянчится, беспокоится о нас, а чтобы мы не падали, ведёт за руку, а мы у Него руку эту всё время выдёргиваем. Ну и падаем, конечно. Куда? Да куда придётся…