• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Неприкаянное юродство простых историй — Агафонов Н.В. Автор: Агафонов Николай, протоиерей

Неприкаянное юродство простых историй — Агафонов Н.В.

(23 голоса: 4.22 из 5)

Игорь Львович Шульман, врач-хирург сорока двух лет, сидел в своей холостяцкой квартире, предаваясь невеселым размышлениям. «Как дальше жить? Его, которого все считали хирургом от Бога, его, спасшего сотни человеческих жизней, сегодня уволили с работы. И кто это сделал? Лучший друг его покойного отца, главный врач Первой городской больницы Марк Яковлевич Марон.

Рассказы и были

 

 

Антисемит

Игорь Львович Шульман, врач-хирург сорока двух лет, сидел в своей холостяцкой квартире, предаваясь невеселым размышлениям. «Как дальше жить? Его, которого все считали хирургом от Бога, его, спасшего сотни человеческих жизней, сегодня уволили с работы. И кто это сделал? Лучший друг его покойного отца, главный врач Первой городской больницы Марк Яковлевич Марон. Где же, спрашивается, хваленая еврейская солидарность, о которой так много говорят кругом? Ну и что, что он пьет? А покажите мне непьющего хирурга. Сделал операцию, а родственники тебя тут же отблагодарить спешат, несут коньяк или виски, или чего-нибудь в красивой бутылке. «Большая Вам благодарность, Игорь Львович, вернули нам сына, дочь, мать или брата». Попробуй откажись — обида. Что, он должен магазин ликеро-водочных изделий открывать? Бывает, что и умирают люди под скальпелем. Всем понятно, врачи — не боги, медицина не всесильна. Но если человек умирает во время операции или после, разве этими аргументами утешишься? Хватанул сто граммов спиртику, вроде отлегло от сердца. Ладно бы только уволил, но ведь не удержался Марк Львович от ехидства. «Настоящие евреи, — говорит, — никогда пьяницами не были, это тебя твои гены подвели». Намекнул, значит, что мать у Игоря была русская женщина. Кто же я тогда такой? По иудейскому закону национальность по материнской линии определяется, значит, для евреев я — русский. Для русских, наоборот, я жид махровый, раз отец еврей. Да и внешность у меня далеко не славянская». Предаваясь таким невеселым размышлениям, Игорь Львович поглядывал на своего друга протоиерея Аркадия Соловьева, сидящего напротив него с книгой в руках. Отец Аркадий лет пять назад овдовел и уехал из города служить в глухую деревню. Когда приезжал по делам в Епархиальное управление, то обязательно заходил к своему другу в гости и ночевал у него.

— Слушай, отец Аркадий, ты пришел — и сразу за книгу, нет чтобы поговорить с другом, поинтересоваться, как у него дела.

Отец Аркадий нехотя отложил книгу:

— Ну, ладно, рассказывай, как твои дела, Игорек, ты мне сегодня, кстати, не нравишься, какой-то вид у тебя удрученный.

— Да, психолог ты хоть куда, все-таки заметил, а книгу все равно читал. Уволили меня, Аркаша, с работы, вот так.

— Сам виноват, я говорил тебе, завязывай с этим. Ты ведь блестящий хирург, каких еще поискать, а сам себя губишь.

— Какой я блестящий, если мать свою собственную не мог спасти?

— Ты же сам знаешь, что целый консилиум профессоров дал свое заключение о том, что бесполезно делать операцию, это не поможет.

— Разумом-то я все понимал, а сердцу не прикажешь. Это, по сути дела, была «операция отчаяния». И все-таки, Аркадий, когда твоя родная мать умирает под скальпелем, который ты держишь в руках, с этим очень тяжело жить, и никакие доводы разума здесь не помогут. Пойдем, Аркаша, на кухню, выпьем, поговорим.

— Не буду я с тобой пить.

— Что, и разговаривать не будешь?

— Разговаривать буду, но только с трезвым.

— Ну вот, называется, поддержал друга, утешил. Спасибо.

— А кто тебе, Игорек, еще правду скажет, кроме меня? Другой, которому ты безразличен, с удовольствием сядет с тобою пить и будет поддакивать твоим пьяным жалобам на несложившуюся жизнь. А мне ты не безразличен. Однако прежде всего я священник и хорошо знаю, что пьяные слезы дешевле воды в дождливый день. Уверен, Нина Ивановна в гробу своем перево-рачивается, видя, как сын ее добровольно себя губит.

— Ну и что ты, правдолюб, посоветуешь?

— То же, что и прежде: собери всю силу воли и брось горькую глушить.

— Хорошо сказал, я полностью «за». Только откуда мне взять эту силу воли? Ты думаешь, я не пытался это сделать? На три-четыре дня меня хватало, не более. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны», — кто это сказал, не помню, но сказано верно.

— Да я не со стороны, — печально молвил отец Аркадий, — я ведь на себе все это испытал.

— Вот тебе и на, а ты мне всегда таким правильным казался.

— И правильные, Игорь, бывает, что на кривую дорожку вступают. Когда я свою Анну похоронил, на меня тоже «зеленый змий» свои сети расставил. Чувствую, что все больше в них запутываюсь. Надо, думаю, как-то выбираться, а то совсем в омут греха затянет. Стал акафист «Неупиваемой Чаше» читать. Является во сне Анна и говорит: «Не губи себя, Аркадий, просись у владыки из собора на сельский приход. А как туда приедешь, сорок обеден подряд отслужи». Проснулся я — и сразу к архиерею с прошением о переводе. Тот удивился, конечно, но просьбу мою удовлетворил. В соборе-то нас шесть священников, литургию редко приходится служить, очередность. А как в деревню приехал, каждый день служу обедню, потом акафист, вечером — снова служба, вот у меня силы и появились.

— Счастливый ты человек, Аркадий, а мне почему-то никаких видений не является.

— Я твое видение, Игорек, вполне реальное, можешь пощупать. Ты когда в последний раз в церкви был?

— Два месяца назад, на годовщину матери заходил, свечки ставил.

— Заходил он, — передразнил его отец Аркадий, — как духовный врач я тебе, Игорь, ставлю диагноз: из прихожанина ты превратился в захожанина, потому-то и стал легкой добычей рогатого. Ты лучше мне ответь, когда ты последний раз исповедовался и причащался?

— Не помню, — Игорь прикрыл один глаз, напрягая память, — кажется, в прошлом году. Нет, в позапрошлом, перед Пасхой. Да, точно, на Страстной, в Великий четверг.

— И это все? — удивился Аркадий.

— Но в этом году на Великий четверг у меня была срочная операция.

— Он оправдался! — негодовал отец Аркадий. — Только на Великий четверг разве Божественная литургия служится?

— Ты сам виноват, уехал в свою деревню бороться со своим змием, а друга своего бросил одного, змий-то от тебя и приполз ко мне, паразит. Когда ты был здесь, я же каждое воскресенье ходил на службу.

— Нашел няньку, ты, вроде, уже давно взрослый человек.

— Не будем мы с тобой, Аркаша, ругаться, плохо мне. Между прочим, помнишь, что Экзюпери писал: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

— Что же ты, зверь какой, чтобы тебя приручать? — захохотал отец Аркадий.

— Так не буди во мне зверя, дай скорее выпить, — в тон ему закричал Игорь.

— Не дам, — смеялся отец Аркадий, — кусочек сахара — пожалуйста, да и то, если хорошо будешь себя вести.

— Буду вести себя хорошо, если дашь то, что настаивается на этом кусочке сахара, а если нет, то берегись, я зверь опасный, — и, зарычав сквозь смех, он кинулся на отца Аркадия.

Они, сцепившись и свалившись на пол, стали бороться, катаясь по ковру, как малые дети. Наконец отец Аркадий одолел Игоря и, восседая на нем, спросил:

— Ну что, сдаешься?

— Сдаюсь, сдаюсь, — взмолился Игорь. Когда они встали с пола и отряхнулись, отец Аркадий сказал:

— А ведь в детстве я тебя побороть не мог, делай выводы, Игорек, ты же у нас врач.

— Если серьезно, друг мой Аркадий, то я вот какие выводы из нашей беседы сделал. Здесь меня сейчас ничто не удерживает, так что забирай меня с собой в деревню. Смена обстановки, да и духовная терапия с твоей помощью мне только на пользу пойдут.

Отец Аркадий озадаченно почесывал переносицу, над чем-то раздумывая.

— Ну что молчишь, Аркаша? Не бойся, не объем тебя, у вас, небось, в деревне и врачей-то толковых нет, буду сельским врачом.

— Господи, ну что ты мелешь, Игорь, всякую ерунду, я совсем о другом думаю. Псаломщик у меня, Михаил Иволгин, ярый антисемит. Тебе это будет неприятно, да и он взбеленится.

— А, чихал я на твоего антисемита, меня как Марк Яковлевич уволил сегодня, я чуть сам антисемитом не стал.

— Ну, как знаешь, я тебя предупредил. Положа руку на сердце, я очень даже рад, что ты со мною будешь. Я ведь тоже по тебе скучал.

— Врешь, — радостно закричал Игорь, — ты не по мне скучал, ты по шахматным баталиям со мной скучал.

— Тут ты ошибаешься, Игорек. Иволгин — сильный шахматист, так что в этом мне скучать не приходилось.

— Отлично, отец Аркадий, значит мы с твоим антисемитом поладим.

— Навряд ли, — с сомнением покачал головой отец Аркадий.

С утра Игорь собрал необходимые пожитки и, разместившись в стареньком «Москвиче» отца Аркадия, они тронулись в путь. Когда подъезжали к селу Карповка, где служил отец Аркадий, то еще полчаса ждали паромную переправу через реку.

— Это вы каждый раз так ждете? — удивился Игорь.

— Еще, слава Богу, работает, а то он частенько ломается, тогда в объезд к мосту, а это еще два часа езды.

— Ого, в какой ты медвежий угол забрался, но это хорошо, — добавил Игорь, — подальше от мира, искаженного человеческой неправдой.

— Что же ты думаешь, за речкой одни праведники живут? Нет, Игорь, все мы в Адаме согрешили, все.

Дом отца Аркадия Игорю очень понравился.

— Давно я мечтал в деревянном доме пожить, — входя на крыльцо, говорил Игорь.

В доме, увидев русскую печь, он подбежал и стал с восторгом поглаживать ее рукой:

— Я ведь только на картинках в книге видел такую, а здесь настоящая. Мама мне рассказывала, как она в детстве на русской печи спала, даже говорила, что в печи они мылись! Где же тут можно мыться?

— Для мытья у нас банька есть, а спать можешь на ней, сам я лично предпочитаю свою кровать.

Зайдя в горницу и осматривая стены из обтесанных деревянных брусьев, Игорь продолжал восхищаться:

— Красота да и только, а у нас кругом один бетон. Боже мой, как мне надоел этот бетон!..

— Ну, хватит причитать, — оборвал его восторги отец Аркадий, — мой руки — и к столу, посмотрим, что тут нам баба Нюра наготовила.

Не успели они поужинать, как в дверь постучали. Вошел высокий мужчина лет тридцати пяти. Пышные черные волосы обрамляли продолговатое лицо с небольшой, аккуратно подстриженной черной бородой. Крупный прямой нос снизу опирался на чапаевские усы, а сверху, уже на нос, опирались густые сросшиеся на переносице брови. Завершал его портрет пронзительный взгляд темно-карих, глубоко посаженных глаз и плотно сжатые губы. Словом, весь облик свидетельствовал о решительном и властном характере. Такого хотелось спросить: Вы в каком полку служили?

Он подошел к отцу Аркадию под благословение, метнув недобрый взгляд в сторону Игоря. Тот ответил широкой добродушной улыбкой. Отец Аркадий представил его:

— Мой друг, врач-хирург Игорь Львович Шульман. А это, — обратился он к Игорю, — наш псаломщик Михаил Юрьевич Иволгин.

— Отец Аркадий, можно Вас на минуточку, у меня конфиденциальный разговор.

Когда отец Аркадий прошел с ним в другую комнату, он вполголоса сердито заговорил:

— Что же Вы, отец Аркадий, жида сюда привезли? Я нарочно, чтоб их не видеть, в глушь с женой и ребенком уехал. А теперь что нам прикажете делать? Прямо искушение какое-то.

— Успокойся, Михаил, во-первых, он мой друг с детских лет, к тому же, крещеный православный человек. Во-вторых, какое это имеет значение, если апостол Павел говорит, что «во Христе нет ни иудея, ни эллина…»

— Разве Вы не знаете, отец Аркадий, мудрую народную поговорку: «Что жид крещеный, что конь леченый». Ну и друзья у Вас, я Вам скажу.

— Родители у него были прекрасные люди, мы дружили семьями, нам никогда в голову не приходила мысль расценивать друзей по национальному признаку. Мать его, кстати, русская. Да что это я оправдываюсь перед Вами?!

— Вот потому-то, отец Аркадий, революция и случилась, и до сих пор они нами правят, что мы о национальных признаках забывали. Я к Вам больше ни ногой, пока он здесь.

При этих словах Иволгин развернулся и быстрым шагом устремился к выходу, чуть не сбив по пути Игоря.

— Что это с ним? — удивился тот.

— Я же предупреждал тебя, что он — ярый антисемит.

— Ну, эту болезнь я не знаю, как лечить, — пожал плечами Игорь.

— Да его, пожалуй, логикой не переубедишь, по всему видно, у него аллергия на твоих соплеменников, — засмеялся отец Аркадий, — давай, Игорь, вечерние молитвы читать и бай-бай.

Михаил действительно сдержал слово и ни разу на неделе не заходил к отцу Аркадию. Тот удивлялся:

— Надо же, какой упрямый, раньше дня не мог прожить, чтобы ко мне не зайти, в шахматы поиграть, а между делом о русской литературе, о поэзии поговорить, он ведь филфак окон-чил. Стихи сам сочиняет. Только втемяшилось ему в голову, что во всех бедах России виноваты евреи — и точка.

— Ну да, как поет Высоцкий, если в кране нет воды, значит выпили жиды, — улыбнулся Игорь.

На службе в церкви Михаил, читая на клиросе, сердито косился на стоящего в сторонке Игоря, но поделать ничего не мог, не убегать же со службы. Игорь причащался за каждой Божественной литургией. После службы они с отцом Аркадием вычитывали акафист перед иконой Божией Матери, именуемой «Неупиваемая Чаша». В свободное время Игорь колол дрова на зиму и складывал их в поленницу под навесом. Вечерами перед ужином они с отцом Аркадием частенько посиживали за шахматной партией. Лето незаметно закончилось, и началась осень с ее затяжными дождями, носа на улицу не покажешь. Но наших затворников это не пугало, они находили себе занятие и дома. Михаил, у которого вначале было много дел по огороду, теперь, запертый погодой в четырех стенах, заскучал. Наконец он не выдержал и пошел к отцу Аркадию под предлогом вернуть ему книгу, взятую еще в прошлом году. Отец Аркадий с Игорем как раз сидели за шахматной партией.

— Заходите, Михаил, — обрадовался отец Аркадий, — а книгу, пожалуйста, положите на полку. — Перехватив взгляд Михаила, который тот устремил на шахматную доску, тут же добродушно добавил: — Помогите мне, Михаил, а то меня Игорь прямо к стенке припер, не знаю, что и делать.

— Как это не знаешь?! — засмеялся Игорь. — Сдавайся на милость победителя, и все тут.

— Погодите, отец Аркадий, не сдавайтесь, надо подумать, — сказал Михаил с внутренним волнением, которое никак не выдавалось на его внешности.

Он внимательно изучил позиции обоих игроков; действительно, для отца Аркадия ситуация была почти безнадежная. Еще, как нарочно, Игорь сидел и самодовольно улыбался. Нет, решил Михаил, ни за что он не даст сейчас восторжествовать этому потомку Сима. Он весь напрягся, обдумывая возможные комбинации, так что ему показалось, будто мозги у него в голове зашевелились. И когда отец Аркадий было взялся за коня, Михаил воскликнул:

— Постойте, батюшка, давайте пожертвуем ладьей.

Отец Аркадий послушался, и уже дальше Михаил взял всю инициативу в свои руки. С него буквально шел пот ручьем. Но все же он вывел партию на ничью. В данной ситуации это поч-ти равнялось победе.

— Ура! — закричал отец Аркадий, и они обнялись с Михаилом.

— Поздравляю, — сказал Игорь, — Вы, Михаил Юрьевич, просто гроссмейстер, — и протянул ему руку. Тот, несмотря на свое радостно-возбужденное настроение, весь сморщился, но руку подал.

После этой игры лед в отношениях как бы немного подтаял, и Михаил стал заходить в гости и играть с Игорем в шахматы. Во время игры он не отказывал себе в удовольствии порассуждать о перипетиях истории Российского государства, ставя акцент на негативной роли масонства, в то же время наблюдая, как на это реагирует Игорь. Тот старался в споры не вступать, лишь иногда, ссылаясь на свою неосведомленность, делал наивные ремарки. Бывало, что это балансировало на грани ссоры, и в один из вечеров Михаил сорвался после очередного высказывания Игоря:

— Хотя я, Михаил Юрьевич, только наполовину русский, — рассуждал Игорь, — но мне все равно обидно, что кто-то счита-ет русских дураками и простофилями, которых легко обмануть хитрым и коварным масонам. Ведь русский народ дал миру столько гениев, сколько, я думаю, ни один народ в мире.

— Так-то оно так, — соглашался Михаил, — просто мы, русские люди, доверчивы, как дети, потому Бог и любит русский народ.

— Ну, по Вам этого не скажешь, — засмеялся Игорь.

— Вот потому-то меня евреи и не любят, — вспылил Михаил, — что я их насквозь вижу. — При этих словах он ткнул пальцем в сторону Игоря.

— Насквозь только рентген видит, — парировал тот.

— Я и без рентгена вижу. Скажите, что Вам в России делать, если у Вас есть своя Родина?

— Кому — мне? — удивился Игорь. — Да я здесь родился, здесь моя Родина. И родители мои здесь родились, и деды, и прадеды.

— Нет, Ваша родина Израиль, вот и ехали бы туда.

— Не могу согласиться с Вами, Михаил Юрьевич, иудейская культура для меня совершенно чужда. Я воспитан в традициях русской культуры, как, между прочим, и тысячи других евреев. Эта культура для меня — родная. Скажите мне, почему художника Левитана называют русским художником, если он по национальности еврей? Да потому, что он писал в манере русской живописи, и душа у Левитана была русская. Так же, как у армянского еврея Айвазяна, который вошел в историю как русский художник Айвазовский.

— Может, Вы, Игорь Львович, и «Квадрат» Малевича тоже по-считаете русским искусством? — все больше распалялся Михаил.

— Нет, не посчитаю, я вообще это искусством назвать затрудняюсь.

— А я не затрудняюсь назвать это искусством, но только искусством сионистским, а между прочим, Малевич родился и вырос в России, что Вы на это скажете? — торжествовал Михаил.

— Скажу только одно: значит, родители Малевича не привили ему любви к стране, где он родился и вырос.

— Нет, уважаемый Игорь Львович, ему привили, но только обратное — ненависть к России. Все эти Малевичи, Бруневичи, Бронштейны и прочие до сих пор ненавидят Россию и желают ее погибели.

Видя, что спор приобретает все более окраску ссоры, Игорь решил смягчить тон.

— А мы давайте с Вами, наоборот, любить Россию и всею душою желать ей процветания, — предложил Игорь, — и тогда посмотрим, что сильнее — любовь или ненависть.

Но именно это оказалось последней каплей, переполнившей чашу.

— Нет, — вскричал Михаил, вскакивая с места так, что посыпались шахматные фигуры, — только не с Вами! — И выбежал из дома.

После этого случая, он неделю не появлялся в доме отца Аркадия, но через неделю, когда друзья сидели за ужином, Михаил без стука вошел в дом, сразу же у порога привалился к косяку, весь какой-то потерянный, бледный, с лихорадочно бегающим взглядом.

— Что случилось? — встревожился отец Аркадий.

— У сына моего температура под сорок, не знаем, что делать.

Игорь встал и, пошарив под кроватью, достал свой саквояж с медицинскими инструментами, доставшимися ему по наследству от отца, коротко бросил:

— Пойдемте, посмотрим.

Придя в дом, Игорь, осмотрев и ощупав мальчика, жестко заявил:

— Положение серьезное, острый аппендицит с перитонитом, надо срочно в больницу на операцию, иначе летальный исход.

— Паром не работает, по такой погоде не меньше двух часов на машине в обход трястись, — сделал подсчеты отец Аркадий.

— Что ты, Аркадий, столько он не выдержит, ему немедленно нужна операция.

— Погоди, Игорь, у тебя же есть хирургические инструменты, ты сам можешь сделать операцию.

— Давай отойдем в сторонку.

Когда они отошли, Игорь зашептал:

— Ты думай, что говоришь, Аркаша, ты ведь ровным счетом ничего не смыслишь в этом. Я же говорю, что аппендицит с перитонитом, там уже в кишечнике гной, поэтому и такая высокая температура. Даже в стационарных условиях это считается сложной операцией, а здесь — никаких условий. Если мальчик умрет, меня же в тюрьму посадят, ты это понимаешь?

— Но если ты не будешь делать операцию, мальчик все равно умрет, сможешь ли ты простить себе свое бездействие? Это у них — единственный сын, и больше детей не будет, да и этого они вымолили у Бога, так как страдали бесплодием. Сделай все, что можешь, Игорь. Вот тебе мое пастырское благословение, спаси ребенка и родителей.

— Хорошо, — согласился Игорь, — тогда не будем терять время, есть на селе человек с медицинским образованием? — повернулся он к родителям мальчика. — Мне нужен ассистент во время операции.

— Есть, есть, — закричала обрадованная жена Михаила, — наш ветеринар Екатерина Федоровна, беги, Миша, за ней.

Михаил опрометью бросился из дома.

— Вкрутите лампы поярче, застелите этот стол клеенкой и протрите ее спиртом, — стал распоряжаться Игорь, — поставьте на огонь кастрюлю с водой для кипячения инструментов, затем, отец Аркадий, не мешайте нам, самая большая помощь от вас будет, если Вы с Михаилом Юрьевичем пойдете откроете храм и станете усердно молиться о благополучном исходе операции.

Уже более двух часов отец Аркадий и Михаил истово молились в храме, нет-нет да и тревожно поглядывая через церковные окна на рядом стоящий дом Михаила. Прервав молитву, они обернулись на скрип церковной двери, в храм, пошатываясь от усталости, вошел Игорь. Он прошел прямо на клирос и сразу присел на скамейку.

— Ну что, Игорь, не тяни, ради Бога.

— Все слава Богу, мальчик спит после операции. Может, хоть кагорчику нальете, не могу отойти от напряжения, — как-то жалостливо попросил Игорь.

— Молодец, Игорь, ну и молодец, — воскликнул отец Аркадий и пошел в «пономарку» за кагором.

Михаил стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он давно уже хотел что-нибудь сказать, но волнение перехватило горло. Наконец он справился с собой и с дрожью в голосе проговорил:

— Игорь Львович, простите меня ради Христа, если сможете. Огромная Вам благодарность за сына.

— Бог с Вами, Михаил Юрьевич, я на Вас нисколько не сержусь, ну, идите к сыну, скоро увидимся. Его все равно надо в больницу часика через два везти.

Михаил пошел было к выходу, но, сделав два нерешительных шага, вновь повернулся к Игорю:

— Я хочу Вам, Игорь Львович, признаться, что моя бабушка по матери была еврейка.

Сказав это, Михаил облегченно вздохнул и быстро зашагал к дверям храма.

Уже отпивая из ковшичка кагор, Игорь подмигнул отцу Аркадию и рассмеялся:

— Я всегда, Аркадий, подозревал, что истинные антисемиты могут быть только еврейского происхождения.

Самара, март 2003 г

Командировка в иную реальность

Светлой памяти моего тестя,
протоиерея Иоанна Державина, посвящается

Вызов к главному редактору Андрея Агапова радостно взволновал. Ему до смерти надоело сидеть в отделе писем «Сельских новостей». Хотелось настоящей работы: репортажей с целины, статей о покорении Севера, ну, словом, куда-нибудь в гущу событий, где жизнь бурлит, где есть, о чем писать. Василий Федорович встретил Андрея, предложил присесть к столу. Он долго протирал очки носовым платком, рассматривая на свет, наконец, водрузив их на свой большой мясистый красный нос, взял со стола бумагу, мельком взглянул на нее, затем, отложив в сторону, снова снял очки и тогда уже обратился к Андрею:

— Ты все сетуешь, Андрюша, что тебя в командировку не посылают. Ну что ж, думаю, пришла пора поручить тебе ответственное дело. Поступил к нам тревожный сигнал: в Чертыхинском районе Балашовской области один лектор из общества «Знание» собирался ехать в село читать лекцию на атеисти-ческую тему. Повесили афишу в клубе, а местный священник возьми да и скажи на проповеди, что, мол, пойдет на лекцию да вопрос лектору задаст, пусть тот принародно ответит. Прослышал об этом лектор, испугался и, сославшись на болезнь, не поехал читать лекцию. Тема получила широкую огласку в районе, дошло даже до Москвы. Вот и поручили нам статью или фельетон пропечатать, чтобы лектора пристыдить, да и этого попа урезонить. Ты как нельзя лучше для этого дела подходишь. Журфак неплохо закончил, а главное, по диамату и научному атеизму у тебя пятерки. Так что давай дуй в бухгалтерию, оформляй командировку — и вперед.

На выходе из бухгалтерии Андрей столкнулся с корреспондентом газеты Игорем Стрелковым.

— А я тебя ищу, — как-то радостно воскликнул тот. — Нинка сказала, что тебя в командировку посылают в Чертыхино, я там бывал, освещал «битву за урожай», так что могу поделиться информацией, что, как и у кого. Слушай, старик, — резко сменил тон Игорь, — займи треху до аванса, трубы горят. Вчера с Женькой Корякиным из «Комсомолки» его загранкомандировку от-мечали, пили виски, хороший напиток, почти как наш самогон, ну, сам понимаешь, немного перебор. — Получив деньги, он предложил: — Пойдем, старик, в буфет, перекусим.

В буфете Андрей взял себе бутылку кефира, бутерброд с колбасой и булочку с маком. Игорь — сто граммов и стакан «Буратино». Он сразу проглотил водку и, отпив лимонада, задумчиво стал прислушиваться к процессу, происходящему в его организме.

— Фу, — облегченно вздохнул он, — хорошо пошла, зараза, надо еще присовокупить вдогонку, — и он пошел со стаканом к стойке буфета. Вернувшись к столу, развалился вальяжно на стуле, закинув ногу на ногу: — Ну, теперь рассказывай, старик, что к чему.

Когда Андрей рассказал то, что уже знал, Игорь многозна-чительно протянул:

— Да-а, не повезло тебе, старик.

— Это почему же? — удивился Андрей.

— Да тема больно скользкая. Понимаешь, как бы это тебе сказать? Ну, словом, ты еще начинающий, а мы, журналисты, хотя и народ тертый, но суеверный. Не очень-то хочет наш брат против Бога выступать.

— Что, они в Бога верят, что ли?

— Кто верит, а кто не верит, всем в душу не заглянешь, но здесь срабатывает принцип, который как-то выразил знаменитый ученый Паскаль: «Если Бога нет, а я в Него верю, я ничего не теряю. Но если Бог есть, а я в Него не верю, я все теряю». У артистов кино поверье: если второй раз в гробу снимаешься, то обязательно умрешь. Вот никто из них второй раз в гроб ложиться и не соглашается, даже если из-за этого хорошая роль теряется. У журналистов тоже поверье: три раза написал в газете против Бога — и не жилец на свете. Ну да ладно, у тебя это первая публикация будет, так что ничего, думаю, обойдется.

— С чего ты решил, что я против Бога буду писать, я о людях конкретных и их поступках.

— Ха-ха, чудак. О поступках нельзя писать, не описывая их мотивацию, а поскольку ты будешь писать про попа и атеиста, то в их мотивации ты как раз и столкнешься с Богом. Ну, старик, я гляжу, совсем тоску на тебя нагнал. Это потому, что ты кефир пьешь, а пил бы водку, как я, был бы веселый. Ничего, я тебе для поднятия тонуса случай забавный расскажу, который произошел в том райцентре, куда ты едешь. Когда я там в командировке описывал «битву за урожай», коллега из районной газеты указал один адресок, который помог мне скрасить сельские будни. Жила там тетя Нюра, которая прекраснейший самогон выгоняла. Развеселая она была женщина, да еще племянница ее на каникулы из института приехала. Так что я время зря не терял. Сам понимаешь, я человек холостой, когда в командировке, — и он захохотал сам над своей шуткой. — Так вот, у тети Нюры был вредный сосед, который имел на нее зуб, за спор об огородной меже. Решил он тете Нюре пакость сотворить, пошел и донес участковому про самогон. А участковый был большой любитель самогон конфисковывать. Взял он с собой понятых, этого соседа да еще одного «любителя» и пошли они к тете Нюре, а ей кто-то из доброхотов шепнул, что, мол, идут к тебе, прячь. Она спрятала самогон подальше, а вместо него поставила флягу с простой водой. Приходят они и требуют, чтобы добровольно выдала незаконную продукцию. Тетя Нюра, естественно, в отказ — ничего у меня нет, ищите сами. Заглянули они под кровать, вытащили флягу: «А это что?» — «Это не самогон, это простая вода», — отвечает тетя Нюра. «Ну, рассказывай нам сказки. Будем для опознания пробу снимать». Налили по стакану на брата, опрокинули в рот — действительно, вода. «А что ты воду под кроватью хранишь?» — недоумевает участковый. А тетя Нюра говорит: «Так как же не хранить, если у нас обычай такой. Свекровь моя померла, обмыли ее, а воду сорок дней храним». Что тут началось, мама родная! Как кинулись участковый с понятыми во двор и давай блевать. Да, говорят, с тех пор в рот не берут, трезвенниками их тетя Нюра сделала.

История хотя и показалась Андрею смешной, вот только концовка с блевотиной немного испортила впечатление от рассказа.

Расставшись с Игорем, Андрей пошел к Якову Иосифовичу Бугерману, который, несмотря на свой давно уже пенсионный возраст, продолжал трудиться в фотолаборатории редакции. Как специалиста, в этом деле его высоко ценили не только в газете. Слава о нем как о мастере высокого класса достигла даже Старой площади, и он не раз получал заказы на изготовление портретов членов ЦК. В свободные минуты Андрей любил заходить в его лабораторию поговорить, посоветоваться и послушать рассказы о жизни журналистской братии в довоенные и военные годы. В годы войны дядя Яша (так звали его в редакции) не раз бывал на передовой, был даже легко ранен, имел награды, чем очень гордился. «Для такого, как я, прожженного еврея, Андрюша, иметь боевые награды во сто крат выгоднее, чем персональную пенсию, все тебя уважают, место в трамвае уступают, и никто мордой жидовской не обзовет», — не раз говаривал он.

Едва Андрей переступил порог фотолаборатории, в нос ударил густой запах жареных кофейных зерен.

— Проходи, — обрадовался Яков Иосифович, — вовремя зашел, сейчас буду кофе готовить по-гавайски. А это долгий процесс, так что наберись терпения.

И он стал колдовать над кофейной туркой, что-то там помешивая, то опуская ее на огонь, то поднимая и при этом постукивая по турке ложечкой. Наконец кофе был готов, и он, разлив по чашкам, спросил:

— Ну, Андрюша, какие новости мне, старику, принес? Услышав о предстоящей командировке, сделал резюме:

— И что же они хотят? Если бы и я был на месте того неза-дачливого лектора, то тоже бы не поехал. Что он может, этот лектор, против священника?

— Что Вы такое говорите, дядя Яша, — возмутился Андрей, — в наш-то космический век, в век научно-технического прогресса и не ответить на вопрос, заданный со стороны религиозного отсталого сознания?

— Да, — вздохнул дядя Яша, — век космический и технический прогресс — это реальность, но, с другой стороны, Церковь и эти священники — тоже реальность, только для нас — иная реальность, и вот в эту иную реальность тебя посылают. Не нравится мне все это, откажись, Андрюша, пока не поздно.

— Как же я откажусь? Заболеть, что ли, как тот лектор? Что мне, современному человеку, бояться какой-то средневековой отсталости?

— А ведь раньше, Андрюша, в двадцатые годы, были в моде антирелигиозные диспуты между атеистами и священнослужителями. И ты знаешь, не в пользу первых. Думаю, что, видя это, они потом диспуты и прикрыли. Но один диспут я запомнил очень хорошо.

…Было это весной 1923 года, где-то в конце мая. Я, тогда еще совсем юнец, работал фотографом в ОКС — общество культурной связи с заграницей. И это наше общество выступило инициатором очередного антирелигиозного диспута. Пригласили самого наркома просвещения Луначарского, оппонентом его должен был выступать очень известный деятель Церкви митрополит Александр Введенский. Местом их словесной дуэли выбрали Политехнический музей. Темой диспута, как сейчас помню, была только что вышедшая во Франции книга Анри Барбюса «Иисус против Христа». Луначарский выступал первым, говорил он легко и свободно в тоне светской беседы, пересыпая свою речь анекдотами, остротами, не повышая голоса, без жестикуляций и пафоса. Произношение слов на иностранный манер, таких как «режиссер», «мебель», завершало впечатление высококультурного человека-европейца, — дядя Яша отхлебнул кофе из чашечки, причмокнув губами, как-то задумчиво произнес: — Да, сегодняшние министры так выступать не смогут, — он еще раз отхлебнул кофе и стал прикуривать сигарету, долго чиркая зажигалкой. Наконец, прикурив, продолжил:

— Введенский начал в том же тоне. Однако в середине речи, когда он заговорил о главе в книге под названием «Кто-то прошел!», произошел какой-то перелом. Речь Введенского стала прерывистой, трепетной, нервной. Он взволнованно говорил нам о шагах, которые отдаются в нашем сердце. Невольно какое-то волнение охватило и нас, слушающих. «Кто-то прошел, кто-то прошел! Разве не слышите вы, что кто-то прошел?» — вопрошал нас митрополит, как бы пораженный внезапным видением и как бы сам прислушиваясь к чему-то. Мы, сидящие в зале, начали ерзать на стульях и беспокойно переглядываться, где-то послышались приглушенные рыдания. Но оратор, по-видимому, уже ничего не слышал и не видел. Продолжая говорить о Христе как о единственной светящейся точке в истории, он доказывал нам, что без Христа все в мире бессмысленно, хаотично, не нужно. «Мир без Христа, — говорил он, — это уродливая карусель отвратительных масок, лишь один клубок свивающихся в конвульсиях тел». Рисуя перед нами картину необузданных человеческих страстей, от которых содрогаются небо и земля, и как бы сам пугаясь ее, он лихорадочно восклицал: «Но все же кто-то прошел! Кто-то прошел! Разве вы не слышите, что кто-то прошел! Ведь нельзя же жить, если никто не прошел!» Конец речи митрополита просто потряс весь зал: «Кто-то — это Христос, — вещал он, — Вечный, живой, Сияющий в нетленной красоте, Единый, Кто указывает человеку истинный путь». Надо сказать, Андрюша, что аплодировали все: православные и старообрядцы, сектанты и свободомыслящие интеллигенты, и атеисты.

— Вы тоже, дядя Яша?

— А как же, я тогда моложе тебя был. На меня речь произвела сильное впечатление, я даже несколько раз перечитал ее стенограмму, а потом стал подумывать о крещении в Церкви да так и не решился.

— Я тоже некрещеный, — признался Андрей.

— Нашел чем хвастаться, сейчас таких много. Я-то хоть обрезанный, правда, в синагогу не хожу, да и верующим себя не считаю. Хотя, кто его знает, наверное, что-то есть наверху, кто-то нами управляет.

— Да бросьте Вы, дядя Яша, незнание законов природы породило идею Божества.

— Так-то оно так, только вот чего-то я не вижу, чтобы современное познание законов природы уничтожило бы в людях эту идею, — подытожил разговор дядя Яша, прощаясь с Андреем.

Всю дорогу в поезде Андрей обдумывал встречу со священником. Что он мог о них знать? Сказка Пушкина «О попе и о работнике его Балде», пожалуй, и все — подытожил он свои раздумья. Заваливаясь спать на верхнюю полку, решил, что утро вечера мудренее. Утром, выйдя на станции в Чертыхино, сразу пошел в райисполком. Там его принял зампредрайисполкома. Глянул на корреспондентское удостоверение и, узнав, по какому вопросу Андрей приехал, сразу принял кислое выражение лица.

— Что же получается, Андрей Николаевич, теперь нас на весь Советский Союз ославлять? А я же с самого начала был против решения комиссии, так нет, не послушали.

— Какого решения? — не понял Андрей.

— До этого священника, отца Павла, из-за которого весь сыр-бор начался, у нас другой поп был. Выпивал, ругался, словом, безобразничал на приходе. Ну, народ стал жалобы присылать к нам с просьбой, чтобы убрали его. Дело это, конечно, не наше, а епископа. Но народ-то разве понимает, по любым вопросам жалобы все равно к нам шлют. Многие в райисполкоме решили, что надо этими жалобами воспользоваться для борьбы с религией, убрать священника. Ну и дали ход этим жалобам в епархию. Батюшку этого, действительно, убрали, да только рано мы радовались. Прислали на его место непьющего, умного, верующего священника. Теперь церковь полна народу. Процент исполняющих обрядность значительно повысился. Нас за такую слабую работу в идеологической сфере расчихвостили в райкоме партии. Ну, мы решили исправить положение и усилить пропаганду, послали в эту деревню лектора. А видите, как вышло. А ведь я был на комиссии против, чтобы того пьяницу убирали, чуяло сердце, что своим поведением батюшка нам десять лекторов атеизма заменяет, а то и более.

— Где я могу того лектора видеть?

— Да нигде Вы видеть его уже не можете. Оргвыводы мы сделали и его уволили. Он уехал куда-то в другую область.

— А как мне повидаться с этим священником?

— Церковь в деревне, пятнадцать километров от райцентра. Я Вам дам свой «уазик», поезжайте, да пропишите все как следует, чтобы этого батюшку от нас убрали, а то что получается — прямо идеологическая диверсия какая-то.

До деревни Маркино доехали быстро. Когда дорога дала изгиб, обогнув березовую рощу, на холме показалась пятиглавая каменная церковь с высокой колокольней. Вокруг храма группировались дома, утопая в зелени садов. Не доезжая до церкви, Андрей попросил высадить его. Перекинув сумку через плечо, направился прямиком к храму. Недалеко от храма возле мотоцикла возился молодой человек лет двадцати семи-тридцати.

— Здравствуйте, Вы не подскажете, как мне найти священника? — подойдя к нему, спросил Андрей.

Молодой человек с аккуратной бородкой обернулся.

— Искать не придется, вот он, перед Вами.

Андрей растерялся. Всякие его представления о священнике начали рушиться, еще не успев создаться. Молодой человек был в рубашке с короткими рукавами и шароварах. На ногах — китайские кеды. Батюшка, наверное, поняв причину растерянности Андрея, улыбнувшись, проговорил:

— Да Вы не смущайтесь, это я для удобства так одет, чтобы с мотоциклом возиться, барахлит он у меня малость. Так Вы по какому, собственно говоря, делу?

Когда Андрей представился, священник сказал:

— А я почему-то так и подумал, хоть и говорит пословица: «Попа и в рогожке узнаешь», — но сегодня, думаю, и к Вашему брату-корреспонденту это относится. Что мы здесь с Вами стоим, пойдемте ко мне в дом, время как раз обеденное.

Андрей, повинуясь обаянию этого молодого священника, безропотно пошел за ним в дом. У невысокого деревянного дома, возле храма, их встретила молодая женщина с маленьким ребенком на руках, еще двое малышей возились около крыльца в куче песка.

— Это моя супруга Любовь Сергеевна и наши трое детей. Проходите, Андрей Николаевич, в дом, мойте руки и прошу к столу, там и поговорим.

Когда Андрей зашел в горницу, вся семья батюшки сидела, ожидая его, он тоже собирался присесть. Но тут все встали и, повернувшись к переднему углу с иконами, запели молитву. Андрей, уже было присевший, подскочил, как ужаленный, не зная, что ему делать, так и стоял вполоборота к иконам. Повернуться полностью к иконам он не решился. Ему казалось, что этим он как бы выразит свое участие в молитве, а это он меньше всего хотел показать. Краешком глаза он заметил, что малые дети тоже подпевают родителям. После пения молитвы священник повернулся к столу и, перекрестив его рукой, нараспев произнес какую-то молитву, в которой Андрей четко расслышал, что благословляется «ястие и питие рабом Твоим». То, что и его причисляют к рабам, почему-то больно кольнуло самолюбие Андрея. В сознании всплыла картинка из учебника, где школьник пишет на доске: «Мы не рабы, рабы не мы».

Жена священника разлила по тарелкам куриный суп:

— Кушайте, Андрей Николаевич, Вы ведь с дороги.

На десерт к чаю подали оладьи с медом. Андрей решился начать разговор:

— А как мне Вас величать? — обратился он к священнику.

— Отчество у меня Петрович, но для простоты зовите, как это принято — отец Павел.

— Какой же Вы мне отец, — улыбнулся Андрей, — мы с Вами почти ровесники.

— А Вы воспринимайте эту приставку к имени как некое звание у военных, например, капитан, — засмеялся батюшка, — но, если Вам все же неудобно, зовите Павел Петрович, мне все равно. Или лучше давайте на ты, раз мы ровесники, и матушку Любу зовите просто Люба.

— Можно попробовать, — согласился Андрей.

— Вот и хорошо, Андрей, а теперь давай выкладывай, что бы хотела вызнать твоя любопытная корреспондентская душа…

— Да прежде всего хотелось бы знать, чем ты так напугал лектора и какой вопрос собирался ему задать?

— Не знаю, какой вопрос я бы ему задал, ведь это зависело от темы его лекции, а лекция, увы, не состоялась.

— Ну, если бы он, к примеру, стал говорить, что наука отрицает идею Бога?

— Тогда я бы спросил: какая конкретно наука отрицает Бога?

— К примеру, физика. Эта наука дает человеку реальную картину окружающего нас мира и ни о каком Боге она не свидетельствует.

— Правильно ты говоришь, — согласился Павел, — физика может свидетельствовать только о физическом, материальном мире и о его законах, так как этот физический мир является единственным предметом ее изучения и ничего не может говорить о духовном мире и о его законах, ибо это не входит в пределы компетенции физики как науки. То же можно сказать и о других естественных науках.

Андрей надолго замолчал, не торопясь отхлебывая чай и обдумывая тупиковую ситуацию. Наконец он улыбнулся и торжественно сказал:

— Есть такая наука.

— Это какая же? — удивился отец Павел.

— Научный атеизм, — торжественно провозгласил Андрей.

— Боюсь разочаровать тебя, Андрей, но научный атеизм вовсе не является наукой по той простой причине, что он не имеет своего собственного положительного предмета.

— Как так не имеет предмета, — растерялся Андрей, — религия и является его предметом.

— Тогда это уже не научный атеизм, а религиоведение. Но оно изучает историю религиозных исканий человечества в его разных культурных проявлениях — и не более.

— Но научный атеизм говорит о Боге в отрицательном, ко-нечно, значении.

— Бог может быть предметом изучения только богословия, но не атеизма, который держится на одном голом отрицании.

— Ну, хорошо, — сказал Андрей, — если атеизм не может доказать, что Бога нет, то может ли религия доказать, что Он есть?

— Тоже не может, — согласился отец Павел.

— Вот видишь, — торжествовал Андрей.

— Религия, Андрей, не доказывает бытие Бога, а показывает Его. Говорит о том, что Богу нужно верить. Если бы Бога можно было доказать, то это была бы уже не вера в Него, а знание. Но, в отличие от атеизма, у богословия есть веские аргументы в пользу бытия Бога.

— Это какие?

— Ну, например, если мы зададимся вопросом о первопричине нашего мира, то есть откуда взялся этот мир, то невольно приходим к умозаключению о Боге как Творце.

— Ерунда, — начал уже сердиться Андрей, — никто мира не творил, он сам себя сотворил.

— Интересно, кем бы я выглядел в твоих глазах, если бы на вопрос, кто испек эти оладьи, заявил, что никто их не пек, они сами испеклись. Тесто нечаянно упало в кислое молоко и, перемешавшись, стало прыгать на горячую сковородку. При этом учти, оладьи — самое простейшее кулинарное блюдо, состоящее из трех-четырех компонентов. А ты говоришь, мир сам себя создал.

Отец Павел стал смеяться, Андрею тоже стало смешно от этого примера. Он, хохоча, взял оладушек с тарелки и серьезно его вопросил:

— Так ты сам себя испек? Ну так получай, — и, разорвав его пополам, обмакнул в мед и, отправив в рот, запил чаем. — Все, Павел, я окончательно запутался. Видно, нас недоучили в институте.

— Да те, кто вас там обучал, сами не могут разобраться толком в этих вопросах. Разум и логика к истинной вере привести не могут, а только могут дорогу к ней расчистить. Больше не будем сегодня о серьезных вещах. У нас, Андрей, после обеда намечено важное мероприятие, хочу матушку Любу на мотоцикле научить ездить.

— Да брось ты, Павел, зачем это мне? — засмущалась матушка.

— Как — зачем? А вдруг у меня срочное дело, а тебе в это время в район надо съездить за чем-нибудь. Не спорь со мной, ездить на мотоцикле проще, чем на велосипеде.

Все опять встали из-за стола и пропели молитву. Андрей на этот раз стоял лицом к иконам, считая, что это не означает его участия в молитве, а лишь дань уважения к гостеприимным хозяевам дома. Мотоцикл был «Иж-Юпитер» с коляской. Отец Павел пояснил, что в его хозяйстве эта техника необходима. На машину у него нет средств, а на мотоцикле и сено из леса корове можно привезти, и за продуктами в район съездить, и на рыбалку. Андрей разместился в коляске, отец Павел сел за руль, матушка Люба уселась сзади него. Пока выезжали из деревни, отец Павел, перекрикивая рев мотора, объяснял жене, как надо переключать скорости. За деревней они поменялись с матушкой местами. Та долго не могла тронуться с места, наконец поехала. Вначале ехали тихо, на первой скорости. Павел потребовал переключиться на вторую, а затем и на третью. На дороге попался камень и матушка, не справившись с рулем, повернула в сторону, мотоцикл понесся под косогор к реке.

— Убирай газ и тормози, — закричал отец Павел.

Но матушка, испугавшись, вместо торможения прибавила газу — и уже через минуту все трое оказались в реке. Андрей даже толком не успел испугаться. Было неглубоко, чуть выше пояса. Отец Павел начал было сердито выговаривать матушке, но потом, увидев, что она сама чуть не плачет, стал нарочито смеяться:

— Ну, молодец Люба, искупала нас, ай да молодец!

Но матушка его веселья не разделяла. Выйдя из воды и отжав полу юбки, сказала:

— Ну что, убедился в моей неспособности управлять мотоциклом?

— Да что ты, Люба, Бог с тобой, с кем не бывает. Вон медведей в цирке и то обучают на мотоциклах.

— Вот пусть медведи и ездят, а меня не проси, больше за руль ни за что не сяду, — и пошла в деревню.

— Люба, — крикнул Павел, — пришли к нам Пантелеича с лошадью, мотоцикл вытягивать.

— Пришлю, — крикнула матушка Люба и помахала с косогора рукой. Отец Павел с Андреем, скинув верхнюю одежду и разостлав ее на солнце сушиться, стали плавать около мотоцикла наперегонки. Вечером за Андреем прибыл присланный из администрации «уазик», но он отослал его назад, сказав, что вернется своим ходом. Еще целую неделю он пробыл в гостях у отца Павла и матушки Любы. Вместе с батюшкой они на утренней зорьке ездили на речку рыбачить. Косили сено на лесных делянках. Подолгу беседовали обо всем на свете. К поезду на вокзал отец Павел сам отвез Андрея. Прощались как старые друзья.

Приехав в Москву, Андрей сразу зашел к главному редактору.

— Ну как, доволен командировкой, Андрюша? Да и сам вижу, вон какой румяный и загорелый.

— Спасибо, Василий Федорович, за интересную командировку, вот подготовил очерк о буднях сельского священника.

— Давай оставляй, сейчас мне некогда, потом просмотрю и в номер, а сейчас подключайся к работе, расслабляться некогда.

Андрей спустился в фотолабораторию, к дяде Яше. Разлив кофе по чашечкам и прикурив сигарету, Яков Иосифович, подмигнув Андрею, вопросил:

— Рассказывай, Андрюша, старику, как прошла твоя командировка в «иную реальность».

— Да я и сам, дядя Яша, иной явился, я ведь теперь крещеный.

— Ох, чуяло мое сердце беду, ведь уговаривал тебя, откажись.

— Да что же плохого, дядя Яша, в том, что я крестился?

— Да я не про это, Андрюша, а про то, что ты там за статью сочинил, после того как крестился. Если ты написал все правдиво, то тебя наверняка не напечатают. Но это еще полбеды. Беда в том, что это конец твоей журналистской карьере. Все твое образование коту под хвост, вот о чем я хочу сказать. Луч-ше бы ты сослался больным и не поехал. Здоровые-то нынче не в цене.

Самара, 2002 – март 2003 г

Путешествие в Антимир

(Научно-фантастический рассказ)

В 90-е годы теперь уже прошлого ХХ столетия на одной из конференций, посвященных борьбе с наркоманией, я познакомился с известным ученым, психиатром, доктором медицинских наук Антоновым Александром Ивановичем. Он подошел ко мне в перерыве и, представившись, задал, как мне показалось, странный вопрос:

— Достаточно ли хорошо Церковь знает признаки пришествия Антихриста?

Я ответил, что в Священном Писании указаны некоторые признаки пришествия Антихриста. Также учение об Антихристе изложено в Священном Предании у некоторых Святых Отцов.

Он очень внимательно слушал меня. В конце нашей краткой беседы я не удержался от вопроса, почему его интересует тема Антихриста. Он как-то загадочно улыбнулся и пообещал, что на следующей встрече обязательно ответит на мой вопрос. Мы расстались, обменявшись визитными карточками. Прошло два месяца, я уже стал забывать о нашей мимолетной встрече, как мне позвонил Александр Иванович и пригласил приехать в областную психиатрическую больницу.

Александр Иванович принял меня в своем просторном кабинете и, попросив секретаршу принести чай, стал вводить в курс дела.

— Я, отец Николай, уже тридцать лет тружусь в области психиатрии. Каких только случаев ни навидался. Но этот мне представляется самым загадочным с точки зрения науки. Вот уже более двух месяцев у нас на лечении находится необычный пациент — доктор физико-математических наук. В июле 1990 года его обнаружили в своей лаборатории лежащим без сознания. Сердце, хотя и слабо, билось, организм функционировал, но привести его в чувство врачам не удалось. Так в коме он пролежал два года в клинике КГБ. Когда он вышел из комы, то стал нести такую несусветицу: про антивселенную и про Антихриста, что его, конечно, направили к нам. Поскольку он является носителем военно-стратегических секретов, то его содержат в особом закрытом режиме. Он давно уже просит привести к нему священника. Признаюсь Вам честно, кроме небольшого нервного возбуждения, никаких других отклонений я в нем не вижу. Если не считать этих его бредовых фантазий, то в остальном он — нормальный человек. Я уже подумываю, не стоим ли мы перед великим медицинским открытием. Ведь это может свидетельствовать, что у человека, находящегося в коме, тоже есть сны с самыми фантастическими видениями. Меня смущает в этом предположении только то, что больной в своей жизни ни разу не читал Евангелия, это типичный советский ученый, которого с юности интересовала только физика и математика. Тогда откуда же, спрашивается, у него эти фантазии? Ведь сон есть некое отражение реальности виденного и познанного человеком. Впрочем, отец Николай, не буду Вас загружать своими догадками, хочу, чтобы Вы сами послушали и сделали свой вывод.

Мы с профессором вместе пошли в отдельно стоящий корпус. На втором этаже санитар открыл нам дверь, и мы очути-лись в небольшой, но довольно-таки уютной комнате. В ней находились кровать и стол, над столом — полочка с несколькими книжками и тетрадями. На полу — небольшой коврик. От стола к нам навстречу поднялся невысокого роста худощавый пожилой мужчина в больших роговых очках, слегка лысоватый, с немного бледным лицом. На вид ему было 60–65 лет. Он улыбнулся Александру Ивановичу как старому знакомому:

— Наконец-то, Александр Иванович, снизошли к просьбе невинно осужденного.

— Ну, что Вы, Павел Петрович, такое говорите, для нас Вы не осужденный, а лишь пациент, нуждающийся в лечении.

— Чего же тогда здесь держите? — указал на окна с решетками Павел Петрович. — Ладно, не будем об этом, — махнул он рукой, — не маленькие мы дети. И я, и Вы, Александр Иванович, все понимаем. Знакомьте меня с батюшкой.

— Это отец Николай, — представил он меня, — священник грамотный, окончил Духовную академию, преподаватель богословия. А это — Павел Петрович Овчинцев, доктор физико-математических наук, — представил уже мне своего пациента Александр Иванович.

Овчинцев, смиренно преклонив голову, произнес:

— Благословите меня, отец Николай.

По тому, как он не сложил руки для благословения, а держал их по швам, я сделал для себя вывод, что он — человек нецерковный и, просто перекрестив, возложил ему на голову руку.

— Ну, так я вас оставлю для тайны исповеди, — засуетился Александр Иванович.

— Да оставайтесь и Вы, Александр Иванович, у меня для батюшки ничего такого нет, чего бы я Вам не рассказывал.

Санитар занес еще одну табуретку, и мы расселись.

— Меня здесь, отец Николай, держат за ненормального, — начал свой рассказ Овчинцев. Главврач хотел что-то возразить, но Овчинцев махнул на него рукой:

— Не надо, Александр Иванович, я бы и сам в свое время посчитал все это бредом безумца.

Началось все с того, что в январе 1964 года меня, молодого, подающего надежды физика, послали на заседание Астроно-мического совета АН СССР в Эстонию, в Тартускую обсерваторию. Там-то я услышал доклад академика Наана о симмет-ричной Вселенной, наделавший так много шума в научных кругах и породивший много споров. Не загружая Вас, батюшка, ненужными для Вас научными подробностями, скажу лишь, что суть теории академика Наана об антимире, или симметричной Вселенной, сводилась к следующему. Современное развитие физики привело к открытию античастиц для всех фактически известных частиц в мире. Частицы и античастицы — это своего рода двойники, отличающиеся друг от друга только противоположными зарядами. Но если частицы являются «кирпичиками» нашего мира, то античастицы — лишь на мгновения появляющиеся в нем «гости». При встрече античастиц с частицами происходит аннигиляция, попросту сказать, происходит взрыв, в результате которого они взаимно уничтожаются, выделяя при этом огромное количество энергии. На основе многочисленных наблюдений за античастицами и изучения их поведения в нашем мире некоторые ученые пришли к выводу о существовании антимира, который подобен нашему миру и сосуществует с ним, но отличается противоположным по отношению к нему знаком. Скандальным в этом докладе академика Наана явилось то, что обе половины Вселенной — мир и антимир — возникают, в конечном счете, из ничего, из абсолютной пустоты. При строгом соблюдении законов сохранения это кажется предельно парадоксальным. Ведь смысл законов сохранения в том-то и состоит, что ничего из ничего не возникает. Ничто не может породить нечто. Согласно утверждению Наана, ничто порождает нечто и антинечто одновременно. Все довольно-таки элементарно.

Павел Петрович встал и, подойдя к столу, начертал карандашом на бумаге:

— Вот смотрите: равенство (–1) + (+1) = 0 может быть прочитано наоборот 0 = (–1) + (+1). То есть исходным строительным материалом Вселенной является пустота, вакуум.

— Но ведь это согласуется с библейским учением, что мир сотворен Богом из ничего! — воскликнул я.

— Вот именно это, отец Николай, и насторожило наших атеистов в теории Наана, она косвенно подтверждала догмат Церкви о творении мира Богом из ничего. Но я, по молодости, не придал этому значения. Меня увлекла сама идея существования антимира. Приехав с заседания в Москву, я полностью углубился в изучение античастиц. Для своего начальства я подготовил обстоятельный доклад об использовании анти-частиц для изготовления оружия огромной разрушительной силы. Наверху очень заинтересовались этим и мне выделили целую лабораторию со штатом сотрудников. Через семь лет самой плодотворной работы я защитил докторскую диссертацию. Стал самым молодым доктором физико-математических наук. Я пришел к научно обоснованному выводу, что раз есть проникновения отрицательно заряженных частиц в нашу Вселенную, то наши положительные частицы также должны проникать в антивселенную. День и ночь я работал над модулированием аппарата для засылки частиц в антимир. Порой мне казалось, что я близок к открытию века, да, наверное, и тыся-челетия. Я уже был убежден, что посылаю в параллельную Вселенную положительные частицы, но подтвердить это было невозможно. Вот если бы удалось послать туда целый аппарат, наподобие космического, который мог бы вернуться и принести необходимую информацию! Теперь уже я просыпался и засыпал только с этой мыслью. Ко всему другому я потерял всякий интерес. Когда-то я с удовольствием читал Пушкина, сейчас я не мог прочесть ни строчки, когда-то я очень любил классическую музыку, сейчас это мне казалось пустым времяпрепровождением. Я жил только одним. Одержимый своей идеей, я, убежденный атеист, вдруг стал молиться неведомо кому о том, чтобы мне открылось то, чего еще не хватает в моих теоретических разработках. И мне вскоре это открылось.

Для нас, научных сотрудников в сфере ядерных исследований, были доступны все архивы, вывезенные из секретных на-учных лабораторий фашистской Германии. В них-то я и на-ткнулся на одну папку, на которой стояла личная пометка академика Королева, что для исследовательских работ она не представляет пользы, так как от всех документов в разработке этого направления осталось несколько листов с непонятными формулами. Но когда я увидел эти формулы, сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди. Это были те же исследования об антимире, которые вел я. И то, чего мне не хватало для дальнейших разработок, было как раз в этих формулах. Шел 1990 год, я не стал докладывать наверх о моей находке, желая вна-чале убедиться в правильности своих исследований. В течение трех месяцев я готовил свой аппарат. И когда он уже был готов к испытанию, случилось непредвиденное. В лаборатории я, как всегда, задержался допоздна. Включив еще раз аппарат для проверки, я вдруг очутился в темноте, погас свет. Я решил выяснить, в чем дело, и направился к двери, забыв отключить мой прибор. В это время снова была подана в лабораторию электроэнергия, и я оказался в зоне действия моего аппарата, посылавшего предметы в антивселенную, а уже в следующее мгновение был перенесен им совсем в другой мир. Мир, в котором я очутился, был не просто за сотни световых лет от дома, он был гораздо дальше всех мыслимых расстояний. Он находился в другом измерении. Это был мир, который не существовал для нас на земле и для которого не существовал этот наш земной мир. Я увидел, что нахожусь в чужом городе, посреди огромной улицы, по которой сновало множество прохожих, но на меня никто не обращал никакого внимания. Кругом сияли разноцветные рекламы, гремела какая-то неприятная музыка, что-то среднее между тяжелым роком и визгом недорезанного поросенка. Сразу за тротуарным парапетом на-чиналась довольно-таки широкая проезжая часть улицы, по которой в несколько рядов двигался сплошной поток разноцветных автомобилей. Я заметил, что в этом мире еще труднее дышать, весь воздух пропитан гарью и смогом. Потоптавшись на месте, я влился в общий людской поток и пошел, как говорят, наугад. Шел я довольно долго, мне начинало казаться, что этой улице не будет конца. Но вскоре поток прохожих стал заметно редеть, отсюда я сделал заключение, что двигаюсь от центра города к окраине. Тогда я развернулся и снова пошел в сторону центра. В конце концов, я страшно устал и захотел есть, но не знал, к кому мне обратиться и как. Не буду же я доказывать им, что прибыл с другой Вселенной. Меня примут за сумасшедшего. Да и на каком языке я буду с ними изъясняться, моего они не знают, их языка я не знаю. Я брел все дальше и дальше, совершенно не понимая, для чего мне это надо и что мне делать. Прокралась в сердце, а потом охватила всю душу тоска, тоска одиночества. Огромный город — и ни одной родственной души. Все чужие, я никому не нужен.

Зачем я здесь? — задавал я уже в который раз себе этот вопрос. Наконец, окончательно выдохнувшись в этой бессмысленной ходьбе, я забрел в какой-то скверик, сел на лавку и произнес вслух: «Господи, как же я устал и зачем я здесь?»

— Вы — русский? — услышал я возле себя вопрос на чисто немецком языке.

Я подскочил, как ужаленный, от неожиданности, уставившись на старичка, сидевшего на другом краю скамьи. Стари-чок был небольшого роста, с маленькими черными с проседью усиками под носом.

— Да, я русский, — в растерянности сказал я, — а Вы кто?

— А я немец, — ответил он как-то печально, — чем нисколько не горжусь.

У меня невольно вырвался глупый вопрос:

— Почему не гордитесь?

Тогда он вскочил с лавки и, махая руками, взволнованно заговорил:

— Потому что немцы не выполнили своего великого предназначения истории. Они проиграли войну. Хотя я вел, вел их к победе. Победа, которая навсегда бы решила все мировые проблемы. Вечный Третий Рейх все бы расставил в истории по своим местам, раз и навсегда. Но моя нация оказалась недостойной этого великого предназначения. Вот почему мне стыдно, что я немец.

— Вы — Адольф Гитлер? — с изумлением воскликнул я.

— Да, я Адольф, — как-то вяло ответил Гитлер, присаживаясь снова на лавочку, — хотя я и ненавидел вашего правителя Сталина, но он достойный соперник, у него есть, чему поучиться. В принципе, мы с ним в чем-то похожи.

— Он уже умер, — сказал я.

— Вот как, — встрепенулся Гитлер, — а что же теперь с Германией, кто правит в России?

Вам это может показаться странным, но во всей этой чужой и холодной антивселенной Гитлер был единственной мне родственной душой. Он мне казался родным и близким человеком. Там, на земле, он был для миллионов людей параноиком, выродком и убийцей миллионов, а здесь во всей Вселенной — единственным человеком. Сейчас мне было бы страшно потерять Гитлера, единственное звено между мной и всем че-ловечеством, вне которого, оказывается, мы — ничто. Я не фашист, да и по своей сути ненавижу фашизм. Но я готов был обнять этого человека и рыдать у него на груди, и мне было все равно, кто он — Гитлер, Мао Цзе Дун или Сталин. Главное, что он был, как и я, человек, а вокруг — только античеловеки. Я охотно поведал Гитлеру о разделе Германии, о Нюрнбергском процессе, об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, об образовании государства Израиль.

— А что, — спросил Гитлер, — Трумэна не судили за убиение сотен и миллионов невинных японцев?

— Нет, — сказал я.

— Ну да, я забыл, что победителей не судят, — вздохнул Гитлер. Теперь настала очередь задавать вопросы мне.

— А как Вы сюда попали, господин Гитлер?

— Думаю, тем же путем, что и Вы. Мои ученые разрабатывали новое секретное оружие. Получился выход в антивселенную. Делали опыт на тысячах заключенных. Все они впадали в кому. Но ученые утверждали, что духовная субстанция этих людей в это время — в антивселенной. Уже при штурме Рейхстага я распорядился применить на мне этот прибор, а тело мое, которое будет в коме, сжечь. Так я и оказался здесь. Долго скитался, пока не встретился с одним заключенным моего же концлагеря. Он мне и помог определиться, выучить язык. Я снимал квартиру у одной местной проститутки. У нее родился сын, конечно, не от меня, я-то — бесплотный. Когда мать его умерла, я воспитал его как собственного сына. Теперь он — ведущий инженер-химик в одной из корпораций. Талантливый молодой человек. Мою книгу «Майн Кампф» изучил по моим рассказам еще в детстве. А потом подрос и раскритиковал: говорит, много в ней хороших идей, но все это грубо и не вечно. Надо, он считает, смотреть в корень вещей. Истинная власть, говорит он, не силой оружия достигается. Кто сумеет примирить всех людей, сделать их счастливыми, тот и будет обладать высшей властью.

Мне высказывания приемного сына фюрера показалось разумными и интересными. Я рассказал Гитлеру, как попал в антимир. Услышав, что мне помогли разработки его ученых, он довольно хмыкнул.

— Пойдемте ко мне домой, — сказал он, — здесь недалеко.

— А что стало с тем заключенным концлагеря, с которым Вы повстречались? — спросил я.

— Он теперь с нами живет, оказался очень смышленым евреем. Вместе с сыном работает в его лаборатории.

Мы подошли к большому серому многоэтажному зданию и, поднявшись в лифте, вошли в квартиру. Квартира оказалась довольно просторной. Нас встретил Иосиф Яковлевич Делянский, бывший житель Житомира. За ужином он живо расспрашивал меня о всех новостях, происшедших за последние сорок пять лет. Узнав, что Сталин умер после начала расследования дела врачей, он многозначительно ухмыльнулся:

— Нечего было врачей задевать, жил бы до сих пор. Вскоре пришел приемный сын Гитлера — Адам Адольфович. Его очень заинтересовало то, что я — физик-ядерщик, а после того как он узнал о моем изобретении, обрадованно воскликнул:

— Вас-то мне и не хватало! Теперь многие вопросы пойдут быстрее.

Адам был приятной наружности, высокий, стройный молодой человек с пышными вьющимися волосами, с небольшой аккуратной бородкой. Правильные черты его лица всегда скрашивала улыбка, открывающая ослепительно белые ровные зубы. Довершали его портрет большие голубые глаза, взгляд которых был просто завораживающим. Манеры его были вкрадчивы и предусмотрительны. Он никогда не перебивал собеседника, лишь изредка вставляя реплики одобрительного характера. Но, если он начинал говорить, его хотелось слушать без конца. Он говорил логично, выверенно, строя свою речь так, как будто это были не его мысли, а мысли его собеседников, которые он просто угадывал.

— Будущее цивилизации — за наукой и наукоемкими технологиями, — говорил он за ужином, — кому не понять этого, как не Вам, дорогой мой друг Павел Петрович, ведь Вы отдали науке всю свою жизнь. Научно-технический прогресс не остановить. Он является плотью и кровью цивилизации. Надо только направить его на благо человечества, чтобы общечеловеческие ценности, такие как свобода, равенство, братство, не были бы только пустыми лозунгами разных демагогов, а стали бы реальностью для каждого человека, независимо от его национальности, религии и социальной принадлежности.

При словах «независимо от его национальности» Гитлер нахмурился. Адам, заметив это, рассмеялся:

— Я очень хорошо понимаю тебя, отец, но пойми, здесь нет немцев, кроме тебя и меня, конечно. Вот Иосиф — семит, Павел Петрович — вовсе славянин. Я же говорю об этих антилюдях, им надо дать наше, человеческое видение. Ты же понимаешь, они погибают, кончаются энергетические ресурсы планеты, перенаселение приведет к голоду. Надо спасать их.

— И кто же будет их спасителем, ты, что ли? — буркнул Гитлер.

— А почему бы и нет? Я в себе ощущаю это великое предна-значение. Вчера, когда мне исполнилось тридцать лет, я явно услышал звучащий в моей душе голос, который призывал меня к спасению мира, и мне кажется, я знаю путь решения самых сложных задач современности.

— Сын мой, — сказал печально Гитлер, — почти за две тысячи лет до тебя у нас на земле уже объявлялся Спаситель мира, и все это закончилось плачевно. Я уверен, человечество можно спасти только силой оружия.

— Не прав ты, отец. Силой оружия можно лишь принудить человека внешне исполнить закон. А надо сделать так, чтобы сам человек стремился исполнить закон, чтобы он внутренне преклонился перед этим законом. Чтобы он его считал единственно нужным для себя. Необходимо покорить человека не внешне, а внутренне. Чтобы он добровольно, без принуждения, пошел бы за своим вождем — спасителем. Чтобы его воля раз и навсегда принадлежала тому, кто даст ему это спасение, этот выход из тупика, куда его привела человеческая история. Надо уметь делать вывод из уроков истории и не повторять ошибок Того Спасителя, о Котором ты мне говоришь.

— Откуда ты, сынок, знаешь о Том Спасителе?

— Мне Иосиф Яковлевич все рассказал об учении Христа.

— А, ну раз Иосиф Яковлевич, то я спокоен, — захохотал Гитлер.

— Зря ты, папа, иронизируешь, Иосиф Яковлевич специально занимался этой проблемой под руководством главного религиоведа России Ярославского.

— Я, господин Гитлер, Евангелие почти наизусть знаю, — уязвленный смехом фюрера, вставил свое слово Иосиф Яковлевич.

— Ну, ладно, — сказал Гитлер, — стар я уже спорить с вами, время мое прошло. Наверное, национал-социализм далеко не универсальный ответ для всех времен и народов. Но при мне за ним шли миллионы.

— А нам, папа, надо, чтобы за нами шли не миллионы, и даже не миллиарды, а все. Все, кто есть на этой планете. Если кто будет препятствовать этому, значит, он будет против всех. А раз он против всех, он обречен.

— Делай, как знаешь, — махнул рукой Гитлер, — все, что мог, я в тебя вложил, пойду отдыхать, что-то радикулит разболелся, наверное, к перемене погоды.

Когда мы остались одни, Адам стал расспрашивать меня о моем изобретении. Внимательно выслушав, он сказал:

— Возглавляемый мною отдел в нашей корпорации — ведущий. На ближайшем акционерном собрании меня должны избрать председателем директоров, потому что с помощью моих изобретений в области технологии управления мы стали полу-чать сверхприбыли. Наши продукты питания производят во всех странах мира. Приоритетное направление нашей корпорации — это химические технологии. Вам я сразу по моем избрании выделю лабораторию для разработки Вашего аппарата. Нашими достижениями в науке мы должны осчастливить не только нашу Вселенную, но и вашу. Путь развития обеих цивилизаций должен быть один. Потом поговорим подробно, а сейчас идите отдыхать.

На следующий день я был принят на работу инженеромлаборантом в корпорацию, которую вскоре возглавил Адам Адольфович. Постепенно вникая в окружающую меня жизнь антимира, я увидел, что она мало чем отличается от нашей. Только технический прогресс у них ушел довольно-таки далеко. У них уже не было денег в нашем понимании. А вместо них заработную плату и пенсии переводили на индивидуальные электромагнитные карточки. После покупок в магазине с этой карточки снималась определенная сумма на специальных автоматах — кассах. Если сделка совершалась между жителями антимира, то это проделывалось также через автомат в банке. Жителей уверяли, что это уменьшит возможности бандитов, воров и наркоторговцев. Но те скоро приспособились к этой системе, и воровство только увеличилось. Адам мне по секрету сказал, что его лаборатория работает над созданием такой кар-точки, очень микроскопического размера, которая будет вставляться хирургическим путем в руку и ее невозможно будет украсть.

— А если воры отрежут руку? — спросил я.

— Тогда эта карточка не будет действовать, в мертвом теле она отключается.

— Но ведь бандиты могут украсть живого человека и заставить его перевести деньги со своей карточки на другую.

— Надо над этим подумать, — сказал серьезно Адам.

Вечерами мы собирались за чашкой чая. Я, Гитлер и Иосиф Яковлевич подолгу беседовали и спорили. Я узнал от них почти всю историю антимира. Она мало чем отличалась от земной, также — сплошные войны. В результате образовались две могу-чие сверхдержавы, противостояние которых сохраняло в мире некий баланс сил. Но если этот баланс сил не приводил к большим войнам, то мелкие войны стали возникать по всей планете, как грибы. В этих войнах тайно участвовали сверхдержавы. Другая угроза, которая висела над антипланетянами, это экологи-ческая катастрофа. Засоренная атмосфера планеты дала о себе знать. Наступило резкое потепление, в результате которого возник так называемый «парниковый эффект», начались наводнения, землетрясения, тайфуны и прочее. Население увеличи-валось, а ресурсы истощались. Адама Адольфовича по целым неделям не было дома. Он проводил свою избирательную кампанию в Высший межгосударственный совет. Что-то типа нашего ООН, но с неимоверно большими правами. После выборов Адам приехал домой возбужденный. И поделился планами со своими домашними.

— Теперь, когда меня выбрали в совет, — говорил он за ужином, — необходимо стать председателем его, и тогда можно будет проводить свои планы в жизнь.

План его был прост. Неожиданно для своей державы, от которой он был избран, выступить против политики своей страны в защиту малых стран и объединить их в этом противостоянии. А затем выступить примирителем всех, соединив их в одно общее государство, где будет мир и благоденствие.

— Как же тебе это удастся? — заинтересовался Гитлер.

— Все гениальное просто, отец. То, что отверг Христос на горе, когда ему давал советы ангел, посланный Всевышним, я, наоборот, как раз приму, и это приведет нас к полной победе и власти над миром. Помните, что ему сказал ангел: «Сделай из этих камней хлебы — и все увидят, что ты Сын Божий». А что ответил Христос? «Не хлебом единым жив человек». А чем же тогда он жив, я вас спрашиваю? Как только человек рождается, он криком возвещает, что хочет есть, и тянется к соску матери, чтобы напитаться, и не успокоится, пока ему не дадут есть, а не дадут — так умрет. И так — всю жизнь человека. Накорми человека, и он пойдет за тобой на край света, чтобы ты еще его кормил. Ты для него будешь истинный Спаситель и Царь. То, что это так, подтвердила дальнейшая Евангельская история. Помните, как Христос накормил пять тысяч человек пятью хлебами? Что сказали на это люди? Они закричали: давайте сделаем Его Царем! Но Христос не принимает этого предложения и уходит, чтобы получить вместо царского венца терновый венец, вместо трона — гроб. Где здесь логика, ведь это безумие! Увидев эту технологию власти, отвергнутую по неразумию Христом, я понял, по какому пути надо идти. Пищи на всех не хватает, ее добывают в поте лица, за хлеб люди воюют друг с другом. А между тем камни у всех под ногами, сумей сделать из них хлебы, и весь мир — у твоих ног, ты уже для всех спаситель.

— И как же можно превратить камни в хлебы? — со скептиче-ской ухмылкой оборвал рассуждения Адама Гитлер.

— Очень просто, папа, все гениальное просто. Камни — это неорганическая материя. Животные и люди могут потреблять и усваивать только органическую материю, находящуюся в растениях и себе подобных живых организмах. Но вот что интересно, сами-то растения, будучи органической материей, питаются неорганической и прекрасно существуют. Значит, и человек сможет, нужно только путем химических реакций из неорганики делать органику. Для этого я стал углубленно изу-чать биологию и химию. Именно наблюдение над процессом усвоения растениями неорганики позволило мне изобрести метод изготовления в буквальном смысле из камней искусственных белков, жиров и углеводов. И теперь мои фабрики будут миллионами тонн производить сдобные булочки, сосиски и бифштексы для всех людей.

— Гениально, — мы все повскакивали с мест и зааплодировали.

— Но это еще не все, — явно упиваясь нашим восторгом, продолжил Адам, — ведь как только ребенок насытился, он требует развлечений. Иначе опять будет недоволен, в этом Христос прав, что «не хлебом единым». Действительно, на протяжении всей истории мы видим, что люди требуют одного — «хлеба и зрелищ». Если есть то и другое, то они довольны, если чего-то не хватает, то начинают возмущаться. Поэтому ангел дал Христу и второй совет, он возвел Христа на крышу храма и предложил прыгнуть с нее, своей невредимостью поразить людей, чтобы они осознали, что перед ними не обыкновенный человек, но человекобог. Но Христос опять отверг это предложение. Я же возьму его на вооружение. Для этого я изучал технику иллюзионизма и другие пиротехнические тайны и достиг в этом определенных успехов. Самолет, на котором я полечу на первое заседание Межгосударственного совета, перед самой посадкой загорится, и я прыгну с двухкилометровой высоты. Уверен, что этот беспарашютный прыжок будет мне стоить председательского места в Межгосударственном совете.

— Там было еще третье предложение Христу, — напомнил Гитлер.

— Оно мне еще не поступало, — чуть заметно смутившись, парировал Адам. — Но я считаю, что за такие полезные советы можно и поклониться кому угодно как своему учителю, это не зазорно для того, кому, в конечном итоге, должен поклониться весь мир.

В течение следующего года все планы Адама Адольфовича исполнились и он стал полным диктатором планеты. Жили мы все в огромном мраморном дворце на берегу моря. Моя лаборатория, по распоряжению Адама, находилась рядом с его апартаментами. Работа по изготовлению аппарата завершилась, и я пошел докладывать об этом Повелителю Антимира.

Он сидел в своем огромном кабинете какой-то сумрачный. Но узнав о моих результатах, возбужденно вышел из-за стола и, подойдя ко мне, с чувством пожал руку.

— Спасибо, Павел Петрович, я очень этого ждал. Вы — единственный человек, кому я смогу открыть свою душу. Меня очень смущает одно обстоятельство. У меня нет радости от победы над антимиром. Я долго над этим размышлял. И вот до чего дошел. Знаете, Павел Петрович, почему мне так легко досталась эта победа?

— Наверное, потому, — предположил я, — что Вы все хорошо рассчитали, зная психологию и науку управления людьми.

— Нет, дорогой мой Павел Петрович, это лишь потому, что этот мир ненастоящий. Он лишь тень того мира, в котором явился Христос. Здесь не люди, это только призраки, этот мир нереален. Но я понял, что для меня это просто экспериментальная площадка. Я хочу в реальность. Я хочу насладиться настоящей борьбой за светлое будущее настоящих людей. Здесь мне не было почти никакого сопротивления. И знаете, почему? — перешел он на шепот. — Здесь нет Церкви, основанной Христом. С Его последователями я хочу сразиться. Это будет поединок не на жизнь, а на смерть. Если Ваш аппарат готов, то для эксперимента запустим вначале папу с Иосифом. Убедившись, что все удачно, тогда и мы с Вами последуем в Ваш мир.

На следующий день, когда я включил аппарат, Гитлер и Иосиф Яковлевич исчезли бесследно. А вот когда я отправил Адама, то он не исчез, а только замертво свалился на пол. Когда я подошел к нему, то увидел, что он живой, дышит, пульс прослеживается, правда, очень медленный. Я понял, что он жив, но находится в бессознательном состоянии. Я не на шутку испугался, что придет охрана и меня обвинят в покушении на жизнь правителя. Тогда я быстро включил аппарат и вошел в зону его действия. Когда я очнулся, то лежал на больничной койке. Но после того как я стал рассказывать о своих при-ключениях, то оказался здесь, дорогой Александр Иванович. Никто мне не верит. Вот думаю, может, священник хоть поверит.

Он вопросительно посмотрел на меня. Я весь смешался. Рассказ физика об антимире на меня произвел большое впечат-ление.

— Трудно мне поверить, Павел Петрович, в реальность всего этого, но то, что Вы поведали нам, не кажется мне абсурдным.

— Ну, что же, и на этом спасибо, — печально заключил Ов-чинцев.

Я распрощался с Павлом Петровичем, пообещав все обдумать дома и прийти побеседовать с ним еще раз. Прощаясь со мной, он попросил принести ему Евангелие. Я заверил его, что непременно выполню просьбу.

— Ну, что Вы обо всем этом думаете, отец Николай? — спросил меня Александр Иванович, когда мы вернулись в его кабинет.

— Не знаю, что и думать, но во всяком случае убедительность услышанного настолько велика, что я не исключаю того, что дух Антихриста уже гуляет на земле в реальном воплощении. Это, конечно, шутка, — тут же добавил я, — но если честно признаться, то пока и не знаю, что Вам сказать.

— А как Вы думаете, отец Николай, почему, интересно, в его рассказе Гитлер и Иосиф исчезли бесследно?

— Так ведь тела их сожжены: одного — в бункере, другого — в Освенциме.

— Да, действительно, все логично, на бессвязный бред больного воображения никак не похоже, — озадаченно сказал профессор, пожимая мне руку на прощание.

Он проводил меня до самой машины, договорившись со мной, что через недельку я снова приеду к ним в клинику.

Но повстречались мы с ним намного раньше. Через два дня он позвонил мне и с возбуждением в голосе попросил срочно приехать, но не к его клинике, а к военному госпиталю. Встретив меня около входа, он поздоровался и повел сразу в один из корпусов. Когда мы вошли в палату, я увидел на больничных койках трех спящих мужчин с подключенными медицинскими приборами. В одном из них я узнал нашего профессора физика Овчинцева.

— Я, отец Николай, специально привел Вас сюда, чтобы Вы убедились собственными глазами.

— Что же произошло? — воскликнул я.

Александр Иванович поведал мне следующую историю. На другой день после моего визита к ним пришли два сотрудника из ФСБ и увезли Овчинцева. Как потом оказалось, они привезли его в лабораторию, чтобы он показал, как действует аппарат. Вскоре всех троих обнаружили в лаборатории, они находились в коме и их привезли в военный госпиталь.

— Наверное, этот аппарат погружает человека в некий транс с возбуждением головного мозга, вызывающего галлюцинации сонных фантазий, — заключил профессор свои размышления.

Я подумал: интересно, что там, в антимире, делают контр-разведчики и профессор-физик и что сейчас делает дух Антихриста на земле, воплотившись в человека? Господи, — тут же оборвал я свои размышления, — и что только ни полезет в голову после посещения психиатрической больницы.

г. Самара,

ноябрь 2002 – март 2003 гг.

Выбор невесты

Что чувствует молодой человек в день получения диплома учебного учреждения, в котором он провел свои лучшие годы юности? Наверное, все по-разному. Чувство свободы: долой семестры и зачеты, зубрежку и экзамены — перед тобою вся жизнь, и она прекрасна. А может, чувство легкой грусти расставания с необременительной и свободной жизнью студента, ведь впереди пугающее «завтра» с его заботами: работа, служба — ответственность.

Вот у Игоря Переплетова, выпускника Московской духовной семинарии 1973 года, чувство было смешанное, радость переплеталась с грустью. Радость от того, что впереди интересная и полная радужных надежд жизнь приходского священника. С другой стороны, он привык к этим старинным мощным стенам, окружающим Лавру, к овеянным сединой истории соборам и благостным монашеским службам. Привык к размеренной жизни общежительного студенческого быта. Словом, грустно было со всем этим расставаться.

Увидев проходившего мимо старшего помощника инспектора отца Елевферия, Игорь подошел под благословение.

— Хочу попрощаться и поблагодарить Вас за все.

— Не надолго прощаемся, — улыбнулся отец Елевферий, — каникулы пролетят незаметно, в сентябре увидимся.

— Да нет, я насовсем.

— Как — насовсем? Ты же окончил семинарию по первому разряду, в академии разве не будешь учиться?

— Я в академию не подавал прошения.

— А что собираешься делать, — недоумевал отец Елевферий, — может быть, на приходское служение собрался? — И засмеявшись, он в шутку погрозил пальцем: — Все понятно, хочешь, значит, жениться и рукоположиться в священники. Невеста кто? Из местных ни с кем тебя не замечал. Дома, что ли, сосватали?

— Да нет у меня невесты.

— Как же так, — растерялся отец Елевферий, — кто же тебя рукоположит целибатом, такого молодого? Да и не одобряю я этого, уж лучше сразу постриг монашеский принимать с юности.

— Я не собираюсь целибатом, думаю, невесту найду.

— Э, брат, это дело нелегкое. Я вот тоже так думал, как ты. А потом понял: не мой это путь — и пошел в монахи. Ну да ладно, пусть Господь тебе поможет сделать правильное решение. Не женишься, возвращайся и учись в академии, а там видно будет, — и, прощаясь, он еще раз благословил Игоря.

От разговора с помощником инспектора размышления Игоря приобрели пессимистическую окраску. Углубившись в свои невеселые думы, Игорь не заметил двух однокашников, Виталия Иногородцева и Павла Федорчука. Они шествовали ему навстречу и при этом у обоих на лицах сияли блаженные улыбки. Такое невнимание к их персонам слегка задело друзей. Они встали в театральную позу и запели на два голоса:

— О чем задумался, детина, —

Седок приветливо спросил,

— Какая на сердце кручина,

Скажи, тебя кто огорчил?

При этом Павел басил, а Виталий подпевал ему тенорком. Так что получилось это довольно комично, отчего неразлучные друзья сами заржали, довольные удачной шуткой. Нужно заметить, что Павел и Виталий не были в числе близких друзей Игоря, да и, честно признаться, у него вообще не было близких друзей. Он как-то сам всех сторонился, так как любил уединение. Про таких говорят: некомпанейский. Павел и Виталий — полная противоположность ему. Оба были иподиаконами у Владыки митрополита. Учеба им давалась легко, да они себя ею не больно-то обременяли. Короче говоря, баловни судьбы, больше-то о них ничего не скажешь.

Игорь уже хотел проскользнуть мимо, но не тут-то было. Павел зашел с тыла, Виталий перегородил коридор спереди.

— Куда же ты, Игорек, книжная твоя душа? Сегодня день особый, есть повод как следует повеселиться, отметить оконча-ние бурсы, — проворковал Виталий.

— Да вы, я вижу, уже начали веселиться, — попробовал отшутиться Игорь, почувствовав легкий запашок коньяка от друзей.

— Это только начало, — солидно заметил Павел.

— Слушай, Паша, давай Игоря возьмем третьим, — вдруг предложил Виталий.

— Каким — третьим? — не понял Игорь.

— Третьим на наш торжественный праздничный ужин по случаю окончания Московской духовной семинарии, — приняв нарочито серьезное выражение, произнес Виталий и назидательно добавил, — на который много званых, да мало избранных.

— Вот ты и будешь этим избранным, — загоготал Паша, подхватывая Игоря под руку и волоча его за собой.

Игорь нерешительно упирался, но все же следовал за друзьями.

— Ты хоть раз-то бывал в приличном ресторане? — спросил Виталий.

Игорь признался, что в приличном не бывал, умолчав о том, что в неприличных тоже не был.

— Куда, Паша, мы пойдем? — открыл совещание Виталий.

— Шо до мэни, я пишел бы до «Праги» або «Пекин», там добра кухня.

— Пойдем, я позвоню в «Метрополь»; если Григорий Александрович на месте, столик на вечер всегда найдется, — подытожил краткое производственное совещание Виталий.

— Да вы что, серьезно? — всполошился Игорь. — У меня и денег нет, все потратил на книги.

— А это пусть тебя не волнует, бензин и идеи — наши, — не терпящим возражения тоном произнес Виталий, любивший вставить в свою речь какое-нибудь книжное выражение.

Мысль посетить ресторан хотя и пугала Игоря, в глубине души все же заинтриговала своей необыкновенной новизной и запредельной недосягаемостью в его будничной жизни.

Метрдотель, узнав, что посетители — от Григория Александро-вича, услужливо проводил их до столика у окна под экзотич-ной пальмой. Стол был уже убран разнообразной закуской. Подошедшему официанту Виталий заказал бутылочку французского коньяка. Когда его принесли и разлили по рюмкам, он широким жестом обвел стол:

— Силь ву пле, господа бурсаки!

Павел заявил, что тоже знает немного по-французски и скороговоркой произнес:

— Пип силь трэ, а кум теля пасэ.

И когда Игорь поинтересовался, что это значит в переводе, оба приятеля покатились со смеху.

— Что вы смеетесь, — обиделся Игорь, — я изучал английский, а не французский.

— Мы тоже с Пашей французский не изучали, да и то, что изучали, уж давно позабыли. Чтобы это перевести, надо знать украинский язык. Переведи, Паша.

— Поп соль трет, а кум теленка пасет, — загоготал тот, а вслед за ним засмеялись Виталий с Игорем.

Таким образом, атмосфера за столиком воцарилась веселая, а уж когда пропустили по рюмочке за окончание семинарии, с Игоря окончательно спали оковы неловкости. Заиграла скрипка в аккомпанементе с роялем, исполняя какое-то старинное танго. Игорю стало до того радостно и хорошо на душе, что он готов был обнять Павла с Виталиком за то, что они устроили этот чудный вечер. Снова выпили, и разговор за столом невольно зашел о планах на будущее. Виталий сообщил, что подал прошение в академию, так как не желает расставаться со сту-денческой жизнью, столь удачно скрашенной иподиаконством у митрополита.

— Мне некуда спешить, я буду сидеть в академии и лавре до тех пор, пока не уйду на служение, только уже в качестве архиерея, — заявил он.

Павлу, в отличие от Виталия, надоело учиться, все мысли были в родной Львовской епархии. Через месяц — его свадьба на дочери благочинного, и он уже знает, на каком приходе ему служить. Когда друзья услышали о том, что Игорь собирается на приходское служение, то очень удивились, так как считали, что он будет учиться в академии.

— Целибатом собираешься стать или у тебя невеста уже есть? — поинтересовался Виталий.

Когда Игорь признался, что выбрал семейный путь, но невесты у него нет, разговор сразу пошел о том, какая жена должна быть у священника и как такую жену выбрать.

— Брать жену надо непременно из церковной среды, а еще лучше — из семьи священника, — горячился Павел. — Вы думаете, я по расчету женюсь на дочери благочинного, чтобы приход хороший получить? Да я бы и без тестя устроился отлично, так как у нашего Владыки два года до семинарии старшим иподиаконом был. У меня только один расчет, чтобы жинка была к поповской жизни приучена. А то влюбляются в кого ни попадя, а потом страдают. Вот вам пример, который вы должны помнить. Два года назад Витек Костриков, такой парень умный, а после окончания семинарии взял себе жену из светских. Я ему говорю: «Витек, что ты делаешь, она же лба перекрестить не может?» А он мне: «У нас любовь, я ее перевоспитаю, будет лучше верить, чем ваши церковные скромницы». Ну и что, перевоспитал? Года не прожили, она ему заявляет: надоели мне твои бабки зачуханные, выбирай: или я, или Церковь. Так до развода и дошло дело. Загубила парню жизнь, а ведь ему второй раз жениться нельзя, сан священный не позволяет. А ей-то что, круть хвостом — и тут же выскочила замуж за офицера.

— Это, брат Павел, случай нетипичный, — отваливаясь на спинку стула и закуривая сигарету, сказал Виталий.

Игорь чуть со стула не свалился от удивления, уставившись на курящего Виталия. Он слышал, что некоторые семинаристы покуривают тайком, но видеть самому не приходилось, потому не очень верил этим слухам. Виталий протянул пачку сигарет:

— Закуривайте «Мальборо», друг из отдела внешних церковных сношений привез, оттуда, — махнул он в сторону окна.

Павел ловко подцепил сигарету, поднес к носу, понюхал, одобрительно прищелкнул языком, а Игорь замотал головой, не в силах произнести отказ словесно от растерянности.

— Ну, так вот, — продолжал Виталий, — начну я свой рассказ с тезиса, вам хорошо известного: «Послушание превыше поста и молитвы», все мы это часто слышим и повторяем, но не все исполняем. Но смею вас заверить, что есть люди, для которых это не пустые слова. И таковых Господь никогда не посрамляет, а за их полное доверие к Его святой воле вознаграждает.

От такого многообещающего начала у Игоря пропало желание жевать, и он, отложив вилку, весь превратился в слух. А Виталий, не торопясь, глубоко затянулся, выпустил под потолок несколько колечек дыма и, грациозно стряхнув пепел с сигареты, продолжил рассказ:

— Произошел этот случай в те исторические времена, когда первые советские космические корабли, преодолев земное притяжение, вывели человека в космос, что позволило убедиться в гениальной прозорливости великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова, который своим поэтическим духом воспарил над нашей грешной планетой и увидел, что «спит земля в сиянье голубом». А достопамятный Никита Сергеевич Хрущев убедился, что Бога в верхних слоях стратосферы нет. Обрадовавшись такому открытию, тут же обещал советским гражданам показать последнего попа по телевизору. Для претворения этих планов партии в жизнь было прикрыто пять Духовных семинарий, но еще три семинарии продолжали действовать, и у воспитанников этих семинарий были те же проблемы, что и у нас с вами.

Павел, зная привычку своего друга растягивать вступление длиннее самого рассказа, в нетерпении прервал Виталия:

— Да ты дело говори, про космические корабли мы и сами знаем.

— А куда нам торопиться? — последний раз затягиваясь и сминая сигарету в пепельнице, возразил Виталий. — Так вот я и говорю, что проблемы у тогдашних семинаристов были те же. Один семинарист, не буду называть его по имени, вот так же, как Игорь, окончил семинарию, а невесты у него нет. Архиерей ему говорит: «Вот тебе неделя сроку, женись, рукоположу в священники — и на приход, а то второй месяц приход без службы». Что делать бедолаге: как за неделю жениться да не ошибиться? Пошел он к своему духовному отцу, так, мол, и так, что делать? Старец, помолившись, говорит: «Вот тебе послушание, иди завтра с утра на рынок, и первой девушке, какую встретишь, если она согласится, быть твоей женой от Бога». Наш семинарист так и сделал. Идет он утречком на рынок, а навстречу ему аж три девицы идут, семечки лузгают. Он их останавливает, вежливо здоровается и говорит: «Я окончил Духовную семинарию, теперь мне надо рукополагаться в священный сан, а для этого необходимо жениться. Кто из вас согласится быть моей женой?» Двое из девчат за животы от смеха схватились, а третья их пристыдила, а ему со всей серьезностью сказала: «Я согласна». Пошли они в загс, а оттуда в церковь, их тут же обвенчали. С тех пор они живут в мире и согласии, да уж скоро своих детей женить будут, а Никита Сергеевич, мир его праху, на Новодевичьем покоится.

— Ну, забавный анекдот, ты, Виталик, рассказал, надо за это выпить, — улыбнулся Павел.

— Это не анекдот Паша, а сама жизнь, — чокаясь рюмкой, возразил Виталий, — надо на Бога полагаться, а не только на свое греховное самомнение.

— Да брось, ты, Виталь, вот приедешь ко мне в гости на Украину, моя жинка вареников наварит, да как мы с тобой тяпнем горилки, во це жизнь.

Игорь, никогда до этого не употреблявший спиртного в таком количестве, изрядно захмелел, и, в отличие от Павла, на него рассказ Виталия произвел огромное впечатление. Потому как он сам не умел общаться с девушками, стеснялся, а вот так бы, с ходу, без всякого знакомства и ухаживания, в готовом виде, это было бы как раз для него. Он немного позавидовал тому семинаристу, который решил эту проблему так просто.

Выпитый коньяк приводил его мысли в лирически-мечтательное настроение. Пока Виталий и Павел рассуждали о сравнительных достоинствах украинской горилки, русского самогона и шотландского виски, он с интересом осматривал зал. Недалеко от них стоял пустой столик с табличкой «Заказан». Игорь увидел, как к этому столику метрдотель провел двух девушек, несколько броско одетых. Они небрежно скинули свои дамские сумочки на свободный стул, сели, закинув ногу на ногу, стали оживленно разговаривать. Через несколько минут официант принес им бутылочку вина и легкую закуску. По тому, как они с ним обращались, можно было заключить, что видят его не в первый раз. «Такие молодые, а уже завсегдатаи ресторана», — подумал Игорь.

Девушки были довольно миловидные, если не сказать, что красивые. Особенно Игорю понравилась светловолосая, на вид 19-20 лет. У нее были большие серые глаза и детское выражение лица. Вторая, шатенка 25-27 лет, постоянно поправляла свои пышные локоны. Вдруг его сознание осенила мысль: «А что, если Господь не зря привел меня сюда, в ресторан, и этих двух девушек — тоже? Быть может, одна из них — моя будущая жена, посланная мне Самим Богом. Как это проверить?» В захмелевшем сознании Игоря уже неотвязно сидела эта мысль, и он все более и более уверялся, что не сам ее выдумал, а пришла она со стороны. «Значит, от Бога или от лукавого! Ну, нет! Только не от лукавого. Ибо Господь пришел, чтобы грешных спасти. Ведь лукавый не захочет упускать из своих рук добычу, он, наоборот, постарался бы оградить их от влияния семинариста, который может просветить их светом Истины и спасти от погибели». И так все размышления Игоря, казалось ему, становились в стройную логическую систему. И он решился на отчаянный шаг, на который не решился бы никогда на трезвую голову. Игорь встал, мысленно осенил себя крестным знамением, и чуть пошатываясь, пошел в сторону девиц. «Подойду и предложу на выбор, кто за меня пойдет — и завтра же под венец».

Девицы с любопытством смотрели на идущего к ним Игоря. Тот, подойдя, раскланялся:

— Извините меня, Бога ради, у меня к вам очень важный разговор. Разрешите присесть?

— Если важный, то пожалуйста, — ответила шатенка, а большеглазая молча улыбнулась.

— Благодарю. — Игорь плюхнулся на стул, с которого девушки едва успели убрать свои сумочки. — Для изложения своего дела я должен представиться: меня зовут Игорь.

— Неля, — тут же протянула руку шатенка.

— Ира, — представилась большеглазая.

— Я — учащийся Духовной семинарии, — продолжал Игорь, — вернее, я только что ее окончил.

— Как здорово, — захлопала в ладоши Ира, — Нель, ты представляешь, мы с тобой сидим с живым семинаристом, иди предупреди Радика об отбое.

— Я сейчас, — вставая из-за стола, сказала Неля.

— Ой, Игорь, я же была недавно в церкви, недалеко у Бауманского метро, как здорово было! Служил сам Патриарх, еле протиснулась через старух, стоят, как единый монолит, яблоку упасть негде. Но как здорово, так красиво, прелесть. А вокруг Патриарха такие молодые ходят, ему прислуживают, все одного роста, как на подбор. Один из них мне подмигнул, я подумала: такой все грехи отпустит. А вы, значит, тоже, как обыкновенные люди можете в ресторан сходить? А я думала, вы все по монастырям сидите с монашками вместе. Слушай, здорово, а?

Игорь просто опешил от такого потока восторженной болтовни. В это время подошла Неля, и он продолжил. Игорь старался подробно изложить девушкам канонические правила, связанные с принятием сана. Он объяснил, что надо обязательно жениться и какая должна быть жена у священника. Несмотря на путанность его объяснений, девицы слушали, затаив дыхание, только изредка прерывая восторженными возгласами.

— Теперь понимаете, какой это серьезный вопрос? Поэтому я прошу прощения, пусть это не покажется странным, но я хочу спросить, согласна ли кто-нибудь из вас выйти за меня замуж?

— Да мы обе согласны, — ответила Неля, — выбирай сам, которая тебе нравится.

Игорь растерялся, никак не ожидая такого ответа, выбирать самому не входило в его планы.

— Да вы что, серьезно? — пролепетал он.

— Ну да, раз надо, так надо, — подтвердила Ира, — ты и выбирай.

— Я так не могу, — окончательно смутился Игорь, — как же я тогда узнаю волю Божию?

— Так мы тоже ее не знаем, — заметила Неля.

Игорь озадаченно замолчал, обдумывая ситуацию. Неожиданно блестящая мысль заставила его буквально подскочить.

— Придумал. Давайте сделаем жребий, через него узнаем волю Божию.

— Ой, как здорово, — захлопала в ладоши Ирина.

— Ты погоди, Игорь, мы сейчас придем.

С этими словами Неля повлекла Ирину к выходу. В женском туалете Ирина и Неля, не сговариваясь, достали из сумочек косметички и стали прихорашиваться перед зеркалом.

— Иринка, по-моему, это серьезно, немного чудаковат, правда, но они там все малость пришизнутые. Зато за попом будешь жить, как у Христа за пазухой, обеспеченно. Я выпадаю из игры. Ты ведь знаешь, что меня Радик убьет, а тебе можно.

Когда они вернулись, Неля сказала:

— Давай напишем имена на салфетках, какую вытянешь, та и твоя.

— Давайте, — согласился Игорь, в то же время ощущая в желудке холодок страха перед свершением чего-то непоправимого.

Неля взяла две салфетки и четко написала на каждой крупными буквами «Ира». Свернув их трубочкой, подала вытягивать Игорю. Он прикрыл глаза, прочитал молитву «Царю Небесный» и решительно выхватил правую салфетку. Когда прочитал Иринино имя, обрадовался, так как в тайне души остановил свой выбор именно на ней.

— Ну что ж, мне не повезло, — сказала Неля и, смяв вторую салфетку, кинула ее на тарелку, — как говорится, совет вам да любовь и давайте за это выпьем.

Допив большую рюмку ликера, поднесенную Нелей, Игорь почувствовал, как зал поплыл куда-то в сторону. Дальнейшее он вспоминал смутно. Он танцевал в прокуренном зале то с Ирой, то с Нелей, то они танцевали все вместе втроем. И снова пили и снова танцевали.

…Очнувшись, Игорь почувствовал, что лежит в чем-то тесном, сжатый с двух сторон. Хочет пошевелиться — и не может. Огляделся: справа к его плечу доска деревянная прижата и слева — доска. Тут он догадался, что в гробу лежит. «Неужели я умер? — подумал Игорь. — Нет, раз я вижу гроб и ощущаю, что мне тесно, значит я живой». Смотрит, над ним стоит протодиакон и читает книгу «Апостол», только последние слова Игорь разобрал, которые протодиакон протяжно пропел: «И не упивайтесь вином, в нем же еси блуд». Собрался Игорь со всеми силами, приподнялся из гроба, смотрит, отец Елевферий стоит печальный с кадилом, отпевает его. Хочет Игорь ему сказать, что он живой, как рыба, разевает рот, а сил произнести нет. Видит, рядом Виталий с Павлом, для него могилу копают, а сами такие веселые. Увидел Виталий, что Игорь в гробу привстал, и закричал: «Держите его, убежит сейчас». «Не убежит», — ухмыльнулся Павел, затем подошел, да как ударит Игоря лопатой по голове.

Проснулся Игорь, вскочил с дивана, смотрит, в какой-то чужой комнате находится. Не может ничего понять. Голова тяжелая, раскалывается.

— Как же меня сильно треснул по голове этот Паша, — бормочет Игорь, и тут соображает, что это был всего лишь сон.

В горле все пересохло, страшно захотелось пить. Пошатываясь, он побрел из комнаты и, пройдя по коридору, вышел на кухню. Там за уютным небольшим кухонным столиком сидели Павел и Виталик, пили чай, рядом стояла початая бутылка коньяка.

— А вот и наш Дон-Жуан проснулся, — воскликнул радостно Виталик, — ну, ты, Игорек, даешь. Мы-то думали, что ты у нас тихоня книжная, а вчера глянули, как ты этих шмалей подцепил и еще раз убедились, насколько верна русская народная пословица: в тихом омуте… Ну, ты сам знаешь, кто там водится.

Игорь вспомнил вчерашнее и покраснел до корней волос, а оба приятеля расхохотались.

— Но уж когда тебя эти две путаны повели к выходу, мы решили, что это нехорошо. Приходили в кабак вместе, значит, вместе нам и уходить. Извинившись, лишили их твоего общения, — смеясь, говорил Паша, — но одна из них утверждала, что ты ее жених. Это правда? Ха-ха-ха!

— Да вы шутите, — в смущении пробормотал Игорь.

— Какие тут шутки, таких классных девочек подхватил, мы уж грешным делом подумали, что у тебя валюта завелась. Да, тебе, брат, пить совсем нельзя. Садись, будем тебя лечить чаем с коньяком.

Вернувшись в семинарию, Игорь в этот же день зашел в канцелярию и подал прошение о зачислении его в Духовную академию. За время учебы в академии он избегал любых знакомств с представительницами прекрасного пола. По окончании академии с отличием защитился на ученую степень кандидата богословия за курсовое сочинение на тему «Отношение к безбрачию в Ветхом и Новом Завете». В этом же году он принял монашеский постриг с именем Евстафий, что в переводе с греческого означает — твердостоящий.

Саратов — Волгоград,

1993–2001 гг.

Отчего курица спятила с ума?

Вот ты и попался, мой дорогой читатель! Признайся, что, прочтя название этого рассказа, ты уже заинтересован, а значит, не бросишь сразу мою писанину, невольно задавшись вопросом: отчего курица может спятить с ума? Или, наоборот, бросишь его, сказав: «Чепуха какая-то, чтобы спятить с ума, надо его иметь, а всем известно, что курица оным не обладает». Оно-то действительно так, но это только теоретические предпосылки, а в обыденной жизни все может случиться. А потому, если хочешь удовлетворить свое непомерное любопытство, прочти рассказ и в конце получишь ответ. Только не пытайся сразу заглянуть на последнюю страницу, ответ я бы мог тебе дать сразу, да не в нем суть дела. «А в чем?» — спросишь ты. Да в том, что если ты никуда не спешишь, следуй за мной сквозь время и пространство.

Ты последовал за мной и правильно сделал, потому что прибыл в очень спокойное и стабильное время — «эпоху развитого социализма», или как сейчас принято называть — «годы застоя». Характерными приметами этого стабильного времени были пустые прилавки и длиннющие очереди за дефицитом. Прибыв в «застойное время», мы стоять с тобой не будем, а двинем прямо в один из провинциальных областных центров, в котором и начнется наша история. Назовем его городом N, какая разница, в эту эпоху города по своей сути мало чем отличались друг от друга. Главная улица любого из них обязательно именовалась улицей Ленина, а в центре — обязательно площадь с памятником вождю мирового пролетариата. Есть областной театр с колоннами, помпезное здание обкома партии, расположенное в бывшем особняке дворянского собрания или что-нибудь в этом роде, цирк, центральный крытый рынок и, конечно же, краеведческий музей. Но самое главное, вместо привычных для тебя рекламных щитов с разными пепси и сигаретами ты увидишь множество развешанных плакатов типа: «Партия — наш рулевой», «Народ и партия — едины», «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи» и т. д., и т. п.

Если у тебя завалялся червонец старого образца, то смело заходи в ресторан, днем там посвободней, можешь слегка перекусить да рюмашку пропустить. Я вижу, времени ты зря не терял, осмотрел все достопримечательности. Походил по краеведче-скому музею, где узнал, как плохо жилось трудовому народу в этом краю до 17-го года. Теперь я поведу тебя к другой досто-примечательности этого города, которая не очень-то гармо-нично вписывается в эпоху развитого социализма. Это — православный храм, который теперь называют кафедральным собором. Настоящий-то кафедральный собор был в центре города. Но партия решила, что это вопиющая дерзость — красоваться архитектурой XVIII века прямо напротив здания обкома, напоминая о славной истории христианского духа нашего народа. Чтобы наказать за такую дерзость, партия динамиту не пожалела. Трах-бах — и теперь вместо собора скверик с памятником пионеру Павлику Морозову, чтобы граждане могли прогуливаться здесь с детьми в свободное от строительства коммунизма время и поучать детей на примере бессмертного подвига Павлика, который отца своего родного ради идеи не пожалел. Однако правящий архиерей не может быть без кафедры. Пожалуйста, сказала партия, берите другой храм. Правда, раньше это была кладбищенская церковь, но кладбища этого уже нет, все разровняли бульдозером, забили сваи и теперь на косточках наших предков возвышаются девяти- и шестнадцатиэтажные красавцы, плотным кольцом окружая храм. «Ничего, — утешались в стенах обкома, — религия скоро отомрет, и его снесем. А на этом месте построим банно-прачечный комплекс, чтобы трудящиеся грязные не ходили да помнили бы заботу о них».

Да простит меня читатель за это невольно растянувшееся вступление, только за Державу обидно. Но ты, как я погляжу, не больно-то и слушал меня, уже в собор зашел. Ну, походи, посмотри. Благо, служба закончилась, можно не спеша пройтись, осмотреть храм под цепкими взглядами старушек в темных халатах, которые до блеска надраивают большие медные подсвечники. Полюбовавшись на роспись и старинные иконы, ты остановился перед резным золоченым иконостасом. Воздух в соборе напитан ладаном и воском. Даже если ты неверующий человек, то все равно ощутишь что-то возвышенное в душе. Это чувство сродни робости перед чем-то неведомым и таинственным.

Неожиданно распахнулись боковые двери храма, ведущие во двор, и собор наполнился ревом и писком. На тебя надвигается толпа людей, только, ради Бога, не пугайся. Это не нашествие вандалов. Впереди толпы не вождь кровожадных варваров, врывающихся для разграбления храма, а один из его служителей — священник этого собора. На вид ему около сорока пяти лет, золоченый крест поверх черной рясы, окладистая борода и длинные волосы — все как положено. Вот только одно тебя смущает, он не вышагивает степенно и важно, что в твоем представлении соответствовало бы его сану. Нет, он прямо летит, походка быстра и решительна, так, что развевающиеся полы рясы открывают брюки темного цвета. Вполне современные брюки, а что ты хотел увидеть под рясой: порты шестнадцатого века и хромовые сапоги? Нет, на нем полуботинки — черные, модельные. Толпа состоит из людей вполне современных, в большинстве своем это женщины, много молодых, есть даже в брюках, губы напомажены, глаза раскрашены. Короче говоря, наши обыкновенные советские женщины. А рев и крики исходят от младенцев, которых они несут на руках. Все очень просто, батюшка окрестил детишек, крестильня находится во дворе собора, а в храм ведут, чтобы воцерковить и причастить детей, а матерям прочитать молитву сорокового дня. Из алтаря вышел еще один священник, уже седой, шестидесяти–шестиде-сяти пяти лет и спросил первого: «Какую партию ведешь?» Вот тебе и на, скажет читатель, что значит — «какую»? В то время, кроме коммунистической, никакой другой не было. «Седьмую, отец настоятель», — отвечает первый батюшка. И опять все очень просто. Крестильное помещение небольших размеров, и за один раз туда все желающие не поместятся, вот и запускают партиями по пятнадцать–двадцать человек. Значит, батюшка, по нашим скромным подсчетам, уже человек сто–сто двадцать окрестил за этот день. Ого, скажешь ты, мой дорогой читатель, а как же тогда насчет обкомовских мечтателей, неужто они не ведут статистику? Успокойся, они-то как раз статистику ведут. Но статистика статистикой, а жизнь все же сложнее. Из этих крещеных младенцев, дай Бог, чтобы хоть у одного родители не сняли крест сразу после крещения, как выйдут за порог храма. Думаю, что я надоел тебе, дорогой читатель, своими размышлениями вслух. Все, с этого момента перехожу непосредственно к рассказу. Итак, знакомься с его главным героем.

Слева от Царских врат иконостаса приоткрылась дверь, из нее показалась голова молодого человека с едва пробивающимися под носом усами. Голова повертелась в разные стороны, осматривая толпу женщин с младенцами на руках, стоящих около амвона. Затем дверь приоткрылась пошире и молодой человек небольшого роста, худенький, в сером костюме в полоску и клетчатой рубашке выскользнул на амвон и, протиснувшись сквозь толпу, направился прямо к центральному выходу из собора. На вид ему можно было дать не более двадцати лет. По дороге он раскланивался со старушками, убиравшими храм, те кивали молодому человеку в ответ, ласково улыбаясь. Одна старушка поспешила за ним.

— Отец Олег, батюшка, подождите, — молодой человек остановился, поджидая ее, — вот примите от всех нас поясок, вышитый золотыми нитками, на Ваш подрясник. Это вам на молитвенную память. Вот записка наших сестер о здравии. Помяните нас, когда сможете, за службой.

Молодой человек взял бережно поясок и, поблагодарив, продолжил путь к выходу.

Молодой человек, названный бабушкой отцом Олегом, действительно был священником Олегом Дорофеевым, только в этом году окончившим Одесскую духовную семинарию и неделю назад рукоположенным правящим архиереем во священники. Это только на вид ему дашь двадцать лет, борода не растет, потому выглядит несолидно, как говорится, маленькая собачка до старости щенок, — а на самом деле ему двадцать пять лет. Всю эту неделю он проходил практику в соборе после рукоположения в духовный сан. Сейчас ему надлежало спешить в Епархиальное управление для получения от Владыки указа с назначением на приход. В Епархиальное управление шел пешком, оно было недалеко от собора, всего в двух кварталах. Давно и с нетерпением ожидая начала своей пастырской деятельности, он был полон оптимизма и радужных надежд, раздумывая, куда пошлет его служить Владыка. Но когда, придя в Епархиальное управление, он получил от секретаря указ о назначении, его оптимизм значительно поубавился. В указе говорилось, что его назначают настоятелем в Казанскую церковь села Ухабовка. Мало того, что это село находилось в двухстах пятидесяти километрах от областного центра, так весной и осенью из-за дождей и разлива рек практически было отрезано от всего остального мира. Да и прихожан, по слухам, там было не больше двадцати-тридцати человек. Здесь же, в управлении, он повстречал одноклассника по семинарии, отца Николая Терихина, который получал указ быть вторым священником в райцентр Бровки. Подойдя к отцу Олегу и похлопав его по плечу, отец Николай с усмешкой сказал:

— Уж лучше быть пятым в Бровках, чем настоятелем в Ухабовке.

Отец Олег, не желая показывать своего разочарования перед отцом Николаем, как можно бодрее парировал:

— А древние римляне говорили, — и он произнес по-латыни поговорку, которая в переводе означает, что «лучше быть первым в городе, чем последним в Риме».

— Ну-ну, — покачал головой отец Николай, — ты еще и латынь помнишь, она тебе очень пригодится в Ухабовке, там бабушки только на латыни исповедуются, — и, довольный своей удачной шуткой, расхохотался.

Перед отъездом к месту служения отец Олег решил зайти в кафедральный собор попрощаться с протодиаконом, который за время практики очень помог ему усвоить все тонкости службы. Протодиакон отец Стефан, пожилой грузный человек, сидел в алтаре, отдыхая после окончания службы. Увидев отца Олега, он, добродушно улыбаясь, прогудел:

— Ну, отче Олеже, никак прощаться пришел, куда же тебя Владыка посылает?

— Куда Макар телят не гонял, — пошутил отец Олег.

— Ну и куда же он телят не гонял? — прищурил глаза отец Стефан: — Я, почитай, уж четвертый десяток по епархии езжу, все приходы знаю.

— В Ухабовку, — тяжко вздохнул отец Олег.

— Ух ты, брат, вот как. За какие же грехи в ссыльный приход, у тебя их, вроде, пока нет? Ну, не вздыхай так тяжко. Владыка, наверное, твое смирение испытывает, а потом возвысит обязательно. Да не так уж там, между прочим, плохо. Последний раз, помню, с архиереем мы были там лет десять-двена-дцать назад. Красота: лес, речка. Ты, кстати, рыбак?

— Нет, какой я рыбак, — ответил отец Олег.

— А я любитель с удочкой посидеть; пока Владыка после службы отдыхал, я там на речке вот таких лещей, — протодиакон растопырил руки на ширине плеч, потом, подумав, сузил их наполовину, — веришь ли, штук пятнадцать натягал. Так что свежую рыбку будешь каждый день кушать. Да что там говорить, мы тут все в магазинах покупаем, а там бабушки и медку, и курочку, и яичек свежих принесут, и молочка из-под коровки, а то вон, посмотри на себя, кожа да кости, никакой солидности. Мы здесь, в городе, как в аду: шум, машины, выхлопные газы, заводы кругом коптят. А там, брат ты мой! Воздух, воз-дух-то какой! Дыши — не хочу. Ну, словом, отец Олег, не унывай, еще вспомнишь меня, скажешь: прав был старик.

Он обнял отца Олега и проводил его до дверей храма, по пути наставляя, как готовить рыболовную снасть, как делать подсеч-ку во время клева.

Общение с протодиаконом несколько ободрило отца Олега. Когда он пришел домой, то стал своей жене Ларисе расписывать Ухабовский приход со слов протодиакона. Но матушка Лариса только недовольно качала головой:

— Туда я не поеду, пятый месяц беременности, а ну что слу-чится, там же больницы нет, «скорую помощь» не вызовешь, до райцентра в непогоду только на танке доедешь. Нет, поезжай пока один. Плохо, что архиереи из монахов, не знают семейной жизни. Туда надо стариков на отдых посылать. Вот в кафедральном соборе ни одного молодого священника, уж митры на головах от старости не держатся, так ведь никого не спровадишь.

И рассерженная матушка стала собирать вещи отцу Олегу в дорогу.

Несмотря на то, что отец Олег выехал утром, до Ухабовки добрался только к вечеру, сменив два автобуса, а от райцентра добирался на попутках. К храму, что стоял у реки, подходил уже в сумерках. Стучать в ворота пришлось долго, пока не приковыляла старуха.

— Кто такой? — подозрительно уставилась она на тщедушную фигуру отца Олега. Тот звонким голосом прокричал:

— Ваш новый настоятель, священник Олег Дорофеев.

— Ну шутник, — засмеялась старуха, — разве такие священники бывают? Наверное, ты студент-практикант, так ваши живут возле клуба в школе.

Олег, понимая, что по его виду трудно признать в нем священника, молча вынул из портфеля подрясник, надел его. Затем достал подаренный ему поясок, расшитый золотыми нитями, подпоясал подрясник. С благоговением перекрестился, поцеловал свой священнический наперстный крест и надел его поверх подрясника, а на голову водрузил лиловую скуфью, сшитую матушкой. Старуха молча с удивлением наблюдала за превращением студента в батюшку, а когда отец Олег водрузил скуфью, как бы очнувшись, запричитала:

— Батюшки, батюшки родные, не признала сразу, вот старая, — и вместо того чтобы открыть калитку, опрометью бросилась в сторожку. Оттуда уже вышли вдвоем с другой старушкой и засеменили к калитке, охая и ахая на ходу.

Открыв калитку, вторая старушка подошла под благословение, представившись псаломщицей Марьей Ивановной. Когда подходила первая старушка, Марья Ивановна сама представила ее сторожем церкви. Пока шли по двору, Марья Ивановна успела рассказать, что она живет при церкви в сторожке. Дом священника здесь же, в ограде, все в нем прибрали в ожидании нового настоятеля. Она подвела его к небольшому домику в три окошка.

— Вот, батюшка, в этой избе будешь жить, тут завсегда священники жили.

Сразу при входе отец Олег очутился в небольшой, наполовину занятой печью, кухне. Между печью и кухонным столиком был вход в горницу, перекрытый пестрой занавеской. Горница была метров двадцать, в два окошка. Со стороны глухой стены от горницы были отделены занавесками две крохотных спаленки. В каждой из них помещалось по металлической кровати с горой подушек. В самой горнице стоял круглый стол, покрытый плюшевой красной скатертью и большой сундук, покрытый ковриком, да три венских стула. Несмотря на то, что домик был небольшой, отцу Олегу он понравился уютом и чистотой. На всех окнах — белые накрахмаленные занавески. Крашеные деревянные полы застелены чистыми домоткаными половичками. Через несколько минут зашла Марья Ивановна, принесла горсть чайной заварки, несколько кусков сахара и половину батона.

— Ну вот, батюшка, вечеряйте и отдыхайте с Богом; что понадобится, приходите в сторожку, — пожелав спокойной ночи, старушка удалилась.

Отец Олег вскипятил чаю, достал заботливо уложенные матушкой котлеты и яички. Помолился и сел ужинать. Перед тем как разбить яичко, посмотрел на его фабричный штамп и с удовольствием подумал: «Хватит, с инкубаторскими яйцами по-кончено раз и навсегда. Завтра прихожане принесут яички, творогу и сметанки: все домашнее, экологически чистое». С этими благими мыслями он и заснул под мирное тиканье настенных ходиков.

Утром он проснулся поздно, в десятом часу. Никто его не тревожил, было тихо и спокойно. Он встал, прочитал утренние молитвы. Затем, вскипятив чайник, решил позавтракать. Доев остатки дорожного, задумался:

— Что же я буду готовить на обед? Что-то никто не идет.

Он пошел в сторожку. Там за столом, покрытым клеенкой, сидели псаломщица и сторожиха, ели картошку в мундире, запивая чаем с сухарями и вареньем. Отец Олег осведомился, по-чему никто не идет в церковь.

— Да, что ты, батюшка, Бог с тобою, сегодня же еще только вторник, покойников в деревне нет, так что только в воскресенье придут на службу. У нас тут в селе народу мало, молодежь вся поразъехалась кто куда, одни пенсионеры остались. Правление колхоза находится в соседней деревне Федоровке, а здесь самое большое начальство — бригадир. Служба у нас совершается раз в неделю, да и по великим праздникам, — разъяснила Марья Ивановна.

— А где у вас магазин, чтобы купить продукты?

— Да что, батюшка, там можно купить? Только хлеб разве, и то через день завозят.

Отец Олег все же решил совершить ознакомительную прогулку по деревне. Вообще для городского жителя прогулка по селу представляется чем-то идеалистичным, навеянным романтикой советских кинофильмов. Для отца Олега открылась другая картина. Непролазная грязь, небольшие деревянные неказистые серые домики. Вся деревня Ухабовка представляла собой как бы одну улицу, вдоль которой стояли дома с большими огородами на задах. Храм был в начале этой улицы, ближе к реке. От храма улица спускалась к небольшому ручью, через который был перекинут деревянный мост, а далее поднималась вверх и заканчивалась пригорком, на котором находились магазин, школа и клуб. Тут же, рядом, стоял небольшой дом, бывшее колхозное правление, после слияния нескольких деревень в один колхоз в нем находилось управление полеводческо-овощной бригады. Весь этот культурно-административный центр также находился у реки, так как река делала излучину и русло ее как бы обнимало собой оба конца деревни. По этому деревенскому «бродвею» и зашагал отец Олег. Идти приходилось осторожно, иногда прижимаясь вплотную к заборам палисадников, так как вся улица была изъезжена вдоль и поперек большеколесными тракторами «Кировец». Колеи в них были до того глубокие, что по ним невозможно было идти. До противоположного конца он добрался, так и не встретив ни одного человека. Он зашел в небольшой деревянный дом, на котором висела вывеска «Магазин». В магазине с одной стороны был прилавок с промышленными товарами, а с другой — с продуктовыми. За продуктовым прилавком сидела грузная моложавая женщина лет тридцати и лузгала семечки. Хотя приход молодого священника и вызвал у нее непомерное любопытство, но она старалась делать вид, что ей все равно. Отец Олег молча стоял у прилавка, взирая на ассортимент товаров. Витрина за прилавком была заставлена консервами под названием «Завтрак туриста» и большими трехлитровыми банками с зелеными маринованными помидорами. Никаких других продуктов отец Олег, как ни старался, не мог узреть.

— Скажите, пожалуйста, а колбаса или сыр у вас есть?

Продавщица поднесла ко рту очередную семечку, но при этом вопросе рука ее так и застыла около рта, а глаза удивленно и испуганно вытаращились на отца Олега. Боясь, что ослышалась, она переспросила:

— Что Вы сказали?

— Колбасы или сыра у Вас нет? — неуверенно повторил свой вопрос отец Олег.

— Нет, — замотала головой продавщица, — такого мы давно не видели. Это надо в Москву ехать, там, говорят, все есть.

— А что у Вас есть?

— Вот все, что видите на прилавке.

Отец Олег собирался было уйти, но, помедлив, с улыбкой сказал:

— До свидания. Приходите в воскресенье в церковь, будет служба. Продавщица осмелела и задала вопрос:

— А скажите, к чему покойники снятся?

— К тому, что надо в церковь сходить, исповедаться и причаститься. Вы давно были в храме?

— В прошлую Пасху. Надо пойти в церковь, свечку поставить, а то третий день свекровь покойная снится. Наверное, это не к добру.

Отец Олег вышел на небольшую площадь, поросшую травой, вокруг которой группировались клуб, школа и правление. Видно было, что все они закрыты. На клубе висела коряво написанная афиша, которая возвещала, что в воскресенье будет демонстрироваться новый художественный фильм «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» с Леонидом Куравлевым в главной роли.

«Вот и я тут, как Робинзон Крузо», — подумал отец Олег и побрел домой.

Не успел он зайти в свой дом, как в дверь постучали. Он открыл. На пороге стояла старуха в резиновых калошах на босую ногу, в ситцевом выцветшем платье, поверх которого был надет темный фартук. Один глаз у нее отсутствовал, но второй проворно оглядел отца Олега с ног до головы, заглянул мимо его плеча на кухонный стол, затем уставился ему прямо в лицо. Старуха прокричала каким-то каркающим голосом:

— Батюшка, тебе курица нужна?

— Нужна, нужна, конечно, — обрадовался отец Олег.

— А то она у меня нести яйца перестала, с ума спятила. Залезла на чердак и петухом кричит, прямо как есть, с ума спятила. Так, значит, нести? Тебе как, батюшка, выпотрошить али целиком?

— Да-да, выпотрошите и несите.

— Не слышу, — прокаркала старуха, — потрошить или нет? Отец Олег, поняв, что она глуховата на ухо, прокричал:

— Потрошите и несите.

— Ну, ладно, пойду ощипаю и попотрошу, а то совсем с ума спятила.

Бабка ушла. Отец Олег заметно повеселел и стал раздумывать, что ему приготовить из курицы. Решил сварить куриную лапшу. Через час пришла старуха и, подав отцу Олегу курицу, прокричала:

— С Вас, батюшка, семь рублей, курица большая, кило на два потянет, даже потрошенная.

Отец Олег смутился, не ожидая, что с него потребуют деньги за курицу. Пошел за кошельком, отсчитал семь рублей и вру-чил их старухе. Курицу варил долго, вначале два часа, попробовал, не жуется. Потом еще варил час, курица все равно была, как резиновая, не разжевать. Тут он догадался, отчего эта курица спятила с ума.

Думаю, и ты, дорогой читатель, догадался. Конечно, от старости, отчего же больше курице спятить.

Саратов — Волгоград,

1993–2001 гг.

Соборный чтец

«Ты еси Бог творяй чудеса»

В Рождественский сочельник в ризнице кафедрального собора сидели сразу пятеро семинаристов. Все они приехали на рождественские каникулы в свою родную епархию. И все пришли в кафедральный собор прислуживать архиерею за празд-ничным богослужением. Такого количества молодых иподиаконов кафедральный собор еще не видел. Обычно архиерею всегда прислуживали двое: его личный шофер Александр Павлович и заведующий епархиальной канцелярией Андрей Николаевич. Оба уже довольно солидного возраста. В Духовных семинариях от епархии в разные годы одновременно обучались не более одного-двух семинаристов. На весь Советский Союз было всего три семинарии. Когда желание учиться изъявили пять человек сразу, то архиерей дал им рекомендации в разные места. Двое поступили в Московскую семинарию, двое — в Одесскую и еще один — в Ленинградскую.

Семинаристы сидели в ризнице, ожидая ночной Рождественской службы. Ленинградский семинарист Константин Макаров увлеченно читал книгу. Московские семинаристы Михаил Сеняев и Николай Груздев стояли перед иконой и вычитывали «каноны ко Святому Причащению». Братья Коньковы Алексей и Борис, учащиеся Одесской семинарии, начищали до блеска архиерейский жезл и репиды. Короче, каждый был занят своим делом.

Вдруг дверь с улицы распахнулась и в ризницу ввалился Авдеев Сергей, соборный чтец. В свое время, по окончании Духовной семинарии, его, как музыкально одаренного человека, поставили управлять архиерейским хором. Вскоре он женился на одной из певиц хора и стал готовиться к рукоположению в сан диакона. К несчастью, брак оказался неудачным, не прожив и полгода, они разошлись. Но когда архиерей уже было собрался рукоположить его в диаконы, Авдеев неожиданно женился во второй раз и опять неудачно. Вопрос о рукоположении его в духовный сан отпал сам собой по каноническим причинам. Авдеев стал выпивать. Тогда архиерей перевел его с верхнего хора в нижний, любительский. От этого «низвержения», как его называл сам Авдеев, он стал выпивать еще больше. В конце концов его пришлось уволить и из регентов нижнего хора, правда, архиерей, пожалев, разрешил оставить его чтецом собора. Сейчас, когда он вошел в ризницу, было заметно, что он пьян, но на ногах Авдеев еще держался.

Отряхнув снег и оглядевшись, он вдруг стал громко хохотать, тыкая пальцем в сторону семинаристов.

— Хо-хо-хо, ну, рассмешили! Я сейчас живот с вами надорву от смеха. Ой, насмешили. Ну, спасибо, повеселили меня на праздник.

Семинаристы недоуменно переглядывались, пытаясь понять, что так рассмешило Авдеева. Костя Макаров, оторвавшись от книги и сняв очки, близоруко щурясь, спросил:

— Объясните нам, Сергей Петрович, что Вы увидели смешного?

— Вас, вас увидел, вот это и смешно, — продолжая давиться от смеха, говорил Сергей.

— Что же в нас такого смешного? — не унимался Костя. — Растолкуйте нам, и мы тоже посмеемся.

— Растолкую, конечно, растолкую, — успокоил его Авдеев.

Наконец ему удалось справиться со своим неудержимым смехом.

— Когда я учился в Московской духовной семинарии, — начал он, — то среди нас ходил такой афоризм, что в Ленинграде семинаристы учатся, в Москве — молятся, а в Одессе — работают. Захожу я сейчас к вам и что же вижу? Из Ленинграда Костя книгу читает, эти двое, московские, молятся, а эти — работают. Ну, разве это не смешно? Теперь понятно?

— Все нам понятно, — нахмурился Михаил Сеняев, — только непонятно, как Вы будете в таком виде службу справлять?

— А вы еще до такого понятия не доросли, молоды больно, чтоб все понимать. Он присел на лавочку и, сразу поскучнев, грустно вздохнул:

— Что же вы думаете, я всегда таким был? Да я вообще к этой гадости не притрагивался, диаконом мечтал быть. Вот, думаю, стану диаконом, выйду на горнее место, да как запою великий прокимен. В каждую ноту вложу всю свою душу, чтобы до всех стоящих в храме дошло, как велик Бог и как велики Его чудеса.

Глаза его при этих словах увлажнились, и он, встав с лавки и вытерев их кулаком, во весь голос запел великий прокимен: «Кто Бог велий яко Бог наш, Ты еси Бог творяй чудеса. Сказал еси людем силу Твою…»

Его голос звучал насыщенно и мелодично, заставляя в волнении трепетать сердца семинаристов. Пение прокимена вселяло какую-то радостную уверенность в том, что Бог и данная Им Православная вера есть то единственное на свете, ради чего нужно и должно жить. Семинаристы встали со своих мест, с восхищением взирая на Сергея Авдеева. Допев прокимен до конца, он еще некоторое время стоял, как бы прислушиваясь к уходящим в небо звукам. Потом, понурив взгляд в пол, обре-ченно махнул рукой:

— Теперь все мои мечты коту под хвост, а вы еще что-то говорите. Думаете, сам не понимаю, что негоже в таком виде на Рождественскую службу идти? Да я ине пойду на клирос. Встану в храме среди народа и буду молится Богу и вопрошать Его, пошто не дал мне диаконом стать? Хотя чего вопрошать, сам виноват. А то прямо как у Адама выйдет: «жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел», — и Авдеев опять захохотал:

— Не женитесь, братья, поспешно, а то можете всю жизнь себе испортить. А уж почитать сегодня на клиросе любой из вас сможет.

— Почитать-то мы почитаем, — сказал Борис Коньков, — да только, как Вы, все равно не сможем. Сергей Петрович, а Вы ложитесь и поспите, до службы еще четыре часа, а мы Вас потом разбудим.

— Правда, Сергей Петрович, останьтесь, пожалуйста, — просительно сказал Николай Груздев, — без Вас не обойтись, никто не сможет лучше Вас проканонарить «С нами Бог…», у Вас это так здорово получается! Вы ведь голосом в каждое слово такое глубокое понятие вкладываете, что просто аж мурашки по телу. Кстати, признаюсь Вам честно, идти учиться в семинарию я надумал после того, как два года назад случайно зашел в собор на Рождество и услышал, как Вы провозглашали: «С нами Бог. Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог».

— Это правда? — удивился Авдеев. — Значит, вот как, оказывается. Никогда бы не подумал, что ты из-за этого в семинарию пошел.

— Да вот так и получилось, Сергей Петрович, я тогда как раз раздумывал, куда мне после армии поступать учиться. Верующим себя не больно-то считал, а как услышал Вас, что-то в душе моей перевернулось, и я решил идти в Духовную семинарию.

Авдеев в раздумье почесал затылок:

— Да, красиво сказать и пропеть — это, действительно, проповедь. Хорошо, пожалуй, останусь, посплю, а то вдруг еще кто-нибудь в храм сегодня войдет, вроде нашего Николая Груздева, — и он, подмигнув семинаристам, пошел укладываться на диван.

Семинаристы выключили свет и на цыпочках вышли из ризницы, осторожно прикрыв дверь.

Самара, ноябрь 2003 г.

Попутчик

Состав поезда лязгнул и остановился, обдав стоящих на перроне специфическим запахом дыма, чего-то прелого, кислого, свойственного всем нашим поездам. Отец Виктор немного неудачно выбрал место на платформе: как раз в конце состава, где обычно прицепляют вагоны с общими местами, и поэтому оказался в водовороте мешочников, которые ринулись в атаку на общие вагоны, для того чтобы успеть занять места получше. На него неслись плюшевые фуфайки, матерная ругань, надсадные вопли. Кто-то больно стукнул чемоданом по ноге. Он повернулся посмотреть, кто именно, хотя это не имело никакого смысла, а так, одно любопытство, но тут же, зацепленный мешком за плечо, был развернут на сто восемьдесят градусов. Странно было в 80-е годы наблюдать эту сцену, чем-то напоминавшую 20-е годы разрухи и гражданской войны. Отец Виктор с трудом выбрался из этого людского круговорота. Ему некуда было торопиться, поезд стоит 40 минут, место в купейном никто не займет, и он с интересом взирал на одушевленную стихию, штурмующую вагоны. В основном это были женщины из села Большие Коржи, одетые поголовно в плюшевые фуфайки и темные платки. Отличить их от остальных можно было легко и по особому выговору с акцентом на букву «ц»: «Цаво лезешь, как на буфет?» — кричала одна. «А тебе цаво, одной только надат ехать?» Раздался звон разбитого стекла, и стоявшая до того невозмутимо проводница кинулась в толпу с ругательствами. Неторопливой походкой двинулся к вагону старшина милиции. Отец Виктор, потеряв к зрелищу всякий интерес, пошел к своему вагону.

Там было людно от провожающих, но в его купе было пусто. Он положил «дипломат» на верхнюю полку и вышел в проход к окну вагона. В это время недалеко от перрона притормозил «уазик», из которого вывалились трое. Двоих он сразу узнал: директор банка и первый секретарь райкома комсомола, третий ему был не знаком, хотя мельком несколько раз видел его в райисполкоме. Все трое были немного навеселе. О чем-то оживленно разговаривая и смеясь, они прошли в купе отца Виктора, не заметив его в проходе. Отец Виктор хотел было зайти поздороваться, но, заметив, что они разливают коньяк, передумал. Игорь, так звали секретаря райкома комсомола, обращаясь к третьему, сказал:

— Ну, Паша, счастливый ты человек — едешь в столицу, отдохнешь, развеешься.

Из этого отец Виктор сделал вывод, что они провожали своего друга Павла. Друзья чокнулись, выпили, и тут Олег, директор банка, заметил его.

— Ба! Кого я вижу! Да это наш батюшка, отец Виктор! Вы тоже в Москву разгонять тоску? Какое у Вас место?

— В этом же купе, — ответил отец Виктор.

— Ну так заходите, есть немного коньяка, пока поезд не тронулся, выпьем на посошок. Паша, познакомься: это настоятель церкви в нашем райцентре, при этом наш ровесник. Правильно я говорю, отец Виктор, Вы тоже с 53-го года? А Паша, или официально Павел Петрович, но, я думаю, между нами это ни к чему, так вот он — заведующий отделом культуры при райисполкоме, едет на конференцию в Москву, так сказать, опыт перенимать.

— А Вы, отец Виктор, в Москву так или по делам? — спросил, разливая коньяк, Игорь.

— На экзаменационную сессию в Духовную академию.

— А Вы разве не окончили ее?

— Я семинарию духовную окончил.

— Да что же, кроме семинарии, еще и академии есть? — удивился Игорь.

— Даже аспирантура, — подытожил батюшка не без тайной гордости.

— Вот Вы даете, — покачал головой Игорь.

— Да у них там преподавание на высшем уровне, не то что у нас в институте, небось марксизм-ленинизм досконально знают, — вмешался в диалог Олег.

И все посмотрели на отца Виктора с уважением к его знанию марксизма-ленинизма.

— Нет, марксизм-ленинизм мы не изучаем, — сказал отец Виктор, видя, что его правдивое признание несколько разочаровало собеседников.

После третьего предупреждения проводницы о том, чтобы провожающие покинули вагон, Игорь с Олегом, допив коньяк и пожелав доброго пути, направились к выходу.

Поезд медленно тронулся. Отец Виктор достал конспекты с лекциями, решив воспользоваться дорожным временем для подготовки к экзаменам. Павел сидел напротив и внимательно наблюдал за его манипуляциями. То, что попутчик собирался углубиться в чтение, ему явно не нравилось. По всему было видно, что он хочет поговорить, но не знает, с чего начать.

— Что читаете? — поинтересовался он.

— Конспект по патрологии, готовлюсь к экзаменам.

— А, понятно, — протянул Павел. Хотя было видно, что ему ровным счетом ничего не понятно.

— А мы же, батюшка, с Вами враги, — вдруг ни с того, ни с сего сказал он.

Отец Виктор аж растерялся от такой постановки вопроса:

— Это как так?

— А так, Вы — служитель религии, так сказать, а я — служитель культуры. Религия и культура всегда были врагами, это, батюшка, Вам надо бы знать, — явно наслаждаясь растерянным видом отца Виктора, самоуверенно изрек Павел.

Но после этих слов от растерянности отца Виктора не осталось и следа. Он, уже предчувствуя грядущую победу в предстоящем споре, просто возликовал в душе. Павел, отхлебывая пиво, с интересом поглядывал на него, ожидая, как же тот будет выкручиваться перед ним, человеком политически подкованным.

«Это ему не безграмотным старухам мозги компостировать», — не без злорадства подумал Павел.

Отец Виктор не стал горячиться и выкладывать свои козыри, а решил прощупать противника.

— Многие ученые и деятели культуры думали по-другому, они считали, что вся культура из храма.

— Это ничем не обосновано, небось они были идеалисты, — небрежно бросил Павел, — а ты читал, что пишут классики: Маркс, Энгельс и Ленин? Вы же это, сам говорил, не изучали в семинарии.

— Представь себе, я читал, так, из любопытства, но ничего, серьезно подтверждающего твое утверждение, я там не нашел. А то, что вся культура из храма, это доказать несложно. Как, по-твоему, что такое культура?

— Ну как — что? Культура — это наука, живопись, архитектура, литература, музыка — словом, все искусство.

— Отчасти правильно, но нужно сразу оговориться, что слово «культура» происходит от слова «культ», — начал отец Виктор свое наставление. — Первые написанные книги и стихи были религиозными гимнами и молитвами, первая живопись еще с пещерных времен имела культовое значение. Театр родился из религиозной мистерии. Как могли быть врагами науки древнеегипетские жрецы, создавая основы математики? А вавилонские жрецы стали первыми астрономами. В средневековой Европе Церковь была единственным очагом культуры и науки.

— Это когда еретиков на костре поджаривали, — съехидничал Павел, — хорошее христианство: возлюби ближнего и посади его на горящие угли, — и, довольный своей шуткой, он громко засмеялся.

Отец Виктор вспыхнул и в запальчивости проговорил:

— Инквизиторские пытки имеют такое же отношение к христианству, как пытки на Лубянке к идее коммунизма, — от этих неосторожно вылетевших слов у него похолодело в груди, а Павел заерзал, как будто ему было неудобно сидеть.

Наступившую паузу прервал первым Павел.

— Да, в коммунизм никто почти не верит, даже там, наверху. Да ну их, к едреной фене, все эти серьезные разговоры. Я так, в шутку сказал, какие там враги. Нам долбили в институтах диамат, больше-то мы ничего не знаем. Лучше я тебе анекдот про КГБ расскажу, раз о них речь зашла. Вот сидят трое командировочных в гостиничном номере. Один из них уже лег отдыхать, а двое мешают ему спать, анекдоты рассказывают, смеются. Ему это надоело, он вышел в коридор, дал горничной рубль и попросил ровно через пять минут принести три стакана чая. Затем заходит и говорит приятелям: «Вот вы тут анекдоты политические травите, а у КГБ повсюду подслушивающие устройства». «Да ладно, — говорят, — сказки нам рассказывать». «Ах, сказки! — подходит к электророзетке и говорит в нее: — Товарищ майор, три стакана чая нам в номер, пожалуйста». Через минуту открывается дверь, вносят три стакана чая. Друзья сразу приумолкли, попили чай и в кровать. Утром просыпается этот человек, смотрит, его приятелей нет. Спрашивает у администратора, куда они подевались. Тот отвечает: «Их ночью КГБ забрало за политические анекдоты». — «А меня почему не взяли?» — «Товарищу майору Ваша шутка с чаем понравилась».

От смеха отец Виктор повалился на свой диван и долго хохотал. Наутро в Москве они расстались большими друзьями.

Отец Виктор хорошо сдал экзамены и вернулся домой в прекрасном настроении. После обеда к нему зашел участковый Василий Вениаминович, с которым они дружили и частенько посиживали за шахматной партией. Он отвел отца Виктора в сторону и шепнул на ухо:

— Ребята из органов ко мне приезжали, когда тебя не было, все о тебе расспрашивали, что да как. Но я тебе ничего не говорил, ты от меня ничего не слышал. Понял?

Отец Виктор кивнул головой и настроение его сразу испортилось.

Саратов, 1991-1993 гг.

Нательный крестик

— Раздевайтесь, — сухо бросил врач, не отрываясь от заполнения формуляра.

Иван Терентьев быстро скинул брюки и стал через голову стягивать футболку. Но тут он вспомнил о нательном крестике, который ему подарила бабушка. «То, что ты идешь служить в армию — хорошо, — говорила она, надевая на него простой алюминиевый крестик на металлической цепочке, — быть защитником Родины — это Богу угодно. Крестик тебя спасет и сохранит от всего дурного». Иван не возражал, а даже втайне был рад бабушкиной заботе. В то, что крестик его защитит от чего-то плохого, он тоже поверил, хотя верующим себя не больно-то считал. «Это только для неграмотных старушек, — думал он, — а современному человеку вера ни к чему». Теперь, вспомнив о крестике, испугался, что врач увидит и будет над ним смеяться как над отсталым и невежественным человеком. Иван решил крестик снять. Отвернувшись от врача, постарался быстро и незаметно снять крест вместе с майкой. Но получилось как-то неловко, цепочка оборвалась и крест упал на пол. Иван нагнулся, чтобы поднять крестик, но на полу лежала только цепочка, а крестик куда-то исчез. Он стал искать рядом, но креста нигде не было, он как будто провалился сквозь пол. Врач, заметив, что призывник ползает на полу, спросил:

— Что Вы там потеряли, молодой человек?

Ивана пронзила мысль, что это не он потерял крест, а крест сам его покинул, после того как Иван постеснялся креста. От этой мысли все похолодело внутри. На вопрос врача он и не подумал лукавить, а прямо и сказал:

— Я крестик нательный потерял.

— Нечего на себе всякую ерунду носить, — сердито буркнул врач, — подходите ко мне, некогда мне с Вами тут в бирюльки играть.

Уже в воинской части, вспоминая этот случай и досадуя на свое малодушие, Иван твердо решил раздобыть себе крестик и ни под каким видом не расставаться с ним. После карантина с его каждодневными строевыми занятиями и зубрежкой устава, их распределили по воинским подразделениям. Иван попал в роту автомобилистов, его посадили шоферить на трехосный «Урал». В гаражной мастерской Иван решил смастерить себе нательный крестик из медной пластины. Вырезав крестик, он старательно обработал его натфилем. Когда почистил его наж-дачкой и отполировал, крест засиял, как золотой. Вдоволь налюбовавшись своим произведением, Иван раздобыл шелковый шнурок и надел крест.

Но уже при первом посещении армейской бани командир отделения младший сержант Нечипоренко, заметив крестик, закричал:

— Рядовой Терентьев, почему у вас на груди висят какие-то неуставные знаки отличия, немедленно снять!

— Это мое личное дело, товарищ младший сержант, хочу — ношу, хочу — не ношу, — возразил Иван.

— Не понял. Ты что это, солобон, совсем оборзел? — он протянул руку, чтобы сорвать крестик.

Иван, отстраняясь от Нечипоренко, наткнулся на проходившего мимо ефрейтора Садыкова. Тот щелкнул его по стриженой голове:

— Куда прешь, салага?

— Прости, земляк, я не хотел, — извинился Иван.

— Ну-ка влепи ему, сержант, пару нарядов вне очереди, чтобы он «дедов» аж за километр чуял.

— Ты представляешь, Ренат, — обрадовался Нечипоренко неожиданной подмоге, — этот солобон обнаглел дальше некуда. Я ему говорю: «Сними крестик», — а он еще возражать мне пытается.

— Что за крестик, покажи, — заинтересовался Ренат.

Иван зажал крестик в кулаке, готовый лучше расстаться с жизнью, чем с крестом.

— Да ты не бойся, салага, — успокоил Ивана Садыков, — я только взгляну.

Иван нехотя разжал кулак, и Ренат стал разглядывать крестик, поворачивая его во все стороны.

— Золото, что ли? — наконец спросил он.

— Нет, он из меди, я сам его сделал, — не без гордости признался Иван.

— А ты молоток, салага, мастер. Ладно, носи, разрешаю.

— Ты что, Ренат, не положено, — всполошился Нечипоренко. — Ты же мусульманин, тебе зачем это надо?

— Молчи, «черпак», полгода назад мне портянки стирал, а теперь «деду» будешь указывать, что положено, а что не положено. Может быть, мне, татарину, это действительно не положено, а вот твоим предкам на том свете, наверное, стыдно за тебя, урода, и чтобы больше не приставал к парню.

Нечипоренко сплюнул зло и отошел, ругаясь вполголоса.

— Спасибо тебе, Ренат, — сказал повеселевший Иван.

— Меня тебе не за что благодарить, через три месяца я дембельнусь, вот тогда тебе твой крест тяжело будет носить, ох как тяжело. Но, как говорится, — подмигнул он Ивану, — Бог терпел и нам велел.

Самара, август 2003 г.

Высокая ставка

Генерал-майор Трофимов Сергей Николаевич, отложив газету, в задумчивости рассматривал унылый пейзаж казахских степей, проплывающий мимо окна его купе. Поезд уносил генерала все дальше и дальше из России в глубь Средней Азии. Туда, где у подножия вершин заснеженных гор, в раскаленной южным солнцем долине располагалась его дивизия. Почему после отпуска решил вернуться поездом, а не самолетом, он и сам бы не мог ответить на этот вопрос. Нет сомнения, на самолете быстро и удобно. И хотя современный технический прогресс позволяет сэкономить человеку уйму времени, которое он тратил раньше на дорогу, но стало ли от этого у человека больше времени, чтобы побыть с самим собой? Увы, у современного человека этого времени стало еще меньше. В поезде трое суток подумать о жизни — вот, пожалуй, подлинный мотив, возникший в подсознании генерала при выборе транспорта.

Возвращался Трофимов из Москвы, где провел свой отпуск, общаясь с детьми и внуками. Уже в конце отпуска зашел в Генштаб, где повстречал своего однокашника по училищу — генераллейтенанта Палатина Константина Петровича. Посидели вечерок за бутылочкой коньяка, вспоминая курсантскую юность. А уж наутро Сергею Николаевичу пришлось уступить настоятельным просьбам друга и согласиться приехать к нему в гости, в подмосковную дивизию. Думал денька на два, а получилось на неделю. Охота, рыбалка — ну, это все знакомые развлечения. Но вот что поразило Сергея Николаевича, так это древний монастырь рядом с военным городком. Да не столько сам монастырь, сколько его настоятель игумен Даниил, веселый, живой, современный человек. Сергею Николаевичу было очень приятно общаться с умным и обаятельным отцом Даниилом. Так что, уезжать сразу не очень-то и хотелось. Отец Даниил восстанавливал полуразрушенный монастырь, в котором раньше была колония для несовершеннолетних. Палатин помогал, чем мог, игумену, а тот в свою очередь духовно окормлял офицеров и солдат его дивизии. Сейчас, когда Сергей Николаевич возвращался в свою дивизию, у него вдруг появилось желание построить храм у себя, рядом с военным городком. Офицеры с женами и детьми могли бы туда ходить, да и других русских в городе немало живет. Ему представлялось, что храм в далекой мусульманской республике будет частицей России, как бы неким духовным центром, объединяющим всех русских людей, волею судьбы оторванных от Родины.

Приехав в часть, Сергей Николаевич первым делом позвонил Палатину и попросил его подыскать ему с помощью отца Даниила готовый проект небольшого храма. Константин Петрович одобрил желание своего друга и обещал переговорить с отцом Даниилом. Вскоре проект однокупольного храма был прислан Сергею Николаевичу, и тот стал хлопотать у местных властей о разрешении на строительство. Но тут он встретил неприятие его планов со стороны администрации. «Вот если бы мечеть, — разводили те руками, — а христианский храм нам ни к чему, люди нас не поймут». — «Да у вас же мечетей полно, — возмущался генерал, — а для русских ни одного храма». Но те ни в какую. Сергей Николаевич же прямо заболел своей идеей. «Все равно добьюсь своего», — решил он. Прошел год, а вопрос со строительством храма так и не сдвинулся с мертвой точки. Отец Даниил прислал письмо Трофимову, в котором советовал тому помолиться Богу и попросить Его помощи. Генерал подумал: «Ну вот еще чего, помолиться. Молиться я не умею, воевать умею, а вот молиться…» И он в который уже раз пошел к местному главе администрации Тулмызову Акаю Бербалтые-вичу. Тот принял его радушно, на просьбу о храме, как всегда, сощурив и без того узкие глаза, улыбаясь сказал:

— Дорогой Сергей Николаевич, ты думаешь, мне жалко дать разрешение строить тебе храм? Да мне хоть десять храмов строй, но пойми меня правильно, надо мною тоже есть начальники, что они скажут, я не знаю. Вот если бы сам Муртазов дал бы такое разрешение, тогда другое дело. Кстати, у него завтра день рождения, тебя тоже туда приглашают. Может быть, там и решат.

— С Муртазовым я уже разговаривал, — сказал генерал, — он, как и ты, наверх кивает.

На день рождения Муртазова генерал поехал со своим замом — полковником Свириным. Столы были накрыты прямо в саду по новомодной манере а-ля фуршет. По дорожкам сада прогуливались павлины и играла восточная музыка. «И здесь американцам подражают, — подумал генерал, — но, может быть, это лучше, чем сидеть перед низенькими подставками, заменяющими у азиатов столы. Да и ноги еще так не сложишь, как они это делают».

Муртазов встретил его с распростертыми объятиями, как старого друга. Но когда тот заикнулся о своей просьбе, Муртазов дипломатично ушел в сторону от вопроса:

— Ну что мы, дорогой Сергей Николаевич, будем с Вами говорить о серьезном, давайте отдыхать и веселиться. Не желаете ли сыграть со мной партию в бильярд?

Надо заметить, что Муртазов был страстный любитель бильярда и играл превосходно, не имея достойных себе соперников. Трофимову раньше не раз доводилось играть с Муртазовым и, естественно, каждый раз проигрывал. А так как проигрывать никому не нравится, особенно генералам, то он всякий раз старался уклониться от игры с Муртазовым. В этот раз также стал отнекиваться, а Муртазов настойчиво уговаривал Сергея Нико-лаевича. Очень уж хотелось ему показать при всех гостях, как он обыгрывает русского генерала.

— Что же Вы, дорогой Сергей Николаевич, не хотите мне в день рождения сделать удовольствие.

— Хорошо, — вдруг согласился генерал, — я буду с Вами играть, но только на интерес.

— Отлично, — обрадовался Муртазов, — что за игра без интереса? На что будем играть?

— Если я выиграю, Вы мне разрешите построить храм.

Муртазов удивленно поднял брови и задумался. Потом вдруг разулыбался:

— Ставка высокая, а что поставите Вы на случай проигрыша?

— Свои генеральские погоны, — с отчаянной решимостью выпалил генерал.

Все зааплодировали. А Муртазов обвел гостей торжествующим взглядом и поднял указательный палец вверх:

— Все слышали, господа. Если я проиграю, то разрешу построить храм да еще помогу стройматериалами, а если проиграет генерал, он подает в отставку. Так ли я Вас понял, Сергей Николаевич?

— Вы меня правильно поняли, даю слово русского офицера, так и будет.

— Что же Вы делаете, Сергей Николаевич, — испуганно зашептал полковник Свирин, подойдя сбоку к генералу, — ведь Вы же проиграете, неужели это стоит генеральских погон?

— Знаешь, Игорь Александрович, я думаю, никакие, даже все маршальские погоны мира не стоят хотя бы одного храма.

Муртазов снисходительно уступил генералу право первому начинать партию. Трофимов, взяв кий, вспомнил, как в военном училище инструктор по стрельбе капитан Кращенко учил их, курсантов: «Если ты взял в руки оружие, то забудь, что оно отдельный от тебя предмет. Оружие — часть тебя, и если ты это почувствуешь, то уже никогда не промахнешься». Теперь, взяв в руки кий, генерал мысленно представил себе, что кий — это естественное продолжение его руки. Уже подойдя к бильярдному столу, сказал шепотом: «Господи, помоги победить — не ради собственной славы, а ради славы Твоей», — он уже хотел нанести удар, но тут вдруг остановился, переложил кий в левую руку, а правой осенил себя крестным знамением и тогда уже снова, взяв кий, нанес решительный удар. Треугольник из шаров рассыпался по всему бильярдному столу, и семь шаров закатились в лузы, при оцепенелом молчании окружающих. Восьмой победный шар генерал вкатил без всяких усилий.

Скрывая досаду, Муртазов бросил кий на стол и засмеялся:

— Ну, Сергей Николаевич, шайтан тебе помог.

— Не шайтан, а Бог, — сказал генерал и осушил фужер вина, поднесенный ему удивленным и обрадованным полковником Свириным.

Самара, декабрь 2003 г.

Оставить комментарий » 2 комментария
  • Фотиния, 01.06.2014

    Простые истории, а сердце согрели! И жить хочется, и прощать, и любить! Спасибо!

    Ответить »
  • Ольга, 18.03.2015

    Как и «Непридуманные истории», эта книга оставляет в сердце теплоту! Читается легко, на одном дыхании!

    Ответить »
Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: