<span class=bg_bpub_book_author>Евгения Гинзбург</span><br>Крутой маршрут

Евгения Гинзбург
Крутой маршрут

(49 голосов4.2 из 5)

Оглавление
След. глава

Кру­той маршрут

Хро­ника вре­мен культа личности

О матери

Мне было три года, когда я вдруг ощу­тила доселе незна­ко­мое: откуда-то из воз­духа мага­дан­ского дет­дома воз­никло и сгу­сти­лось – то ли запа­хом, то ли на ощупь, а, может быть, я сразу уви­дела – и мгно­венно поняла: мама! Надо мной накло­ни­лась мама! Я это знала всеми сво­ими чув­ствами и запом­нила на всю жизнь. И где бы я с тех пор ни нахо­ди­лась, ино­гда и теперь рядом со мною что-то такое сгу­ща­ется, и все мои чув­ства соби­ра­ются в комок и явственно гово­рят мне о ее при­сут­ствии в моей жизни.

О том, что я при­е­мыш, мама ска­зала мне лишь через пят­на­дцать лет, опа­са­ясь, что мне ста­нет известно об этом от кого-нибудь из чита­те­лей «Кру­того марш­рута», уже опуб­ли­ко­ван­ного к этому вре­мени на Западе и быстро рас­про­стра­няв­ше­гося в cам­из­дате. Мне книгу долго не пока­зы­вали, оче­видно, опа­са­ясь новых репрес­сий, кото­рые в слу­чае моей осве­дом­лен­но­сти могли бы кос­нуться и меня. А удо­че­ре­ние про­ис­хо­дило в страш­ном для мамы 1949 году, когда ей гро­зил новый срок.

Мама печа­ли­лась о том, что книгу опуб­ли­ко­вали без ее ведома – не потому что боя­лась мести вла­стей, а оттого, что в руко­писи все упо­мя­ну­тые лица названы под­лин­ными име­нами. Она взды­хала: «Вот эта дев­чушка, кото­рая в Казани смот­рела на меня влюб­лен­ными гла­зами, – что будет, если она узнает, что это по доносу ее отца меня…» – и она сокру­шенно качала головой.

Помню еще, как огор­ча­лась мама, когда А. Твар­дов­ский во время поездки в Ита­лию, пола­гая, будто может защи­тить воз­ник­шую в совет­ской лите­ра­туре лагер­ную тему, нача­тую Сол­же­ни­цы­ным, ска­зал, что «Новый мир» не соби­ра­ется печа­тать книгу Евге­нии Гин­збург, потому что это «пере­пер­чен­ное блюдо» (там были про­из­не­сены и еще какие-то мало­при­ят­ные выражения).

«Он вер­нулся, – рас­ска­зы­вала мама, – заперся у себя на даче и кото­рый уже день по-чер­ному пьет, бед­няга!» Ни слова упрека, только жалость.

Не дело детей гово­рить о кни­гах своих роди­те­лей, я и не ставлю перед собой такую задачу. Есть масса отзы­вов – как сола­гер­ни­ков, так и собра­тьев по реме­слу, лите­ра­ту­ро­ве­дов, дру­зей, про­тив­ни­ков, недоб­ро­же­ла­те­лей, про­сто чита­те­лей. Ни спо­рить с кем-либо, ни отста­и­вать какую-либо пози­цию я не соби­ра­юсь, да и права не имею. Но мне и о ней самой, о Евге­нии Семе­новне Гин­збург, очень трудно гово­рить. Могут поду­мать, что мне мешает бла­го­дар­ность при­ем­ной дочери. Нисколько! Я жила в семье и не знала, что эта семья мне пода­рена, и была уве­рена, что в этой семье роди­лась. Как в любой семье, здесь бывало вся­кое. Боюсь, я доста­вила маме больше огор­че­ний, чем радо­стей. Но вот какая стран­ность: об Антоне Валь­тере, моем при­ем­ном отце, я, кажется, могла бы напи­сать подробно, вни­кая во все детали. О Евге­нии Гин­збург – нет! Почему? Не знаю, не спрашивайте.

Я могу ска­зать только то, что и так вычи­ты­ва­ется из ее книги, что запе­чат­лено неко­то­рыми мему­а­ри­стами. Она была очень ярким чело­ве­ком. Кра­са­вица, умница, с обострен­ным чув­ством юмора. Колос­саль­ная эру­ди­ция и огром­ная тру­до­спо­соб­ность. Бле­стя­щая речь и жен­ский маг­не­тизм (не утра­чен­ный до самых послед­них дней ее жизни). Стихи она могла читать наизусть часами. Кстати, она и чело­века могла оце­ни­вать по тому при­знаку, как он отно­сится к опре­де­лен­ным сти­хо­тво­ре­ниям. Помню, как одна­жды была шоки­ро­вана одна либе­раль­ная ком­па­ния, когда она стала защи­щать лите­ра­тора, слу­жив­шего пред­ме­том посто­ян­ных напа­док прогрессистов.

– Что вы, – горячо всту­пи­лась она, – мы с ним долго гово­рили о Вла­ди­мире Соло­вьеве. Он пом­нит наизусть мое любимое:

Милый друг, иль ты не видишь,
Что все види­мое нами —
Только отблеск, только тени
От незри­мого очами?

И она увле­ка­лась и дочи­ты­вала стихи до конца:

Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житей­ский шум трескучий
Только отклик искаженный
Тор­же­ству­ю­щих созвучий?
Милый друг, иль ты не чуешь,
Что одно на целом свете —
Только то, что сердце к сердцу
Гово­рит в немом привете?

Я заме­тила, что эти стихи были вообще тестом, кото­рый она время от вре­мени устра­и­вала раз­лич­ным людям, осо­бенно полу­зна­ко­мым (вокруг нее все­гда было мно­же­ство народу, в том числе и нена­деж­ного). С ее точки зре­ния, это был труд­ный экза­мен. Вообще же, несмотря на весь ее суро­вый опыт, она была чрез­вы­чайно открыта, довер­чива и, я бы ска­зала, наивна.

Странно было бы, если б на этих стра­ни­цах, ломясь в откры­тую дверь, я стала бы рас­ска­зы­вать о неимо­верно боль­шой роли, кото­рую сыг­рала книга Евге­нии Гин­збург или ее лич­ность в моей соб­ствен­ной жизни. Но мне все же было чрез­вы­чайно инте­ресно узнать о том вли­я­нии, кото­рое было ока­зано кни­гой и ее авто­ром на людей моего поко­ле­ния, то есть на шести­де­сят­ни­ков – людей, застав­ших кра­е­шек ста­лин­ской эры и пере­шед­ших в пост­бреж­нев­скую, а теперь уже и в постель­цин­скую эпоху.

Я спро­сила об этом одного из тех, кого мама в 60‑е годы назы­вала сво­ими моло­дыми дру­зьями (вокруг нее все­гда было много моло­дежи). Вот, что он мне напи­сал в письме, раз­ре­шив цити­ро­вать его без ука­за­ния имени: «Впер­вые я уви­дел Евге­нию Семе­новну в доме моих роди­те­лей, когда мне испол­ни­лось лет 17–18. К этому вре­мени у нее уже были закон­чены какие-то главы ее книги, и в тот же вечер отец раз­ре­шил мне почи­тать руко­пись, назван­ную „Седь­мой вагон“.

Я читал и вспо­ми­нал лицо и инто­на­ции жен­щины, кото­рую я только что видел, и соот­но­сил ее образ с напи­сан­ным. Я не мог даже дога­ды­ваться о суще­ство­ва­нии ада, опи­сан­ного в руко­писи, – я читал такое впер­вые, но вот эта жен­щина с искря­щи­мися юмо­ром гла­зами этот ад пере­жила. И я отчет­ливо помню, что эмо­ци­о­наль­ная буря, вызван­ная во мне руко­пи­сью, была спро­во­ци­ро­вана не в послед­нюю оче­редь эсте­ти­че­скими досто­ин­ствами повест­во­ва­ния, а не только ее гума­ни­тар­ной направленностью.

Евге­ния Семе­новна рас­ска­зы­вала (об этом есть и в книге, но я ясно помню ее уст­ные выра­зи­тель­ные сред­ства), что она может по гла­зам опре­де­лить быв­шего лагер­ника и часто ого­ро­ши­вает незна­ко­мого чело­века вопро­сом о том, где тот отбы­вал срок, – и ни разу не ошиб­лась! Я пытался понять, что выдает узника лаге­рей, и подолгу вгля­ды­вался в ее глаза – они были уди­ви­тель­ные! Во-пер­вых, они все­гда све­ти­лись. Во-вто­рых, в них все­гда была готов­ность к острóте – своей или чужой. В‑третьих, в них все­гда была печаль – неиз­быв­ная и… таин­ствен­ная, потому что поверх этой тоски все­гда пры­гали искорки, если не ска­зать: чертики.

Мне пока­за­лось, что я понял, как выгля­дит лагер­ный отпе­ча­ток в зрач­ках, и одна­жды, когда уже сту­ден­том МГУ я был на при­еме у зуб­ного врача, мне пока­за­лось, что я опо­знал в дан­тистке лагер­ницу. Мне был назна­чен новый прием на сле­ду­ю­щий день, и я отпра­вился на него с огром­ным буке­том цве­тов. В назна­чен­ный час каби­нет был закрыт, и я стоял перед запер­той две­рью, когда, нако­нец, появи­лась сестра и ска­зала, что сего­дня при­ема не будет: Анна Михай­ловна плохо себя почув­ство­вала. «Вот, пере­дайте», – ска­зал я, про­тя­ги­вая букет. Так и не при­шлось мне про­ве­рить, точно ли я опре­де­лил лагер­ника, но что дан­тистка была оба­я­тельна, несмотря на бор­ма­шину в руке, я сумел дога­даться, соот­нося ее облик с обра­зом Евге­нии Семеновны.

Ты зна­ешь, Тоня, я все­гда пом­нил о Евге­нии Семе­новне, то есть не про­сто хра­нил память о ней, а как бы все сопо­став­лял с нею, она дала мне в жизни мас­штаб, по срав­не­нию с кото­рым то, что могло счи­таться круп­ными непри­ят­но­стями – доносы, подо­зри­тель­ность спец­служб и т. п. – ста­но­ви­лось мел­кими неурядицами.

Я обсуж­дал вопрос о сте­пени воз­дей­ствия «Кру­того марш­рута» со сво­ими дру­зьями, кото­рые не были, как я, зна­комы с авто­ром. Они, тем не менее, как и я, склонны видеть в ней свою вос­пи­та­тель­ницу. Пере­ход из бреж­нев­ского вре­мени в наши дни под­го­тов­лен и облег­чен людям «Кру­тым марш­ру­том». Как бы вели­че­ствен (и пафо­сен!) ни был подвиг про­ти­во­сто­я­ния ком­му­ни­сти­че­ской системе, зате­ян­ный Сол­же­ни­цы­ным, он нико­гда не ото­дви­нет свет­лого и доб­ро­же­ла­тель­ного взгляда, мер­ца­ю­щего со стра­ниц книги Евге­нии Гин­збург. Доб­рота в искря­щихся жен­ских гла­зах, может быть, могу­ще­ствен­нее мрач­ной муж­ской раз­дра­жи­тель­ной силы. (Да про­стит меня Евге­ния Семе­новна, она все­гда сер­ди­лась, если кто пытался срав­ни­вать ее с Сол­же­ни­цы­ным. «Не путайте Божий дар с яич­ни­цей», – гово­рила она. Ей-Богу не путаю, Евге­ния Семе­новна, теперь это уже вполне оче­видно.) Евге­ния Семе­новна навсе­гда научила меня, ты, Тоня, наверно, тоже затвер­дила эти слова: «Лишь одно на целом свете – только то, что сердце к сердцу гово­рит в живом привете».

Тоня, я не пишу мему­ары, не хочу, а в слу­чае с твоей мамой, может быть, и права не имею. Я нередко бывал в ее мос­ков­ском доме, я помню мне­мо­ни­че­ский прием, с помо­щью кото­рого она сове­то­вала поль­зо­ваться ее теле­фон­ным номе­ром, (не забыл до сих пор: АД‑1–37-18). «АД один – это нетрудно; 37 – это год, когда меня поса­дили; 18 – столько лет я про­си­дела». Но мои вос­по­ми­на­ния – во-пер­вых мелочи, кото­рые уже есть в мно­го­чис­лен­ных мему­а­рах, а во-вто­рых, почти все­гда и неиз­бежно героем повест­во­ва­ния ста­но­вится сам мему­а­рист. Даль­ней­шее – молчание».

Вот такое письмо от чело­века, с кото­рым я почти чудом встре­ти­лась, не видев его более сорока лет.

Спа­сибо, мама!

2007 г.

Анто­нина Аксенова

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

3 комментария

  • Вале­рий!, 09.04.2019

    Вели­кая книга Женщины!

    Ответить »
  • Вла­ди­мир, 23.12.2015

    Книга потрясла. Стыдно, что ски­саю от своих мел­ких проблем.

    Ответить »
  • ольга, 11.11.2015

    Cколько горя…

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки