Крестный ход над Невой

• Глава первая. Прямая в никуда
• В шаге от пропасти…
• Победа?
• Смертельный проигрыш
• Литейный мост
• Глава вторая. Первый друг
• После пробуждения
• Загадки и ответы
• Имя
• Протоиерей Стефан Черняев
• Глава третья. Литейный мост
• Обещанная тюря
• Господи, спаси и помилуй!
• Осколок
• Зловещие легенды и предания
• Гонения и репрессии
• Глава четвёртая. Видения
• Неужели любят?!
• В школе
• Чудо
• Глава пятая. Крестный путь
• Фотограф
• Паломничество
• Предательство Иуды
• Беззаконный суд
• Голгофа
• Глава шестая. Жизнь становится житием
• Одежды, подаренные Богом
• Священномученик Карп Эльб
• Контрреволюционная группа
• Отцы Николаи
• Прощание
• Глава седьмая. Крестный ход над Невой
• Ливень
• Находка
• Крестный ход над Невой
• Эпилог
• Даты жизни

Глава пятая. Крестный путь

Фотограф

— Деда, а тебе не страшно было? Под колёса бежать?..

— Конечно, нет. Радость моя, мне уже давно ничего не страшно…

— Это невозможно! — замотал головой Степан.

— А ты сильно испугался, когда бросился отбивать меня у такого знатного здоровяка, который одним ударом мог нас двоих запросто прихлопнуть? — рассмеялся Петруша.

— Да. Испугался… — честно признался мальчик. — Очень испугался…

— Но тебя это не остановило… Видишь, как бывает… По любви ничего не страшно. Бродят люди по свету и всю жизнь любовь ищут, да всё не там, поэтому ошибаются, озлобляются, сердца свои разбивают… А всем, и большим, и маленьким, любовь нужна. Без неё никак. Да и незачем всё… Понимаешь? А Любовь-то, Она рядом идёт и за руку держит. Только мы не признаём Её. А ведь по любви ничего не страшно, даже на смерть идти. Даже в самое пекло нырнуть…

Петруша замолчал и начал задумчиво водить кисточкой по чистому листу. Степан наблюдал за тем, как плавно плывёт кисть, оставляя за собой бледный след, и старался угадать, что получится на этот раз.

Петруша время от времени поглядывал на мальчика, как будто рисовал его потрет. Стёпа чувствовал неловкость, переминался с ноги на ногу, уже весь извёлся, но старичок словно не замечал этого.

— О, деда, у меня пирожки есть. Хочешь?

— Да кто ж от такого богатства откажется?! — встрепенулся Петруша. — Бери ящик, и пойдём в наш ресторан чай кушать с твоими пирожками.

Как и накануне, разместились у самой воды. Бутылка с чаем хранилась у Петруши в кармане, в ящике нашлись два пластиковых стаканчика, немного испачканных краской.

— Помыть? — спросил Петруша, намереваясь ополоснуть Стёпин стаканчик в Неве.

— Нет! Не нужно… — вскрикнул мальчик, останавливая деда. Вода в Неве не вызывала у него доверия.

— Ну и правильно, — согласился тот, посмеиваясь. — Тут тебе и жертвенный камень, тут и микробы разные, и сточные воды. И кто знает, чего ещё, верно?

Чай оказался очень душистым — это был набор каких-то полевых трав, — и привкус краски совсем его не портил. Пирожки, хоть и сплющенные об учебники, тоже не подвели.

— Вот какая громадина, да? — указывая на мост обкусанным пирожком сказал Петруша. — Мощный такой, тяжеленный, а когда нужно — крылья поднимает, как птица Божья, и корабли пропускает. Чудеса механики, одним словом. Раньше механизм совсем другой здесь стоял, створу в сторону откатывали, как ворота. Да и выглядел мост тогда по-другому…

Сейчас, куда ни глянь, все фотографируют — каждую штучечку, каждую закавыку, даже каждую картофелину, прежде чем съесть, обязательно сфотографируют. И себя на каждом шагу запечатлевают. А в мои времена такой чести удостаивались только вожди да памятники. Ну и достопримечательности, конечно, тоже.

Жил отсюда неподалёку один фотограф, который с детства в Литейный мост влюблён был. Всё он старался на своих фотографиях его глобальность зафиксировать. Свет искал, ракурсы новые. Даже на крыши домов поднимался, чтобы сверху на него посмотреть. Этого фотографа я и пытался сейчас нарисовать. Помню его лицо, будто вчера видел.

— Мне показалось, что ты с меня что-то перерисовывал… — робко сказал Стёпа.

— Пойдём! Я даже покажу тебе место, где я с фотографом тем познакомился… — сказал Петруша и резко поднялся.

Проходя мимо мольберта, Степан увидел на рисунке странно знакомое лицо.

— Не отставай! — командовал Петруша, бегущий к мосту так быстро, что развевались, как крылья, полы его пальто. — Вот здесь, у этого фонаря… Наш «воронок» тогда заглох, и водитель стал переговариваться с охранниками, в этот самый момент мужчина, сидевший рядом со мной, наклонился ко мне и прошептал: «Это недоразумение! Я фотограф, а не шпион! Надеюсь, что они успеют разобраться… Если повезёт вам, а не мне, пожалуйста, передайте это моей жене, защитите мою семью…» Фотографу было, наверное, немногим больше тридцати. Он был очень напуган и растерян, понимаешь, он ещё верил в правосудие и недоумевал, как такое могло с ним случиться.

Я помню, как сильно были разбиты его губы. Каждое слово давалось ему с трудом, лопались запёкшиеся корки, из трещин начинала снова сочиться кровь… Его расстреляли в подвале «Крестов» на следующий день, 13 апреля 1937 года. В списках его имя стояло под пятым номером. В его невиновности, конечно, разобрались, но только спустя полстолетия, когда уже и косточки его почти истлели. Вот как получилось, пятьдесят лет потребовалось, чтобы понять, что он был обычным фотографом, а не шпионом иностранных держав.

— Какой ужас! — выдавил из себя Степан.

История казалась очень странной и пронизывала душу болью. Если это был «чёрный воронок», который вёз заключённых на расстрел, как Петруше удалось спастись? И сколько тогда ему лет? Кто этот человек с разбитыми, окровавленными губами?..

— Это твой родной дед. Только, видишь ли, он не успел состариться, потому и дедом стал тебе по родству, а не по возрасту… — тихо ответил Петруша на незаданный вопрос. — Григорий Олегович Корнев. Единственное, что осталось от него — тонкая папка «Дело» в два листа, которая спрятана в архиве Большого дома, и несколько фотографий Литейного моста, который он так любил.

— Этого не может быть! Один мой дед живёт в Париже, мы с ним разговариваем по Скайпу, а другой, вместе с моей второй бабушкой — на Московском проспекте! Это какая-то ошибка!

— Всякое в жизни бывает, — рассудительно заметил Петруша, не став спорить. — Пойдём, я соберу свой ящик, и мы с тобой немного прогуляемся, пока от твоих пирожков совсем не растолстели…

Паломничество

С Петрушиного рисунка смотрели на Степана печальные, удивлённые и почему-то очень знакомые глаза. «Меня-то за что?!» — будто спрашивали они.

Пока Петруша собирал свои вещи, мальчик неотрывно смотрел на портрет. Когда старичок осторожно вытащил кнопки из рамы и скатал рисунок в трубочку, Стёпа вдруг попросил:

— А можно я его заберу себе?!

Ему мучительно жалко было этого человека, хотелось сохранить, сберечь его портрет, повесить в красивую раму на самом заметном месте. И не потому, что Петруша назвал его родным дедом Степана, в это было невозможно поверить, а потому что сердце сдавливала жалость и сочувствие этому ещё молодому человеку, которого по нелепому обвинению вырвали из жизни. И которого навеки потеряла и, возможно, уже совсем забыла его семья. Хотелось хоть как-то позаботиться о нём, хотелось запомнить его. Он ушёл не по своей воле и так и не смог понять, за что его убили…

— Конечно! Бери, радость моя! — по-детски обрадовался Петруша и даже снял с головы шапку, чтобы похвастаться перед ней: — Вот погляди, Голубушка, каково! Значит, хорошо дурак постарался! Стёпушке нашему понравилось, природнилось. А большей похвалы мне и не надо!

Проговорив это, он усадил шапку обратно себе на голову, но она там сидеть не захотела, ёрзала и сползала то на одну, то на другую сторону.

— Видишь, какая строптивица мне досталась! — расстроился Петруша. — Считает, что ты это по доброте душевной попросил, а не из-за автографа.

— Не слушай её, деда! Пусть сидит твоя шапочка на месте и не завидует, — отшутился Степан.

Он ничего не понимал в художественности рисунка и не мог рассуждать на тему техники и таланта, но глаза на портрете были поразительные, живые, вопрошающие, заглядывали в самую душу: «Стёпа, почему они со мной так?..»

— Как ты хорошо сейчас голубке моей ответил! Приструнил её, нерадивую, за меня, сироту, заступился, — улыбнулся Петруша. — И знаешь, я рад, что ему найдётся место в твоей жизни! Правда, очень-очень рад.

— Я же ничего не сказал, я же только подумал… — удивлённо пробормотал Стёпа.

— Ну, пошли с Богом! — воскликнул Петруша, повесил себе через плечо ящик и направился к пешеходному переходу. Этот ящик, висящий на толстом ремне, и обветренное лицо делали его похожим на рыбака.

— А куда мы сейчас? — спросил Степан. — Я думал, мы по мосту пойдём… На ту сторону Невы.

— Нет, радость моя, дотудава нам ещё чапать и чапать!

До Большого дома на Литейном проспекте Петруша не проронил ни слова. Шагал быстро и смотрел всё время только себе под ноги. Он что-то тихо пел, но из-за шума проезжающих машин невозможно было расслышать ни слов, ни мелодии.

Переходить проспект Петруша не собирался. Он остановился напротив дома № 4, который народом был прозван «Большим», опустил на асфальт свой ящик, снял шапку, оголив седую голову, и горько, со слезами в голосе запел: «Душе моя, душе моя, востани, что спиши, конец приближается!» Стёпа встал рядом с ним и тоже снял шапку. Душу переполняло сочувствие человеческому горю, которое ощутимо выплёскивалось из этого здания и которое всё время нёс в своей худенькой груди старичок с длинной косицей.

Люди, проходя мимо, озирались на них, показывали пальцами, кто-то смеялся. Впервые в жизни Степан не обращал на них внимания.

Их насмешки не ранили его. Люди, спешащие по своим делам, идущие привычной, беспечной дорогой, находились совершенно в другом измерении.

Петруша троекратно перекрестился, поклонился в пояс и жалобно проговорил:

— Вот так вот, радость моя… Сюда со всех сторон тащили людей. Издалека и из близка. Фотограф жил совсем неподалёку, почитай, в соседнем доме. А батюшка Михаил Шилов — в далёкой деревне Мотохово, что стоит за Ладожским озером, из которого Нева берёт свой исток.

И старичок рассказал, что отец Михаил всё успевал: и службы служил, и к людям внимателен был, приходящих в церковь всегда утешал, крестил младенцев, венчал юношей и девушек, а уходящих на Тот Свет провожал. А чтобы свою семью поднять и детей вырастить, а была у батюшки семья большая, многодетная, он крестьянским тяжёлым трудом трудился от восхода до заката. До сих пор поле, его потом окроплённое, в народе Попово Поле называется, хотя сколько лет уже миновало с того давнего, лютого 1937 года! И про отца Михаила уже все давно забыли в Мотохове, и храм разрушенный совсем бурьяном зарос, а рябины, как раны на месте снесённого купола, кровят по осени ягодами.

После ареста отца Михаила храм Божий в селе том разрушили. Баграми иконы с иконостаса стаскивали и жгли вместе с книгами и архивами во дворе, тешась и веселясь.

— Ещё не утихла та бесовская свистопляска возле церкви поруганной, а батюшку уже сюда доставили, здесь и пытали его, сердешного, здесь и били-глумились, здесь и смертный приговор ему выписали. А потом в машину погрузили и через Литейный мост к «Крестам» на распятие повезли… И так десятки тысяч людей, со всех уголочков Ленинграда и огромной области этим страшным путём прошли.

И не важно, что люди-то всё хорошие были и неповинные ни в каких злодействах: учёные, писатели, учителя, врачи, труженики с заводов и фабрик, священники, монахи, клирики. Здесь в подвалах из них быстро преступников делали. Достал следователь из своего стола папку «Дело №…» — и всё! Теперь уже не человек, а бандит, повинный смерти: шпион, заговорщик, агитатор, ведущий подрывную деятельность, террорист, готовящий убийство Сталина. Пытки, доносы, подделки, лжесвидетели. Страшное это было время. Мученическое. И ведь самое ужасное, когда страдальцы мои родненькие сами не понимали, за что их так…

Истинный воин Христов, — будь то старик хилый, или дитё юное, или монашенька-черноризица — понимает, что это счастье — за своего Царя на смерть пойти. Самый короткий путь, чтобы омыть себя от грехов, облечься в одежды славные, праздничные и к Богу своему подойти. Это же куда как лучше, чем зажиться в этом мире, запаршиветь и приползти потом, когда час пробьёт, и валяться в ногах Спасителя, надеясь на милость, надеясь, что разглядит, узнает… Все ведь мы рано или поздно эту землю покинем.

А каково другим-то было? Всем остальным! Тем, кто верил закону государственному и обещанному светлому будущему на земле? И отчаянья они хлебнули беспросветного, и горечи предательства отведали, и страха, и ужаса перед грядущим.

Поэтому, радость моя, мы и пришли сюда. И паломническим путём пойдём именно отсюда. Здесь вся боль начиналась. Господи, буди милостив к замученным рабам Твоим!

Петруша снова перекрестился и поклонился. Степан последовал его примеру.

— Ой, батюшка, благослови! — с воплем накинулась на старичка одна из проходящих мимо женщин.

— Дурак я простой, скудоумный, а не батюшка! — улыбнулся Петруша и, осенив её крестом, добавил: — Бог тебя благословит, сестрица.

— Благодарю! — смутившись, буркнула та. Видно, ей хотелось получить благословение священника и лучше даже митрополита, а не дурака.

Предательство Иуды

Старичок накинул себе на шею ремень с ящиком, тяжело вздохнул и маленькими шажками направился к Литейному мосту. Он шёл так медленно, что Степану было трудно подладиться под его шаг.

— Деда, можно я понесу твой ящик? — спросил он. — Мне как-то неловко идти налегке, когда у тебя там всё лежит… Тяжело же тебе, наверное…

— Я и тебя, радость моя, скоро сильнее нагружу. А пока потерпи чуток. И послушай:

Иисус Христос, Господь и Бог наш, всё знал наперёд, что Ему уготовано. Ни одна страничка жизни не была для Него закрыта или не дочитана. Он и ученикам Своим рассказывал и про Свою смерть, и про Воскресение, только те не понимали, пока все слова Его не воплотились.

Пробил предсказанный час, и затосковал Иисус Христос, и взмолился Богу Отцу Своему, чтобы миновала Его страшная чаша, которая была для Него приготовлена. Он плакал и молился: «Отче! Если возможно, пусть минует Меня чаша эта; впрочем, не как Я хочу, но как Ты повелишь…» Понимаешь, Стёпушка, стоило Иисусу Христу только воскликнуть: «Отче! не хочу проливать Я Свою кровь за грешников: неблагодарных, злых и противных. Они же всё равно, всей своей жизнью будут пробивать себе дорогу в ад. Зачем Мне, Твоему дорогому и любимому Сыну, так страшно мучиться ради них?» И всё! Всё прекратилось бы в ту же самую секунду. Бах! — и рай был бы на веки вечные закрыт для нас. И после смерти всех ждала бы только вечная мука. Без просвета и без надежды.

Но Иисус Христос пожалел нас и пошёл дальше. До самого конца…

«Приблизился час, и Сын Человеческий предаётся в руки грешников. Вот идёт предающий Меня», — сказал Он своим ученикам, когда увидел Иуду. А тот шёл не один, а с толпой, вооружённой мечами и кольями.

Иисус Христос знал наверняка, зачем они пришли, потому что Он всё знал… Но когда Иуда приблизился к Нему, Он спросил у него: «Друг, для чего ты пришёл?»

Понимаешь, даже в этот момент, когда Ему Самому было страшно и больно, Господь дал Иуде шанс броситься на коленки и покаяться, очистить свою душу от предательства. Господь его пожалел больше, чем Себя. Но Иуда не понял этого, омрачённый, он поцеловал своего Учителя, давая этим знак для толпы. И только потом, когда всё свершилось, бросил деньги, которые получил за предательство, пошёл в заброшенное место и удавился, повесился, понимаешь? Ещё и самоубийством замарал себя напоследок…

— Так ему и надо! — буркнул Степан.

— Ты даже не сможешь вообразить сейчас себе, Стёпушка, сколько предательства хранится в архивах этого страшного, большого дома! — не услышав его реплики, продолжал Петруша. — Доносы писали друзья, сослуживцы, соседи. Предавали, чтобы получить свои тридцать серебреников, предавали из-за страха за собственную жизнь, предавали из-за зависти, из-за мести, из-за другой какой корысти. Приходил в дом как друг, чай пил, деток по головке гладил, а потом — раз! — и в пропасть столкнул. И дальше пошёл. Человек всё что угодно в себе оправдать может, и даже совесть мучить его не будет. Но дальше-то что?! Вечный мрак и ужас.

— Так им и надо! Гадам этим! — громко воскликнул Степан. — Они же понимали, что делают! Должны и ответить. И Иуда получил по заслугам! Вот ты говоришь, у него был шанс покаяться. И что тогда? Как ни в чём не бывало в раю стал бы жить? Он же всё равно предатель! И предательство его, и подлость остались бы тогда безнаказанными! Хорошо бы, чтобы и эти не успели покаяться…

— Мы все, радость моя, понимаем, что делаем. И все ответ держать будем. А ты, кстати, хочешь ответ держать перед Господом Богом? Тебе-то чего бояться? Ты никого не предал, не убил, ничего не украл… Всё равно страшно? А им-то каково?! А ведь многие палачи и предатели совсем ненадолго пережили своих жертв.

Теперь и всегда за безвинно убитых в годы репрессий молятся и молиться будут, даже есть специальные дни поминовения, установленные Церковью. Среди убиенных есть священники и монахи, которые уже причислены к лику Святых, уже можно не за них молиться, а к ним о помощи взывать и защите, как к главным, самым ближайшим нашим заступникам и ходатаям перед Господом.

А вот за их убийц и предателей никто Богу не взмолится. Вот в чём весь ужас и безнадёжность их положения!

Беззаконный суд

Взойдя на мост, Петруша остановился, снял ящик с плеча и, облокотившись на литые перила, посмотрел на быстро бегущую чёрную воду Невы.

— Иисуса Христа привели на допрос к первосвященнику Каиафе, — с болью проговорил он. — Первосвященники всячески придирались к каждому слову, которое, уча народ, сказал Иисус. Они очень хотели найти хоть какой-то повод, чтобы осудить Его на смерть. Приходили лжесвидетели, их было много, но как они ни старались, ни изгалялись, их свидетельств было мало для казни. Судили ведь Неповинного. И все об этом прекрасно знали. И те, кто оговаривал Его, и те, кто хотел Его смерти. Один из лжесвидетелей сказал, указав на Христа: «Он говорил: “Могу разрушить храм Божий и в три дня создать его”». Каиафа потребовал ответ на это обвинение: «Что же ничего не отвечаешь?» Но Иисус молчал, зачем было с ними разговаривать, когда всё было уже решено?

Каиафа же не успокаивался, требовал, умолял ответа: «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам: Ты ли Христос, Сын Божий?»

Иисус ответил: «Ты сказал… И скоро вы все увидите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных».

Каиафа обрадовался и, разрывая на себе одежды, закричал: «Он богохульствует! На что ещё нам свидетелей? Вот, теперь вы слышали богохульство Его!»

И первосвященники сразу вынесли свой приговор: «Повинен смерти».

За что?! — всхлипнул старичок. — Это же непостижимо, так просто и бессовестно распоряжаться человеческой жизнью!

Так же бесчестно судили тысячи людей не только в подвалах Большого дома. Но были такие дома во всех городах и весях. А сами-то, сами, кто судил, неужели думали, что будут жить вечно? Каждая жизнь — это тонкая ниточка. Не успел оглянуться, а она уже закончилась, или оборвалась, или запуталась так, что уже вовек не разберёшься…

И понимаешь, сидит следователь в своём кабинете, вольготно так, вразвалочку, ничего не боится, а пуля-то, которая пристрелит его в том же подвале, что и этого белого батюшку, который стоит напротив него, уже отлита, и свинец остыл. Но он этого не знает и об этом не думает. Он подсчитывает дни чужим жизням. И куролесит, выбивает на допросах зубы вместо признательных показаний, отбивает почки вместе с надеждой на справедливость. И заполняет Акт допроса, тонкий, полупрозрачный листок, который вложит потом в папку «Дело №…» и после того, как приговор будет исполнен, сдаст её в архив. А там и примут! Потому что всё сделано, как полагается…

Ты только вообрази себе, Стёпушка, такое:

Вопрос: Вы арестованы по обвинению в ведении контрреволюционной пропаганды. Дайте показания.

Ответ: Никакой контрреволюционной пропаганды я не вел.

Вопрос: Вы говорите неправду. Следствие располагает данными, изобличающими вас в контрреволюционной пропаганде.

Ответ: Подтверждаю свой первый ответ, никакой контрреволюционной пропаганды я не вел.

Вопрос: Следствием установлено, что вы по вопросу о положении Церкви в СССР вели агитацию, что советская власть является гонительницей Церкви.

Ответ: Виновным себя не признаю, подобных слов я не говорил.

Стоял перед ним белоснежный батюшка и едва на ногах держался. Он ли, замученный, уставший от пыток, не самое страшное подтверждение, что власть — гонительница Церкви?! А ему приговор: «Повинен смерти…», хоть и не виноват ни в чём. Ох, горюшко-то моё горькое…

Петруша замолчал и долго-долго молчал. Стёпа смотрел на бегущую воду до головокружения, до боли в глазах. Будто он очень много плакал, будто это он наплакал целую реку, пока один за другим, тысячи людей с изломанными судьбами проходили мимо него на ту сторону Невы. И этот белый батюшка, и фотограф, и отец Стефан, и отец Михаил, который выходил в поле и косил траву для своего коня.

— Всем было понятно, что Иисус Христос Праведник и что за ним не было никакой вины, — вздохнув, сказал Петруша. — Понимал это и Понтий Пилат. Был большой праздник, и Пилат мог подарить свободу и жизнь одному из приговорённых. Он обратился к народу: «Кого хотите, чтобы я отпустил вам: Варавву или Иисуса, называемого Христом, то есть Помазанником, Мессией?» В ответ все закричали: «Варавву!», хотя тот был мятежником и убийцей, и вина его была целиком и полностью доказана.

Ни следствия, ни суда настоящего не было, потому что не было настоящей вины у людей, которых отправляли на смерть: профессора, протоиереи, умные и честные люди приговаривались к высшей мере наказания — к расстрелу. Иногда — к ссылкам, к лагерям, но для многих это становилось не послаблением, а смертью, только более долгой и мучительной.

Но были в то же самое время, конечно, и настоящие преступники — грабители и убийцы, но закон к ним был гораздо более мягок и милостив. Их дела расследовались, вина была доказана, но виновные получали небольшие сроки, а кроме того — ещё и различные привилегии. Особенно за борьбу с «врагами народа». Разрешалось травить, отбирать еду, избивать до смерти тех, кто был ни в чём на самом деле не виноват. За это преступники получали даже разные подарки, подачки и послабления от тюремного руководства.

Вымышленная вина каралась гораздо строже и безжалостнее, чем настоящее преступление. Врагами народа были объявлены изобретатели, учёные, учителя, врачи, а не убийцы и воры. От которых народ много страдал, до крови, до смерти. Как же так получилось?!

Варавва был отпущен и жил дальше, а Иисуса Христа распяли на кресте…

Голгофа

— Всё, радость моя, пойдём дальше! Видишь, с каждым шагом идти-то всё тяжелее становится, зря ты волновался, что идёшь налегке…

— Так и тебе, деда, только тяжелее становится… У тебя ещё и ящик…

— А что уже со мной станется? Недаром народ говорит: «дуракам везёт»! Вот и меня моя дурконутость куда хошь, как на тарантасе, довезёт!

И хоть старичок посмеивался, говоря это, Степан ясно прочувствовал, что на ту сторону Невы Петрушу подвёз не сказочный тарантас с лошадями и бубенчиками, а «чёрный воронок».

— И хотел бы я сейчас тебе на это ответить: «Радость моя, к чему такие чёрные у тебя мысли?!» Да не могу, язык не вертается. Такая уж у нас сегодня дорога: тяжёлая да страшная. Будто тьма побеждать стала. В атаку бросилась и Свет потеснила. И солнце померкло, и небо нахмурилось…

Отдал Пилат Христа на казнь, хотя понимал, что осудили его из зависти. На самом деле Иисус Христос был Праведником. И били Его воины тростью по голове, и плевали на Него, и насмехались. И, водрузив Ему на плечи тяжёлый деревянный крест, повели на распятие, на лобное место, на саму Голгофу.

Распятие — это страшная, это долгая-предолгая пытка, это ужасная боль, и терпел её наш Спаситель только ради нас, ради нашего спасения от вечной смерти. Ведь если бы Он только захотел, спустились бы с небес тысячи Ангелов, испепелили бы землю огнём и вознесли бы Его в Царство Божие.

Голгофа — это последняя точка Его крестного пути. Иисус Христос, промучившись несколько часов, испустил дух, умер. Только вообрази этот ужас! Эту абсолютную скорбь и абсолютное отчаяние. Всё! Казалось, тьма победила. Всё! Надежды наши рухнули.

И вот идём мы сейчас с тобой, внучек радный, а Литейный мост и дальше весь путь до «Крестов» — и есть крестный путь, Голгофа для многих мучеников, которые до конца за Христом пошли. Это на святой-то Руси такое случилось! Столько мучеников за святую православную веру кровь свою пролили! Казалось, что всё! Конец! Тьма победила.

Ан, нет! Воскрес Иисус Христос и смерть и тьму победил! Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?!

Такие невиданные до сей поры на Руси гонения на Православие: храмы разрушены, монастыри закрыты и разогнаны, священники и клирики сосланы, в лагерях умучены, убиты.

Казалось бы, что Православная Церковь растоптана, ан нет! Святые мученики в ризах, обновлённых своим подвигом, засияли ещё ярче, чем купола на храмах. И такой свет уже никакая власть земная погасить не в силах. Столько молитвенников у Престола Божия собралось и за Россию взмолилось! Эта такая силища богатырская! Такая мощь! Такое войско Христово! За ним уже ничего не страшно.