Бесогон из Ольховки — Валерий Лялин

Бесогон из Ольховки — Валерий Лялин

(24 голоса4.0 из 5)

Мой путь ко Христу

Воз­вра­ща­ясь мыс­ленно в про­шлое, я вижу себя юным, но боль­ным и изну­рен­ным тяже­лыми годами воен­ного лихолетья.

Была позд­няя пора 1946 года. С моря дули холод­ные штор­мо­вые ветры, сры­вав­шие с топо­лей послед­нюю листву. Моро­ся­щий дождь и туман­ная дымка гово­рили о том, что теп­лые сол­неч­ные денечки уже ото­шли надолго. Похо­див по мок­рому при­бреж­ному песку и устав от тяж­ких глу­хих уда­ров мор­ского при­боя, я напра­вился в город, центр кото­рого нахо­дился на высо­ком холме. Чтобы сокра­тить путь, я пошел через ста­рое забро­шен­ное клад­бище, где хоро­нили при­ез­жих чахо­точ­ных стра­даль­цев, искав­ших у моря исце­ле­ния. Одна чер­ная над­гроб­ная плита при­влекла мое вни­ма­ние стран­ной над­пи­сью. Начи­на­лась она таким обра­ще­нием: “Комья земли!..” После этого изли­ва­лась тос­ку­ю­щая душа матери, похо­ро­нив­шей здесь сво­его сына.

С тех пор про­шло более полу­века, но в моей памяти все еще стоит этот вопль: “Комья земли!..” Клад­бище, моро­ся­щий дождь и крик­ли­вое кру­же­ние чаек…

В городе было как-то пустынно, почти совсем не попа­да­лись встреч­ные про­хо­жие, в воз­духе пахло дым­ком и ябло­ками. Я свер­нул на малень­кий базар­чик, на кото­ром кроме яблок про­да­ва­лась вся­кая домаш­няя рух­лядь, ста­рая одежда, кучки дров и груст­ная тощая коза. У ста­рухи в армей­ском ват­нике, курив­шей махорку и сидев­шей на пере­вер­ну­том ведре, я купил при­гля­нув­шу­юся мне ложку со штам­пом на черенке: “нержа­ве­ю­щая элек­тро­сталь”. Обходя лужи, я подо­шел к булоч­ной, перед кото­рой сто­яла про­мок­шая и озяб­шая оче­редь. Хлеб еще не при­везли, но дюжина мест­ных голод­ных собак уже сидела поодаль мор­дами ко входу, в надежде полу­чить хоть малень­кий кусо­чек. Но хлеба в те вре­мена давали мало, только по кар­точ­кам, и люди были так же голодны, как и собаки.

Про­ходя мимо неболь­шой белой церкви за желез­ной огра­дой, я обра­тил вни­ма­ние на чело­века, сидев­шего под зеле­ным козырь­ком цер­ков­ного крыльца на камен­ных сту­пе­нях. Цер­ков­ные двери были закрыты на боль­шой вися­чий замок. Веро­ятно, служба уже ото­шла, но этот чело­век не был похож на цер­ков­ного сто­рожа. Он был плохо одет, без пальто, холод­ный ветер шеве­лил на его непо­кры­той голове волосы, корот­кие выцвет­шие брюки внизу были укра­шены бахро­мой, обна­жая худые лодыжки ног в ста­рых опор­ках. На коле­нях он дер­жал боль­шую ста­рин­ную книгу в кожа­ном пере­плете с мед­ными застеж­ками. Чело­век читал и улы­бался. Он улы­бался и читал, не обра­щая вни­ма­ния на холод­ный про­мозг­лый ветер, на ожив­шую толпу, почу­яв­шую запах только что при­ве­зен­ного хлеба, на визг­ли­вые крики чаек, кру­жив­ших над тол­пой, на про­си­тель­ный соба­чий лай.

Я стоял, при­сло­нив­шись лбом к холод­ной ограде, и думал: вот, неделю я уже в этом голод­ном полу­раз­ру­шен­ном вой­ной городе и вижу вокруг только сумрач­ные хму­рые лица, а этот плохо оде­тый, худой и, веро­ятно, голод­ный чело­век читает какую-то ста­рин­ную книгу и улы­ба­ется. Он без пальто, в ста­ром пиджачке, не чув­ствуя холода, читает эту ста­рин­ную книгу и, по-види­мому, счаст­лив, и что-то согре­вает его. Неужели его согре­вает то, о чем он читает? Что же это за книга и что в ней напи­сано такого, что он не заме­чает никого кругом?

Я хотел подойти к нему и спро­сить, но какая-то непо­нят­ная робость одо­лела меня. Я понял, что не могу вторг­нуться и раз­бить этот вол­шеб­ный мир, те чуд­ные ска­за­ния, что застав­ляют этого чело­века улы­баться. Я ото­шел и встал в оче­редь, и пока стоял там, все раз­мыш­лял об этом исто­щен­ном чело­веке, чита­ю­щем стран­ную книгу.

Полу­чив теп­лый, вкусно пах­ну­щий хлеб, я, дви­жи­мый каким-то сме­шан­ным чув­ством бла­го­дар­но­сти и состра­да­ния, опять напра­вился к этому чело­веку. Я подо­шел к нему вплот­ную и загля­нул через плечо в книгу: она была напе­ча­тана цер­ковно-сла­вян­ской вязью с крас­ными кино­вар­ными заглав­ными бук­вами. Я стоял и смот­рел на него и на книгу, но он меня не заме­чал. Тогда я каш­ля­нул. Он ото­рвался от книги и под­нял уста­лые глаза. Взгляд был доб­рый и отстра­нен­ный, как будто он только проснулся. Я отло­мил поло­вину от сво­его днев­ного пайка и про­тя­нул ему. Он не стал отка­зы­ваться, а бережно взял ломоть и спря­тал его за пазуху.

— Спаси тебя Бог, — ска­зал он, — Хри­стос смот­рит на нас, и Он воз­даст тебе за доб­роту твою. Огля­нув­шись кру­гом, я в недо­уме­нии спросил:

— Откуда смотрит?

— Смот­рит с небес, — отве­тил он с улыб­кой. — Это Он ска­зал тебе: “Пойди и поде­лись с этим бед­ня­ком хлебом”.

— А о чем у вас в этой ста­рой книге?

Он грустно посмот­рел на меня, потер себе лоб рукой и сказал:

— В этой книге все: и небо, и море, и земля, и жизнь, и смерть.

Я ушел от него. В моей душе что-то пере­ме­ни­лось, воз­никли какие-то вопросы. Я потом искал его, но больше нико­гда не встре­чал. Он остался в моей памяти на всю жизнь, хотя в этой встрече не было ничего осо­бен­ного, если не счи­тать, что это был, по-моему, един­ствен­ный счаст­ли­вый чело­век в городке в те дале­кие, глу­хие вре­мена, кото­рые за дав­но­стью лет пред­став­ля­ются уже неправдоподобными.

Я жил в малень­кой, чисто побе­лен­ной ком­нате в одно­этаж­ном домике, сло­жен­ном из жел­тых бло­ков раку­шеч­ника — широко рас­про­стра­нен­ного по всему крым­скому побе­ре­жью стро­и­тель­ного материала.

Моя хозяйка, Агнесса Пет­ровна — ста­рая полька, бежав­шая сюда из Гали­ции еще в первую миро­вую войну, дожи­вала свой век вме­сте со своим мужем, мест­ным школь­ным учи­те­лем, и дюжи­ной тощих шкод­ли­вых коз.

Каж­дое утро она при­но­сила мне в выщерб­лен­ной фаян­со­вой кружке теп­лое козье молоко. И, стоя на пороге, поправ­ляя сухой корич­не­вой рукой выбив­ши­еся из-под платка сухие лохмы волос, она долго и осно­ва­тельно рас­ска­зы­вала “про того козла”. Этот козел был необы­чайно шкод­лив и, изощ­ря­ясь, еже­дневно устра­и­вал какие-либо про­казы, что слу­жило пищей для нескон­ча­е­мых рас­ска­зов Агнессы Петровны.

Она была очень набожна и по вече­рам долго моли­лась перед изоб­ра­же­нием Чен­сто­хов­ской Божией Матери, кото­рую она назы­вала “Матка Боска Чен­сто­хов­ска”, пола­гая на себя крест­ное зна­ме­ние слева направо рас­кры­той ладо­нью. А небо хму­ри­лось, посы­лая на землю то мок­рый снег, то холод­ный дождь. Ино­гда ветер раз­го­нял тучи и на синем небе появ­ля­лось яркое и южное солнце, с крыши текло, темно-зеле­ные кипа­рисы рельефно выде­ля­лись на синем фоне неба, пока­чи­вая ост­рыми вер­хуш­ками. Во дворе оза­бо­ченно кудах­тали куры и исте­рично вскри­ки­вали индюшки. В конце зимы и я немного раз­бо­лелся. Агнесса Пет­ровна послала сво­его мужа за док­то­ром. После обеда при­шел ста­рень­кий, сухо­ща­вый, с седой бород­кой, врач. Он при­ло­жил к моей спине холод­ный чер­ный сте­то­скоп и долго выслу­ши­вал хрипы, застав­ляя меня покашливать.

Стр. 1 из 27 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Марина, 29.08.2016

    Чудес­ные книги у Вале­рия Лялина! раду­ю­щие душу!

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки