<span class=bg_bpub_book_author>Валерий Лялин</span><br>Последняя надежда

Валерий Лялин
Последняя надежда

(20 голосов4.5 из 5)

Оглавление

Изограф

В полу­тем­ной избе, осве­ща­е­мой мига­ю­щим огнем лучины, за сто­лом сидели срод­ники Марьи Журавле­вой. Муж ее был забран еще на Успе­нье в сол­даты и слу­жил на дале­ком и опас­ном Кав­казе, где участ­во­вал в усми­ре­нии бун­ту­ю­щего Даге­стана и Чечни. Сама Марья, взя­тая в село Утевки из бога­той кре­стьян­ской семьи, лежала на чистой хру­стя­щей соломе, постлан­ной на полу в хорошо про­топ­лен­ной баньке, и мая­лась тре­тьими родами. Банька осве­ща­лась тремя мас­ле­ными коп­тил­ками, а роды при­ни­мала пови­валь­ная бабка Авдо­тьюшка, да еще тут была замуж­няя золовка Дашка, кото­рая грела воду и рас­кла­ды­вала на лавке чистые тряпки и пеленки. Хотя роды были и тре­тьи, но подви­га­лись туго, и бабка уже при­ме­няла и мыльце, и выма­ни­вала ребе­ночка на саха­рок, и даже послала девку к батюшке Васи­лию открыть в храме Цар­ские Врата и сотво­рить моле­бен с водо­свя­тием пре­по­доб­ной Мела­нии Рим­ля­ныне, кото­рая бла­го­по­спе­ше­ствует в родах. То ли мыльце, то ли отвер­за­ние Цар­ских Врат, но что-то помогло, и банька вскоре огла­си­лась прон­зи­тель­ным кри­ком мла­денца. Но вслед за этим кри­ком раз­дался отча­ян­ный вопль Авдо­тьюшки. Золовка схва­тила коп­тилку, под­несла ее ближе к ново­рож­ден­ному и тоже завизжала.

Ребе­нок родился без рук и без ног.

Двери избы рас­пах­ну­лись, и вбе­жала запы­хав­ша­яся Дашка. Срод­ники, сидев­шие за сто­лом, все повер­ну­лись к ней с вопросом:

- Ну что там?

Дашка всплес­нула руками и заго­ло­сила. Все всполошились.

- Что, Манька померла?!

Все вско­чили из-за стола и бро­си­лись в баньку смот­реть. В избу из церкви при­шел отец дья­кон за полу­че­нием треб­ных денег. Узнав такое дело, он рас­крыл от удив­ле­ния рот и стоял так минуты две, кре­стясь на образа. А потом сам побе­жал к баньке, подо­брав края рясы.

- Про­пу­стите отца дья­кона, про­пу­стите, — рас­тал­ки­вая лок­тями срод­ни­ков кри­чала Дашка. Дья­кон завер­нул полу рясы, достал чере­па­хо­вый очеш­ник, сте­пенно одел очки и тща­тельно огля­дел ребенка. М‑да, — про­из­нес он, — комис­сия. Дей­стви­тельно, конеч­но­сти отсут­ствуют, даже куль­тя­пок нет. Срам­ной уд в нали­чии и муже­ского пола. Зна­чит это маль­чик. Эфед­рон — сиречь зад­ний про­ход — име­ется. Вона, и орет-то во всю мочь, пузцо наду­вает, губами плям­кает, зна­чит к тра­пезе при­сту­пать желает.

- Отец дья­кон, как же это могло случиться?

И девка наша Манька здо­ро­вая и креп­кая как репка. Да и мужик ейный был как жере­бец, а дите полу­чи­лось бра­ко­ван­ное? — - в недо­уме­нии спра­ши­вали Мань­кины сродники.

- М‑да, пра­во­слав­ные, вопрос этот слож­ный. Здесь только док­тор­ская наука в состо­я­нии на него отве­тить. Но что каса­ется моего мне­ния, то я как цер­ков­но­слу­жи­тель могу ска­зать, что здесь сам сатана пора­бо­тал. Без него, про­кля­тика, здесь дело не обо­шлось. Видно, Гос­подь усмот­рел в этом мла­денце вели­кого чело­века. Может быть он назна­чен Гос­по­дом быть гене­ра­лом, а может быть даже архи­ереем. А дья­вол по злому умыслу взял, да ручки и ножки-то отнял у мла­денца. Вот тебе и архи­ерей. Впро­чем, может быть, я оши­ба­юсь, так про­стите меня Хри­ста ради. А от треб­ных денег мы отка­зы­ва­емся, и в таких скорб­ных обсто­я­тель­ствах не бе рем.

Роди­тель­ницу с ребен­ком из баньки при­везли в избу и поме­стили в углу, отго­ро­див его сит­це­вой зана­вес­кой. Срод­ники тол­пи­лись около кро­вати и пода­вали советы:

- Ты, Манька, тово, титьку ему не давай, -

гово­рил дядя Яким, — он денька два покри­чит, похрун­дучит, да и око­чу­рится. И тебя раз­вя­жет, да и сам в Цар­ствии Небес­ном будет тебя бла­го­да­рить. Нет ему места в энтой жизни, такому калеч-ке. Ты вот сама рас­кинь умом-то: ведь он веч­ный захре­бет­ник, ни рук, ни ног. Один только рот для еды, да брюхо. Куда он сго­дится такой, разве что цыга­нам отдать, чтобы на ярмар­ках за деньги показывали.

Но все же через восемь дней мла­денца при­несли в цер­ковь.

- Кре­ща­ется раб Божий Гри­го­рий. Во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Свя­таго Духа. Аминь.

- Эк, какой он глад­кий, — вор­чал батюшка Васи­лий, — не за что ухва­титься. Едва не уто­пил в купели.

Дядя Яким был вос­при­ем­ни­ком. При­ни­мая окре­щен­ного Гришу в сухие пеленки, он ворчал:

- И что это за робе­нок такой, один только рот.

Батюшка Васи­лий, уко­риз­ненно посмот­рев на вос­при­ем­ника, сказал:

- Мы, Яки­мушка, еще не знаем, какой Божий про­мы­сел об этом ребенке. А что каса­ется рта, то этим ртом он может сотво­рить еще боль­шие дела.

Ведь рот слу­жит не только для вку­ше­ния ястий, но ска­зано в Писа­нии: В начале было Слово. Погоди, погоди, еще не ты, а он тебя будет кор­мить. У моей матушки об этом ребенке был инте­рес­ный про­мыс­ли­тель­ный сон. Хотя и сон, но ты, батюшка Васи­лий, ты это не тово, не тово тол­ку­ешь. Нy как такой калека будет мне, здо­ро­вому мужи­чище, про­пи­та­ние предо­став­лять? Нет, не может быть такой возможности.

- Что чело­веку невоз­можно, то Богу воз­можно, — ска­зал отец Васи­лий, при­сту­пая к ребенку со свя­тым миром.

А сто лет спу­стя, в 1963 году, в Юго­сла­вии, серб­ский исто­рик живо­писи Здравко Кай­ма­но­вич, про­водя учет памят­ни­ков куль­туры Серб­ской Пра­во­слав­ной Церкви, в селе Пура­чин, около Тузлы, обна­ру­жил икону, на обо­рот­ной сто­роне кото­рой име­лась над­пись по-рус­ски: Сия икона писана в Самар­ской губер­нии, Бузу­лук­ского уезда, Утев­ской воло­сти, того же села, зубами кре­стья­ни­ном Гри­го­рием Журавле­вым, без­ру­ким и без­но­гим, 1885 года, 2 июля.

Госу­дар­ствен­ный архив СССР дал подтверждение.

Плохо бы при­шлось малень­кому Грише, если бы не стар­шие брат и сестра. Осо­бенно сестра. Крест­ный, дядя Яким, сра­бо­тал для Гриши осо­бую низ­кую коля­сочку, кото­рую при­вез во двор со сло­вами: Для моего буду­щего кор­мильца. И где бы бра­тик и сестра не ходили, они везде возили с собой Гришу, кото­рый рос смыш­ле­ным маль­чи­ком и смот­рел на мир Божий ясными вдум­чи­выми гла­зами. Обу­чать его гра­моте и закону Божи­ему при­хо­дил сам отец дья­кон. Гриша, сидя на лавке, нава­лив­шись гру­дью на стол и держа в зубах каран­даш, ста­ра­тельно выпи­сы­вал на бумаге буквы: аз, буки, веди, гла­голь, добро. Вся деревня его жалела, и все ста­ра­лись для него что-нибудь сде­лать, чем-то услу­жить. Дети, обычно без­жа­лост­ные к юро­ди­вым, дурач­кам и кале­кам, нико­гда не оби­жали и не драз­нили Гришу. Отец Гриши так и не вер­нулся с Кав­каза. Видно где-то сра­зила его лихая чечен­ская пуля. Но нужды в семье не было, потому что мир взял на себя заботу о ней. Рас­па­хи­вал и засе­вал земель­ный надел, соби­рал уро­жай и помо­гал общин­ными день­гами. Помо­гал и насто­я­тель храма, батюшка Васи­лий, помо­гал и барин — пред­во­ди­тель уезд­ного дво­рян­ства, отстав­ной гене­рал князь Тучков.

Рисо­валь­ные спо­соб­но­сти у Гриши про­яви­лись рано. И созда­ва­лось такое впе­чат­ле­ние, что через свои стра­да­ния он видел мно­гое такое, чего дру­гие не видели. Своим дет­ским умом он про­ни­кал в самую суть вещей и собы­тий, и порой его рас­суж­де­ния удив­ляли даже ста­ри­ков. По пред­ло­же­нию барина Гришу каж­дый день возили в коля­сочке в усадьбу, где с ним зани­ма­лись учи­теля, обу­чав­шие гене­раль­ских детей. Но осо­бенно при­тя­га­тель­ной для Гриши была цер­ковь. Село Утевки было обшир­ное, и народу в нем жило много, а вот храм был малень­кий и тес­ный и все­гда напол­нен­ный при­хо­жа­нами. Гриша посто­янно про­сился в храм Божий, и тер­пе­ли­вые бра­тик и сестра, не споря, все­гда отво­зили его ко все­нощ­ной, к вос­крес­ной обедне, а также на все празд­ники. Про­тал­ки­ва­ясь с коляс­кой через народ, они под­во­зили Гришу к каж­дой иконе, под­ни­мали его, и он цело­вал образ и широко откры­тыми гла­зами всмат­ри­вался в него, что-то шепча, улы­ба­ясь, кивая голо­вой Божией Матери, и часто по щекам его кати­лись слезы. Его с коляс­кой ста­вили на кли­рос позади боль­шой иконы Димит­рия Солун­ского, и он всю службу по слуху под­пе­вал хору чистым звон­ким аль­том. Барин, князь Туч­ков, не остав­лял Гришу своей мило­стью и, с согла­сия матери, отпра­вил его учиться в Самар­скую гим­на­зию. Вме­сте с ним поехали его брат и сестра. Перед тем князь был у самар­ского губер­на­тора и все устроил.

Город­ской попе­чи­тель­ский совет снял для всех троих квар­тиру непо­да­леку от гим­на­зии, внес плату за обу­че­ние, а барин оста­вил деньги на про­жи­тье и на извоз­чика. Брат отво­зил Гришу в гим­на­зию и оста­вался с ним в классе, а сестра хозяй­ни­чала дома, ходила на рынок, гото­вила нехит­рую снедь. На удив­ле­ние всем Гриша учился хорошо Одно­класс­ники вна­чале дичи­лись его и сто­ро­ни­лись, как губер­на­тор­ского про­теже и страш­ного калеку, но со вре­ме­нем при­выкли, при­смот­ре­лись и даже полю­били его за весе­лый нрав, недю­жин­ный ум и спо­соб­но­сти, но осо­бенно за народ­ные песни, кото­рые он пел силь­ным кра­си­вым голосом.

- Надо же, нико­гда не уны­вает чело­век! — гово­рили они. — Не то что мы — зануды и кисляи.

Кроме гим­на­зии Гришу возили в город­ской кафед­раль­ный собор на бого­слу­же­ния и еще в ико­но­пис­ную мастер­скую Алек­сея Ива­но­вича Сексяева.

Когда Гриша ока­зы­вался в мастер­ской, он был про­сто сам не свой. Вды­хая запах олифы, ски­пи­дара и лаков, он испы­ты­вал радост­ное празд­нич­ное чув­ство. Как-то раз он пока­зал хозя­ину мастер­ской свои рисунки на бумаге каран­да­шом и аква­ре­лью. Рисунки пошли по рукам, мастера пока­чи­вали голо­вами и, одоб­ри­тельно пощел­ки­вая язы­ками, похло­пы­вали Гришу по спине. Вскоре они, не ленясь, стали учить его сво­ему хит­рому мастер­ству тон­кой икон­ной живо­писи, с самого изначала.

- Хотя и оби­жен он судь­бой, но Гос­подь не оста­вит этого мальца и с нашей помо­щью сотво­рит из него мастера, — гово­рили они.

Хозяин, Алек­сей Ива­но­вич, спе­ци­ально для него поста­вил отдель­ный сто­лик у окна, при­де­лал к нему ремен­ную снасть, чтобы при­сте­ги­вать Гришу к столу, дал ему трех­фи­тиль­ную керо­си­но­вую лампу и от потолка на шнурке под­ве­сил стек­лян­ный шар с водой, кото­рый отбра­сы­вал на стол от лампы яркий пучок света. А Гри­ши­ного брата учили тому, чего не мог делать Гриша: изго­тов­ле­нию дере­вян­ных заго­то­вок для икон, грун­товке и наклейке паво­локи, накладке лев­каса и поли­ровке коро­вьим зубом, а также наклейке сусаль­ного золота и при­го­тов­ле­нию спе­ци­аль­ных кра­сок. Самого же Гришу учили нано­сить на лев­кас кон­туры изоб­ра­же­ния тон­кой сталь­ной иглой — гра­фьей, писать долич­ное, т. е. весь анту­раж, кроме лица и рук, а также и едми лики, ладони и пер­сты. Брат давал ему в рот кисть, и он начи­нал. Трудно это было пона­чалу, ой как трудно. Доска должна была лежать на столе плашмя, ровно, чтобы краска не сте­кала вниз. Кисточку по отно­ше­нию к доске нужно было дер­жать вер­ти­кально. Чем лучше это уда­ва­лось, тем тоньше выхо­дил рису­нок. От слиш­ком близ­кого рас­сто­я­ния ломило глаза, от напря­же­ния болела шея. После двух-трех часов такой работы насту­пал спазм челюст­ных мышц, так что у Гриши не могли вынуть изо рта кисть. Ему уда­ва­лось рас­крыть рот только после того, как на скулы накла­ды­вали мок­рые горя­чие поло­тенца. Но зато успехи были налицо. Рису­нок на иконе выхо­дил твер­дый, пра­виль­ный. Иной так рукой не сде­лает, как Гриша зубами. Моло­дой мастер, загля­ды­вая на Гри­шин стол, кри­чал дру­гим: Эк, Гришка-под­лец, ворона-то с мясом как ловко отра­бо­тал! Гля, братцы, как живой, право же, к Илье Про­року летит! В икон­ных сюже­тах Гриша ори­ен­ти­ро­вался на Лице­вой под­лин­ник — сбор­ник кано­ни­че­ских икон­ных изоб­ра­же­ний. Начал он с про­стых икон, где была одна фигура свя­того, но потом поне­многу пере­шел к более слож­ным сюже­там и ком­по­зи­циям. Хозяин, Алек­сей Ива­но­вич, его поучал:

- Гриша, ты икону пиши с Иису­со­вой молит­вой. Ты чело­век чистый, в житей­ских делах не запач­кан­ный, вроде как истин­ный монах. Пиши истово, по-нашему — по-рус­ски. Мы бы хотели так писать, да не полу­ча­ется. Опо­га­ни­лись уже, да и водоч­кой балу­емся, и бабы в нашей жизни как-то пута­ются. Где уж нам под­линно свя­той образ напи­сать! У нас не оби­тель мона­стыр­ская, где иноки-изо­графы перед напи­са­нием образа постятся, молятся, мол­чат, а краски рас­ти­рают со свя­той водой и кусоч­ком свя­тых мощей. Во как! Свя­тое послу­ша­ние спол­няют. А у нас про­сто мастер­ская, с мир­скими греш­ными масте­рами. Нам помо­гает то, что иконы после наших рук в хра­мах Божиих спе­ци­аль­ным чином освя­щают. Тогда образ дела­ется чистый, свя­той. Ну, а ты — совсем дру­гое дело. У тебя совсем по-дру­гому — бла­го­датно полу­ча­ется. Но только не забы­вай блю­сти канон, не увле­кайся. Будет бес тебя иску­шать, под­стре­кать доба­вить какую-нибудь отсе­бя­тину, но дер­жись кано­ни­че­ского. Потому как кано­ни­че­ское — есть цер­ков­ное, а цер­ков­ное — зна­чит собор­ное, собор­ное же — все­че­ло­ве­че­ское. Не дай тебе Бог допу­стить в иконе ложь. Лож­ность в ико­но­пи­са­нии может нане­сти непо­пра­ви­мый вред мно­гим хри­сти­ан­ским душам, а прав­ди­вость духов­ная кому-то помо­жет, кого-то укрепит.

Шли годы, и мно­гому научился Гриша в мастер­ской Алек­сея Сек­ся­ева. В два­дцать два года закон­чил он Самар­скую гим­на­зию и воз­вра­тился в род­ное село Утевку, где стал писать иконы на заказ. Напи­сан­ные им образа рас­хо­ди­лись в народе нарас­хват. Мало того, что иконы были хороши и бла­го­датны, осо­бенно в народе ценили и отме­чали то, что это были не обыч­ные иконы, а неру­ко­твор­ные. Что Сам Дух Свя­тый помо­гает Гри­го­рию-ико­но­писцу, что не может так сра­бо­тать чело­век без рук и без ног. Это дело свя­тое, это — подвиг по Хри­сту. Оче­редь заказ­чи­ков соста­ви­лась даже на годы впе­ред. Гриша стал хорошо зара­ба­ты­вать, построил себе про­стор­ную мастер­скую, под­го­то­вил себе еще помощ­ни­ков и даже взял на ижди­ве­ние сво­его дядю Якима, кото­рый к тому вре­мени овдо­вел и постарел.

К 1885 году, в цар­ство­ва­ние бла­го­че­сти­вого Госу­даря Импе­ра­тора Алек­сандра Алек­сан­дро­вича, в бога­том и хлеб­ном селе Утевки начали стро­ить собор­ный храм во имя Свя­тыя Живо­на­чаль­ныя Тро­ицы, и Гришу при­гла­сили рас­пи­сы­вать стены. Для него по его чер­тежу были сде­ланы спе­ци­аль­ные под­мостки, где люлька на бло­ках могла ходить в раз­ных направ­ле­ниях. По сырой шту­ка­турке писать надо было быстро, в тече­ние одного часа, и Гриша, опа­са­ясь за каче­ство изоб­ра­же­ния, решил писать по загрун­то­ван­ному хол­сту, накле­ен­ному на стены. Около него все время нахо­ди­лись брат и еще один помощ­ник, кото­рые его пере­ме­щали, пода­вали и меняли кисти и краски. Страшно тяжело было рас­пи­сы­вать купол храма. Только молит­вен­ный вопль ко Хри­сту и Божией Матери вли­вал в него силы и упор­ство на этот подвиг. Ему при­хо­ди­лось лежать на спине, на спе­ци­аль­ном подъ­ем­нике на вин­тах, стра­дать от уста­ло­сти и боли, и все-таки он сумел завер­шить рос­пись купола. От этой работы на лопат­ках, крестце и затылке обра­зо­ва­лись болез­нен­ные кро­во­то­ча­щие язвы. Работа со сте­нами пошла легче. Пер­вым делом Гри­го­рий начал писать бла­го­леп­ное явле­ние пат­ри­арху Авра­аму Свя­тыя Тро­ицы у дуба Мам­врий­ского, ста­ра­ясь, чтобы вышло все, как у пре­по­доб­ного изо­графа Андрея Руб­лева. Про­слы­шав о таком необык­но­вен­ном живо­писце, из Петер­бурга при­е­хали жур­на­ли­сты с фото­гра­фом. Стоя у собора, они рас­спра­ши­вали рабо­та­ю­щих шту­ка­ту­ров: Как это Гри­го­рий рас­пи­сы­вает собор, не имея конеч­но­стей? Псков­ские шту­ка­туры ухмы­ля­лись, свер­ты­вали из махорки тол­стые цигарки и оку­ри­вали едким густым дымом любо­пыт­ных журналистов.

- Как рас­пи­сы­вает? Известно как — зубами, — гово­рили мужики, попы­хи­вая само­крут­ками, — берет кистку в зубы и пошел валять. Голова туды-сюды так и ходит, а два пособ­ника его за тулово дер­жат, пере­дви­гают помалу.

- Чудеса! — удив­ля­лись жур­на­ли­сты. — Только на Руси может быть такое. А пустит он нас поснимать?

Несколько лет под­ряд рас­пи­сы­вал храм Гри­го­рий. От напря­жен­ной работы и посто­ян­ного вгля­ды­ва­ния в рису­нок почти вплот­ную испор­ти­лось зре­ние. При­шлось ехать в Самару зака­зы­вать очки. Очень бес­по­коил рот. Посто­янно трес­ка­лись и кро­во­то­чили губы, осно­ва­тельно стер­лись перед­ние резцы, на языке появи­лись очень болез­нен­ные язвочки. Когда он, сидя после работы за сто­лом, не мог есть от боли во рту, сестра, выти­рая ладо­нью слезы и всхли­пы­вая, говорила:

- Муче­ник ты, Гри­шенька, муче­ник ты наш.

Нако­нец, храм был рас­пи­сан пол­но­стью, и на его освя­ще­ние при­были сам епар­хи­аль­ный архи­ерей, самар­ский губер­на­тор, име­ни­тые купцы-бла­го­де­тели, чинов­ники губерн­ского прав­ле­ния и духов­ной кон­си­сто­рии. Из окрест­ных дере­вень собрался при­на­ря­див­шийся народ. Когда началь­ство вошло во храм и огля­дело рос­пись, то все так и ахнули, пора­жен­ные кра­со­той изоб­ра­же­ний. Здесь в крас­ках сиял весь Вет­хий и Новый Завет. Была фреска Радость пра­вед­ных о Гос­поде, где пра­вед­ные, ликуя, вхо­дят в Рай, было Виде­ние Иоанна Лествич­ника, где греш­ники с лест­ницы, воз­ве­ден­ной на воз­ду­сях от земли к небе­сам, стрем­глав валятся в огнен­ное жерло пре­ис­под­ней. Изоб­ра­же­ние настолько впе­чат­ляло, что две куп­чихи так и пока­ти­лись со страху на руки своих мужей и без памяти были выта­щены на травку. Было здесь и Вся­кое дыха­ние да хва­лит Гос­пода, и О Тебе раду­ется Обра­до­ван­ная вся­кая тварь, где были изоб­ра­жены вся­кие скоты, вся­кая тварь под­не­бес­ная, дикие звери и кра­са­вец пав­лин, а также само море с гадами и рыбами, игра­ю­щими в пени­стых волнах.

Освя­ще­ние было тор­же­ствен­ное. Пел при­ве­зен­ный из Самары архи­ерей­ский хор. Екте­ний гро­мо­вым гла­сом про­из­но­сил собор­ный про­то­дья­кон, к радо­сти и вос­торгу его поклон­ни­ков, самар­ских куп­цов ‑тол­сто­су­мов.

А Гриша в это время был болен и лежал у себя дома на коечке. Перед ним на полу сидел, звеня цепями, юро­ди­вый Афоня и по-соба­чьи из миски со щами хва­тал зубами куски говя­дины, кре­стился и утробно икал, жалобно прося согреть душу водоч­кой. При­мерно через месяц после освя­ще­ния собора из Самары в Утевку в щеголь­ской коляске, запря­жен­ной парой гне­дых глад­ких лоша­дей, при­е­хал чинов­ник по осо­бым пору­че­ниям при губер­на­торе с тол­стым боль­шим кон­вер­том, запе­ча­тан­ным гер­бо­выми сур­гуч­ными печа­тями. В кон­верте было письмо от мини­стра двора Его Импе­ра­тор­ского Вели­че­ства с при­гла­ше­нием Гри­го­рия Нико­ла­е­вича Журавлева в Санкт-Петер­бург и с при­ло­же­нием пяти­сот руб­лей ассиг­на­ци­ями на дорогу.

Про­во­жали Гришу к царю в Петер­бург всем селом. Отслу­жили напут­ствен­ный моле­бен, напекли пиро­гов-подо­рож­ни­ков. Осен­ним свет­лым днем бабьего лета, когда к югу потя­ну­лись тре­уголь­ные стаи птиц, а в чистом, пах­ну­щем вялым листом воз­духе поле­тели лег­кие пау­тинки, собор­ный дья­кон выпе­вал екте­нию: О еже послати им Ангела мирна, спут­ника и настав­ника сохра­ня­юща, защи-щающа, засту­па­юща и невре­димо соблю­да­юща от вся­каго злаго обсто­я­ния, Гос­поду помолимся.

Гри­го­рия сопро­вож­дали брат и сестра. От Самары вна­чале плыли на паро­ходе Св. Вар­фо­ло­мей, а потом ехали чугун­кой во вто­ром классе. В купе загля­ды­вали празд­ные зеваки, чтобы погла­зеть на необык­но­вен­ного урода, кото­рого, как они пола­гали, везли на ярмарку на показ. Петер­бург их встре­тил рез­ким запад­ным вет­ром и холод­ным дождем. На вок­зале встре­чали послан­ные от графа Стро­га­нова люди с каре­той. Гри­го­рию было известно, что граф — боль­шой цени­тель рус­ской ста­рины и обла­да­тель самой боль­шой кол­лек­ции древ­них рус­ских икон. Карета под­ка­тила к Стро­га­нов­скому дворцу на Нев­ском про­спекте, и при­ез­жих поме­стили во фли­геле для гостей. Они рас­по­ло­жи­лись в трех ком­на­тах. Кроме того, для Гри­го­рия была при­го­тов­лена ико­но­пис­ная мастер­ская со всем набо­ром кистей и кра­сок. Бук­вально с пер­вого дня к Гри­го­рию стали при­хо­дить посе­ти­тели. Пер­вым явился име­ни­тый пер­во­гиль­дей­ный купец Лабу­тин — анти­квар­щик и обла­да­тель круп­ной, правда бес­си­стем­ной, кол­лек­ции икон. Он осмот­рел Гришу своим неми­га­ю­щим сови­ным взгля­дом, лег­кий, под­жа­рый сел в кресло, потер сухие ладони и пред­ло­жил Грише заклю­чить кон­тракт на изго­тов­ле­ние пяти­де­сяти икон за хоро­шую плату. Тут же выло­жил на стол круп­ную сумму задатка.

- А если помру, — ска­зал Гриша, — что тогда будет?

Лабу­тин опять потер руки и поже­лал ему мно­гая лета, но, если все же будет такая Гос­подня воля, то он неустойки не потре­бует, а про­сто поне­сет убытки. Вслед за этим потя­нулся нескон­ча­е­мый поток посе­ти­те­лей. Были здесь сту­денты Ака­де­мии худо­жеств, были любо­пыт­ные вели­ко­свет­ские дамы, были газет­чики и жур­на­ли­сты, были уче­ные — про­фес­сора меди­цины Бех­те­рев, Гре­ков, Вре­ден и даже один извест­ный ака­де­мик ана­то­мии. Наве­стил его и зем­ляк, при­е­хав­ший с Повол­жья, — зна­ме­ни­тый ико­но­пи­сец Никита Сав­ва­теев, писав­ший образа для Цар­ской семьи. Он пода­рил Грише икону Пре­по­доб­ного Сер­гия Радо­неж­ского, кор­мя­щего в лесу хле­бом мед­ведя. Гриша икону при­нял с удо­воль­ствием и долго рас­смат­ри­вал пода­рок, дивясь тон­кому стро­га­нов­скому письму. При этом он при­пом­нил, что бла­жен­ный Афоня — юро­ди­вый из его села Утевки — как-то гово­рил ему, что звери без страха, с любо­вью идут к свя­тому, потому что чуют в нем ту воню, кото­рая исхо­дила от Пра­отца нашего Адама до его грехопадения.

Как-то раз к Грише зашел сам граф Стро­га­нов и пре­ду­пре­дил, что ожи­да­ется высо­кое посе­ще­ние Госу­даря Импе­ра­тора Алек­сандра III и его супруги Импе­ра­трицы Марии Федо­ровны. Что им угодно позна­ко­миться с Гри­шей и посмот­реть его в работе.

И вот, в один пре­крас­ный сол­неч­ный зим­ний день, во двор Стро­га­нов­ского дворца въе­хала карета Госу­даря в сопро­вож­де­нии каза­чьего кон­воя. Каза­чий сот­ник и хорун­жий пер­выми вошли в поме­ще­ние и тща­тельно осмот­рели его. Гриша сидел на диване в ожи­да­нии высо­ких гостей и смот­рел на вход­ную дверь. И вот, дверь откры­лась, и вошел Госу­дарь с Императрицей.

Госу­дарь был видом насто­я­щий бога­тырь. При­вет­ли­вое широ­кое лицо его было укра­шено густой окла­ди­стой боро­дой. Одет он был в воен­ный мун­дир с аксель­бан­том под пра­вый погон и белым кре­стом на шее, широ­кие шаро­вары заправ­лены в рус­ские сапоги с голе­ни­щами гар­мош­кой. Госу­дарь сел рядом с Гри­шей. Напро­тив в кресла села Импе­ра­трица. Взгля­нув на Гришу, она ска­зала Импе­ра­тору по-фран­цуз­ски: Какое у него при­ят­ное сол­дат­ское лицо. Дей­стви­тельно, на Гришу при­ятно было смот­реть: глаза у него были боль­шие, ясные и крот­кие, лицо чистое, обрам­лен­ное тем­ной корот­кой бород­кой. Волосы на голове недлин­ные и заче­саны назад.

Окру­жав­шие Гришу люди засу­е­ти­лись и стали пока­зы­вать иконы его письма. Иконы были без­уко­риз­ненно пре­красны и понра­ви­лись Авгу­стей­шей чете. Импе­ра­трице осо­бенно при­гля­нулся Бого­ро­дич­ный образ — Мле­ко­пи­та­тель­ница, кото­рый тут же и был ей подарен.

- Ну, а теперь посмот­рим, как ты рабо­та­ешь, — ска­зал Госу­дарь, вста­вая с дивана. Гришу пере­несли в мастер­скую, поса­дили на табу­рет и при­стег­нули к столу рем­нями. Брат дал ему в зубы кисть. Гриша огля­дел свою недо­кон­чен­ную икону, обмак­нул кисть в краску, немного отжал ее о край и начал споро писать лик свя­того. Вскоре его кисть сотво­рила чудо, и с иконы гля­нул бла­гост­ный образ Свя­ти­теля Нико­лая Чудотворца.

- Шар­ман, шар­ман, — посмот­рев в лор­нет, ска­зала Императрица.

- Ну, спа­сибо, брат, ува­жил, — ска­зал Импе­ра­тор и, отстег­нув золо­тые кар­ман­ные часы с репе­ти­цией, поло­жил их на сто­лик рядом с Гришей.

Затем обнял его и поце­ло­вал в голову.

На сле­ду­ю­щий день из Кан­це­ля­рии двора Его Вели­че­ства при­несли указ о назна­че­нии Грише пен­сии — пожиз­ненно, в сумме 25 руб­лей золо­том еже­ме­сячно. А также еще один указ самар­скому губер­на­тору о предо­став­ле­нии Гри­го­рию Журавлеву рез­вого ино­ходца с лет­ним и зим­ним выез­дом. Про­быв в Петер­бурге до весны, когда с полей стаял снег, а по Неве про­шел лед, Гриша с сопро­вож­да­ю­щими вер­нулся назад в род­ные Утевки. И там жизнь пошла по-ста­рому. С утра зво­нили в соборе, и изо­графа на ино­ходце с лет­ним выез­дом везли на ран­нюю и сажали в кресло на кли­росе, где он от души пел весь оби­ход обедни. Как почет­ному лицу и бла­го­де­телю на сереб­ря­ном блюдце в конце службы дья­кон под­но­сил ему анти­дор и, в ков­шике, слад­кую вин­ную запивку. После службы тем же путем ехали на ино­ходце домой, где он вку­шал зав­трак, смотря по дню, ско­ром­ный или пост­ный. Помо­лив­шись в Кре­сто­вой ком­нате, он пере­ме­щался в мастер­скую и с голо­вой ухо­дил совсем в дру­гой мир, где не было каба­ков, пья­ных мужи­ков с гар­мош­ками, воро­ва­тых цыган, бранч­ли­вых крас­но­ще­ких баб и усох­ших сплет­ниц-ста­рух. А был там мир уди­ви­тель­ных кра­сок, кото­рыми он на липо­вых и кипа­ри­со­вых дос­ках бук­вально тво­рил чудеса. На поверх­но­сти этих досок его Бого­дан­ным талан­том рож­да­лось Свя­тое Еван­ге­лие в крас­ках. Там был и радост­ный плач, и уми­ле­ние, и неисто­вый вопль, и неутеш­ные скорби.

Когда он уста­вал, то про­сил клик­нуть бла­жен­ного Афоню, кото­рый не все­гда — шалам-балам — нес вся­кую непо­нят­ную чушь, но мог гово­рить и уди­ви­тель­ные речи. Обычно он садился на пол и, обсм­ок­тав при­не­сен­ную из кухни боль­шую говя­жью кость и выбив из нее жир, начи­нал раз­го­вор о том, что бывает мир пра­вед­ный и непра­вед­ный. Мир — греш­ный повсе­люд­ный и пре­лю­бо­дей­ный — - при­над­ле­жит людям и бесам и пишется через деся­ти­рич­ное и — М1РЪ, а мир пра­вед­ный Божий, по-древ­не­жи­дов­ски назы­ва­е­мый ШАЛОМ, пишется через букву иже — МИРЪ. Так что ты, Гри­шуня, в над­пи­са­нии тит­лов на обра­зах не дай промашки.

Удив­лялся Гриша: и где это бла­жен­ный Афоня успел набраться пре­муд­ро­сти такой?

Гриша часто заду­мы­вался о ико­но­пис­ном каноне. Ино­гда у него воз­ни­кало иску­ше­ние доба­вить что-то от себя, но совесть и рели­ги­оз­ное чув­ство удер­жи­вали его от этого. Он знал, что ико­но­пис­ный канон созда­ется, во-пер­вых, свя­тыми, через мисти­че­ские виде­ния и через их духов­ный опыт, во-вто­рых, через откро­ве­ния Божиим людям в чуде­сах наи­тием Свя­таго Духа, и, в‑третьих, он чер­па­ется из сокро­вищ­ницы Свя­щен­ного Писа­ния и Пре­да­ния. Ико­но­писцы были только рев­ност­ными испол­ни­те­лями, но при этом они обя­за­тельно должны были быть людьми пра­вед­ной жизни. Что каса­ется послед­него усло­вия, то как раз оно-то соблю­да­лось довольно слабо, если, конечно, не счи­тать бого­бо­яз­нен­ных мона­стыр­ских изо­гра­фов. Еще можно было пору­читься за ста­ро­об­ряд­че­ские ико­но­пис­ные мастер­ские, откуда были изгнаны табак, водка, и вообще все было строго и по чину. У Гриши в Самаре был зна­ко­мый ико­но­пи­сец — выкрест Мои­сейка. Таланта у него было хоть отбав­ляй. Учился в Мос­ков­ском учи­лище живо­писи и вая­ния, сти­пен­диат фаб­ри­канта мил­ли­о­нера Рябу­шин­ского. Но был Мои­сейка чело­ве­ком неукро­ти­мой плоти, силой и ростом похо­дил на Сам­сона, сына Мано­ева, и жил, как гово­рится, нога за ногу. То он как одер­жи­мый запи­рался в мастер­ской и писал иконы, то целый месяц браж­ни­чал по каба­кам с непо­треб­ными дев­ками, пока не про­пи­вался дотла. Иконы его рас­хо­ди­лись больше по дво­рян­ству, интел­ли­ген­там-русо­фи­лам, а также по бога­тым каба­кам и гости­ни­цам. Так, все больше для анту­ража, или, как сей­час гово­рят, — инте­рьера. Пра­во­слав­ный народ их не брал, и не потому, что цена на них была высока, а потому, что они были без­бла­го­датны, лишены высо­кого духа свя­то­сти. Бес­спорно, они были кра­сивы и эффектны, но какие-то при­зем­лен­ные, порт­рет­ные. А все потому, что Мои­сейка был блуд­ник и пья­ница. Много раз его Гриша уко­рял за эти пороки, но Мои­сейка, ухмыль­нув­шись, возражал:

- Тебе, Гриша, легко быть пра­вед­ни­ком: рук нет, ног нет, девку обнять нечем, а мне-то каково?! Если во мне два беса сидят лютых — пья­ный бес и блуд­ный? Они меня долят (одо­ле­вают), и я ничего не могу с собой поделать.

И когда он, по сво­ему обык­но­ве­нию, напился в Утев­ках и подрался с кабат­чи­ком, Гриша велел его свя­зать и везти к Вла­дыке в Самару, чтобы тот его упек в мона­стырь на исправ­ле­ние и пока­я­ние. Конечно, изо­графы были только испол­ни­те­лями воли свя­тых. Так, пре­по­доб­ный Андрей Руб­лев нико­гда бы не напи­сал своей зна­ме­ни­той Тро­ицы, если бы не наста­вил его пре­по­доб­ный Сер­гий Радо­неж­ский. В срав­ни­тельно недав­ние вре­мена, в конце XIX века, пре­по­доб­ному старцу Амвро­сию Оптин­скому было явле­ние Божией Матери на воз­ду­сях, бла­го­слов­ля­ю­щей хлеб­ную ниву. И вот, по этому слу­чаю стали писать новый Бого­ро­дич­ный образ — Спо­ри­тель­ница хле­бов. Правда, икона эта пока еще мало рас­про­стра­нена, но впо­след­ствии, бла­го­даря своей бла­го­дат­ной идее напи­тать всех труж­да­ю­щихся и обре­ме­нен­ных хле­бом духов­ным и хле­бом ржа­ным, по мило­сти Божией рас­про­стра­нится она по всей Руси Великой.

Итак, минуту за мину­той отсту­ки­вал маят­ник ста­рин­ных часов в Гри­ши­ной келье, день за днем раз­да­вался мер­ный коло­коль­ный звон с собора Свя­тыя Живо­на­чаль­ныя Тро­ицы. Год за годом с шумом шел по реке ледо­ход, пред­ве­щая при­ход Пасхи и унося в Веч­ность вре­мена и сроки. И вот, насту­пил новый, два­дца­тый век, век, в кото­ром чело­ве­че­ство опо­зо­рило себя неслы­ханно кро­ва­выми вой­нами, чудо­вищ­ными зло­де­я­ни­ями, наг­лым и гор­дым бого­бор­че­ством, глум­ли­вым и гор­дым про­ры­вом в кос­мос — этим совре­мен­ным ана­ло­гом Вави­лон­ской башни.

Хотя у Гри­го­рия были сред­ства, но ико­но­пис­ную мастер­скую он не заво­дил, а по-преж­нему писал образа сам. За его ико­нами при­ез­жали не только с дале­ких окраин Рос­сии, но даже из дру­гих пра­во­слав­ных стран. Гриша все­гда был в ров­ном мир­ном рас­по­ло­же­нии духа, ничто не коле­бало и не омра­чало его души. Все­гда весе­лый, ост­ро­ум­ный, жиз­не­ра­дост­ный, как ого­нек све­тил он людям, под­дер­жи­вал их как мог в труд­ные вре­мена. Очень любил ездить на рыбалку, где часами про­си­жи­вал на берегу реки с лег­кой удоч­кой в зубах. Но в 1916 году, когда шла тяже­лая кро­во­про­лит­ная война с Гер­ма­нией, он заску­чал, стал часто болеть. Во время одной труд­ной болезни ему в сон­ном виде­нии было откро­ве­ние: что скоро насту­пят лихие вре­мена, когда и он сам, и его иконы никому не будут нужны. Церкви нач­нут закры­вать, закроют и Утев­ский собор во имя Свя­тыя Тро­ицы, осквер­нят и запо­га­нят его, как гово­рится в Откро­ве­нии Иоанна Бого­слова, и пре­вра­тят в овощ­ной склад. А через три года так и слу­чи­лось. И слава Богу, что Гриша этого не видел, потому что уже лежал в могиле.

Умер он в конце 1916 года, перед самой рево­лю­цией. До самой своей кон­чины он все писал Бого­ро­дич­ный образ Бла­го­ухан­ный цвет. За этой ико­ной несколько раз при­хо­дил недо­воль­ный заказ­чик, но Гриша по болезни никак не мог допи­сать ее. Нака­нуне из храма при­шел батюшка, испо­ве­дал Гришу, собо­ро­вал и при­ча­стил Свя­тыми Дарами. Всю ночь шел про­лив­ной холод­ный дождь, тяже­лые капли, как слезы, ползли по стеклу. Мерно сту­чали ходики, где-то скреб­лась мышь и тре­щали пото­лоч­ные балки. Огоньки лам­па­док в свя­том углу тре­петно осве­щали отхо­дя­щего стра­дальца, кото­рый бес­по­койно метался по постели и все кри­чал, чтобы Ангел Божий при­шел и допи­сал икону Бла­го­ухан­ный цвет. К утру, когда нарож­дался новый день, Гриша пре­дал дух свой Богу. При­шли ста­рухи. С молит­вой обмыли, опря­тали покой­ника и поло­жили на столе с икон­кой на груди.

Он лежал малень­ким, корот­ким обруб­ком, испол­нив­ший в жизни этой меру дел своих. Лицо его было спо­койно и выра­жало какую-то сол­дат­скую готов­ность, как заме­тила когда-то Импе­ра­трица Мария Федо­ровна. Навер­ное, там, в дру­гом изме­ре­нии, в неве­до­мых нам обла­стях он при­сту­пил к каким-то новым незем­ным обя­зан­но­стям. Мона­хиня в чер­ном раз­ме­ренно читала Псал­тирь, на Сла­вах поми­ная покой­ного. Ров­ными жел­тыми огонь­ками горели свечи. У изго­ло­вья на полу, обняв ножку стола, сидел и пла­кал бла­жен­ный Афоня. Народ при­хо­дил про­щаться, кре­стясь на иконы и на покой­ного. Хоро­нИли его тор­же­ственно. Народу собра­лось много, при­хо­дили из сосед­них дере­вень и даже из Самары. Прео­свя­щен­ный Вла­дыка рас­по­ря­дился, чтобы Гришу похо­ро­нили в цер­ков­ной ограде, у алтаря. Гро­бик был малень­кий, корот­кий, напо­до­бие раки, в кото­рой поко­ятся мощи свя­тых. Про­пели Веч­ную память. С пением Свя­тый Боже, Свя­тый Креп­кий понесли к могиле.

Время было суро­вое, шла тяже­лая война, в кото­рой Рос­сия тер­пела пора­же­ние. Было много уби­тых, ране­ных, отрав­лен­ных газами. По база­рам, прося мило­стыню, пол­зали в кожа­ных меш­ках без­но­гие калеки. Но бли­зи­лись вре­мена еще страш­нее и ужас­нее. Вре­мена Граж­дан­ской войны, голода, сып­ного тифа, раз­ру­ше­ния Пра­во­слав­ного уклада жизни и семи­де­сяти лет цар­ства Хамова.

А когда в оче­ред­ной раз при­шел заказ­чик за своей ико­ной Бла­го­ухан­ный цвет, она ока­за­лась закон­чен­ной, и даже была покрыта олифой.

Кто завер­шил икону — неизвестно.

А на могиле Гриши поста­вили про­стой Пра­во­слав­ный Крест и напи­сали на нем: Се, Человек.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

4 комментария

  • Галина, 12.06.2021

    Про­сто умница автор Лялин. Цар­ство Небес­ное р. Б ВАЛЕРИЮ.

    Ответить »
  • Татьяна, 20.05.2017

    Рас­сказы из жизни Вале­рия Лялина- это “баль­зам на душу”, хочеться читать безконечно!А слу­шать аудио самого автора ещё лучше воспринимается.

    Ответить »
  • Фоти­ния М., 16.02.2017

    Отлич­ная тера­пия для души моей.

    Ответить »
  • Игорь, 13.10.2015

    Спаси, Гос­поди! Пре­крас­ные рассказы.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки