Кусака — Леонид Андреев

Кусака — Леонид Андреев

(36 голосов4.0 из 5)

I

Она никому не при­над­ле­жала; у нее не было соб­ствен­ного имени, и никто не мог бы ска­зать, где нахо­ди­лась она во всю дол­гую мороз­ную зиму и чем кор­ми­лась. От теп­лых изб ее отго­няли дво­ро­вые собаки, такие же голод­ные, как и она, но гор­дые и силь­ные своею при­над­леж­но­стью к дому; когда, гони­мая голо­дом или инстинк­тив­ною потреб­но­стью в обще­нии, она пока­зы­ва­лась на улице, — ребята бро­сали в нее кам­нями и пал­ками, взрос­лые весело улю­лю­кали и страшно, прон­зи­тельно сви­стали. Не помня себя от страху, пере­ме­ты­ва­ясь со сто­роны на сто­рону, наты­ка­ясь на заго­рожи и людей, она мча­лась на край поселка и пря­та­лась в глу­бине боль­шого сада, в одном ей извест­ном месте. Там она зали­зы­вала ушибы и раны и в оди­но­че­стве копила страх и злобу.

Только один раз ее пожа­лели и при­лас­кали. Это был про­пойца-мужик, воз­вра­щав­шийся из кабака. Он всех любил и всех жалел и что-то гово­рил себе под нос о доб­рых людях и своих надеж­дах на доб­рых людей; пожа­лел он и собаку, гряз­ную и некра­си­вую, на кото­рую слу­чайно упал его пья­ный и бес­цель­ный взгляд.

— Жучка! — позвал он ее име­нем, общим всем соба­кам. — Жучка! Пойди сюда, не бойся!

Жучке очень хоте­лось подойти; она виляла хво­стом, но не реша­лась. Мужик похло­пал себя рукой по коленке и убе­ди­тельно повторил:

— Да пойди, дура! Ей-богу, не трону!

Но, пока собака коле­ба­лась, все ярост­нее раз­ма­хи­вая хво­стом и малень­кими шаж­ками подви­га­ясь впе­ред, настро­е­ние пья­ного чело­века изме­ни­лось. Он вспом­нил все обиды, нане­сен­ные ему доб­рыми людьми, почув­ство­вал скуку и тупую злобу и, когда Жучка легла перед ним на спину, с раз­маху ткнул ее в бок нос­ком тяже­лого сапога.

— У‑у, мразь! Тоже лезет!

Собака завиз­жала, больше от неожи­дан­но­сти и обиды, чем от боли, а мужик, шата­ясь, побрел домой, где долго и больно бил жену и на кусочки изо­рвал новый пла­ток, кото­рый на про­шлой неделе купил ей в подарок.

С тех пор собака не дове­ряла людям, кото­рые хотели ее при­лас­кать, и, под­жав хвост, убе­гала, а ино­гда со зло­бою набра­сы­ва­лась на них и пыта­лась уку­сить, пока кам­нями и пал­кой не уда­ва­лось ото­гнать ее. На одну зиму она посе­ли­лась под тер­ра­сой пустой дачи, у кото­рой не было сто­рожа, и бес­ко­рыстно сто­ро­жила ее: выбе­гала по ночам на дорогу и лаяла до хри­поты. Уже улег­шись на свое место, она все еще злобно вор­чала, но сквозь злобу про­гля­ды­вало неко­то­рое доволь­ство собой и даже гордость.

Зим­няя ночь тяну­лась долго-долго, и чер­ные окна пустой дачи угрюмо гля­дели на обле­де­нев­ший непо­движ­ный сад. Ино­гда в них как будто вспы­хи­вал голу­бо­ва­тый ого­нек: то отра­жа­лась на стекле упав­шая звезда, или ост­ро­ро­гий месяц посы­лал свой роб­кий луч.

II

Насту­пила весна, и тихая дача огла­си­лась гром­ким гово­ром, скри­пом колес и гряз­ным топо­том людей, пере­но­ся­щих тяже­сти. При­е­хали из города дач­ники, целая весе­лая ватага взрос­лых, под­рост­ков и детей, опья­нен­ных воз­ду­хом, теп­лом и све­том; кто-то кри­чал, кто-то пел, сме­ялся высо­ким жен­ским голосом.

Пер­вой, с кем позна­ко­ми­лась собака, была хоро­шень­кая девушка в корич­не­вом фор­мен­ном пла­тье, выбе­жав­шая в сад. Жадно и нетер­пе­ливо, желая охва­тить и сжать в своих объ­я­тиях все види­мое, она посмот­рела на ясное небо, на крас­но­ва­тые сучья вишен и быстро легла на траву, лицом к горя­чему солнцу. Потом так же вне­запно вско­чила и, обняв себя руками, целуя све­жими устами весен­ний воз­дух, выра­зи­тельно и серьезно сказала:

— Вот весело-то!

Ска­зала и быстро закру­жи­лась. И в ту же минуту без­звучно под­крав­ша­яся собака яростно вце­пи­лась зубами в раз­ду­вав­шийся подол пла­тья, рва­нула и так же без­звучно скры­лась в густых кустах кры­жов­ника и смородины.

— Ай, злая собака! — убе­гая, крик­нула девушка, и долго еще слы­шался ее взвол­но­ван­ный голос: — Мама, дети! Не ходите в сад: там собака! Огром­ная!.. Злюу-щая!..

Ночью собака под­кра­лась к заснув­шей даче и бес­шумно улег­лась на свое место под тер­ра­сой. Пахло людьми, и в откры­тые окна при­но­си­лись тихие звуки корот­кого дыха­ния. Люди спали, были бес­по­мощны и не страшны, и собака рев­ниво сто­ро­жила их: спала одним гла­зом и при каж­дом шорохе вытя­ги­вала голову с двумя непо­движ­ными огонь­ками фос­фо­ри­че­ски све­тя­щихся глаз. А тре­вож­ных зву­ков было много в чут­кой весен­ней ночи: в траве шур­шало что-то неви­ди­мое, малень­кое и под­би­ра­лось к самому лос­ня­ще­муся носу собаки; хру­стела про­шло­год­няя ветка под заснув­шей пти­цей, и на близ­ком шоссе гро­хо­тала телега и скри­пели нагру­жен­ные возы. И далеко окрест в непо­движ­ном воз­духе рас­сти­лался запах души­стого, све­жего дегтя и манил в свет­ле­ю­щую даль.

При­е­хав­шие дач­ники были очень доб­рыми людьми, а то, что они были далеко от города, дышали хоро­шим воз­ду­хом, видели вокруг себя все зеле­ным, голу­бым и без­злоб­ным, делало их еще доб­рее. Теп­лом вхо­дило в них солнце и выхо­дило сме­хом и рас­по­ло­же­нием ко всему живу­щему. Сперва они хотели про­гнать напу­гав­шую их собаку и даже застре­лить ее из револь­вера, если не убе­рется; но потом при­выкли к лаю по ночам и ино­гда по утрам вспоминали:

— А где же наша Кусака?

И это новое имя «Кусака» так и оста­лось за ней. Слу­ча­лось, что и днем заме­чали в кустах тем­ное тело, бес­следно про­па­дав­шее при пер­вом дви­же­нии руки, бро­сав­шей хлеб, — словно это был не хлеб, а камень, — и скоро все при­выкли к Кусаке, назы­вали ее «своей» соба­кой и шутили по поводу ее дико­сти и бес­при­чин­ного страха. С каж­дым днем Кусака на один шаг умень­шала про­стран­ство, отде­ляв­шее ее от людей; при­смот­ре­лась к их лицам и усво­ила их при­вычки: за пол­часа до обеда уже сто­яла в кустах и лас­ково помар­ги­вала. И та же гим­на­зи­сточка Леля, забыв­шая обиду, окон­ча­тельно ввела ее в счаст­ли­вый круг отды­ха­ю­щих и весе­ля­щихся людей.

— Кусачка, пойди ко мне! — звала она к себе. — Ну, хоро­шая, ну, милая, пойди! Сахару хочешь?.. Сахару тебе дам, хочешь? Ну, пойди же!

Но Кусака не шла: боя­лась. И осто­рожно, похло­пы­вая себя руками и говоря так лас­ково, как это можно было при кра­си­вом голосе и кра­си­вом лице, Леля подви­га­лась к собаке и сама боя­лась: вдруг укусит.

— Я тебя люблю, Кусачка, я тебя очень люблю. У тебя такой хоро­шень­кий носик и такие выра­зи­тель­ные глазки. Ты не веришь мне, Кусачка?

Брови Лели под­ня­лись, и у самой у нее был такой хоро­шень­кий носик и такие выра­зи­тель­ные глаза, что солнце посту­пило умно, рас­це­ло­вав горячо, до крас­ноты щек, все ее моло­день­кое, наивно-пре­лест­ное личико.

И Кусачка вто­рой раз в своей жизни пере­вер­ну­лась на спину и закрыла глаза, не зная наверно, уда­рят ее или при­лас­кают. Но ее при­лас­кали. Малень­кая, теп­лая рука при­кос­ну­лась нере­ши­тельно к шер­ша­вой голове и, словно это было зна­ком неот­ра­зи­мой вла­сти, сво­бодно и смело забе­гала по всему шер­сти­стому телу, тор­моша, лас­кая и щекоча.

Стр. 1 из 3 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

3 комментария

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки