Маленькая родина — Дмитрий Володихин

Маленькая родина — Дмитрий Володихин

(7 голосов5.0 из 5)

Что я вспомню, когда буду уми­рать? Бог весть. Где мои корни? В Еван­ге­лии. Кто моя любовь? Иисус и жена Ирина. Звезды над моей душой усто­я­лись. Но какой груз внутри, под палу­бой ее, в тем­ноте? Где свя­щен­ная земля, на кото­рой выросло то, что я есть? В Москве, наверное.…

Я много раз слы­шал выра­же­ние: «малая родина». Очень уж оно нелас­ко­вое. Лучше гово­рить «малень­кая родина». Выхо­дит и неж­нее, и прав­ди­вее. Она, эта самая малень­кая родина, встро­ена в серд­це­вину лич­но­сти. Назвать ее, зна­чит объ­яс­нить себя.

Что я вспомню, когда буду уми­рать? Бог весть. Где мои корни? В Еван­ге­лии. Кто моя любовь? Иисус и жена Ирина. Звезды над моей душой усто­я­лись. Но какой груз внутри, под палу­бой ее, в тем­ноте? Где свя­щен­ная земля, на кото­рой выросло то, что я есть? В Москве, наверное.

Впро­чем, ска­зать «в Москве» – ничего не сказать.

Я сде­лан в СССР. Все верх­ние этажи моей лич­но­сти при­шлось мед­ленно, но верно пере­стра­и­вать, меняя знак пяти­ко­неч­ной звезды, всюду про­став­лен­ный, на знак кре­ста. Но ниж­ние этажи пере­стро­ить невоз­можно. Что есть, то есть. И, пожа­луй, не стоит рушить: там ведь непло­хой, проч­ный фун­да­мент, к чему рас­ко­вы­ри­вать его? Мне лишь хоте­лось бы знать, где его кра­е­уголь­ные камни, что они такое, чему суж­дено остаться, если некто про­из­ве­дет со мной злой экс­пе­ри­мент и выре­жет из моей памяти все до самого осно­ва­ния. Вот задача: увидеть
самое осно­ва­ние, назвать его, почув­ство­вать его.

* * *

Я помню много доб­рых мест. Дере­вян­ной домик бабы Пани – моей родни по линии матери – неда­леко от желез­но­до­рож­ной стан­ции Баковка в Мос­ков­ской обла­сти. Грядки с зеле­нью и клуб­ни­кой, дубо­вая роща, вели­чаво воз­вы­шав­ша­яся над помой­ками, сель­ская пло­тина и речушка-малютка, спе­ле­ну­тая болот­цами, косыми дач­ными забо­рами, доща­тыми мост­ками, сара­юш­ками, мел­кой ржа­вью, там и сям тор­ча­щей из воды… Огром­ный дере­вян­ный барак, сто лет ему в обед, изоб­ра­жал в пору моего дет­ства вок­зал, за ним тор­го­вали вся­кой мело­чью, напри­мер, керо­си­ном для ста­рых ламп и для кухон­ной горелки, заме­няв­шей тогда газо­вую плиту, да еще мар­ме­ла­дом в форме зверюшек.

Перед стан­цией собра­лась в кучку вся посел­ко­вая куль­тура. Кир­пич­ная двух­этаж­ная аптека: там в лет­ние месяцы все­гда бывало про­хладно, а в воз­духе висел угро­жа­юще-рез­кий тра­вя­ной запах, я нико­гда не чуял его в дру­гих апте­ках… Наряд­ный ларек «Союз­пе­чать» рабо­тал по неве­до­мому гра­фику, а потом и вовсе опу­стел, зачах. Неопрят­ным, бес­ша­баш­ным «Прод­то­ва­рам» про­ти­во­сто­яли через улицу при­зе­ми­стые, но гор­де­ли­вые «Культ­то­вары». Бабульки, зате­вав­шие вече­рами покар­теж­ни­чать, наизусть знали, какое пятно на какой девятке, и какой угол у какой дамы ото­рван. Время от вре­мени они наме­ре­ва­лись идти в «Культ­то­вары» за оче­ред­ной коло­дой, да все откла­ды­вали. Голо­си­стые, язы­ка­тые, любили они детвору и норо­вили кого-нибудь из нас ухва­тить за плечо, потре­пать за ухо, при­гла­дить волосы и при этом довольно взгы­гык­нуть: ова, мол, бро­дят! а! бро­дят, видишь ты… мелочь пуза­тая! Каж­дая бабулька – харак­тер. Самая тихая и какая-то крот­кая, не от мира сего, была как раз моя баба Паня. Она спо­кой­ным своим нра­вом гасила взбрыки това­рок. Тру­до­лю­би­вый и неза­ви­си­мый чело­век, баба Паня не любила лиш­него шума. Дру­гая бабулька, тощая, зади­ри­стая коза, вечно сова­лась в чужие карты, а когда ее под­гля­ды­ва­ние встре­чало отпор, зали­ва­лась мел­ким обид­ным хохот­ком: «А што я? Да ништо я. Да иди ты. Да отстань ты. Лучче вон ходи давай!» Могла ска­за­нуть и что-нибудь въед­ли­вое. Зуб у нее был, вроде бы, золо­той, улы­ба­лась она криво, но очень зара­зи­тельно, и всем своим видом вызы­вала мысли о шпане, то ли, может быть, о хит­рых воро­ва­тых цыга­нах. Тре­тья бабулька – пооса­ни­стей, чер­но­во­ло­сая, рас­ко­сая, из татарвы, сме­я­лась всем телам, тяж­кие складки колы­ха­лись, голос извле­кал из ста­ру­ше­чьего нутра буль­ка­нья и пере­ливы. Эта отли­ча­лась хит­ро­стью, выиг­ры­вала она, кажется, больше всех, и за это ее любили и ува­жали меньше всех. Тата­ро­ви­стая обо­жала про­пу­стить о ком-нибудь спле­тенку посо­ло­нее, а рас­ска­зав, под­миг­нуть: вона я чего знаю! Нако­нец, чет­вер­тая, немно­го­слов­ная, суро­вая, старше про­чих. Сови­ное у нее было лицо, тяж­кое, рас­то­чен­ное мор­щи­нами во всех направ­ле­ниях. Гля­дела чет­вер­тая бабулька испод­ло­бья, шуточки и спле­тенки не ува­жала, про­иг­рыш и выиг­рыш при­ни­мала рав­но­душно. Гово­рила она реже осталь­ных, но рас­крыв рот, могла при­пе­ча­тать осно­ва­тельно и резко. Ее чуть поба­и­ва­лись и ува­жали. Ходила сови­но­ли­кая с клю­кой, мед­ленно, с тру­дом пере­став­ляя тумбы отек­ших ног. Тогда я не пони­мал этого, не мог понять, но вспо­ми­ная ту пору, теперь скажу с уве­рен­но­стью: печать близ­кой смерти давала ей незри­мую власть над осталь­ными… А впро­чем, мно­го­лет­ний их под­кид­ной или, если наску­чит, пере­вод­ной, хлест­кие паде­ния карт на серый от вре­мени дере­вян­ный сто­лик во дворе, буль­ка­нье татарки, хохот козы, суро­вые взоры сови­но­ли­кой, негром­кий пра­виль­ный гово­рок бабы Пани – ничего злого и тем­ного в себе не несли. Жизнь обо­шлась с бабуль­ками по-раз­ному, но без осо­бой ласки; навер­ное, прежде, год­ков с пол­ста назад, могли бы они стать сопер­ни­цами, а теперь дрях­лость уря­дила их гоноры, поса­дила их рядом и мудро устро­ила малень­кий мирок. «Бабуль­ник» зара­жал тупи­чок из четы­рех-пяти домов тихой весе­ло­стью и даже азар­том. Он неве­до­мым обра­зом упо­ря­до­чи­вал мест­ную жизнь, под­вя­зы­вая к ней ребятню, заез­жих взрос­лых, сосед­ских алко­го­ли­ков, неудач­ли­вых пого­рель­цев, хоро­шую кол­басу, како­вую про­да­вали на Сетуни, хвори, сва­дьбы, ремонты, рас­пи­са­ние элек­три­чек и гря­ду­щие праздники…

Веро­ятно, с тех пор я чув­ствую тягу к местам тихим, к покою, к дере­вьям над голо­вой, к малень­ким доми­кам. Я мега­по­лис­ный житель и к гигант­скому вареву город­ской суеты при­вык. Рое­ние толп нимало не стес­няет меня. Напро­тив, на пустын­ных улоч­ках рай­цен­тров я чув­ствую себя несколько не в своей тарелке… Но Тихое Место дав­ным-давно пле­нило мою душу, мне кажется, что покой выше, пра­виль­нее, что там сле­до­вало бы укрыться от неуют­ной нашей жизни с ее некра­си­выми угро­зами и ненуж­ными вол­не­ни­ями. Ско­рее всего, на ста­ро­сти лет я отыщу свою Баковку…

Я вырос в то время, когда боль­шие города рас­ши­ря­лись слиш­ком быстро, да и забрали себе слиш­ком много вла­сти. Жизнь наша не тиха. И в этом заклю­ча­ется ее внут­рен­няя болезнь, мед­ленно под­та­чи­ва­ю­щая силы обще­ства. Хао­ти­че­ское бес­по­кой­ство мега­по­лиса запро­сто пре­вра­щает чело­века в нерв­ное, раз­дра­жен­ное, издер­ган­ное суще­ство. Боль­шой город все­гда недобр. Но я хотя бы знаю, куда бежать, я знаю, что вообще бежать можно и нужно. Пусть нена­долго. Состо­яться можно только в мега­по­лисе, иначе в наши дни не бывает. Однако время от вре­мени сле­дует поки­дать эту среду и лечиться от нее.

* * *

Еще я помню бес­ко­неч­ные кав­каз­ские заставы и воен­ные городки, где про­шла солид­ная часть моего дет­ства. Гильзы, газики, стрельбы, огром­ные овчарки, дозор­ные вышки, грибы синявки, и впрямь жут­ко­вато синев­шие на изломе, но вполне съе­доб­ные, грибы бере­стянки – точь-в-точь пога­ное семя, но по вкусу напо­ми­нав­шие куря­тину, плацы, часо­вые с авто­ма­тами… почему каж­дый тре­тий из них спе­шил пове­дать мне, что некий пра­пор­щик Вдов­ченко – гнида? Часо­вым, как я потом узнал, запре­щено бол­тать на посту, но пра­пор­щиц­кие свой­ства вол­но­вали мно­гих и все­рьез. Осо­бенно мне запом­ни­лась 16‑я застава в малень­ком южном городе Туапсе. Она сто­яла на горке, и вела к ней витая улица, а выше, еще за парой пово­ро­тов, в память о войне постав­лена была ста­рая зеле­ная пушка, навер­ное, зенит­ная. Пушка меня тогда очень зани­мала. При входе на заставу росла алыча, в поло­жен­ный срок осы­пав­шая землю круп­ными жел­тыми кап­лями. За алы­чей про­сти­рался плац, рас­пи­сан­ный белыми лини­ями для стро­е­вых упра­же­ний, тут же, рядыш­ком – тур­ник, бру­сья и про­чая спор­тив­ная пре­лесть, постав­лен­ная на мощ­ный слой опи­лок. В опил­ках заво­ди­лись жуки, и, Боже мой, как пре­лесть была, изло­вить брон­зовку или темно-синюю пре­крас­ную жуже­лицу, или даже цар­ствен­ного жука-носо­рога! Теп­лыми лет­ними ночами над пла­цем носи­лись свет­лячки, а мы, внизу, со всей пры­тью бегали за малень­кими огонь­ками. Отчего они, кро­хот­ные мер­завцы, так редко дава­лись в руки? С одной сто­роны плаца были склады, обса­жен­ные каш­та­нами и кипа­ри­сами, с дру­гой – уны­лая двух­этаж­ная казарма, с тре­тьей – двой­ной ряд топо­лей, в вет­вях кото­рых упо­и­тельно вере­щали цикады. Одну я пой­мал, и мне все зави­до­вали. На углу сто­яли малень­кие офи­цер­ские домики. Мы, напри­мер, жили в быв­шей конюшне, пол там был, кажется, камен­ный, а перед окном жила в будке сер­ди­тая, но нешум­ная псина охот­ни­чьей породы. За топо­лями – авто­парк, боксы с гру­зо­ви­ками, обшар­пан­ный туа­лет, стены кото­рого укра­шены были зако­рюч­ками и страш­но­ва­тыми узо­рами, остав­лен­ными – Бог весть как! – насе­ко­мыми. Еще в авто­парке была мойка и столы для раз­борки-сборки авто­ма­тов. Ору­жие с дет­ства ока­за­лось столь близ­ким, что впо­след­ствии я не испы­ты­вал от него ника­кого маль­чи­ше­ского тре­пета и вос­торга. Авто­мат – штука для патро­нов и стрельбы, ничего вол­шеб­ного… Рядом с бок­сами жил леген­дар­ный Вдов­ченко с семьей и вся­кого рода ско­ти­ной. Не помню его жену, зато помню дочь Галю, тем­но­во­ло­сую, с чер­ными виш­нями глаз, очень серьез­ную. Кроме жены и Гали пра­пор­щик обза­велся курями, и наг­лый петел, гуляя по двору, неиз­менно норо­вил тюк­нуть зазе­вав­ше­гося недо­тепу в ногу. С осо­бой стра­стью клю­ва­чий гад охо­тился за жен­щи­нами, – их-то икры и щико­лотки не были укрыты фор­мен­ными шта­нами и сапо­гами… Курей охра­нял серый цеп­ной бар­бос, злой и спо­соб­ный к оглу­ши­тель­ному зали­ви­стому лаю. Бар­бос напо­ми­нал ста­рое мочало, из ниж­ней челю­сти его росла бес­фор­мен­ная клоч­ко­ва­тая борода, при­да­вав­шая морде нечто коз­ли­ное. Фир­мен­ный лай бар­бос неиз­менно пред­ва­рял устра­ша­ю­щим хрю­ка­ньем, будто опер­ный певец, за минуту до выхода на сцену поже­лав­ший одно­вре­менно про­чи­стить нос и горло. Пола­гаю, такое живот­ное вполне могло само­за­ро­диться в кар­то­фель­ных очист­ках. Неко­то­рые шут­ники срав­ни­вали харак­тер бар­боса с харак­те­ром пра­пор­щика, находя мно­же­ство сход­ных черт…

Стр. 1 из 4 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки