<span class=bg_bpub_book_author>Борис Шергин</span><br>Сказки

Борис Шергин
Сказки

(54 голоса4.2 из 5)

Оглавление
След. глава

Данило и Ненила

В неко­то­ром месте коро­лешко был ста­рой, утлой, только тем под­дяр­жи­вался, что у его в сек­рете вода была живая. Каждо лето на эти воды ездил, да от воды наслед­ники не родятся. Люди ната­кали зна­ющу ста­руху. Ста­руха деньги взяла впе­ред и велела коро­левы нахле­баться щучьей ухи. Щуку купили, сва­рили, ушки поела коро­лева и ейна кухарка. И с этой ухи обрю­ха­тели. Стара коро­лиха при­несла одного Федьку-королька, а у моло­день­кой кухарки роди­лось два сына, два белых сыра – Данилко да Митька, по матери Девичи.

Время идет, Данило рос, как на опары кис, Митька не отста­вал, а коро­лек все как коте­нок. Он с мала вра­лина был, рева и ябеда. Бра­тья много из-за него деры схва­тили. И в учи­лище Данило впе­реди учи­теля идет, а Федька по четыре года в каж­дом классе.

Вот при­шли молодцы в совер­шенны лета. Данило Девич кра­са­вец и бога­тырь; высок – под полати не вхо­дит. И Митька в пару. А Федька-коро­лек – чиста обли­зьяна. Отчишко оно­гды спьяна роз­мяк, своей шипу­чей воды сыну полрюмки нака­пал, да росточку-то уж не набавил.

А хоть смор­чок ‑да королю сын. Куда поедет – на мяг­ких подуш­ках раз­ва­лится, а Данило – кра­са­вец, да на облучке сидит.

Вот одна­жды Федь­кин отчишко при­ле­тел с рынку, тычет наслед­ника тросью:

– Ста­вай, дар­мо­едина! Сча­стье свое про­сы­пают Соседка наша Ненила Бога­тырка, из походу воро­тивши, замуж засо­би­ра­лась. Женихи-ти идут и едут. Из ейной дер­жавы мужики нае­хали, дак ска­зы­вают. А добычи-то воен­ной, добра-то паро­хо­дами при­тя­нула! Деветь невер­ных губе­рен под свою руку при­вела. Небось не спала!!

– Я, папенька, вое­вать боюсь.

– Где тебе вое­вать, обсе­чек корот­кой! Тебе чужо цар­ство за женой надо взять… Ох, не мои бы годы!… Ненилка-та – кра­са­вица и молода, а сама себя хра­нит как стек­лянну посуду. А работ­ница! Бают, жать подет, дак две­на­дцать сус­ло­нов на упряг. А сено­косу-то у ей, пашни-то! Страм будет, ежели Нени­лину отчину, соседню, саму ближню, чужи люди схватят.

– Папенька, мне бы экой бога­тыр­кой оже­ниться. Люблю боль­ших да тол­стых, только боюсь их, издали все смотрю.

– Ты-то любишь, да сам-от не порато кус лако­мой. Ей, по сказ­кам-то, мате­рого да умного надо. Испы­та­нья каки-те назна­чат, физи­ческу силу испы­ты­ват. Однако поезжай.

– Я Данилку возьму.

– Да ведь засмеют. Ты ему до пупа!

– Адиеты! Кто же будет ров­неть мужика с королями.

Все же к Федь­ки­ным новым сапо­гам наба­вили каб­луки вершка на четыре. А у Данила каб­луки отру­били. Дале – Федьке под сер­тук нало­жили ватны плечи и сверьху золоты апо­леты, также у живота для само­вну­ше­ния. Подо­рож­ни­ков напекли и про­во­дили на при­стань. Плыли ночь. Утре в Нени­ли­ном городе. Чайку на при­стани попили и к девети часам пошли на прием к коро­левы. Дво­рец пон­дра­вился – боль­шой, двое­пе­ре­дой, кра­ше­ной, с под­бо­ями, с выходами.

Думали, впе­реди всех явятся, а в при­ем­ной уж не мене десятка жени­хов и сва­то­вей. Коро­лек спра­ши­ват секретаря:

– Коро­лева принимают?

– Сичас коров подоят, и прием откроитсе.

А пуб­лика на Данила уставилась:

– Это какой дер­жавы богатырь?

Федьке завидно, коман­дует на парня:

– Марш в сени!

А мини­стры Федьку опри­ме­тили, докла­ды­вают Ненилы:

– Осу­да­рына, сусед­ского Федьку испы­ты­вайте вне вся­ких оче­ре­дей и со снис­хож­де­нием. Ихна дер­жава с нашей – двор возле двор. Теперь вам только руку про­тя­нуть да взять.

– Ладно, подо­ждет. Откры­вайте при­сут­ствие, а я молоко разо­лью да сара­фа­нишко сменю.

Погодя и она вышла в при­емну залу. Поклонилась:

– Про­стите, гости любящи, задер­жа­лась. Скота обря­жала да печь затопляла.

Федька на бога­тырку гля­нул, папи­роса из роту выпала. Девка – как Волга: бела, румяна, грудь высока, косы долги, а сама полна, мягка, сту­пит ‑дак поло­вица гнется, по шка­пам посуда гово­рит. Федька и оро­бел. Коро­левна тоже на его смот­рит: «Вот дак жених — табачна шишка, лепу­нок…» И говорит:

– Твоя рабоча сила нать спро­бо­вать, сударь. У меня в дому печи дров любят много. Бежи, сруби вон лишну елку, чтобы окна не загораживала.

Федька затос­ко­вал, – ель выше коло­ко­лен, охвата в три. Однако нашелся:

– Стоит ли костюм патрать из-за пустяка. Это и мой кучер осилит.

У Данилы топор поет, щепа летит. Ненила в окно згля­нула, замерла:

– Откуль экой Бова-коро­ле­вич?! Где экого архандела взели?

Коро­лек сморщился:

– Я ска­зал, что мой кучер.

Зашу­мело, ель пова­ли­лась, Ненила пилу со стены сдернула:

– Побежу погре­юсь. Рос­пилю чурку-другу.

Одно­часно Данило да Ненила печатну сажень поста­вили, хотя не на дрова, а друг на друга гля­дели. Да с погля­де­нья сыт не будешь.

Утром коро­лек торопит:

– Суда­рына, когда же свадьба?

– Добро дело не опоз­дано. Нам еще к венцу-то не на чем ехать. Зимой дядя от меня у под­ряду дрова возил, дак топере кони-ти на волю спу­ш­шены. Дома один жере­бе­но­чек, в упряжи не бывал. Ты бы объездил.

Федька сунулся в конюшну, проб­кой выле­тел. Конь – бога­тырю ездить – при­ко­ван, цепи звенят.

– Таких ли, – Федька гово­рит, – я дома рыса­ков усми­ряю, а этого одра мой Данилко объездит.

Данило не отка­зался, спро­сил бычью кожу, выкроил три ремня, свил плеть в руку тол­щи­ной, пал на коня. Видели – бога­тырь на коне сидит, а не видели повадки бога­тыр­ские. Только видят: выше елей курева стоит, курева стоит, камни, пыль летят.

Коро­лек от такого страху давно в избу убрался и дверь на крюк зало­жил. Одна Ненила середи двора любу­ется потехой бога­тыр­скою. Двор был гла­док, ука­тан, как пар­кет, конь и всад­ник его что плу­гом выбрали. Теперь на жеребца хоть ребенка сади.

Назав­тра и Федька, раз­на­ре­дясь, вер­хом про­ехаться насме­лился. Конешно, Девич повода держал.

Совет­ники к Ненилы нако­ротки заприступали:

– Как хотите, суда­рыня, а Федь­кины земельны уго­дья опу­стить нельзя. Доз­вольте все­сто­ронне осве­тить по карты. Вот ихна дер­жава, вот наша. Вот этта у их еловы леса, этта дере­вья кедровы…

– Мне спать не с дере­вом кед­ро­вым и ело­вым, а с мужи­ком! Дня три поманите.

Ненила грубо совет­ни­кам отре­зала, а сердце деви­чье плачет.

Весе­ли­лась, да при­раз­ду­ма­лась, радо­ва­лась, да при­уныла, пела, да закру­чи­ни­лась. Полю­била Дани­ловы кудри золо­тые, завитые.

День кое-как, а ночью – собо­лино оде­яло в ногах да пото­нула подушка в слезах:

– Дани­лушко, я твой лик скоро не позабуду!

И во сне уста сами собою именуют:

– Дани­лушко!

Дани­лушко не дурак, это заме­тил. Тоже сам не свой захо­дил. Ненила где дак бойка, а тут не знает, как быть. И сроку не то что дни, часы оста­лися считанные.

Данило пошел на заре коня поить, Ненила навстречу. Меш­кать неко­гда. Он выговорил:

– Неужели, гос­пожа, ты моя да моя?!

– Уж и вправду, гос­по­дине, твоя да твоя!!

И любуют друг друга свет­лым видом и слад­ким смехом.

Федька это вышпи­о­нил, сена­то­рам наску­лил. Сена­торы опять поют:

– Ох, госу­да­рыня… Конечно, Федька про­тив Данилы – раз плю­нуть, но ведь за Федь­кой-то земель­ных уго­дьев у‑ю-ю!

Ненила запла­кала:

– Ах вы, бес­со­вест­ные хари! Я на две­на­дцати вой­нах была, разве мало земли добыла?!

Сена­торы Ненилу зажа­лели, отсту­пи­лись уго­ва­ри­вать. Корольку сказали:

– Наша Ненила досюль была спяща красавица.

Данило ее раз­бу­дил. Пущай она дичат, как знат.

Федька взял да купил зна­ющу лич­ность по меди­цине. Лич­ность дала травы сбру­нец, от кото­рой память оты­ма­ется. Федька под­сы­пал сбрунца Нениле в чай. Она выпила две чашки и сде­ла­лась без поня­тия. Федька забе­гал по дворцу:

– Сию минуту сря­жать коро­левну под венец!!

Фрей­лины испу­га­лись, что Ненила мол­чит, однако живо обря­дили, к венцу повезли. Тут Девич нале­тел, рас­тол­кал сва­деб­ни­ков, схва­тил Ненилу за руку:

– Гос­пожа! Ты пом­нишь ли?

Она долго на него смотрела:

– Ваша лич­ность мне кабыть знакома…

Он запла­кал навзрыд. Ушел к морю.

На обру­че­нье Ненила только одно слово выговорила:

– Дани­лушко, ты у меня сле­зами полит, тос­кою покрыт!

Ей ни к чему, что возле-то Федька. Сена­торы и народ засмор­ка­лись, слезы заути­рали. И как вен­чать стали, неве­ста второ слово высказала:

– Вен­ча­ется Данило Нениле, а маленька собачка Федька не знай зачем рядом стоит.

Тут весь народ и с попами по домам полетели:

– Это сва­дьба не в сва­дьбу и брак не в брак!

Лич­ность, у кото­рой коро­лек траву купил, тоже спо­ка­я­лась, отыс­кала Девича, шеп­чет ему:

– Не реви! Этот угар у коро­левны к утру прой­дет. Мы обма­нули Федьку. Он на месяц дур­ману про­сил, а мы дали на сутки.

А Федька ско­ре­хонько погру­зил Ненилу на паро­ход. Она в каюте уснула как убита. Плыть всю ночь. Данило вахту дежу­рит. По морю лед идет весен­ний, по моло­дец­кому лицу – слезы.

И коро­лек свое дело пра­вит. Под­крался да оглу­шил Девича шквор­нем. Тело срыл в море.

Утром берег стал всплы­вать и город.

Федька ходит козырем:

– Ненилка месяц будет не в уме. Я ее выучу по одной поло­вице ходить.

Повер­нулся на каб­луке, а Ненила сзади стоит, здо­рова и в памяти, только брови, как мед­веди, лежат:

– Я как сюда попала?

У Федьки живот схватило:

– Бы, зна­чит, со мною обвен­чавши. И плы­вете, зна­чит, в наши род­ные палестины‑с!

Ненила вдруг на палубу упала, руки заломила:

– Что со мной стряс­лось? На войне я была удала и горазда, а тут…

Она вдруг сде­ла­лась страшна, грозна:

– Где Данило Девич?!

– Данило нака­чался на сва­дьбе как сви­нья; не сва­лился ли в воду с пья­ных глаз…

Но тут паро­ход к при­стани запо­до­хо­дил. Музыка, встреча, отчишко с мини­страми, народ. В при­стан­ском буфете сря­жен бан­кет. Все в одну минуту напо­су­ди­лись без памяти. Явился Митька пытать о брате. Коро­лек насильно налил Митьку вином, с отцом пошу­шу­кался и под шумок стя­нули они пья­ного в лодку. Отчишко упла­вил тело к морю, валил на пески, ножом вывер­тел сон­ному глаза и угреб обратно.

А Федька, как за стол-то воро­тился, думает: ничего никто не при­ме­тил. Глядь, Ненила подходит:

– Кого куда в лодке повезли?

– Митьку, Данил­ки­нова брата, папаша вытрезв­лять поехал.

Мать Данилы да Мит­рия тут при­ве­лась, заре­вела медведицей:

– Уби­вать повезли моего детища! И Данилу убили!!

На дворе тишина стала. Ненила, как туча гро­зова, при­сту­пила к Федьке:

– Где Данило?!

Коро­лек завер­телся собакой:

– С паро­ходу пья­ной упал, на моих гла­зах захлебнулся.

Матка опять во весь двор:

– Врешь ты, щучий сын! Не пьет мой Дани­лушко, в рот не берет. Где они?! Где мои рожоны дети?!

Ненила королька за плечо при­жала, ажно он посинел:

– Ска­зы­вай, вор, где ейны дети?!

Федька вырвался, по полу зака­тался, заве­ре­щал сви­ным голосом:

– Эй, слуги верны‑ы! Хва­тайте мою жену Ненилку, недо­стой­ную коро­лев­ского ложа! Я Данилку ейного свое­ручно в море спих­нул, как комара, а ее, суку, на воро­тах рас­стре­ляю! Вяжите ее! Каж­дого жалую чином и деньгами!

Середи двора телега при­ве­лась ломо­вая, оглобли дубовы велики. Ненила Бога­тырка вывер­нула эку семи­са­женну снасть да как свист­нет, свист­нет наокруг: по двору пыль сви­лась с каме­ньем, из око­шек стекла посы­па­лись. Брыз­нул наро­дишко кто куда, полезли под дом, под онбары, на чер­дак, на сен­ник, в канаву. Сутки так и хра­ни­лись, как мертвы. Ста­рой коро­лешко ухва­тил с собой деся­ток мужи­ков поуда­лее, да на двух теле­гах и удрал неве­домо куда.

Воля во всем стала Ненилина.

Перво дело она послала людей к морю искать Данила и Мит­рия, да от себя подала во все концы теле­граммы. Посыльны бро­дили неделю, при­несли голу­бой Дани­лов поясок:

– Не иначе рыбы съели бра­та­нов. По берегу есть костья лежит.

Ненила убрала в сун­дук цветны сара­фаны, нало­жила на голову чер­ной плат. Ни с кем боле не пошу­тит, не рас­смех­нется. День на управ­ле­нье да при хозяй­стве, а после зака­ти­мого сядет оди­но­хонька у окошка, голубу Дани­лову опо­яску к сердцу при­жмет и запричитат:

Птич­кой бы я была воронкой,

Во все бы я сто­роны слетала,

Под кажду бы лесинку заглянула,

Сво­его бы дру­жочка отыскала.

Месяц мой светлый,

Почто рано погиб?!

Цвет мой прекрасный,

Почто рано увял?!

Народ-от мимо идут, дак заслушаются.

А Федьки коро­левна объявила:

– Не знаю, что ска­жет осень, а нонешно лето будь ты пас­тух коро­вий в Мить­кино место.

Он и пасет, вече­ром домой гонит. Ненила с подой­ни­ком у хлева ждет и счи­тает, все ли коровы. Пере­счи­тат и велит корольку последню под хвост поце­ло­вать. Эта корова так уж и знат. Дой­дет до конюшны, оста­но­вится и хвост подымет.

А Данило не уто­нул, с паро­хода упал. При­мерз рука­вом к льдине. Утром при­ка­чало к берегу. А встать не может – ноги умерли с морозу. Федьки боится, в лес на колен­цах бежит, ноги, как кряжи, воло­кет. И вдруг слышно – лес тре­щит впе­реди. Не мед­ведь ли? И закричал:

– Зверь али человек?!

И уви­дел сле­пого брата. Попла­кали, поси­дели, рас­ска­зали друг другу.

– Помрем лучше, бра­тец, – гово­рит сле­пой, – кто нам рад, эким-то?

– По миру будем ходить, коли рабо­тать не замо­жем, – уте­шит без­но­гой. – У тебя ноги оста­лись, у меня глаза. Поса­дишь меня на плечи, целой чело­век и ста­нет. А теперь затя­немся в тай­болу, пере­ждем, не обой­децце ли Федь­кино сердце.

Заша­гал сле­пой под север, на себе несет брата, тот командует:

– Право!… Лево!… Прямо!…

У глу­хого озера нашли избушку ‑от ветру, дождя схо­ро­ниться. Свя­зали из вичья морды-ловушки, рыбку промышляют.

Нени­лины послы далеко захо­дили, а глу­хого озера поло­вины не дошли.

Живут бра­тья, быват, и месяц.

Обо­рва­лись, в саже ума­ра­лись. Данило и сказыват:

– Вот что, Митя, зима этта пострашне будет Федьки. Топора нет, ножа нет, соли нет, спи­чек нет. Надо выхо­дить на люди. Я наду­мал вот чего попы­тать. Отсюда под юг должна быть трак­това дорога. Я смала езжал. По дороге, все под юг идти, Федь­ки­ного отчишка лет­ней дом с садом. В саду гора, в горы две дыры вьюш­ками закрыты. Одна дыра – шипу­чих мине­раль­ных вод, друга дыра – огне­ды­шаща, под­земну лаву выки­ды­ват. Шипуча-та вода прежде всем хро­мым, сле­пым пользу пода­вала. Про это загра­бу­чий Федь­кин папенька про­ню­хал, сад и гору каме­ньем обнес, никому ходу не стало. Только сам летом ока­ты­ваться да пить наез­жат. К этой воды ста­нем-ко подвигаться.

У озера отмы­лись, вяле­ной рыбки увя­зали, сел хро­мой сле­пому на плечи, командует:

– Право!… Лево!… Прямо!…

Подой­дут да поле­жат у ручейка либо где ягод побольше. Нашли трак­тову дорогу, по дороге в сутки добра­лись до коро­лев­ской дачи. Кру­гом горки и сада высо­ченна ограда. Рядом дерев­нюшка. В деревню бедны стран­ники и зашли. Кре­сьяне забо­я­лись эких вели­ка­нов, на постой не пус­кают. Что делать? Сели у колодца, рыбки поже­вали, напи­лись. И при­шла по воду девица, тоненька, беленька, личушко как яичушко, одета пря­жей по-дере­вен­ски. Данило и заговорил:

– Голу­бушка, не бойся нас, убо­гих людей, мы слу­чаем жили в лесу, обо­рва­лись, обно­си­лись. При­во­лок­лись сюда по добру живу воду.

Девица пока­чала головой:

– Напрасно тру­ди­лись, бед­няжки. Еди­ной капли не добу­дете. Видите, коль ограда высока. А тепере коро­лешко при­е­хал, дак и близко ходить не велено.

– Ста­рик при­е­хал? Когда?

– Да уж около месяца. При­ка­тили на двух теле­гах, кони в мыле… Не стряс­лось ли чего в городе?

Данило весь стре­пе­нулся – не моя ли там желанна воюет? Да погля­дел на свои ноги, при­уныл: кому я, увеч­ной, надо?… Дале говорит:

– Голу­бушка, обидно ни с чем ухо­дить. Охота здесь вздох­нуть хотя недельку. Не слы­хала ли баньки, кухонки пороз­ной? У нас цепи есть сереб­ряны, мы бы хлебы и постой оплатили.

Девица на бра­тьев посмот­рела: хоть рваны, убоги, а люди отме­ниты, при­ятны, кра­сивы, обходительны.

– У меня гор­ница сво­бодна. Я одна живу сирота. За постой ничего не надо. Я порт­ниха, зарабатываю.

Девицу звали Агнея. Бра­тья тут и стали на постое.

Данило на хозя­юшку все любу­ется, свою зазнобу вспо­ми­нат, а Митя раз­го­вору не наслу­шался бы. Настолько Агнея при­вет­лива, разумна, рас­су­ди­тельна. Данило и спрашивает:

– Скажи-ко, Агнея, ста­рик-от в деревню пока­зы­ва­ется ли?

– Навеку не бывал. Только и видим – в усадьбу едет да оттуда.

– О, горе наше, горе! Чашечку бы, ложечку этой доб­рой водички – стали бы целы. Помрем лучше, Митька!

Агнея слу­шат, заши­ват ихну одежду, свою думу думат. Назав­тра при­несла дере­вен­ски вести:

– Коро­лешко-то сто­рожа в деревню гонял, нет ли бабы для весе­лья… Жалею я вас, молодцы, может, ради водички схожу туда?

– Брось, Агнея! Слу­шать негодно!

Вече­ром она сря­ди­лась по-праздничному:

– Я, братцы, к девуш­кам на игрище.

Вот и отем­нало, люди отужи­нали, ей все нету. Мит­рий пошел к соседям:

– Сего­дня игрище где?

– В страду что за игрища?!

Бра­тья заплакали:

– Она туда ушла! Ушла ради нас!

А она и идет:

– Не уби­вай­тесь, каки вы эки мужики! Никто меня не задел. Уве­ри­лась только, что воды ни за каки услуги ста­ри­чонко не даст. Доб­ром никак не взять, надо насильно.

Митька пере­бил:

– Ты, Агнея, с краю сказывай.

– Я даве, нарядна-то, про­ха­жи­ва­юсь возле ворот, меня король и опри­ме­тил. Сто­рожа выслал. «Пожа­луйте в сад». Зашла, тря­сусь, а коро­лешко возле ездит, при­па­дат, лижет. Я будто глу­пенька – зачем гора, и зачем вода, и кто сто­ро­жит? Он вилял, вилял, дале рас­ска­зал. Перва от ограды труба и есть мине­раль­ная, дальня огненна. Крышки у труб замкнуты и ключи зата­ены. Вам при­дется ломать. Вся дворня спит в дому. У ворот один сто­рож. Вот, бра­таны, зав­тра у нас либо грудь в кре­стах, либо голова в кустах. Сего­дня я отду­лась, зав­тра ноче­вать посу­ли­лась. Вы к ночи-то, будто пьяны, валяй­тесь там у ворот. Я кара­уль­ного напою и вас запущу.

– Бла­го­дар­ствуем, Агне­юшка, целы уйдем – в долгу у тебя не останемся.

На дру­гой день, на закате, Агнея опять при­оде­лась, в зер­кало погля­де­лась – лицо бумаги беле. Нару­мя­ни­лась и брови напи­сала, в узе­лок лит­ровку увя­зала, про­сти­лась, ушла. Как вовсе смерк­лось, и хро­мой со сле­пым полезли туда же. Один ломом желез­ным под­пи­ра­ется вме­сто клюки, дру­гой на коро­уш­ках пол­зет, видно, что оба пьяне вина. Дальше стены пути не оси­лили. Тут запну­лись, тут захрапели.

И Агнея свое дело пра­вит. Позво­ни­лась, со сто­ро­жем пошу­тила, бутылку ему выпо­ила. Короля по саду до тех пор водила, пока дворня спать не легла. Как огни в дому погасли, и Агнея на отдых сто­ро­пи­лась. Кава­лера в спальню завела, сапоги с него сдер­нула, раз­дела, уку­тала, себе косы рас­плела, да и заохала:

– О, живот схватило!

Выле­тела из дому – в сто­рожке хра­пят. Ключ схва­тила, ворота раз­мах­нула, а хро­мой уж осед­лал сле­пого. Она Мит­рия за руки и – в сад:

– Ближну трубу ломайте с одного удару. Лиш­ний гром наде­ла­ете, тре­вога поды­мется, умыться не поспе­ете. Я побежу, ста­рик хватился.

Ста­рик в самом деле на лест­нице ждет:

– Что долго?

– Сударь, пожа­луйте в гор­ницу! Ночь холодна.

Вдруг грох­нуло где-то, окно пожа­ром осветило.

Ста­рик всполошился:

– Что это?

– Луна выка­ти­лась больша, красна. А стук­нуло – охот­ники в лесу стрелили.

Сама плешь ему оде­я­лом кутат, обни­мат, балует, В саду опять гре­ме­нуло, люди забегали.

Ста­рик соврал Агнее, что с живой водой ближ­ний коло­дец, соврал не без умысла. Данило под­полз на коле­нях к пер­вой трубе, ахнул ломом по чугун­ной крыше, оттуда лава огне­ды­ша­щая. На сча­стье, бра­тьям опа­лило только волосы и одежду, а огнем осве­тило в сто­роне дру­гой коло­дец. Данило бро­сился туда пол­зун­ком, – лом вме­сто костыля, да опять как гря­нет в чугун­ные затворы… Замки, краны отле­тели, чох­нула вода ледяна, игри­ста. Данило пал под поток, зовет:

– Митя, Митя!

А сле­пой уж тут, глаза полощет.

От доб­рой воды живой сро­слися кости с костями, вошли суставы в суставы. Данило вско­чил на ноги, и Митька во все глаза смот­рит – стал видеть. А радо­ваться неко­гда. Дворня бежит с топо­рами, с саб­лями. Ну, теперь-то Данило да Мит­рий бога­тыри, целы да здо­ровы – никого не испу­га­ются. Как туча с гро­мом, нале­тели на коро­лев­ску челядь, у Данила лом в руках, у Митьки столб оград­ной, только вое­вать не с кем. Кто лежит, кто за вер­сту бежит.

Агнею нашли, весело поздра­ви­лись. Лакей – из тех, что со ста­ри­чон­ком при­е­хал, – выло­жил все новости.

Коро­лев­ство под Нени­лой, а под Федь­кой ‑коровы. А коро­левна Ненила каж­дый вечер Данила опла­ки­ват – за вер­сту слыхать.

Данило боле не терпит:

– Сего­дня же в город!

Мит­рий добавлят:

– Агнея с нами. Она за меня замуж согласилась.

Пока­тили с коло­коль­чи­ком. Доро­гой коней три раза кор­мили. В городе Митя с Агнеей на посто­я­лом стали, Данило попозже зад­ней ули­цей подо­шел ко дворцу. Слы­шит, скот мычит, Федька коров гонит. До того Данило думал – встречу, изуро­дую. А тут жалко стало. Спря­тался за навозны вороты и видит – Ненила, в чер­ном платке, с подой­ни­ком вышла и при­сло­ни­лась у конюшни. Стали коровы захо­дить, а последня оста­но­ви­лась и хвост при­з­няла и Федька ей целует… Этого Данило не стер­пел. Нале­тел как орел, схва­тил коро­венку за хвост, ажно шкура долой. И Ненилу за косу да о землю:

– Как ты можешь над мужи­ком эдак изгиляться??!

Ненила как с ног сле­тела, так и не встала. Обняла парня за праву ножечку, пла­чет да смеется:

– Бей меня, трепли, уби­вай! Ведь я твоя, твоя, Дани­лушко! Изгасла по тебе!

Как дорожны-ти люди в себя при­шли, села Ненила с Дани­лом рука об руку – неделю с ним проговорила:

– Отсту­питься хочу здеш­него осьего гнезда. Этта все не мое и сердце ни к чему на радет. А дома коро­ушки, осу­дар­ственно управ­ле­ние, ого­роды, мель­ница – все на людей кинуто. Поедем ко мне, Дани­лушко, вме­стях будем коро­лев­ство­вать. У нас место обширно – пашня тут и сено­кос тут. Агнею с Митей уте­нем за собой. Агнюшка нас с мели сдернула.

Вот и уехали, увезли свое сча­стье Данило и Ненила, Агнея и Митька. Матерь-та при них же. А Федька с отчиш­ком и оста­лись на бубях.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки